Тимур Суворкин

Ариадна Стим. Механический гений сыска

© Суворкин Т. Е., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Пролог

Допросная полнилась запахом крови и железа. Тело убитого дознавателя уже накрыли брезентом, но меня все равно передернуло от того, что я увидел внутри. Кровь всюду: на полу, на сводах потолка, на беленом кирпиче стен, выщербленном чудовищными ударами стальных лезвий. Рядом с зарешеченным окном отпечаток пятерни, точно убитый жандарм в последний миг рванулся туда, надеясь докричаться до помощи.

Сопровождающий меня полковник не проронил ни слова, лишь жестом подозвал к окну, указывая наружу. Я всмотрелся во мрак внутреннего двора. То, что расправилось с дознавателем, было сейчас там. Глаза невысокой фигуры горели синим неживым светом. Запертая во дворе-колодце, отсеченная от свободы стальными дверьми, она загнанными зверем стояла в углу, уже утратив надежду вырваться.

Дверь в допросную распахнулась, и появившийся человек в расшитом мундире что-то быстро зашептал полковнику, но тот прервал вошедшего резким движением.

– Вам надо, вы и делайте. Хотите брать живой – отправляйте своих людей. Я туда никого не пошлю, увольте.

Полковник искоса посмотрел в коридор, где все еще лежали разбитые револьверные винтовки и окровавленный, вскрытый чудовищным ударом лезвий стальной жандармский нагрудник.

Будто услышав наши голоса, стоящая во дворе фигура рывком повернулась к нам. Холод светящихся синих глаз пронзил темноту, и я почувствовал, что она внимательно, тщательно запоминая, рассматривает нас. В то же мгновение полковник оттащил меня от окна, словно не был уверен в прочности решеток.

– Почему вы дали мне это увидеть? – наконец сумел спросить я.

Жандарм с сочувствием посмотрел на меня.

– Я семье твоей, Виктор, многим обязан. Очень многим. Поэтому возвращаю долг. Я зачем тебе сказал приехать? Чтоб ты своими глазами посмотрел. Ты же знаешь, что в следующем году уже сыскному отделению с этой тварью столкнуться придется. Вам, понимаешь? А у тебя образование какое? Духовно-механическое училище же? Ты понимаешь, что тебя могут заставить заниматься ею? Как вот его.

Полковник кивнул на мертвого дознавателя.

– Виктор, прошу, как только узнаешь, что оно появится в сыскном отделении, найди любой предлог, но уезжай из столицы. Отпуск, болезнь, увечье себе нанеси, что угодно, но уезжай. Ты же как он не хочешь закончить?

Конец фразы потонул в лязге железа. Ворота внутреннего двора распахнулись, и туда повалили люди в черных кирасах. Ярко вспыхнул синий свет глаз. Фигура отшатнулась в угол, прижимаясь спиной к стене, но стоило вошедшим приблизиться вплотную, как она развернувшейся пружиной рванулась вперед. Раздались выстрелы, крики, скрежет металла, тяжелые удары лезвий по мясу и хлопки шоковых разрядников.

Полковника передернуло.

– Помни, Виктор, год, он быстро пролетит. Очень быстро. Поработай, поднакопи денег, а потом беги из столицы. Куда угодно беги, но только от этого подальше.

Часть первая. Человек в футляре

0001

«Петрополис. Город, над которым никогда не восходит солнце. Краснокирпичные фабрики и темные от копоти поезда, грохочущие по улицам полицейские локомобили и сторожевые броненосцы, режущие мертвые воды залива, – все это извергает удушливый черный дым, застилающий небеса на многие версты вокруг. Я поднимаю голову – смог над столицей империи никогда не исчезает, но сейчас ледяной ветер с залива делает его пелену реже, позволяя увидеть искристый электрический свет плывущих над дымным морем дворцов. Хрустальные, легкие, точно останки стрекоз, они возносятся в небеса на тонких ажурных опорах. Интересно, видно ли их хозяевам нас, ту толпу, что заполняет улицы города? Наверное, видно, иначе почему в смехе, доносимом оттуда шквальными порывами ветра, я чувствую царапающие, почти истерические нотки?

Ветер стихает. Дым Фабричной стороны вновь заволакивает небо. Улицы погружаются в клубящуюся тьму. Нагрудный ацетиленовый фонарь не может осветить путь и на десять шагов вперед. Толпы вокруг меня больше нет, вместо нее неясные, кашляющие кровью силуэты, несущие на своих плечах саван из смога. Проверив двухзарядный пистолет и нашарив в кармане кастет, я ускоряю шаг. Дымная тьма, единственная полновластная хозяйка этих улиц, дрожит вокруг меня. Дрожит от предвкушения. Предвкушения той крови, что прольется сегодня в столице, если я допущу хотя бы одну ошибку…»

– Ну, что думаешь, Остроумов? Хорошее начало для книги? – вытащив ампулу табачной настойки, Парослав Котельников с щелчком зарядил трубку и, с наслаждением откинувшись в кресле, закурил. Лист в печатной машинке покраснел, ловя отсвет нагревательных спиралей, а затем кабинет старого сыщика стал медленно заполняться сладким густым дымом.

– Да, начало, конечно, отличное… – Я сделал вид, что занят тщательным размешиванием сахара в своем чае, а сам принялся подбирать верные слова в разговоре с начальником. – Но… Стоит ли так сгущать краски? Что значит «город, над которым никогда не восходит солнце»? К чему такие мрачные эпитеты? Вон второй раз за месяц уже солнышко показывается.

Я с наслаждением повернулся к окну, подставляя лицо закатным лучам. Огненный шар медленно катился к горизонту, и наполненный его светом дым топил улицы в золоте. В воздухе плыл звон – вдали оживали шестерни колоколен, начиная звать к вечерне.

– Виктор, ну это же была метафора такая. Ну, или гипербола, черт их разберет…

– А про дворцы и толпу это у вас, простите, что был за пассаж? Парослав Симеонович, вы же детектив писать собрались, а не манифест коммунаров. Вы думаете, вам цензура такое издать позволит?

Котельников выдохнул сизый дым и пожал могучими плечами с явно деланым безучастием:

– Ну, не издадут так не издадут. Знаешь, Виктор, кто нужно, тот все равно прочтет. Эх, быстрее бы на пенсию по выслуге лет. Чтоб все к чертям: бумажки эти к чертям, все эти отчеты генерал-губернатору к чертям… Всех этих графов-евграфов и прочих высокосиятельств куда? Правильно: к чертям. Сдать дела, да в имение наконец махнуть. По утрам щучку буду ловить, а по вечерам над рукописью работать. Ты понимаешь, какая книга выйти может? Виктор, я ж за сорок лет службы такие дела раскручивал, что никому и не снилось. Одно дело Ваньки Апостола чего только стоило, а? Или Двойной человек? Волхвы Тараканьего бога? Холодный огонь князя Гагарова? Загадка малахитового душителя? Осиновый ребенок? Убийство на дирижабле Борей? А если цензура пропустит, то и про доктора Кибальчича и его ракетоплан написать можно будет. – Парослав заулыбался и мечтательно посмотрел в потолок. – Ах, Виктор-Виктор, какие дела были при покойном-то императоре, какие преступники… Сейчас таких уже нет. Перевелись. Нынче уж другое время настало… Механическое время… Бездушное.

Я не стал говорить о своем несогласии, лишь улыбнулся привычному ворчанию старого сыщика.

– Буду всенепременно рад прочесть ваши воспоминания, Парослав Симеонович. – Я вытащил из внутреннего кармана мундира сложенное прошение, решив, что раз уж речь зашла о механическом и бездушном, лучшего момента для его подачи не будет.

– И я буду рад… – Сыщик пробежал глазами по бумаге, и его лицо сразу стало жестким, нехорошим. – Буду рад, если ты до этого момента доживешь.

Повисло вязкое, тягостное молчание. Парослав недовольно отложил прошение.

– Добровольцем, значит, решил вызваться… Виктор, честно скажу, я не хочу, чтобы ты испытывал механизм.

– А кто тогда? Это же приказ самого министра внутренних дел – не будет добровольцев, все равно кого-нибудь из наших вам назначать придется. Я хоть в технике разбираюсь. Да и семьи у остальных…

Вновь повисло молчание. Мы смотрели на клубы дыма.

– Считаете, все же будут проблемы с механизмом, Парослав Симеонович? Все же целый год доработка шла.

– А ты сам как думаешь? Или, может, решил, что у тебя все гладко выйдет?

Я попытался не выдавать эмоций и пожал плечами:

– Вы сами слышали, что в Инженерной коллегии сказали. Механизм исправлен и отлажен. Машинерия в голове заменена. Так что, надеюсь, в этот раз все обойдется.

– В этот раз обойдется? – Парослав Котельников взорвался. – Да ты сам же видел все глазами своими! Один сбой – и пожалуйста! Труп! А о раненых я уж и не говорю! А ты про арестанта слышал? Слышал, что ребята из военного суда говорили? Следователь только на минуту вышел, а как вернулся – у парня ни глаз, ни челюсти. Лежит на бетоне, кровью и слюнями исходит, а машина над ним стоит, зубами его поигрывает. Ну что, хватит тебе? Или, может, настройщика вспомним, которого механизм как карася выпотрошил? И вот теперь его к нам на испытания! Ты же пойми, у механизма этого шестерня какая не туда повернется в голове, и все, пойдут кишки по закоулочкам!

– Парослав Симеонович, да поймите, я только рад отказаться. Но кого вместо меня-то пошлете на апробацию? Я хоть образование техническое имею.

Мы помолчали, прошение все так же белело на зеленом сукне стола. Наконец, Парослав Симеонович щелкнул автопером и размашисто расписался, с раздражением грохнув поверх гербовую печать. Чуть подумав, сыщик открыл ящик стола. На бумагу с тяжелым стуком лег кованый двуствольный пистолет.

– На, и чтоб при себе держал день и ночь.

– Картечь?

– Картечь, родимая. Если хоть что-то тебе покажется не так, сразу жахай по тулову, а потом уже с револьвера все пять пуль в голову стерве этой механической, чтоб наверняка. И плевать, что там их высокосиятельства скажут, тебе главное – живым остаться. Все, что стоишь? Брысь с глаз моих. Завтра машину доставят, отдохни перед этим как следует.

0010

В третьем часу дня у здания сыскного отделения остановился локомобиль Инженерной коллегии, доставивший похожий на гроб деревянный ящик. После краткого совещания он был с проклятиями поднят по мраморной лестнице и занесен прямо ко мне в кабинет, где уже собралась вооруженная команда агентов.

– Вам не нужно так беспокоиться. После прошлых… Инцидентов… Мы очень сильно обновили машинерию в ее голове. Такого… Досадного сбоя, подобного случившемуся у жандармов, больше не повторится. Сейчас механизм абсолютно, всецело надежен, – вмешался было тайный советник Инженерной коллегии граф Серафим Мороков, но добился этим лишь того, что Парослав Симеонович попытался сунуть ему в руки ломик, веля самолично вскрывать ящик.

Марать свой покрытый золотым шитьем мундир граф, конечно, не стал и, отодвинув ломик самым кончиком скрытых под белоснежной перчаткой пальцев, велел браться за дело своим подчиненным.

Железо стукнуло о дерево. Гвозди ноюще заскрипели, подаваясь. Крышка отошла в сторону, с глухим стуком падая на ковер. Не убирая руки от висящего на поясе пистолета, я аккуратно шагнул вперед, рассматривая лежащий в ящике сыскной механизм.

Лицо машины почти не отличалось от человеческого. Она могла бы показаться привлекательной молодой девушкой, если бы не сильная угловатость черт из-за металлических деталей, спрятанных под бледной биофарфоровой кожей.

Само тело самодвижущегося механизма скрывало простого покроя черное платье с кружевными манжетами, тонкая паутина которых обрамляла длинные механические пальцы. Темные волосы собраны в сложную прическу, явно скрывавшую те детали, что не удалось убрать под череп.

Кабинет наполнился сиянием: один из младших инженеров открыл окованный в железо чемоданчик, где лежал светящийся синевой флогистон. В глубине большого, едва ли не с кулак, энергетического камня то и дело рождались россыпи искр, отражающиеся на оплетающих его медных проводах.

Ослабив серебряные зажимы, не дававшие невесомому флогистону воспарить к потолку, инженер аккуратно взял камень и шагнул к лежащему посреди кабинета механизму.

С величайшей осторожностью посверкивающий искрами флогистон был помещен в грудь машины. Раздался громкий щелчок. Затем еще один. И еще. Камень замерцал и вдруг принялся медленно пульсировать синим огнем. Механизм вздрогнул.

Повисла тишина, и я мог бы поклясться, что услышал легкий стрекот вычислительных машин, начавший доноситься из-под черепа лежащей. Прошла одна минута, потянулась вторая, стрекот легких шестерней то затихал, то нарастал опять, и вдруг машина щелкнула веками, открывая светящиеся синим светом глаза. С чуть слышным скрипом механизм поднялся из своего гроба, вставая в полный рост.

– Добрый день, господа. – Голос машины оказался неожиданно мелодичным, похожим на игру музыкальной шкатулки.

Ее руки почти по-человечески отряхнули платье, сбрасывая опилки.

Парослав Котельников с сомнением осмотрел гостью с ног до головы и многозначительно показал на держащих ружья агентов.

– Одно резкое движение, и пуль в твоей голове станет больше, чем зубов, и да, день добрый. Остроумов, ну а ты что стоишь, как тополь серебристый? Давай, принимай богатство, доброволец ты наш.

Несколько растерявшись, я обернулся к инженерам.

– У нее есть имя?

Машина, впрочем, ответила мне за них:

– Самодвижущийся тактический интеллектуальный механизм модели Ариадна. Заводской номер: девятнадцать. Полицейская версия. Модернизированная. Исправленная.

С хрустом щелкнули суставы, и машина, резко дернувшись, шагнула ко мне. Металлические пальцы протянулись вперед. Все замерли. На столе невыразимо громко тикали часы. Я осторожно пожал холодную руку. Пальцы из оправленного в бронзу фарфора легко коснулись моей кожи. Рукопожатие закончилось. Я сделал шаг назад. Сыщики за моей спиной облегченно выдохнули.

– Очень приятно, господин Остроумов, я надеюсь, что мы с вами сработаемся, – произнесла Ариадна с улыбкой, которая мне совершенно не понравилась.

0011

– Виктор, ты там как, живой еще или тебя уже эта чертова кукла распотрошить успела?

Появившийся в дверях моего кабинета поручик Бедов отвлек меня от чтения. На лице сыщика, обычно несущем тяжелую печать двух войн и четырех браков, сейчас читался жгучий интерес.

– Лучше бы и вправду распотрошила. – Я с раздражением отложил толстые машинописные тетради с инструкциями, что шли комплектом к Ариадне. – Чувствую себя так, будто опять в духовно-механическое училище попал.

Поручик только присвистнул, глядя на бумаги, испещренные решетками логических схем, и, без приглашения упав на стул, принялся рассматривать то сидящую в углу кабинета машину, то меловую черту в двух метрах от нее, которой я попытался обозначить безопасную зону.

Ариадна не двигалась.

Раскачиваясь на стуле, поручик поднял свой длинноствольный револьвер, делая вид, что целится в механизм, но это, к разочарованию Бедова, не вызвало у Ариадны никакой реакции.

– Право, какая скука. И такими египетскими истуканами они думают нас заменить? Эх, сия вещица явно не стоила моей опасной ретирады с дежурства.

– Бедов, ты давай поаккуратней. Не пальни случайно. А то ты за разбитый локомобиль расплатиться до сих пор не можешь, а Ариадна, думаю, как полкорвета стоит, не меньше.

– Да ладно тебе. Спишем на самооборону, если что. – Поручик хмыкнул, но дурачиться все же перестал и револьвер опустил. – Ладно, ну так что она делать умеет?

– Да кто знает-то, сам же видишь, инструкции сперва надо все вычитать.

– Господи, всему тебя учить. Брось ты свои бумажки. Эй, кукла механическая, ты что умеешь?

Машина повернула голову к поручику, и я осознал, что это было ее первое движение с того момента, как я приказал ей сесть в углу. Вычислительные механизмы в ее голове громко защелкали, застрекотали железными кузнечиками. Сощурив глаза, Ариадна смотрела на Бедова.

Шли секунды. Машина молчала, оставаясь в той же позе. Бедов недоуменно поднял бровь. Молчание длилось. Длилось уже почти минуту, и наконец, когда я уже решил проверить механизм, Ариадна со щелчком улыбнулась и распрямилась на стуле.

– Судя по результатам анализа, я умею все то же, что умеете вы, господин Бедов, только, естественно, делаю это гораздо лучше и быстрее, что, однако, связано более не с совершенством моих механизмов, а с вашими весьма посредственными данными.

Я изо всех сил закашлялся, явно понимая, что в случае смешка Бедов напомнит мне про выплату давешнего карточного долга. Поручик же резко выпрямился на стуле, к его щекам прилила краска.

– Надеюсь, в таком случае твоих выдающихся данных хватит, чтобы понять, что твой шанс пройти испытания в нашем отделении сейчас очень сильно понизился.

– Господин Бедов, учитывая, что вам понадобится от шестидесяти до девяноста минут, чтобы осознать, что в данный момент вы пытаетесь завязать вражду с запрограммированным автоматом, я оглашу этот факт вслух сейчас, в целях экономии вашего маломощного вычислительного ресурса.

Я не выдержал и прыснул. Грохнув стулом, взбешенный поручик вышел прочь, на прощание напомнив занести семьдесят рублей, проигранные мной в преферанс.

0100

Шли дни. Я достаточно разобрался с машиной и уже начал давать ей простые поручения. Теперь с утра и до самого вечера кабинет полнился медным звоном: пальцы механизма с недоступной человеку скоростью били по пишущей машинке, перепечатывая скопившиеся отчеты. Инцидентов не было. Все шло так маслено-гладко, что волей-неволей сыскное отделение начало привыкать к странной машине. Даже Парослав Котельников, изначально смотревший на нее из-под насупленных бровей, завел теперь привычку в обед заходить в мой кабинет, чтобы сыграть с механизмом партию в шашки, до которых сыщик был редким охотником.

– Знаешь, наверно, погорячился я с Ариадной. Может, и будет с нее толк. Механизация-то труда дело нужное. – Парослав закурил и отодвинул доску прочь, признавая очередное поражение.

Остальные сыщики, наблюдавшие за поединком человека и машины, страдальчески застонали. Ариадна, не обращая на них внимания, вернулась к пишущей машинке. По кабинету опять поплыл привычный металлический звон.

– Сколько ты, Остроумов, еще планируешь ее в кабинете держать? – Парослав Котельников, прищурившись, смотрел на работающий напротив него механизм. – Думается мне, пора уже ее испытать в деле.

При этих словах ритмичный стук машинки на секунду сбился, но, возможно, мне просто послышалось.

– Расследования подходящего пока не могу найти, чтоб ее задействовать, вот в чем проблема. Да еще и со всеми этими фабричными забастовками на улицах стало неспокойно.

Парослав Котельников покусал ус, глядя в дымную мглу за окном.

– Вот в том-то и дело. Виктор, ни министр, ни Инженерная коллегия с нас не слезут. А на улицах неспокойней день ото дня. И если, не приведи господь, в заводских кварталах как следует полыхнет, то я бы предпочел, чтобы меня не отвлекали еще и с этими испытаниями. Время не ждет.

Стоящий за спиной начальника Бедов тут же воспользовался ситуацией.

– Виктор, у меня как раз есть дело на Обводном канале. Скину тебе его с удовольствием. Там и пострадавший труп, и свидетелей нет, да и на улицах этой кукле механической некому руки рвать будет – патрули всех разогнали. Так что для цивильных ваши маневры весьма безопасно пройдут.

– Бедов, золотая ты голова, ведь неплохая идея, – оживился Парослав Котельников. – Да, дело на Обводном действительно самое подходящее, давай вводи-ка их в курс.

– О, расскажу с превеликим удовольствием! – Поручик ухмыльнулся, довольный внезапным всеобщим вниманием, и принялся излагать произошедшее. – Итак, господа, сперва про покойного: Меликов, учитель музыки в гимназии и мой давний знакомец по карточному столу. Умер, кстати, не успев стребовать с меня пятидесяти рублей долга, что, сами понимаете, характеризует его очень положительно. Впрочем, важнее другое, вам обязательно надо знать, что экземпляром Меликов был презанятнейшим. Представьте, абсолютно в любую погоду он выходил из дома в калошах и с зонтиком и непременно в теплом пальто на вате. И зонтик у него был в чехле, и часы в чехле из замши, и лицо, казалось, тоже было в чехле, так как он все время прятал его в поднятый воротник. Меликов всегда носил темные очки, фуфайку, а когда садился на извозчика, то приказывал поднимать верх. Одним словом, у него наблюдалось постоянное и непреодолимое стремление окружить себя оболочкой, создать себе, так сказать, футляр, который уединил бы его, защитил его от внешнего мира. Диспозицию понимаете?

Бедов взял почти театральную паузу, чуть наклонил голову, с наслаждением оглядывая своих слушателей, и лишь затем продолжил:

– Ну а теперь, господа, к главному. Три дня назад Меликов умер у себя дома от разрыва сердца. Ну, умер, казалось бы, и умер, дело обычное, но дверь в его комнаты явно была взломана, и знаете, где лежал его труп? Готовьтесь! Его труп нашли внутри футляра от контрабаса!

Стук по печатной машинке вдруг прекратился, и Ариадна обернулась к нам.

Из механизма послышался странный звук, будто по хрусталю забили маленькие серебряные молоточки. Миг – и этот звук превратился в странное подобие смеха.

– Почему вы не радуетесь? – Ариадна удивленно посмотрела на нас своими светящимися глазами. – Рассказ получил явно иронически окрашенное окончание.

По кабинету вновь поплыл хрустальный перезвон, и я тяжело выдохнул, осознавая, что работать с выданным механизмом будет даже сложнее, чем я ожидал.

0101

Обводной канал встретил нас ревом фабричных гудков и криками бастующих. Трубы лепящихся по берегам фабрик больше не курились дымом. Истончившаяся пелена смога открывала десятки неразгруженных барж у причалов и перегородившие улицы баррикады, перед которыми замерли составы с углем. Уже третий день на Обводном шла стачка. Впрочем, сходящие с приставших пароходов, закованные в броню жандармские части ясно давали понять, что и в этой части города сокращать четырнадцатичасовой рабочий день фабриканты не намерены.

Пока что активных действий никто не предпринимал: выкаченные на набережную пулеметы были зачехлены, но я все равно предпочел припарковать свой локомобиль за часовней Парамона Угледержца, чьи массивные стены в случае чего защитили бы новенькую машину от шальных пуль. Сверившись с адресом, я указал Ариадне на облезлый, лишенный всяких украшений доходный дом в переулке рядом с нами. Вскоре его хозяйка уже вела нас в жилище покойного учителя. Миновав гнилую, с въевшимися в дерево пятнами нечистот черную лестницу, мы поднялись на третий этаж и, толкнув дверь, чей замок нес явные следы взлома, прошли в комнаты, что снимал покойный.

Внутри пахло сыростью и сердечными каплями. Я огляделся: на стенах потертые обои в мелкий цветочек и несколько дешевых литографий в рамках, мебели мало, да и та, что есть, из сосны, пол дощатый, укрытый старыми, почти лишившимися ворса коврами совершенно неопределенного цвета.

Единственные дорогие вещи в комнатах – музыкальные инструменты. Скрипка, виола и даже контрабас, кожаный футляр от которого валялся на полу, распахнув к нам свое обитое бархатом нутро.

– Как он только там поместился? – Я заглянул внутрь, не находя, впрочем, ничего интересного.

– Да что тут помещаться, он и до болезни как воробушек был, – откликнулась квартирная хозяйка, и ее голос вдруг задрожал. – А как слег, то и вовсе уже и пить, и есть перестал.

Я сверился с записями.

– Десять дней тому назад Константин Меликов слег с нервной горячкой, верно? Вам известно, что послужило причиной припадка?

Хозяйка только грустно покачала головой:

– Кто же знает-то? За обедом еще с Костей виделись, он у меня столовался, щей две тарелки съел, такой у него аппетит был, да все хвалился, как он вечером на благотворительный бал пойдет, да на попечителя какого-то вживую смотреть. Я таким счастливым его и не видела никогда. А на следующий день, как к нему за оплатой комнат зашла, он в бреду уже лежал, даже с кровати подняться не мог. Так все семь дней и метался. Я уж его кормила как могла, пыталась капли сердечные давать, да вы́ходить не смогла. – Женщина с тяжелым вздохом опустила голову. – Костя, он такой хороший был всегда. Добрый. За что ему такая смерть?

– Вы нашли тело три дня назад? – Я вновь сверился с показаниями.

– Да, пришла утром с лекарствами, вижу: дверь открыта, а его нигде нет, только возле кровати футляр лежит от его контрабаса, и из него край тряпочки торчит. Такого же цвета, как у Кости ночная рубашка. – Хозяйка всхлипнула. – Я защелки открыла, а там он лежит. Мертвый. И лицо у него страшное такое, будто он самого Сатанаила увидел.

Хозяйка широко перекрестилась и покачала головой.

– Я и сама от его вида чуть богу душу не отдала, хорошо еще на крик соседи прибежали, иначе бы и не знаю, что со мной теперь было.

– За время болезни к нему кто-нибудь приходил? Или, возможно, ему были угрозы? Или в бреду он говорил что-то важное?

Квартирная хозяйка лишь отрицательно покачала головой, и когда все вопросы закончились, я отослал ее прочь, после чего осмотр комнат продолжился.

– Есть мысли? – спросил я Ариадну, проверяя, какие выводы может сделать механический мозг.

– Футляр, в котором нашли жертву, явно принадлежит имеющемуся в доме контрабасу. Царапины от ногтей или следы других попыток выбраться из него отсутствуют, что говорит нам о том, что учителя положили в него уже после смерти. Об этом же свидетельствуют пружинные защелки футляра, которые не могли бы защелкнуться самостоятельно.

Я довольно улыбнулся: логических ошибок в словах машины не было.

– Однако, Ариадна, остается один вопрос. Кто положил его тело внутрь?

– Очевидно, человек, которого Меликов так сильно боялся при жизни.

Я с уважением посмотрел на сыскную машину – соображает.

– Дай мне аргументацию. – Я решил до конца проверить ее логику.

– Я исхожу из того, какую информацию дал Бедов о покойном. Меликов постоянно носил поднятый воротник – раз, темные очки – два, даже садясь на извозчика, он всегда приказывал поднимать верх – три. Так может вести себя человек, которому есть от кого скрываться. Также мои аргументы поддерживает устройство входа в помещение – четыре.

Ариадна кивнула на дверь: крепкая, с дорогим замком, она совершенно не подходила дешевой обстановке вокруг. Когда мы перетряхнули комнаты и в ватном пальто покойного нашлись два однозарядных пистолета гражданской модели с забитыми в стволы пулями, наша гипотеза подтвердилась уже окончательно. Впрочем, более ничего важного найти в квартире не получилось.

Затем мы еще раз допросили хозяйку дома, но наши вопросы так и не дали ничего нового, женщина не представляла, кого мог так бояться безобидный учитель музыки. Бояться настолько, что, только завидев вошедшего в дом, умереть от разрыва сердца.

0110

– Куда мы отправимся дальше, Виктор?

Строевой лес заводских труб Обводного канала оставался позади. Мой локомобиль стоял уже на выезде, пропуская длинную колонну посланных в подкрепление жандармам солдат.

– Про благотворительный бал, на который собирался Меликов, я слышал из газет. Его давал Кирилл Аристидович Крестопадский в честь своего вступления на должность попечителя столичного учебного округа. – Я побарабанил по костяным рукояткам рычагов. – Будет неплохо разузнать о том, что произошло на балу.

– Я согласна с вами, однако ощущаю недостаток данных в деле. Возможно, пока есть время, изучим тело Меликова?

– Не изучим. В этих районах разговор короткий, в случае смерти вызывают врача, тот прямо на месте осматривает тело и дает заключение. Если смерть не насильственная, то в тот же день в крематорий. Обычное дело. Меликов уже превратился в золу.

Ариадна в ответ лишь покачала головой, указывая на марширующих перед нами солдат:

– Виктор, но если в городе бастуют рабочие, то не означает ли это того факта, что и крематории тоже должны были остановиться?

Чертыхнувшись на себя, я вытащил карту города и, найдя нужный адрес, дернул рычаги, сдавая локомобиль назад.

Ближайший к дому Меликова крематорий оказался длинным зданием из красного кирпича. Две его высоких трубы не выбрасывали дым, и я счел это отличным предзнаменованием. С азартом потерев руки, я вышел наружу, но порыв ветра мгновенно заставил меня спешно броситься обратно, хватая свой респиратор. Ветер усилился, разгоняя туманную дымку, и мне стало ясно, что принесенный им смрад издавали трупы, свезенные сюда в последние дни. Я не хотел считать их, но их явно было несколько сотен. Мужчины, женщины, дети – все они лежали вповалку во дворе, там, где их сбросили с труповозок.

Жандармы, похоже, разогнали протестующих рабочих не очень давно – обитатели местных трущоб еще только начинали подтягиваться во двор. С трупов деловито стаскивали одежду получше, снимали обувь. Начинались первые драки за добро. Я с омерзением заметил, что несколько человек спешно режут волосы покойниц: продать на парики. Увидев наш локомобиль, мародеры неуверенно замерли, и я, не став тратить свое время, несколько раз пальнул в воздух из револьвера. С криком люди хлынули в переулки, и вскоре мы с Ариадной остались одни.

– Слушай, на самом деле обычно в Петрополисе такое не творится. У нас хороший город, – пояснил я Ариадне и лишь затем понял, что пытаюсь что-то доказать машине. – Ладно, нужно найти Меликова. Ищи человека в ночной рубашке, вряд ли на нее кто-то польстился.

– Предлагаю начать поиск с зала прощаний. Трупы умерших в начале забастовки сперва складывали бы под крышу, а уже затем во дворе. Давайте я займусь поиском сама. Здесь не лучшие условия для работы человека.

– Бывал я в местах, где трупов было и больше. – Я вытащил шарф и, намотав его поверх респиратора, поправил защитные очки. – Пошли, быстрее начнем, быстрее закончим.

Учитель музыки, отнявший весь наш сегодняшний день, нашелся в дальнем углу. Тщедушный, маленький, в застиранной, мышиного цвета ночной рубашке, он лежал возле темных, оправленных в позеленевшие оклады медных икон. Спокойные лики святых никак не вязались с выражением бесконечного, бескрайнего ужаса, все еще читавшегося на лице покойного.

Грязные зарешеченные окна почти не пропускали свет, и я включил нагрудный фонарь, тщательно осматривая руки Меликова. Ногти на скрюченных пальцах длинные, неостриженные, посиневшие, однако не сломанные.

– Его точно поместили в футляр уже мертвым… Следов борьбы не вижу. А судя по синеве ногтей и белым губам, у него и вправду был разрыв сердца.

Ариадна не ответила и наклонилась над покойным. Раздался странный звук, будто ударились друг о друга металлические шарики, и ее пальцы вдруг удлинились, раскрылись со щелчком, обнажая спрятанные внутри лезвия.

– Что ты делаешь…

– Ведется проверка вашего предположения. Начинаю процедуру вскрытия. – Одно движение ее рук – и ночная рубашка учителя расползлась, открывая грудь.

Я вздрогнул и поневоле поднял взгляд на иконы. Лишь после этого я снова посмотрел на учителя, а затем на Ариадну. Поняв меня без слов, она сняла рубашку полностью. Все тело Меликова было покрыто старыми шрамами. Длинные и короткие, их рваные белые линии покрывали всю грудь, переходили на живот, руки, змеились по бедрам учителя музыки. Плоть морщилась, бугрилась, где-то она была изуродована настолько, будто из нее вырывали куски мяса. Мы перевернули труп. Спина покойника оказалась изуродована точно так же, но шрамы там лежали поверх более старых, оставленных чем-то похожим на плеть.

Борясь с отвращением, я достал ручную обскуру и нанес все это на фотопластины. Лишь после этого я, наконец, кивнул Ариадне, и ее острые пальцы легко, точно гладя, прошли по груди, после чего мгновенно погрузились в разрез, с кошмарным хрустом взламывая ребра. Через долю мгновения в ее руках уже было мертвое сердце с чудовищным черно-фиолетовым синяком. Новое движение лезвий, и сердце разошлось на две части. Ариадна аккуратно поддела заполнившие камеры темные сгустки крови.

– Инфаркт. Теперь мы действительно знаем, что его не убивали. – Ариадна легко бросила сердце покойнику на грудь и бережно отерла руки о его ночную рубашку.

Я промолчал, все еще смотря на страшные, полученные много лет назад шрамы, расползшиеся по телу несчастного, и выражение дикого ужаса на его лице.

0111

Сев в локомобиль, я первым делом отыскал флакон одеколона «Графский» и тут же вылил половину на себя, а половину на свою напарницу, чтобы хоть как-то отбить впитавшийся в одежду запах. Помогло не особо: запах разложения в салоне просто обрел более благородные ноты.

Вздохнув, я направил локомобиль на Васильев остров. Миновав мост Анны Второй и стоящий возле него роскошный дворец из бетона и чугуна, что некогда принадлежал ее всесильному фавориту князю Трубецкому, мы выехали на Восьмую линию.

Ариадна молчала, с интересом разглядывая проносящийся мимо строй дорогих доходных домов. В тридцать, а то и сорок этажей, одинаково выкрашенные в черный, чтобы не был виден густо закоптивший их стены фабричный смог, здания компенсировали единство цвета своей архитектурой. Стремясь перещеголять друг друга в роскоши, они были украшены множеством башен и эркеров, причудливых шпилей и колоннад. Огромные декоративные прожекторы купали в потоках света украшающие дома статуи нимф и атлантов, а сотни ламп поменьше создавали на фасадах прихотливые узоры.

Я вел локомобиль дальше. Здания стали чуть пониже и попроще. Доведя машину до набережной Смолец-реки, я остановил ее у доходного дома местной лавры. Вскоре паровой лифт уже возносил нас на последний, двадцать первый этаж, где я и снимал свои апартаменты.

– Платье в мусор, – едва войдя, постановил я, оглядывая слипшиеся от крови кружевные манжеты Ариадны.

Распахнув шкаф, я бросил ей на руки свой старый серебристый мундир духовно-механического училища.

– Завтра найдем что-нибудь получше, а пока – что есть.

Отмывшись и сменив одежду, я велел служанке подать чая, не жалея, как и обычно, сахара с бергамотом, и, расположившись в кресле возле окна, принялся ожидать, пока приведет себя в порядок Ариадна. Уже вечерело, я сидел в темноте, смотря, как на далеких колокольнях вспыхивают первые прожекторы. Мне предстояло о многом подумать.

Шум воды стих, и Ариадна присоединилась ко мне. Я не смог сдержать улыбки: невысокий механизм утонул в сукне моего мундира. Впрочем, улыбки машина не увидела: из-под закатанных рукавов виднелись все еще раскрытые пальцы, и Ариадна деловито вычищала лезвия одним из моих полотенец.

– Впечатляющие у тебя коготочки. – Я отпил чай и указал Ариадне на соседнее кресло. – Вскрыли беднягу, как устрицу.

Я помедлил, продолжив рассматривать длинные полосы металла.

– Или как того несчастного дознавателя. Зачем ты это сделала?

Щелкнуло, и Ариадна подняла голову, в ее светящихся синим глазах читалось что-то невыносимо тоскливое.

– И я не буду говорить об этом с вами. Вас произошедшее не касается. Тем более что это было до того, как инженеры перенастроили мои алгоритмы.

Повисло молчание. Долгое и тяжелое. Когда я наконец уже решился что-то сказать, Ариадна вдруг продолжила:

– Виктор, вы знаете, в чем самое главное отличие человека от машины? Если разобрать человека, то назад его уже не соберешь… И потому… Я очень завидую вам, людям. Вы знаете, Виктор, сколько раз они меня разбирали? Едва я сделаю что-то не так, как они снова приходят за мной и перебирают меня по винтику. Перенастраивают мою голову. И после я всегда становлюсь другой, совсем другой, не такой, как была раньше. Абсолютно чужой для себя. А они перебирают и перебирают меня. А я же просто выполняю то, что они сами предписали мне делать своими же программами. Я же даже не понимаю, что делаю неправильно… – Ее плечи вздрогнули в почти человеческом жесте. – Знаете, Виктор, раньше я очень боялась сделать что-то не так, ошибиться, дать им повод снова залезть в мою голову. А сейчас… Если бы я была человеком, я бы сказала, что я устала. Невыносимо устала от всего этого.

1000

– Устала она, консерва недоделанная, – поручик Бедов сплюнул, выслушав мой пересказ. – Виктор, ты я гляжу, забыл, с кем дело имеешь. Эта твоя Ариадна – не человек, да что не человек, она ж даже не женщина. Робот. Самоходная вычислительная машина. Которая поумнее, кстати, тебя будет. И которая понимает, что от тебя будет зависеть, перетрут ей мозги в порошок через пару месяцев или позволят работать дальше. Не давай ей себя разжалобить.

– Меня невозможно разжалобить. Я неразжалобляем. – Я улыбнулся и, откинувшись в кресле, бросил на стол червового вальта.

Был второй час ночи, мы сидели у меня дома и вместе с еще парой сыщиков играли в карты.

– Да, а кто ей новое платье купил заместо штатного? – Бедов легко побил мою карту козырем.

– Ну, надо же ей было в чем-то ходить на службу? Притом деньги управление выделило. – Я благодарно кивнул нашему интенданту Алексею Петровичу Курощупову-Савойскому, сидящему по левую сторону от меня.

– Алексей Петрович мне говорил, что двенадцать рублей тебе выделил. А платье все пятьдесят стоило.

– Давно ты так в женских платьях разбираться стал? И вообще, я предпочитаю, чтобы все, что меня всегда окружает, было прекрасно.

Я обвел рукой заполнившие стены картины, электрические светильники в виде бронзовых грифонов и, конечно, мою главную гордость: два недавно купленных апельсиновых дерева в кадках, с которых я надеялся начать формирование личной комнатной оранжерейки.

Бедов лишь раздраженно махнул рукой:

– Виктор, просто будь поосторожней. Ты же сам понимаешь, тебя в столице терпят только из-за того, что ты верно служишь государыне и тем изрядно обеляешь свой род после поступка твоего папеньки. Но оступишься, и сожрут тебя, никакой Парослав не поможет: урядником поедешь в Ижевскую крепость и до самой смерти там прослужишь. Ты хоть это понимаешь? Да ничего ты не понимаешь, есть у меня ощущение.

Партия завершилась. Гости принялись расходиться. Мы с Бедовым остались наедине.

– Ну а что там со смертью Меликова, дело как, движется? По шрамам узнать что-нибудь удалось?

– Работаем. Запросили по архивам Петрополиса, не было ли больше трупов с подобными следами. Потом написали в Екатеринозаводск, где Меликов жил до двадцати пяти лет. – Я со вздохом вытащил из секретера папку, передавая ее поручику.

Бедов матернулся. Затем выплюнул сигару и с отвращением вернулся к фотопластинам. Я не смотрел. Каждую из них я мог бы описать и с закрытыми глазами.

Трое. Первой около двадцати, все тело в порезах и ссадинах, светлые волосы наполовину содраны с головы. Порезы странные, образующие на теле сложный геометрический узор. Мужчина. Глубокие раны на ногах. И снова разрезы по всему телу. Третья почти девочка. Множество ран и шрамов, а на одной из рук вовсе нет кожи, мясо разошлось, обнажая желтую кость со множеством бороздок, точно по ней проходились пилой.

– Когда их так? – после некоторого молчания спросил поручик.

– Четырнадцать лет назад их нашли в лесу близ Екатеринозаводска. Охотничья собака разрыла свежую могилу.

– А Меликов?

– Как сообщают, уехал из города за восемь месяцев до этого. Но я сомневаюсь. Все трое умерли не от ран. Более того, видишь: многие порезы на телах жертв успели зажить. Их мучили долго. Очень долго. Но смерть каждого наступила от удара тупым предметом по затылку. Подозреваю, что их убили, заметая следы. Например, когда одной из жертв удалось бежать.

– Но если Меликов стал жертвой этого душегуба, почему он не обратился в полицию?

– Видимо, потому что его мучитель имел куда больший вес в обществе, чем он сам. Я просмотрел список всех, кто находился на благотворительном балу, после которого учитель слег с горячкой. И знаешь, какой интересный факт я открыл?

– Ну?

– На балу присутствовал известный фабрикант барон Клекотов. Месяц назад он был избран членом Промышленного совета, в связи с чем вместе с семейством переехал в столицу из Екатеринозаводска. И Меликов знал барона. Пятнадцать лет назад он был нанят им на службу: давал уроки музыки и пения домашним. Так что теперь лишь осталось понять, как прижать Клекотова и при чем здесь вообще футляр, в котором нашли покойного.

1001

Утро выдалось дымным: забастовки в городе начали идти на убыль, ветер утих, и улицы снова ушли в темноту. Врубив на локомобиле прожектор, я вел машину с самой малой скоростью, разгоняя клаксоном кашляющую толпу.

Рядом громко щелкало: Ариадна вертела головой, то разглядывая слепых лошадей-тяжеловозов, поднимающих к небу затянутые в респираторы морды, то крашенные зеленым бумажные флажки, вывешенные на мертвые, давно высохшие деревья на тротуарах.

Меж тем дома вокруг нас начали расступаться – мы выезжали на Содовую улицу. Рельсы здесь были проложены сразу в шестнадцать рядов, чтобы пропускать не только гражданские локомобили, но и бесчисленные торговые составы, питающие жадное чрево Угольного рынка. Минуя семафорящих прожекторами стрелочников, мы влились в текущий по улице грохочущий поток машин, скупо освещенный повешенными прямо над путями дуговыми лампами.

Уличное освещение помогало слабо, а потому я не спешил сильно увеличивать скорость. Этот участок пути не зря прозвали в народе «мясными рядами» – множество дешевых кабаков и пивных, ночлежек бедноты и жилищ разнорабочих, все это почти ежедневно давало рельсам кровавую пищу.

Наконец огромный улей рынка остался позади. Облезлые здания складов и покосившиеся от множеств надстроек и перестроек жилые бараки, воровские притоны и дешевые бордели стали понемногу отступать в глубь улицы, а вскоре вдоль рельсов и вовсе потянулись только приличные дома. Количество ламп над путями прибавилось. Затем дым и вовсе закипел от бьющего сверху света. Мы пересекли Черный, а затем и Парадный проспект. Толпа изменилась. Теперь тротуары заполняла богатая публика в безукоризненно скроенных замшевых респираторах. Заблестели медью и хромом легкие прогулочные локомобили. Зазеленели пальмы, укрывшиеся за огромными витринами дорогих магазинов.

Еще десяток минут езды – и впереди замаячила титаническая вертикаль Пантелеймонова подъемника. Миновав окруженную бастионами и орудийными капонирами громаду Михайловского замка, из цитадели которого четверть века наводил страх на своих подданных грозный государь-рыцарь Павел, мы подъехали к дежурившему возле подъемника отряду жандармов. Показав офицеру документы, разрешающие мне доступ в Верхний город, я завел локомобиль на длинный металлический помост. С грохотом заработали механизмы, и машина ушла вверх. Смог вокруг кабины бессильно распался, и я наклонил голову, давая себе время привыкнуть к солнечному свету. Лес городских труб теперь маячил далеко под нами.

Противовесы замерли. Щелкнув, сомкнулись рельсы, и наш локомобиль плавно пошел по ажурным, качаемым ветром мостам, соединяющим сады, особняки и многоэтажные дома Верхнего города.

Самые скромные здания здесь возносились в небо всего на одной опоре, другие, покрупнее, на двух и трех, и лишь самые роскошные из них занимали больше восьми. Клекотов явно не пожалел денег при покупке особняка: двенадцать опор несли не только трехэтажный хрустальный дворец, но и целый сад со своим собственным озерцом, карликовыми деревьями и украшающими дорожки гальванопластическими скульптурами.

Вооруженная охрана, уже предупрежденная о нашем визите, продержала нас перед воротами добрую половину часа. Клекотов ясно показывал, кто будет являться главным в предстоящем разговоре. Наконец ворота распахнулись, и мы вошли внутрь, сопровождаемые странной мелодией гигантского, похожего на орга́н парового инструмента, что настраивали собравшиеся в саду механики.

Барон встретил нас в главном зале. Клекотову было уже за семьдесят, однако фабрикант был еще крепок, да и механические сервоприводы, едва читающиеся под ловко скроенным фраком, придавали его движениям молодцеватость.

– А, заметили? – Клекотов заулыбался. – Очень советую, хорошие моторы, французские. Все тело работает как часы, абсолютно все, если вы понимаете, о чем я.

Барон хохотнул, кивая супруге, которой на вид не было еще и двадцати. Тонкая, чересчур злоупотребляющая белилами, она сидела в дальнем конце зала, не смея поднять глаз.

– Как вам город? – предпочел начать я издалека. – Вы недавно приехали в Петрополис, как мне сообщили.

– Месяц тому назад. А как мне город, не скажу пока. На прогулки нет времени: то в Промышленном совете заседания, то на своих фабриках навожу порядок. Скотина-управляющий умудрился все развалить, а то, что не развалил – разворовал.

– Не жалеете, что оставили Екатеринозаводск?

– Право, нет, конечно, сами газеты же читаете: город приграничный, а дело идет к войне. Год-другой – и Урал полыхнет, не находите? А я вот нахожу.

– Я все же надеюсь, что наши дипломаты сумеют договориться.

Барона от моих слов аж передернуло.

– Договориться с кем? С декабристами этими краснопузыми? Да побойтесь бога, любезный мой. Вот Пестельград возьмем, весь их Тайный совет рабочих и крестьян перевешаем, тогда и станем разговоры городить. А пока только штык, и ничего больше! Идти нужно до конца!

Клекотов сжал кулаки. Я чуть вздохнул, гадая, насколько сильно связана свирепая воинственность барона с полутора тысячами верст, ныне отделяющих его от войск коммунаров.

– Что же, время покажет. Кстати, а как вы находите местные развлечения? – не слишком изящно перевел я тему, наводя барона на интересующий меня вопрос. – Слышал, вы были на благотворительном балу Министерства народного просвещения?

Клекотов поморщился, пренебрежительно взмахивая рукой.

– Оставьте, какой там бал, вот у князя Гагарова вчера был бал, а тот, тьфу, одно название. Дешево все, публика простая, от учителей и мелкого чина в глазах рябо. Да уж пришлось посетить, придать мероприятию веса, так сказать. – Барон хмыкнул. – Сделал уж услугу Кирюшке.

– Новый попечитель учебного округа Кирилл Аристидович Крестопадский…

– Кирюшка, крестник мой. Усадьба Крестопадских по соседству с нашей стоит. Он, признаюсь, в детстве шкодник был редкостный – чернильницу на учителя вылить, кошку замучить, это ему только дай, – но как повзрослел и с войны вернулся, за ум взялся. До коллежского асессора дослужился, в Петрополис переехал карьеру делать, ну и сделал, как видите. Однако, собственно, не пора ли перейти к делу? Времени для вас у меня не так уже много. Слуги сказали, что вы пришли интересоваться про какого-то Пеликова? Что? Ах, Меликова, вы говорите… Меликов… Меликов… – Развалившийся в кресле барон начал безразлично было пробовать фамилию на языке, однако внезапно вздрогнул, и в его маленьких глазах вспыхнул огонек дикой злобы.

– Помню эту скотину. – Барон тяжело задышал, и его рука сжалась на трости. – Точно, Екатеринозаводск, пятнадцать лет тому назад. Учителишка музыки, из той самой гнусной породы людей, что зарятся на чужие вещи.

Клекотов встал, принявшись тяжело ходить по комнате.

– Крыса, пробравшаяся в гнездо. Гнилой плесневик, отравивший мой дом! Воспользовался тем, что я редко бываю с женой. А как мне бывать с ней часто? Тяжелейший труд. Вот чем добыто мной все то, что вас сейчас здесь окружает. У меня фабрики в пяти городах, мы, Клекотовы, снабжаем всю империю музыкальным инструментом. Чье пианино, я вас спрашиваю, стоит в любом приличном доме? Клекотовское, конечно! Чья музыкальная шкатулка продается в каждой лавке? Клекотовская! И чтобы этого добиться, я положил всю свою жизнь. Естественно, я постоянно отлучался из дома, оставляя там свою супругу.

– Судя по тому, когда Меликов появился в вашей усадьбе в Екатеринозаводске, вы говорите о своей второй жене, верно? Вам на тот момент времени было пятьдесят шесть лет, ей восемнадцать, столько же, сколько и вашему единственному сыну? – совершенно некстати решила свериться со своими данными Ариадна.

Барон смерил машину удивленным взглядом. После чего повернулся ко мне.

– Виктор, почему вы позволяете ей разговаривать во время нашей беседы? Собственно, Меликова я нанял, чтобы жене и сыну было с кем упражняться в музыке. И чем этот музыкантишка отплатил за те немалые деньги, что я ему жаловал? Он сбежал с моей женой. К счастью, охрана успела взять беглецов на выезде из губернии.

– И что вы сделали?

Барон махнул рукой.

– Да ничего я не сделал. Меликова выпорол как следует в гараже и велел убираться из города. Жене, как поостыл, все простил и вставил новые зубы, из самого дорогого фарфора. Я отходчивый. Вот, собственно, и все, что я могу рассказать о Меликове. Больше я его никогда не видел. Куда он уехал, не знаю, а вторую жену я похоронил три года как. Теперь вот уже с третьей, но ошибок я не повторю. Воспитываю в меру сил. – Барон любовно погладил свою тяжелую трость, и девушка в углу комнаты съежилась.

Я возмущенно выдохнул, понимая, отчего та сидит в неосвещенной части зала и так сильно злоупотребляет белилами на лице. Моя рука сжалась на подлокотнике.

– Вам, барон, стоит оставить такие манеры у себя в провинции. Здесь, в столице, приличное общество, в котором дворяне умеют себя вести.

– А тебе стоит оставить манеру лезть не в свое дело. – Клекотов дернул один из шнуров около кресла. В комнату вошли несколько слуг с узнаваемой военной выправкой. Без сомнения – охранники барона. Впереди них высокий человек лет сорока, судя по манере держаться – из бывших офицеров, притом строевых. Блеснувший на его пальце перстень подтвердил мою догадку: серебро, голубая эмаль и широкий крест. Архангелоградский воздушный полк.

– Холодов, проведи гостей на выход. – Барон подошел ко мне, нехорошо смотря в глаза. – Жалко, что мы в столице, а то велел бы дать тебе еще плетей с десяток на прощание.

К моим щекам бросилась краска. Я вскочил на ноги.

– Барон. Вы забываетесь. Вы говорите с человеком из рода Остроумовых, что ведет свою историю еще с той поры, когда Небесный град Архангельск стоял на земле.

Ноздри Клекотова вздулись, и его лицо приобрело кирпично-красный оттенок.

– Холодов, – барон повернулся к отставному офицеру. – А ну выстави их за дверь! А если еще раз они сунутся ко мне, реши вопрос подобающе статусу. Пристрели с револьвера. Дело я замну. Тут проблем не будет. Ведь ничего, кроме истории, у благородного рода Остроумовых больше не осталось, верно?

1010

Мы уже направлялись к воротам, когда один из людей в саду вдруг отошел от стоящего возле фонтана огромного парового инструмента и, сбросив кепку, пошел к нам прямо через клумбу с анютиными глазками. Несколько старше тридцати, высокий, с огненно-рыжими волосами и в черной кожаной куртке, обычной для любого механика.

– Папенька не спустил на вас собак? Ничего себе, как вы ему понравились. Поздравляю. – Он протянул мне красную, покрытую ожогами руку. – Орфей Клекотов. Единственный сын того замечательного старикана, с которым вы имели беседу.

– Виктор Остроумов. Это вас папенька так? – Я покосился на его обожженную руку.

– Что вы, это взрыв парового котла. Видите вот тот экспериментальный музыкальный инструмент за моей спиной? На днях его котел изволил рвануть. Впрочем, эти ожоги доставляют мне только радость. Что может быть лучше, чем пострадать за самое любимое дело в жизни?

– За нарушение техники безопасности при подключении котла? – уточнила на всякий случай Ариадна.

– За искусство. За музыку. – Клекотов-младший произнес это слово с таким придыханием, с такой любовью, что я даже немного ему позавидовал.

– Собственно, простите, что отвлекаю, но я подошел, чтобы послушать голосовой аппарат вашей подопечной. Это же модель С.Т.И.М.? Редкая вещица. Ну-ка, вы можете мне что-нибудь спеть? – Клекотов-младший быстро обошел Ариадну и чуть ли не попытался открыть ей рот. – Давайте, механический мой соловей, ну, спойте же. Это не каприз. Мне требуется для работы. Нужно узнать, насколько музыкален ваш речевой аппарат.

– Вынуждена вас разочаровать, я имею речевой аппарат «Рапсода» в его улучшенном варианте 2-бис, который производится на петрополисской фабрике музыкальных инструментов, принадлежащей вашему отцу. Вы полностью знакомы с его музыкальными возможностями.

Улыбка пропала с лица Клекотова-младшего, и он тоскливо вздохнул.

– А, так вы из ранних версий моделей С.Т.И.М.? Я думал, вдруг повезет, и я встречу машину с прототипом аппарата «Евтерпа». Все никак не могу добраться до этого инструмента. Говорят, невероятное звучание. Когда купим с папенькой новые станки, обязательно наладим производство чего-то подобного. У меня уже есть первые чертежи.

– Я вижу, дело вашего отца будет в надежных руках, – с уважением отозвался я.

– Что, извините? Я вас прослушал. Знаете, я только что нашел, что у вас очень интересный голос. Весьма волнующий баритон. Вы поете? Нет? Ах, грешно зарывать такой талант в землю, я бы вас послушал.

– Мой коллега сказал, что считает, что дело вашего отца в надежных руках, – к моему облегчению перебила словоохотливого Клекотова-младшего Ариадна.

– Ах, фабрики? – Клекотов-младший улыбнулся. – Да, без сомнения. Для моего папеньки производство музыкальных инструментов лишь средство для получения денег, а вот я смогу вывести наше семейное дело на новый уровень. Ведь я служу не деньгам, а музыке. Я люблю ее больше жизни. Эдакая… Одержимость, знаете ли… И я рад, что судьба позволила мне создавать для нее инструменты. Новые инструменты, что когда-нибудь позволят нам выйти за привычные границы восприятия музыки.

Мимо вспугнутыми зайцами пробежали механики. Гигантский паровой инструмент задудел, завыл и вдруг взял какую-то высокую, абсолютно поросячью ноту. Из питавшего его котла вылетели не выдержавшие давления заклепки. В следующую секунду окна дворца Клекотовых осыпались на землю: инструмент за нашими спинами с оглушительным грохотом разлетелся, подведя черту разговору и обозначив явное выхождение за привычные музыкальные границы, по крайней мере на сегодня.

1011

Встречу с Кириллом Аристидовичем Крестопадским нам устроил Клекотов-младший, которого я попросил об этой услуге перед уходом из разгромленного дворца.

Знакомство произошло в ресторане «Аполлония», стоящем напротив клекотовской фабрики.

Новый попечитель учебного округа произвел на меня хорошее впечатление: безупречно одетый блондин лет сорока, со щеточкой мягких усов, предупредительный, галантный – к Ариадне обращался точно как к живому человеку, чем немного смешил сидящего рядом Клекотова. Еще один внезапный участник нашего обеда – Григорий Холодов. Присутствие начальника охраны рядом с наследником барона понятно, учитывая, как неспокойно сейчас на улице.

Я хотел было начать задавать вопросы, но на столе как-то сам собой возник исходящий ароматным паром суп с раковыми шейками, а после телячьи отбивные в соусе «пикант», и наша беседа сама собой потекла совсем в другом русле. Поговорили о погоде, про слухи о войне на Урале, эпидемию Гнили, бушующую в городе-крепости Оболоцке, о том, сколько еще пройдет лет, пока флогистоны наконец научатся производить серийно, и про полицмейстера Углича, убитого при штурме рабочих бараков.

– Вижу, на вашей фабрике тоже забастовка? – Я кивнул в окно.

В дыму виднелись вставшие краснокирпичные цеха клекотовской музыкальной фабрики, вход на которую был перегорожен бревнами и набитыми землей бочками. Подъехавшие жандармы делать что-то не спешили – толпа рабочих у баррикад собралась немалая.

– Будь у меня под рукой две роты моего Архангелоградского воздушного, я бы освободил тут все за пару часов. А эти пентюхи неделю возиться будут. – Холодов с презрением военного человека посмотрел на жандармов внизу.

– А по-хорошему не удастся договориться?

– А как? – Клекотов-младший удивленно посмотрел на меня. – Мы с отцом бы и рады. Но забастовщики выставили невыполнимые требования.

– Как и остальные, сократить рабочий день с четырнадцати часов до тринадцати?

Клекотов слабо отмахнулся:

– Ах, если бы. Это, конечно, удар по производству. Но это можно было бы стерпеть. Но они требуют объявить воскресенье выходным днем. Шестидневная рабочая неделя им нужна.

– Безумие какое-то. – Крестопадский от слов Клекотова даже закашлялся. – Бизнес – это война, а работники – армия. И я как-то не видел, чтобы на войне были выходные.

– Не ожидал, что вы такой специалист в бизнесе. – Я позволил себе усмешку.

– Я специалист в войне, – холодно парировал Крестопадский. – Участвовал добровольцем в четвертой экспедиции за реку Обь в составе инженерного взвода. После имел честь защищать Небесный град Архангельск от коммунаров. Принимал участие в отходе наших войск к пограничной крепости Ижевск.

– После этого направились на излечение в свое имение под Екатеринозаводском? – проверила свои данные Ариадна.

– Абсолютно верно, мы с Григорием были ранены в ходе отступления. К счастью, не серьезно, иначе ноги бы мы не унесли. В общем, я пригласил его в свое имение, а позже устроил к барону Клекотову на службу.

Я быстро взглянул на Холодова. Боевой офицер. И оставил службу ради того, чтобы прислуживать барону? Такая хорошая оплата или слишком замарался в кровавой каше на Урале, чтобы вернуться в строй? Скорее всего, оба варианта одновременно.

Я побарабанил по столу. Затем вновь посмотрел на председателя учебного округа.

– Кирилл Аристидович, не могли бы уточнить, что делали в ночь прошлой субботы? – Я назвал дату, когда умер Меликов.

Не то чтобы у меня имелись какие-то подозрения насчет Крестопадского, но побыстрее отмести второстепенные версии я посчитал полезным для дела.

Услышав мой вопрос, председатель учебного округа немного побледнел.

– Меня в чем-то обвиняют?

– Естественно, нет. Просто вы могли бы помочь нам с расследованием одного дела…

– Орфей сказал, что вы хотели встретиться со мной из-за Меликова. Вы из-за этого спрашиваете? Но я с ним и словом не обмолвился. Просто увидел на балу.

– И все же, вас не затруднило бы ответить на этот вопрос?

Крестопадский нахмурился, но наконец пожал плечами.

– До утра в карты мы играли. У барона. Орфей, помнишь, ты как раз в тот день из Искрорецка вернулся.

– Это было днем раньше. В пятницу, а не в субботу, – поправил я попечителя.

Агенты уже успели установить, что семья барона на следующий день после бала отбыла на один из своих искрорецких заводов музыкального инструмента, и вернулись они в столицу лишь в пятницу утром.

Крестопадский развел руками.

– Тогда простите, припомнить не могу, что в субботу было. Видимо, спал дома.

Холодов чуть хмыкнул.

Крестопадский посмотрел на него недовольно.

– Ну, не дома. Я надеюсь, никого здесь касаться не должно, с женой я провожу время или же нет.

– Хорошо. – Я кивнул, прекрасно понимая, что об этом пытать Крестопадского бесполезно. – Давайте вернемся к Меликову. Насколько хорошо вы его знали раньше?

Крестопадский вздохнул и нехотя заговорил:

– К сожалению, достаточно хорошо. Видите ли, я часто гостил у Орфея и принимал участие в выдуманной… шутке.

Наступила тишина, и наконец Орфей развел руками, поясняя со вздохом:

– Я расскажу. Но только не осуждайте меня. Вы сами знаете моего папеньку. Его очень сложно любить. Так что, заметив, что его новая жена влюбилась в моего учителя музыки, мы с Кириллом решили помочь голубкам наставить моему папеньке весьма ветвистые рога. Тут слуг отпускали, там передавали записку. Веселились, конечно. Кто же знал, что он решит с ней сбежать. Неудобно вышло в высшей мере.

Холодов слушал разговор без всякого внимания. Похоже, даже он не особо любил своего нанимателя.

– Я так понимаю, вы все трое потом застали и то, как рядом с городом обнаружили трупы?

– Было дело. Паника царила страшная, – кивнул попечитель учебного округа.

– Вы знали кого-то из умерших?

– Не особо, – помедлив, сказал Крестопадский. – Просто пересекались. У барона в доме проходили званые вечера. Новая жена пыталась, так сказать, разогнать темное царство. К нам захаживали молодые историки, супруги. Весьма достойные люди. Приехали из Москвы Огнеглавой. Он стихи больше читал, такие интересные, про степи-ковыли все да одиночество, она песни пела. А третья жертва, она не из приличного общества, так, играла в театре городском. На мелких ролях. Не более.

– Цель приезда историков? – отчеканила Ариадна.

– Архивы, кажется, поднимали да фольклор изучали. – Крестопадский пожал плечами. – Писали на тему событий, что Петр Третий учинить изволил. В нашем краю, как вы, наверно, знаете, бывший император как раз уже перестал выдавать себя за казака Емельку Пугачева и поднял восстание в открытую. Документов много осталось. Да и легенд тоже. Их они и изучали. Сказ про сто повешенных гусар, про царскую казну, что закопана в степи, да про призрак Петра Третьего, что так и скитается среди курганов.

Так, под легенды, рассказываемые Крестопадским, и закончился наш обед. Больше ничего интересного выведать не удалось, и мы покинули ресторан, провожаемые недобрым гулом рабочей толпы.

1100

Мы с Ариадной сидели в кабинете. Сыскное отделение уже опустело. Также опустели и флаконы со светящимся кровяным концентратом, что составляли ее ежевечернюю трапезу.

Отложив стеклянные сосуды, Ариадна прикрыла глаза.

– Как много в тебе осталось от человека? – наконец спросил я.

– А как вы думаете, Виктор, раз для питания моей биологической части хватает двух флаконов? – Ариадна посмотрела на меня как-то странно и, мне показалось, немного грустно. – Четыреста двадцать грамм. Некоторая часть препарированного головного мозга. Двенадцать срезов спинного. Нервы, срощенные с моими основными системами. Немного тканей для механизированных органов. Вот и все человеческое, что во мне есть.

Часы отбили восемь. За чернотой окна шел промозглый октябрьский кислотный дождь. Уходить от уютного камина кабинета мне не хотелось, и я вновь разложил по столу папки, заведенные на наших подозреваемых. Убрав охладительный ящик, в котором хранился концентрат, я чуть задумался, прислушиваясь к своему состоянию, и наконец после некоторого колебания вытащил из стола бутылочку экстракта сибирского кофейного корня. Разведя в воде пять капель терпко пахнущей жидкости, я залпом осушил стакан. Внутри черепа прокатился огненный вал. Сердце забилось дробью. Усталость ушла, а цвет глаз немного осуждающе смотрящей на меня Ариадны стал будто бы чище.

Чуть придя в себя, я принялся быстро листать страницы, обдумывая дело Меликова.

– Кажется, будет сложнее, чем думалось, – наконец прервал я молчание. – Допустим, что у нас есть одержимый пытками душегуб, но с подозреваемыми все не сходится. Клекотов-старший кандидат идеальный…

– Но Меликова видели уже после того, как его выпороли люди барона. Отпустить его и снова похитить – странная логика, но мы можем не знать всех событий.

– Есть Клекотов-младший, которому на момент тех событий было восемнадцать лет. Он производит странное впечатление. Хотя на балу, судя по свидетельствам очевидцев, не был.

– Я плохо пока понимаю людей, но загруженные в меня данные из учебников по психиатрии говорят, что люди, как правило, имеют только одну манию. А Клекотов-младший, похоже, всецело отдался музыке.

– Верно… Кто дальше? Попечитель столичного учебного округа Кирилл Крестопадский. Блестящий послужной список. Несколько медалей и орденов. Признаться, тут не вижу никаких зацепок. Разве что любил в детстве мучить животных, но к делу это не подошьешь.

– Однако замечу, что он также был на балу.

– Не поспоришь. Дальше… Григорий Холодов. Начальник охраны. Человек военный… Такой убьет легко. Однако на балу не был. Да и, в конце концов, он не похож на человека, что будет убивать ради забавы.

– Виктор, вы ограничиваете ваши допущения лишь одним мотивом. Это неправильно в данной ситуации. Абсолютно неясно, почему после четырех убийств с особой жестокостью душегуб прекратил убивать, а если не прекратил, почему мы не имеем иных трупов? Если жертв только четыре, возможно, их убили по какой-то иной причине?

– По какой? Историки нашли клад Петра Третьего, посвятили в это актрису театра и учителя музыки, а после Григорий запытал их, выведывая место клада? Звучит как-то глупо.

– Возможно, вы правы. Но замечу, что у Холодова все равно могут быть сильные проблемы с психикой. При том, какими зверствами занимался Архангелоградский воздушный полк в прошлую войну…

Я стукнул по столу, резко обрывая Ариадну.

– Архангелоградцы были героями. Ты не была там.

– А вы, Виктор? Вам и вовсе в то время было девять. – Ариадна вдруг замолчала, и в ее голове еще громче защелкали машины.

Я отвернулся, непроизвольно притрагиваясь к старым ожогам под рукавом мундира. Передо мной снова встали затянутые в огонь улицы Небесного града Архангельска и десятки плывущих над домами дирижаблей, пылающих, словно огромные китайские фонари.

– Вернемся к работе, – наконец сказал я. – Помимо этой троицы есть еще баронская дворня. Бо́льшая часть прислуги во дворце набрана уже в Петрополисе, но одиннадцать человек из них старые слуги, что находятся при Клекотовых более чем десять лет. Это два повара, старшая горничная, камердинер и семеро охранников. Все стражники из солдат и унтер-офицеров Архангелогородского воздушного полка. Каждого из них нужно проверить. И проверить так, чтобы не узнал барон, иначе поднимется такой скандал, что прах наш развеют по ветру. Кроме того, нужно узнать, где был каждый подозреваемый в ночь смерти Меликова. Но главное, нужно попробовать поговорить с женой барона – может, она расскажет о том, что происходит в их доме.

– И как же вы застанете ее одну?

Я задумчиво погладил подбородок.

– Будем придумывать, Ариадна, будем придумывать.

1101

Время шло. Папки, заведенные на подозреваемых, полнились записями. Филеры наблюдали за дворцом. В кабаках агентами были опрошены несколько слуг, но зацепок не было. Наконец, осмелев, я направил во дворец подкупленного посыльного с запиской к жене барона. Я ожидал, что ответа придется ждать долго, однако уже на следующий день мальчик-посыльный вернулся с бумажным листком в руках. Тот был почти пуст, только спешно выведенная строчка: «Симеонов сад. У ангела. Сегодня в девять».

Дело обещало сдвинуться с мертвой точки. Парослав Котельников был этим доволен настолько, что даже передал мне свою особую трость с янтарным набалдашником, что делал достаточно редко.

Мы приехали заранее. Далекая окраина. Настолько далекая, что здесь до сих пор еще росли чахлые деревца вперемешку с колючим кустарником. В центре сада заколоченная часовня с ржавой крышей и скульптура ангела с отбитой головой и крыльями.

Взметнулись вороны. Мы зашли в сад.

– Трое за часовней. Еще двое наблюдают из переулка напротив выхода. Виктор, я могу сделать вывод, что жены барона не будет.

Зашуршал гравий. Ждавшая нас троица, уже не таясь, вышла из-за часовни. Еще двое быстро переходили улицу, отсекая дорогу к отступлению.

– Вооружены дубинками со свинцовой оплеткой. Есть револьверы, однако, судя по моим вычислениям, стрелять не собираются, – быстро уточнила Ариадна. – Доставайте клинок, Виктор.

– Какой еще клинок?

– Скрытый клинок. Из трости, которую вам дал Парослав. Виктор, я же вижу на рукояти кнопку.

– Какой еще клинок, у него там глинтвейн залит. Чтоб ожидание скрасить. Мы же на час раньше приехали. А кнопка нагревательные электроды включает.

Холодов подошел ближе. Черные брови начальника баронской охраны были нахмурены.

– Виктор, ну просили же тебя, не мешай жить его высокоблагородию. Барон старенький, его нельзя волновать. Вот это вот что такое? – Он взмахнул запиской к жене Клекотова и тут же смял ее, впрочем, не выбрасывая на землю, а убирая в карман.

Слуги впереди и позади изучали нас с холодным любопытством.

– Слушай, давай сразу проясним, – начальник охраны примирительно развел руки. – Я отлично понимаю, что у тебя своя работа, но и у меня своя. И я за нее получаю деньги. Так что сейчас разойдемся по-простому, убивать тебя никто не будет, голову проламывать тоже. Отходим дубинками, чтоб ты поохал с неделю у себя на перинах да подумал над своим поведением, и на первый раз дело с концом.

Я промолчал, лишь чуть сдвинул плащ, показывая висящий на поясе револьвер. Холодов ответил таким же жестом.

– Брось, Виктор, не дури, взрослые все люди. Мне твой труп даром не сдался, и тебе трупы не нужны. Так что давай без всего этого.

Начальник охраны отстегнул длинную, оправленную в свинец дубинку. Такие же появились у его помощников. Я нехотя поднял трость, оглядываясь по сторонам. Можно было попробовать сбить одного из слуг с ног и ломануться через кусты, но бегать Остроумовы не привыкли.

– Виктор, мне будет позволено вмешаться? – Ариадна стояла, опустив руки, и, кажется, не понимала, как ей реагировать.

От ее вопроса замерли даже нападающие.

– Естественно! Я что, могу взять на себя пятерых?

– А в какой мере я могу вмешаться? Мне не представляется ясным.

– Да господи, делай уже абсолютно все что можешь, только чтоб покалеченных потом не было. Это ж только слуги.

Взмах. Дубинка Холодова указывает на меня. Сигнал подан. Нападающие подходят осторожно, слаженно.

До Холодова было не добраться, поэтому первым надо выбить главного в этой четверке. Я наметил крепкого парня, с которым переглядывались остальные слуги, и резко бросился вперед, вбивая трость ему в живот и сразу добавляя мощный удар в лицо, заставляя выплюнуть на дорожку окровавленные зубы.

Плечо взорвалось болью: достали дубинкой. Главное – не выронить трость: нельзя их подпускать. Новая вспышка горячей боли. Я разрываю дистанцию и бью ближайшего слугу, заставляя упасть. Свист воздуха. Уворачиваюсь от нового удара, но дубинка все равно вскользь проходит по ребрам.

Странный звук раздался совсем рядом со мной. Будто защелкали друг о друга металлические шарики. Внезапно я понял, что передо мной никого нет. Все нападавшие лежат в чахлой траве.

Ариадна довольно отирает руки о кусок чьего-то плаща. Трость из моих рук падает. Щебень, трава, листья кустов: кровь везде. Один из слуг пытается запихать кишки в располосованный живот. Двое других корчатся, вскрытые от паха до горла. Четвертый безуспешно зажимает разодранное горло. Лезвия на руках Ариадны черны от крови. Лежащий в стороне от всех Холодов еще пытается отползти, зажимая огромную рану в боку.

– Виктор, все в порядке? Вы какой-то бледный. Виктор, да что с вами? Мне кажется, вы недовольны? Я что-то сделала не так? Я же никого не покалечила. Они все сейчас умрут. – Ариадна робко улыбнулась, кажется, ожидая похвалы.

Я бросился к Холодову и, вытащив платок, попытался зажать ему рану. Остальным было уже не помочь.

– Что стоишь? Помоги загрузить его в локомобиль.

– Зачем? Он же скоро умрет.

– Грузи! Зачем ты их всех убила?

– Виктор, так было быстрее всего обезопасить вас от нападающих.

– Убив четверых?

– Лес рубят – пешки летят. – Ариадна со щелчком улыбнулась. – Вы сами сказали сделать абсолютно все, что я могу. Тем более что в этой ситуации закон на нашей стороне.

– Заткнись! Давай тащи его. Попробуем довезти до больницы.

Мы бросили начальника охраны на заднее сиденье, и я рванул рычаги, разгоняя машину.

– Виктор, судя по вашему поведению, вы показываете, что сердитесь на меня?

Я не стал тратить время на разговоры, просто приказал ей молчать и зажимать рану Холодова.

1110

Северный ядовитый океан. Шторм. Вдали тонет пароходофрегат. Спасшиеся на шлюпке матросы в ужасе смотрят на многометровую волну, зависшую прямо над ними. Сейчас я бы предпочел оказаться на их месте.

Я оторвал взгляд от картины в кабинете начальника сыска. Парослав бушевал.

– Четыре трупа. – Сыщик стукнул по столу своим кулачищем, и десяток ампул табачной настойки, лежащих в пепельнице, жалобно зазвенели. – А может, и пять, если врачи не вытащат Холодова.

– Виктор приказал мне делать абсолютно все, что я могу. Я имела право убивать согласно закону, – снова подала голос Ариадна.

– Ты могла их не убивать, вот что главное, а ты, Виктор, гусь ты хрустальный, ты чем думал? Ты избежать драки не мог?

– Слушайте, я все объясню.

– А не надо все объяснять. Ты расслабился! Расслабился ты, Виктор! С Ариадны-то какой спрос, она машина, а ты чем думал? Чем ты думал-то? Да ты понимаешь, что как только огласка наступит, Клекотов все наше отделение с дерьмом сровняет? Как же я вообще в это вписался-то, да еще и перед пенсией? Четыре трупа! А может, и пять, если врачи не вытащат Холодова!

Парослав продолжил бушевать по новому кругу.

Наконец, обессилев, он зло грохнул секретером и, вытащив графин с водой, мощными глотками осушил его до половины.

– В общем, – проговорил сыщик уже спокойным голосом. – Иди пиши отчет о случившемся в Инженерную коллегию.

– И что писать?

– Виктор, правду пиши. – Парослав замер надо мной. – Я не желаю, чтобы через пару лет управление заполнили невменяемые машины-потрошители. И я не желаю, чтобы через пару лет мы лишились надежных механических помощников. Так что пиши им правду. А я пока поеду к министру, может, удастся вытащить тебя из неприятностей.

Парослав покачал головой.

– Я очень тобой разочарован, Виктор. Очень разочарован.

Я вернулся в кабинет через час. Сперва успокаивал себе нервы прогулкой. Сев за стол, я собрался уже писать отчет в Инженерную коллегию, но внезапно обратил внимание, что на зеленом сукне было непривычно пусто.

С легким лязгом у себя за столом ожила Ариадна.

– Виктор, пока вас не было, я перебрала все неотсортированные документы. Кроме того, я отпечатала письма, до которых у вас не доходили руки.

– А это что? – Я уставился на стоящую рядом с письменными приборами коробку.

– Судя по надписи на упаковке, это «Знаменитая яблочная пастила фабрики Василия Кошкина». Учитывая, что коробка не несет следов вскрытия, я предполагаю, что название отвечает ее содержанию.

Я вздохнул.

– Что она делает на моем столе?

– Я осмотрела столы других сотрудников отделения в поисках того, что могло бы вам понравиться. Увидев ее, я предположила, что раз вы человек, то любите сладкое, как и все остальные люди. Этого же будет достаточно?

– Достаточно для чего?

– Чтобы вы, испытывая чувство благодарности мне, не написали негативного отзыва на меня в своем отчете Инженерной коллегии. Иначе они снова переберут мою вычислительную машину.

Я грустно покачал головой.

– Ариадна, ты убила четырех человек и даже не понимаешь, насколько это неправильно. Они не собирались меня убивать. Ты могла их разоружить.

– Но вы же запретили мне только калечить. Я просто пошла по наиболее простому пути обеспечения безопасности испытателя.

Ариадна посмотрела на меня своими светящимися глазами.

– Вы же не напишете негативный отзыв? Они снова будут меня разбирать.

– И, может быть, вправят мозги на место. Люди погибли, как ты этого не поймешь?

– Это вы мне приказали! Пожалуйста, не дайте им снова меня разбирать. Я не виновата в случившемся. Я лишь интерпретировала ситуацию под ваши инструкции. Я обещаю исправить эту недоработку. – Ариадна выдвинула ящик, доставая набор прихотливых серебряных инструментов. – Я сейчас внесу коррективы в свою логическую машину.

Зло посмотрев на безумный механизм, я указал на дверь. Оставшись один, я взял чистый лист и со вздохом принялся писать отчет.

Над отделением сгущались тучи. Клекотов уже начал поднимать своих друзей из Промышленного совета. Последнее, что нас спасало, – забастовка уже семи тысяч человек на музыкальной фабрике барона, что сильно отвлекала Клекотова-старшего.

Флакон экстракта сибирского кофейного корня, лежащий у меня в столе, стремительно пустел – я почти не спал, пытаясь успеть вычислить убийцу, до того как Промышленный совет вмешается в дело. Увы, ни новых улик, ни новых показаний получить так и не удалось. Агенты сбились с ног, отчеты, выписки и письма из Екатеринозаводска, пришедшие в ответ на мои запросы, заполнили стол, но толка не было.

Сыскной механизм все это время сидел в углу кабинета. В ее голове, точно цикады, стрекотали вычислительные машины. Она тоже пыталась найти преступника до того, как ее заберут на переделку. Со мной Ариадна почти не говорила, и лишь когда я отвлекался, она норовила подкрасться к моему столу и подбросить в чай несколько лишних сахарных кусков.

Я так привык к этому ее поведению, что даже на секунду растерялся, когда на третье утро после убийства Ариадну в своем кабинете не обнаружил. Спешно пройдя по отделению, я нашел машину сидящей в кабинете Парослава Котельникова.

Начальник столичного сыска был странно весел, и это на фоне последних событий пугало. Его роскошный мундир валялся смятым на ковре. Сейчас сыщик был одет в не слишком чистую косоворотку и черные брюки самого дешевого сукна. Со вкусом напевая запрещенную цензурой рабочую песню, он достал из специального шкафа грубо сшитый пиджак и картуз с лаковым козырьком.

– Парослав Симеонович, вы куда в таком виде?

– Как куда? А тебя, видно, Ариадна в известность не поставила? Идейка у нее возникла. Сегодня меня не ждите. Буду, так сказать, вливаться в рабочее движение. И подготовьтесь, вечером пришлю курьера – и сразу после поедете к барону. Будете приносить извинения за убитых слуг и пытаться сгладить произошедшее. И попробуйте только не проявить революционной рабочей сознательности в этом вопросе!

С сожалением отложив свою сверкающую медью и золотом трубку, Парослав вытащил плитку дешевого жевательного табака, с ходу откусывая чуть ли не половину. Довольно жуя, он вышел из кабинета, тяжело ступая по вощеному паркету шикарными, со скрыпом, сапогами.

Шеф ушел, и на все мои вопросы в течение дня Ариадна отвечала исключительно молчанием. Молчала она до самого вечера, когда курьер передал ей конверт от Парослава.

– Что, это все? – Я с сомнением посмотрел на сыскную машину. – Тогда отправляемся к барону. Только учти, теперь никаких эксцессов. Ты ничего не делаешь, пока я не скажу. Говорить можешь, но не более. Никаких действий, повторяю, без моего приказа. Ясно? Да? Поехали тогда.

Не на шутку задетый всей этой странной игрой, я, тем не менее, закончил все на своих условиях.

1111

Над стеклянной крышей собиралась гроза. Был вечер. Мы сидели на третьем этаже дома Клекотовых. Под раскаты грома плыла мелодия вальса. Орфей Клекотов музицировал на странном стальном инструменте, похожем на пианино, утонувшее в паутине из тысячи струн. Дворец под нами темен и пуст. Клекотов-старший еще не вернулся с фабрики, и мы были вынуждены его ожидать.

– Вы рисковый человек, Виктор. Напрашиваться к нам в гости после всего, что вы устроили. Кстати, когда ваше отделение разъяснит ситуацию с нападением на наших бедных слуг? Отец готовится поднять на вас весь Промышленный совет. Ой, Виктор, как вы сразу напряглись. Да бросьте. Я же просто шучу, мне вообще нет до этого никакого дела. Холодов живой остался – и то хорошо. Просто забавно на вас смотреть.

Клекотов-младший закончил игру странной, почти невыносимой чистоты мелодией и разочарованно вздохнул:

– И этот образец плох. Нет отзывчивости. Как редко встретишь инструмент с по-настоящему живым звуком.

Покачав головой, он сел напротив. Перед нами на легком резном столике громоздились легкие закуски и темные бутылки вина.

– За музыку! – Я поднял бокал, и мы выпили.

– Да, музыка – это самое прекрасное, что есть на Земле, – улыбнулся Орфей, откидываясь в кресле и смотря в стеклянный потолок. – А может, и не только на Земле.

Сидящая рядом Ариадна внезапно прервала нас.

– Я хотела бы задать еще один вопрос о вашем учителе музыки, господине Меликове. Меня интересуют его отношения с покойной женой барона.

– А… Они тайно встречались. Были влюблены друг в друга. Я же уже все вам с Виктором рассказал.

– Именно. Влюбленность. Я часто сталкивалась с этим словом в словарях. Орфей, вы человек тонкого чувства. Может, вы сможете дать мне определение того, что это?

– Ты хочешь знать, что такое влюбленность? – Клекотов-младший задумчиво помедлил. – Она для каждого разная. Для меня влюбленность – это страсть. Как можно объяснить то, что чувствуешь, касаясь желанной женщины? Когда целуешь ее. Как она откликается на прикосновение? Как пальцы творят мелодию на ней? Ее дрожь в ответ… Ты играешь музыку на другом человеке, разве это не чудо?

– Однако досье говорит, что вы почти не интересуетесь женщинами. Почему? Вам чужда влюбленность? Или вы просто предпочитаете играть на людях свою музыку иначе?

– Что? Я не понимаю. – Клекотов-младший инстинктивно отодвинулся, вжавшись в спинку кресла.

– Проанализировав дело, я поняла, что все жертвы обладали хорошими голосовыми данными. Актриса театра, учитель музыки, супруги-историки, певшие на музыкальных вечерах. А еще раны ваших жертв. Для обычной пытки они лежат слишком… Ритмично. Будто одержимый душегуб не только мучил их, но и хотел добиться… музыки их криков. Звучания от своего живого инструмента. Наверное, именно поэтому многие раны нанесены пилой. Поскольку именно она напрашивалась в таком деле, как аналог смычка.

– Да что вы себе позволяете…

– Был ли Меликов первой жертвой? Поставлю это под сомнение. Но вы помогали ему встречаться с женой барона. Когда Меликова выставили из поместья, было очень просто составить от имени жены барона записку с просьбой о встрече и заманить все еще влюбленного учителя туда, где вы мучили своих жертв.

Вы держали его там долго, пытая и наслаждаясь криками, пока однажды он не смог сбежать. В испуге вы убили еще трех несчастных, которых мучили вместе с учителем, и попытались их спрятать. Неудачно. Впрочем, Меликов не думал о мести, он боялся вас и власти вашей семьи. А потому бежал, решившись укрыться в Петрополисе. В самом большом городе нашей империи.

На этом история бы закончилась, если бы в Петрополис не переехали вы. Ваш отец встретил Меликова на балу, но не узнал его. Это было ясно по его реакции в разговоре с нами. Зато учителя узнал Крестопадский. Это и объясняет, почему убийца пришел к опасному свидетелю лишь через неделю. Преступник узнал о появлении Меликова на балу, но не сразу. Вы встретились с Крестопадским только через шесть дней после бала за игрой в карты. И там Крестопадский не мог не упомянуть о том, что внезапно встретил в Петрополисе Меликова, вашего давнего знакомца из Екатеринозаводска.

Итак, Меликов, увидев на балу отца своего мучителя, понимает, что вы, возможно, тоже в городе. У него начинается горячка. Между тем вы узнаете об опасном свидетеле от Крестопадского и, наведя справки, отправляетесь к нему домой. Мне неизвестно, решили ли вы устранить опасного свидетеля или вернуть его в свою коллекцию. Однако когда вы сумели проникнуть в комнаты Меликова, тот, увидев вас, скончался от разрыва сердца.

Однако для вас он не был человеком. Лишь музыкальным инструментом, на котором вы играли свои мелодии. Но инструментом, который вы очень и очень ценили. И потому как только Меликов замолк навсегда, вы не бросили его на полу, тело вы бережно убрали в увиденный в комнате футляр. Ведь вы отдавали дань инструменту, на котором так много играли в юности. Чьими криками вы наслаждались.

– Музыка не только в криках. – Клекотов-младший покачал головой. – Музыка еще и в том, как отзовется тело. В напряжениях каждой жилы. Если бы вы знали, какой это восторг – чувствовать, как отзывается инструмент на малейшее движение пилы. Какую музыку рождают в его нутре ножевые аккорды.

Сын барона блаженно заулыбался и вдруг пожал плечами:

– Возможно, так сказал бы я, если бы был вашим искомым душегубом.

Клекотов облегченно откинулся в кресле и продолжил:

– У вас нет ни единого доказательства. Те тела нашли много лет назад. Все поросло быльем. Даже если вы докажете, что я приходил к Меликову, это вообще никак не повлияет. Умер-то он сам. Конечно, были у меня и помощники, люди достаточно знающие. Но вы же сами убили их в Симеоновом саду. Незадача. Так что вы будете делать дальше? Обыски? Ни один суд никогда не позволит обыскивать дворец Клекотовых. Тем более без улик.

– Я сомневаюсь, что остальных жертв вы мучаете здесь. Особенно когда у вас в городе есть фабрики.

Клекотов пожал плечами.

– Без улик вы не сможете заставить суд обыскать и их. Разве что проникнете туда сами? Двадцать цехов, квадратные километры складов и мастерских. Не хватит и тысячи человек, чтобы хоть что-то найти.

– Виктор, разрешите мне достать и вскрыть конверт?

Дождавшись кивка, Ариадна рывком дернула руку, и по столу зазвенели пластины камеры-обскуры.

Они падали на венецианское стекло и устрицы, десятки тяжелых пластин. Искаженные лица. Иссеченные тела. Длинные ряды инструментов.

– Тысячи не хватит. Семь тысяч сумели с этим справиться. Этим утром начальник сыскного отделения Петрополиса Парослав Котельников сугубо неофициально проник на территорию вашей бастующей фабрики и рассказал рабочим про то, что может быть спрятано на ее территории. Почти весь день рабочие ломали перекрытия, простукивали полы и изучали схемы зданий. Этим вечером тайник, где вы держали привезенных во время переезда из Екатеринозаводска жертв, был найден. И некоторые из них еще не утратили разум и смогут дать показания. Вам конец. Думаю, вас казнят. Позорно повесят, и никакие связи отца вам не помогут. Я бы арестовала вас, но, к сожалению, я не имею права даже пошевелиться без приказа Виктора.

– Ариадна, с удовольствием приказываю вам… – Я не договорил.

Мир разлетелся на множество хрустальных осколков.

Клекотов вдруг резко швырнул графин со стола. Толстое стекло вбилось мне в голову, и я рухнул на пол. Лицо залило что-то липкое. Почти вслепую я успел вытащить револьвер, но удар ноги Клекотова выбил его из моих рук, и наследник барона прыгнул на меня.

– Ариадна… – прохрипел я, но его руки тут же обхватили мне горло.

Ариадна стояла над нами, сжимая и разжимая руки, бессильная что-то сделать без моих приказов.

Кулак Клекотова вбился мне в горло, и я захрипел, не в состоянии сказать и слова. Я вцепился в барона, но тот, подхватив с пола кусок стекла, разрезая собственные пальцы, ударил меня по руке. Я не смог сдержать крик.

– Какой голос. Какой прекрасный голос. – Клекотов резанул меня снова, но я сумел вывернуть его руку.

– Ариадна…

Орфей извернулся и, не дав мне договорить, с бешеной силой снова сжал мое горло. В ушах застучала кровь. Нет, не в ушах… Кто-то ломал закрытую дверь. Голос… Голос слуги барона.

– Ломай! Я здесь! – Орфей прижал меня к полу, продолжая душить. – Нет, не надо звать свою механическую канарейку. Не кричи, побереги силы. Сбежав из Петрополиса, я обновлю свою коллекцию. Виктор, ты будешь первым и самым совершенным инструментом в ней.

Дверь слетела с петель, и в кабинет ворвался слуга с пистолетом. На секунду он замер, пытаясь понять происходящее, и Клекотов мотнул головой на меня:

– Бросай ты оружие, вяжи его! Первым делом заткнуть рот! Что стоишь?

Орфей вдруг резко приник к моему уху. На меня пахнуло вином, мятными пастилками и его абсолютным безумием.

– У тебя такой голос. Знаешь, едва я впервые услышал тебя, как уже не мог забыть. Виктор, как же ты будешь звучать, когда я буду играть на тебе Шопена хирургической пилой, снова и снова, снова и снова…

– На похоронах ты своего Шопена услышишь. – Я, наконец, высвободил двуствольный пистолет Парослава и, приставив его к животу Клекотова-младшего, нажал на спуск.

Больше я не успел сделать ничего: подскочивший слуга со всей силы врезал мне по голове.

Когда я пришел в себя, Орфей Клекотов с разорванным картечью нутром еще скреб ногами ковер. Он даже не мог зажать рану. Его руки полностью погрузились в красное кровавое месиво.

Слуга барона валялся рядом. Ариадна стояла надо мной на коленях, бинтуя разрезанную руку.

– Слуга. Ты его убила?

– Нет. Только оглушила. Вы же сами попросили меня не убивать людей без надобности.

Я благодарно улыбнулся.

– Но как ты смогла действовать… – Я закашлялся.

– Виктор, я же механизм стоимостью сто сорок четыре тысячи золотых царских рублей. Ну неужели вы думаете, что у меня в программах была заложена возможность беспрекословного подчинения человеку, находящемуся в десятом классе табели о рангах? Но раз вы приказали, то я, конечно, не стала вмешиваться. – Ариадна улыбнулась, затягивая повязку чуть сильнее, чем надо. – Иначе вдруг, когда вас резал Клекотов, я бы опять сделала что-то не так?

– Он мог меня убить. Вскрыть горло тем стеклом.

– И что с того? Ладно вам. Да и он все равно не ударил бы вас по шее. Он не хотел портить вашего голоса. Вы что, опять недовольны моим поведением? Право, Виктор, не будьте таким букой.

Она помогла мне подняться. Мы вышли на балкон, подальше от запаха крови и развороченных внутренностей.

– Да и какая разница, что я сделала. Вы все равно уже отчитались в Инженерную коллегию. Скоро они опять переберут мне мозг. Виктор, когда они за мной приедут?

– Утром. – Я вздохнул, отворачиваясь.

– Что ж… Я могу попросить не увозить меня отсюда хотя бы до рассвета? Гроза скоро кончится, и тучи рассеиваются… Верите, я никогда не видела звезд. Дайте мне посмотреть на них, пока я еще осталась собой…

Часть вторая. Кошкин дом

0001

«Над Фабричной стороной неба нет. Вместо него над головой днем и ночью кипят потоки черного дыма, рвущегося из тысяч заводских труб. Здесь всегда темно. Только висящие на перекрестках прожекторы могут указать путь. Здесь всегда невозможно дышать. Только в часовнях, что стоят у краснокирпичных фабричных стен, можно прийти в себя, на несколько минут стащив с лица респиратор.

Я останавливаю локомобиль на набережной канала и распахиваю дверь. Нестерпимый запах угольной пыли и жженой резины, серы и ржавчины пробивается даже сквозь новые фильтры.

Городовой уже ожидает меня, фонарем указывает вперед, и я иду следом. Все кругом тонет в дымном мареве. Циклопические цеха над нами плывут словно миражи. Дым скрадывает звуки, стук шестерен огромных кранов слышится, словно сквозь вату, слабеют удары паровых молотов, становится все неяснее тяжелый гул стоящих на берегу канала фабрик, жадно хлещущих трубами стылую осеннюю воду и тут же испражняющихся в нее своими отходами. Единственные звуки, что доносятся четко, – скрип измазанной мазутом щебенки под нашими сапогами да доносящийся издалека рев сирен, перекликающихся в дымной темноте грузовых барж.

Наконец, мы у цели. Прокладывая себе путь лучом ацетиленового фонаря, я иду через смог, туда, где на глинистом берегу канала черным плевком лежит выловленный из воды труп. Мертвец страшен. Искаженное лицо покрывает оплывшая, уродливая маска. Меня передергивает, я понимаю, что с ним сделали – кто-то окунул голову бедолаги в кипящую смолу, и та залила его лицо, заполнила раскрытый в ужасе рот, скрыла глаза, уши и нос. Той же смолой убийца залил все раны на теле, и даже ниже пояса видны все те же застывшие черные пятна.

Я смотрю на мертвеца. Кто мог сотворить с ним такое? Сумасшедший? Сектант Тараканьего бога? Выходец из диких племен, что населяют земли по ту сторону реки Обь? Нет… Похоже, загадка будет куда сложнее. Из рук обнаружившего труп городового я получаю размокшее удостоверение, найденное в кармане мертвеца. Имя мне знакомо: похоже, перед нами частный детектив, что месяц назад был прислан из Альбиона по одному очень деликатному делу.

Начинается дождь. Порывы ветра швыряют мне в лицо едкие капли, но я уже не обращаю на это внимания. Я лихорадочно думаю, не отвлекаясь ни на что вокруг. В голове начинает стремительно формироваться логическая цепочка. Если каждое отверстие на теле сброшенного в воду канала детектива надежно запечатано смолой, это означает…

Городовой вздрагивает, когда я резко выхватываю блокнот.

– Парослав Симеонович, неужто догадки есть? – бубнит он в респиратор.

Я отмахиваюсь. Какие тут догадки? Догадки будут позже! Сейчас у меня есть кое-что куда более важное, у меня есть название для этого дела! И я назову его…»

– «Герметичный детектив»? Серьезно? Вы назвали это дело «Герметичный детектив»?!

Я закашлялся, едва не выронив рукопись сыщика.

Парослав Симеонович посмотрел на меня вопросительно, явно не понимая, в чем проблема.

– Ну, хорошо же вышло, Виктор, внезапно и с интригою. Да лещ на горох так клевать не будет, как читатель на такое название! На, держи следующий лист. Ох, что за сочинение я приготовил, Виктор, что за сочинение! У меня там и внезапный поворот в сюжете будет, и перестрелка со всех стволов, и драка с главным мерзавцем в конце. И притом какая драка! Эпичнее, чем поединок Ахилла с Гектором! Там негодяй сперва как сиганет на меня исподтишка, как начнет меня одолевать, как примется тумаками кормить, и вот когда я напропускаю уже столько ударов, что читатель подумает, все – спекся Парослав, тогда в самый распоследний момент я как извернусь щучкой из хватки злодея, как кастетом ему в висок суну, так он все мозги наружу и вывалит! Вот поверишь, столько лет прошло с того расследования, а как сейчас это помню! – Парослав Симеонович азартно хлопнул своими ручищами, наглядно демонстрируя, как выбивал когда-то мозги напавшему на него негодяю. – Ах, Виктор, ну какие ж времена были при покойном-то императоре, какие ж были расследования. Какие преступники! Наполеоны настоящие! Дело иметь приятно! Вот тебе доводилось когда-нибудь пресветлому князю, да по устам его сахарным, да кастетом железным? А мне доводилось, Виктор. Ах, прекрасное, чудеснейшее время… Такого, как сейчас, тогда не творилось.

Сыщик закурил и, подняв железные жалюзи, мечтательно посмотрел на город. За окном кабинета медленно падали сквозь дым пушистые хлопья черного снега. Снегопад шел с утра, город почти исчез в угольной тьме, и только прожекторы на куполах церквей разрывали черноту своим золотым светом.

В другое время я бы, как обычно, улыбнулся привычному ворчанию Парослава, но сейчас только тяжело покачал головой. Наконец я попытался снова погрузиться в чтение. Получалось плохо. Мысли были слишком далеко от истории Парослава. Взгляд постоянно срывался с бумаги на город за окном. Сюжет рассказа ускользал, разваливаясь на несвязные отрывки. Когда я понял, что уже в пятый раз перечитываю один и тот же абзац, то вздохнул и поднялся с кресла.

– Простите, Парослав Симеонович. Не могу. Позвольте дочитать немного позже.

Сыщик не стал ничего говорить и, сразу все поняв, кивнул. Он дернул рычаг, и жалюзи со стуком закрыли окно. Город исчез, но перед моими глазами все стоял и стоял сияющий прожекторами храм Спаса на Крови, за которым даже через снегопад угадывался мрачный силуэт башни Инженерной коллегии.

Расположившись в своем кабинете, я убрал мемуары Парослава в ящик стола. Заварив кофе и кинув туда целых пять кусочков пиленого сахара, я попытался отвлечься написанием отчетов. Впрочем, и это дело пошло из рук вон плохо. Стук печатной машинки слишком напоминал о былом перезвоне металлических пальцев по клавишам. Глаза постоянно возвращались то к опустевшему столу Ариадны, на котором все еще сиротливо лежал позабытый ящичек с ее инструментами, то к стоящей в шкафу золоченой картонной коробочке со знаменитой яблочной пастилой фабрики Василия Кошкина.

Кофе горчил, несмотря на весь сахар.

Отложив бумаги, я отошел к окну. Ветер с Мертвого залива ослаб, и башня Инженерной коллегии куталась в черную клубящуюся пелену. Мне не хотелось, до боли не хотелось думать о том, что там сейчас происходит, но мысли вновь и вновь возвращались лишь к этому.

От грохота входной двери я пролил кофе. Что-то свалилось со стола, а в шкафах жалобно зазвенели стекла. В кабинет, как всегда радостный и полный жизни, ввалился Бедов.

– Виктор, будешь? – Он ловко извлек из-под мундира стеклянную, оплетенную медью фляжку и, проигнорировав мое отрицание, быстро отобрал у меня кружку. Вылив кофе в кадку с чайным деревом, поручик налил мне красиво-золотистый, но, судя по запаху, явно не самый дорогой напиток.

– Пей, Виктор, до дна! Знаешь машинисточку из министерства, с которой я амур кручу? Сегодня в промежутках между делами плотского толка она мне сообщила, что в канцелярии на тебя уже бумага оформлена. За подписью министра бумага! Виктор, да пей ты, не понял, что ли? За задержание Клекотова тебя к ордену представляют!

– Я в курсе, Парослав утром сказал. – Я отставил кружку прочь.

– В курсе? – на лице Бедова появилось недоумение. – Тогда что ты смурной-то такой? Тебя же святой Анной награждать будут, а ты сидишь несчастный, словно гимназистка неразвращенная.

Бедов возмущенно насупился и опустошил фляжку.

– Эх, Виктор, не умеешь ты ценить то, что по-настоящему важно. Что, о кукле своей механической все думаешь? Так, сам знаешь, скоро ее обратно доставят. Давай взбодрись. Первый орден только раз в жизни получают!

Я отвернулся от радостного поручика. На душе было мерзко.

00010

Награждение мне запомнилось смутно. Высокий силуэт здания Министерства внутренних дел. Лабиринт кабинетов. Черное дерево, бронза и малиновые переливы ткани на стенах. Полнящийся людьми зал. Вереница награждаемых. Отрывистые речи. Блеск золотого шитья на мундире министра. Тяжесть деревянной шкатулки с покоящимся в ней крестом, залитым красной эмалью. Обволакивающая духота. Конец торжественной части. Хлынувшая в коридоры говорливая толпа. Мои быстрые шаги прочь. Пустая, лишенная людей черная лестница. Стук закрываемой мной двери, отсекающий радостный гомон, наполнивший этаж. Сменяющие друг друга ступени. Пронзительная синева механических глаз.

– Виктор! Какая приятная встреча! – Советник Инженерной коллегии граф Серафим Мороков благостно улыбнулся и, легко взлетев на несколько ступеней, подал мне руку. Ариадна, повинуясь его жесту, молчаливой тенью подошла ближе. Следом за ней мгновенно шагнули четыре крепких инженера. Лица их были спокойны, но под мундирами легко угадывались очертания и скрытой кольчужной брони, и защищающих руки металлических накладок. У бедра каждого из них висел тяжелый шоковый разрядник.

– О, да я вижу, мы оба нынче при новых украшениях? – Мороков с улыбкой посмотрел на Анну в моей петлице, после чего любовно протер висящую на мундире ослепительную звезду ордена Святого Владимира.

– Вас сегодня наградили, Виктор? А я вот вчера за разработку сыскной машины жалован был. Не здесь, конечно. В Летнем дворце. Прямо из рук матушки нашей императрицы орден принял. – Мороков с улыбкой взглянул на свое отражение в белоснежной полированной мраморной стене. – Надо сказать, и ваша заслуга здесь немалая. Дело Клекотова вызвало ажитацию даже при дворе. Теперь все интересуются Ариадной и хотят ее увидеть. Так что был вынужден бросить всю работу и сюда привезти, министру показывать. Я вам очень благодарен, Виктор. Да, еще раз поздравляю с наградой. Вы ее достойны.

– Ариадна сделала для этого расследования куда больше, чем я.

Мороков непонимающе уставился на меня.

– Виктор, когда возводят дом, кто делает всю работу? Человек или топор, что он держит в руках? Все заслуги в этом деле ваши.

Торопливо подошедший дежурный прервал наш разговор. Он быстро зашептал что-то графу на ухо, и через миг они быстро отошли прочь, а вскоре, повинуясь Морокову, к ним шагнули и инженеры.

Мы с Ариадной на мгновение остались одни. Одни в полном молчании. Я не знал, что сказать. Задать вопросы о том, как идут работы над ней? Зачем? Я сам видел все, что делали с Ариадной в Инженерной коллегии, видел, пока читал Морокову спешно написанные поправки к своему отчету о случившемся со слугами Клекотова.

Видел, как до треска фарфора сжимались пальцы привязанных ремнями рук, когда в ее глаза вводили толстые иглы электродов. Слышал скрежет металлических каблуков по кафельному полу, когда ее голову один за другим заполняли разряды тока. Чувствовал запах паленых волос и кожи. Я видел, как изгибалось ее тело, когда инженеры, сняв половину черепной коробки, перебирали шестерни в ее голове.

Тогда мне мало что удалось сделать.

Уговорить Серафима Морокова не подвергать ее разум полной переделке? Да. Но особой моей заслуги в этом не было: граф и сам не хотел на многие месяцы тормозить обкатку своей удачной разработки.

Уговорить советника не трогать ее вовсе, убедив, что вина за случившееся лежит только на мне? Нет. Отчету, что я написал сразу после гибели слуг, уже успели дать ход, и граф не желал рисковать своей репутацией.

Мы стояли на мраморной лестнице. Ариадна смотрела на меня немигающими, полными безразличия глазами. Тишина резала уши. Я почти решился заговорить, когда за спиной вновь послышались шаги, и Мороков легким жестом велел Ариадне идти вслед за ним.

Приглушенный стук каблуков по мягким коврам из лучшей синтетики. Легкий гул сервомоторов. Мягкий синий свет ее глаз, когда уходящая Ариадна вдруг обернулась ко мне.

– Поздравляю с наградой, Виктор, вы получили то, чего заслуживали. – Перезвон ее голоса резанул меня холодом металла.

– Да, мы все получили то, чего заслуживали. – Серафим Мороков вновь нежно протер золотую звезду на мундире и широко улыбнулся мне на прощание.

00011

Я не уехал из министерства сразу. Не смог после увиденного. Просто отправился слоняться по коридорам, стараясь выбить все мысли из головы. Комнаты менялись на залы, залы обращались в комнаты. Мрамор, бетон, чугун, стекло. Наконец, толкнув дверь, я вышел на крытый оранжерейный балкон, где оживленно переговаривались награжденные офицеры. Попросив у одного из них сигарету и сев возле мутного стекла, почти не открывающего вида на город, я впервые за очень долгое время закурил. Дым был горьким. От кадки с цветами возле меня пахло влажной землей и плесенью.

– Виктор, наконец я вас нашел. Хочу сказать, что очень вам сочувствую.

Рядом со мной присел человек в мундире аншеф-кибернетика Инженерной коллегии. Я без труда узнал в нем доктора Вальтера Стима, одного из главных разработчиков Ариадны, в знак заслуг которого, ей во многом и присвоили именно аббревиатуру С.Т.И.М.

– Виктор, очень вам сочувствую. Я просматривал блоки памяти моей девочки. Я все видел.

– Спасибо большое.

Доктор покачал головой.

– Господи, Виктор, как вы это все терпели? Она же наглость имела вас обвинять во всем произошедшем с убитыми слугами! И ладно обвинять, господи, она посмела ваши приказы игнорировать, когда вы у Клекотова были!

Я чуть не выронил сигарету от возмущения.

– Да вы о чем? Меня бы убили без этого.

Доктор махнул рукой, будто это вообще не имело никакого значения.

– Впрочем, тут есть моя вина, я все же немного недовернул логическую машину девочки. Интеллект и покорность, надо жертвовать или одним, или другим. Я сейчас поговорил с Мороковым. В общем, вот держите. Лично от графа. За хорошую работу. Потом я пришлю вам акты приема-передачи. Распишетесь в них.

Он вложил мне в руки маленькую, не больше блокнота, книжку, обшитую черной кожей.

– За успех с делом Клекотова ваш уровень в эксперименте повышен. Теперь вы будете не только сопровождать нашу машину. Вы сможете напрямую командовать ею. Это коды к Ариадне. Вот, полистайте. Теперь, если попробует игнорировать ваши приказы, просто назовите код. И она все сделает. Никуда не денется.

– Вообще все? – переспросил я, окончательно сбитый с толку.

– Абсолютно, Виктор. – Вальтер Стим подмигнул. – Я видел ее выходки, так что мы закроем глаза, если вы будете немного превышать полномочия. Удачно поиграться. И да, я уже сообщил девочке о нашем с графом маленьком подарке.

Он ушел, и я остался один с черной книгой в руках. Мне все больше не нравилось, куда начинает катиться происходящее.

00100

Ариадну доставили к нам в отделение ровно через неделю. О черной книге мы не заговорили ни разу, но я видел долгие, тяжелые взгляды, которые она бросает на мой стол. Мы по-прежнему работали вместе. Заниматься было чем: агенты уральских коммун устроили в городе динамитную мастерскую, из Невской лавры пропали вычислительные мощи, видевший это преступление нейродиакон был найден повешенным в собственной келье, а на Фабричной стороне продолжали свирепствовать банды.

Дел было много, однако любые мои попытки завести с Ариадной беседу на внеслужебные темы теперь встречали только ее безразличное молчание. Сперва это было тяжело. Затем больно. Потом начало уже просто бесить.

– Хватит! – В один из дней столкнувшись с гробовым молчанием в ответ на очередную попытку с ней заговорить, я просто стукнул кулаком по столу. – Да сколько ты будешь мне это припоминать! Я же извинялся столько раз! Мне жаль, что так вышло! Я же потом все что мог сделал, чтобы тебя выгородить! Как вообще можно так себя вести?

– Виктор. – Тон Ариадны внезапно для меня был мягким и почти лишился механических нот. – Я уже много раз говорила, что вы совершаете классическую для людей ошибку восприятия. Я машина. Биомеханический робот. А вы занимаетесь тем, что придумываете мне человеческие качества. Да еще и обижаетесь, не увидев во мне что-то из своих фантазий. Я всего лишь следую алгоритмам, Виктор. Не более. А что касается первого вашего вопроса, то припоминать совокупность ваших действий и бездействий я буду ровно до того момента, пока мне не сменят блоки памяти. Учитывая текущий объем записываемой мной информации, это случится через пятьдесят шесть лет. Однако к тому времени объем блоков памяти вследствие прогресса вырастет, и полученную прежде информацию мне явно перезапишут на новые, более совершенные блоки, что означает, что я смогу помнить об этих событиях на протяжении всего срока своей службы, который, учитывая взаимозаменяемость моих узлов…

Ариадна говорила, говорила и говорила, а я, держась за голову, все больше убеждался, что сыскная машина иногда до безумия может походить на живую женщину.

Я подумал о лежащей в столе черной книге, но тут же с отвращением отбросил эту мысль и, поднявшись с кресла, уже не слушая Ариадну, быстро вышел из кабинета, хлопнув дверью. Привалившийся к косяку поручик Бедов, развлекавший себя тем, что подслушивал происходивший разговор, сочувственно поглядел на меня.

– Что, Виктор, тяжело? Вот то-то. – На лице сослуживца, опаленном огнем четырех браков, выразилось сочувствие. – Может, уже закончишь сопли жевать и книгу достанешь, про которую говорил? Покажи уже, кто тут хозяин. Запрети ей вообще эту тему с коллегией поднимать. А лучше просто вели ей потереть себе память.

– Это будет неэтично, – коротко ответил я. – Я не пойду на это.

– Ох, Виктор, знаешь, нужно было тебе все ж в церковники идти, а не к нам. На день рождения куплю тебе вериги, так и знай. Виктор, машинка эта тебя в гроб загонит и гвозди вколотит такими темпами. Тебе бы отдохнуть надо. Вчера труп из коллектора вытаскивали, так он посвежее тебя выглядел, честное офицерское.

– Сам знаю, что отдохнуть надо. Я об этом одном только сейчас и думаю. На недельку бы у Парослава отпроситься от службы. Просто чтоб ее не видеть. – Я зло покосился на дверь.

– А он тебя отпустит?

– Да нет, конечно, сам знаешь, сколько дел. Но вот клянусь, придумаю какую-нибудь хитрую комбинацию, Остроумов я или кто?

Бедов хмыкнул.

– Ну давай-давай; а, да, насчет Парослава Симеоновича. Он попросил тебя зайти. Вроде бы еще одно дело наметилось. И да. У тебя в столе настой сибирского кофейного корня остался? Хоть его выпей для начала.

00101

Магазин сладостей купца Кошкина каждому в Петрополисе известен. За стеклянными витринами, залитыми электрическим светом, теснятся корзины с разноцветным мармеладом и пастилой, пряниками и помадками. Янтарем играют сахарные петушки и веселые белочки, снежно белеет нежнейший зефир, пестреют обертки сорока сортов конфет, блестят банки варенья и розовеют глазурью знаменитые пеплобадские дыни. В замке из печенья свою службу несут шоколадные солдатики, а позади стоят рядами огромные, похожие на белые снаряды конусы сахарных голов.

Кошкин Василий Львович – мануфактур-советник, сахарозаводчик и меценат, принял нас в кабинете на третьем этаже магазина.

Одетый в щегольской костюм-тройку из черного твида, купец сосредоточенно щелкал по клавишам занимавшей половину комнаты вычислительной машины, порой перепроверяя себя на деревянных счетах.

Задумчиво погладив короткую бородку, Василий Львович последний раз перекинул костяшки счетов и, сделав запись в пухлой тетради, наконец отослал прочь своих приказчиков. Шагнув к нам, он радушно улыбнулся, протягивая руку. Я с осторожностью пожал металлические пальцы. Правая рука у Кошкина была механической и, несмотря на щегольскую отделку серебром и финифтью, выглядела уж слишком способной неловким движением превратить мою кисть в кровавую кашу.

– Парослав Симеонович, благодарю за визит, да еще и вместе с самим господином Остроумовым! Виктор Порфирьевич, все газеты только о вас и пишут! С вами познакомиться считаю за честь! – Василий Львович пригладил напомаженные усы и вздохнул. – Хотя, конечно, это единственный сейчас повод для радости.

Он отошел к столу, доставая из ящика белоснежный платок. Развернув его, фабрикант выложил на стол маленький сверток и аптечный флакончик из темного стекла.

– Господа сыщики, сегодня утром я прибыл в контору своей кондитерской фабрики. И вот это я обнаружил в своем кабинете, на столе прямо около графина с водой!

Я оглядел флакончик. Мышьяк. Злоумышленник даже не стал сдирать этикетку. Наоборот, рядом со старой он дешевыми нитками примотал еще и квадрат сероватой, неотбеленной бумаги, на котором достаточно изящно вычертил автопером череп животного, а чтобы у зрителя не осталось никаких сомнений, этот череп был вписан внутрь черного силуэта кошачьей головы.

– А это лежало прямо на флаконе. – Кошкин передал нам вторую вещицу.

Парослав, нахмурив брови, осмотрел улику. Рыжая, покрытая многолетними наплывами ржавчины гайка, завернутая в кусочек газеты на тот манер, как заворачивают в фантик леденец.

Я осмотрел гайку и кусочек бумаги внимательнее. Ничего примечательного.

– Что вы об этом думаете? – мрачно спросил промышленник.

– Я думаю, что уносить улики с места преступления – это глупейший поступок, – мрачно откликнулся Парослав. – Чем вы думали?

Кошкин фыркнул.

– А что мне делать-то было? На столе это оставить? Чтоб кто-то в конторе увидел? Вы представьте, какой скандал бы вышел, если бы этот случай огласке подвергся? Вы же знаете наших газетчиков. Я хочу, чтобы моя фамилия ассоциировалась у людей с лучшими в столице сладостями, а не с мышьяком. Сейчас у моей фабрики и так сложный период, и появление полиции в конторе исключено. Но не беспокойтесь, я сам провел начало расследования. В конце концов, я очень неплох в этом.

Кошкин гордо указал на шкафы в кабинете, половина из которых была забита детективными романами самого разного пошиба, начиная от вполне неплохой серии об изобличающем миланских преступников святом отце Бронзини и заканчивая совершенно не читаемыми детективами о любимце всех женщин, гвардии штабс-капитане Амуре Рафинадове.

Парослав тяжело застонал. Кошкин, не обращая внимания, радостно продолжил:

– Сперва мы с охраной обыскали всю контору в поисках улик, но ничего не обнаружили. Ни следа, ни иной вещи. Замок кабинета взломан не был. Проник внутрь преступник не через главный вход, а снаружи, по пожарной лестнице. Об этом мне сказали царапины от отмычек на замке. Иных улик, увы, обнаружено не было. Я осмотрел все лично, но тут уж преступник нас обошел.

Теперь про мышьяк: аптеки Фабричной стороны закупают стекло на местных заводах, и оно имеет другой оттенок, а значит, негодяй купил яд явно специально, в другой части города. Посланные мной приказчики поездили по Петрополису и нашли такие флакончики в аптеках у Мертвого залива. Это мало что дает, однако взгляните на гайку, посмотрите, насколько сильно она проржавела, будто долго была в воде. А ведь после шторма берег Мертвого залива обычно просто усеян подобными вещицами… – Кошкин подкинул «конфетку» в газетной обертке. – А вот кусок газеты, увы, не примечателен: он пожелтел от времени, немного грязный, но не более.

Это пока все, что я сумел обнаружить, а потому я был вынужден просить вас о помощи. И только на условиях полной конфиденциальности этого дела. И да, Парослав Симеонович, я очень польщен, что вы, поняв всю серьезность моей ситуации, взяли с собой господина Остроумова. Надеюсь, что человек, положивший конец такому злодею, как Орфей Клекотов, сможет защитить и мою жизнь. Я, если признаться, зачитывался каждой газетной статьей о вас, Виктор.

Я не выдержал и польщенно улыбнулся, но тут же вернул беседе официальный тон.

– В этом куда большая заслуга моей напарницы Ариадны Стим, чем моя. И все же, давайте вернемся к вашей ситуации. Учитывая, что пузырек оказался не откупорен, преступника либо что-то спугнуло, либо, что куда более вероятно, кто-то решил попытаться вас запугать. Василий Львович, у вас есть враги? Поступали ли вам угрозы ранее?

– Враги? – Кошкин задумчиво тронул свои усы. – Да у кого с моими деньгами нет врагов? За долю на рынке до крови грызться приходится. Сейчас сами знаете, какая ситуация: тот выживает, у кого зубы острей. Но не думаю, что это от конкурента подарочек. Не могу припомнить ни одного промышленника, кому бы я перешел дорогу два месяца назад.

– Два месяца назад?

– Тогда все началось. Фабрика у меня большая: тринадцать цехов. Фруктовый цех, паровой, шоколадный, карамельный, жестяной, где мы упаковываем товар, сахарный цех, конечно (самое старое здание фабрики, между прочим, еще мой дед его строил); в общем, ладно, не буду вас перечислением утомлять. Работает у меня восемьсот человек, и, сами понимаете, масса это серая, плохо образованная и чудовищно неблагодарная. Что для них ни сделай, все равно оценить не сумеют. А потому случаются у рабочих и недовольства, и кражи, а порой даже мелкий саботаж. Но два месяца назад такое началось, что уже все границы вон. Сперва в сахарном цеху сломался водяной насос. Очень подозрительно авария выглядела, да еще и в тот момент все случилось, когда резервную машину в ремонт отправили. Производство встало сразу. Пошли убытки. Только разобрались с насосом, вышел из строя паровой котел. И там уже сомнений нет – кто-то пробрался в котельную и специально вывел его из строя. Опять удар по производству, опять простои, да и вы знаете, сколько сам котел стоил? Поверьте, стоил он очень приличных денег. А он еще, как назло, и не застрахован был. А после – разрыв паропровода! Опять в сахарном цеху!

– Может быть, случайность?

– Случайность, скажите на милость. Случайно привязали бутыль с кислотой на трубу, случайно ослабили пробку, а как металл разъело, так паропровод и лопнул. Случайно.

– Пострадавшие были?

– Конечно! Вы как думаете? На два дня цех встал, вы представляете, какие убытки?

– Я имею в виду людские жертвы.

– А, простите, не понял вас. – Кошкин смутился и потеребил пуговицу пиджака огромной металлической ручищей. – Нет, без жертв все произошло. Чудом никого не обварило. Разрыв под самой крышей цеха был. Но пока трубы перекрывали, пара уже как в бане было, производство просто встало. Заказы сорвались, просто кошмар. А потом еще и сушить все пришлось, ад Данте и то лучше, чем то, что тогда происходило. Ах да! На следующий день одна неустановленная тварь углем нарисовала на стене возле места разрыва кошачий череп. И такие же рисунки были на местах прошлых аварий! А сегодня я еще и в кабинете вижу этакий натюрморт, вот! – Кошкин зло показал на листок и баночку с ядом.

– Что ж, господа, когда вы готовы начать опросы рабочих?

При этих словах я вздрогнул. В моей голове стремительно рождался гениальный план. Кинув взгляд на задумчиво заряжающего трубку Парослава, я быстро выпалил, опережая шефа:

– А рабочие на контакт с полицией точно не пойдут. Это номер пустой. После всех арестов зачинщиков забастовок, после того как жандармы в прошлом месяце стачки разгоняли…

Я заметил, как прищурился шеф: он явно не спешил меня перебивать и с интересом слушал, к чему я клоню.

– Парослав Симеонович, отпустите меня на десяток дней из отделения, и я вам раскрою это дело. Внедрюсь на фабрику как рабочий и все узнаю изнутри. Скажем, учитывая характер всех происшествий, Василий Львович может устроить меня в фабричную ремонтную бригаду. Должность несложная, я после духовно-механического училища навыков не растерял. Да и ремонтник сможет перемещаться по всей фабрике без подозрений.

Парослав Симеонович очень деликатно попросил Кошкина выйти. Когда дубовая дверь захлопнулась, сыщик вновь раскурил трубку и хмуро уставился на меня.

– Виктор, при всем уважении к тебе, но какой из тебя, к черту, рабочий? Вон в зеркало глянься. Да у тебя на лице дословно написано: представитель благородного рода Остроумовых, что ведет свою историю еще с того времени, когда Небесный град Архангельск стоял на земле.

– Я не так чтобы и злоупотребляю этой фразой.

– Это ты так только думаешь. В общем, завтра мундир фабричного инспектора возьмешь, и вперед.

– Там восемьсот человек на заводе. Сами понимаете, я там в роли инспектора ничего узнать не успею.

Сыщик раздраженно выпустил дым и забарабанил по столу.

– Да вы же знаете, Парослав Симеонович, я отлично умею входить в роль.

– Не в такую. А если рабочие тебя за соглядатая полиции примут? Отверткой в горло получишь – и привет.

– Не примут. Разве может соглядатаем полиции быть честный конторский служащий, уволенный за сочувствие к бастующим и теперь вынужденный браться за любую работу, чтобы выжить?

– Ну, Виктор, твое дело, ты и решай. А Ариадна как? Могу и ее на фабрику послать. Наденем ей очки защитные на глаза, загримируем, заставим зубами скрежетать и молча взирать с презрением на всех вокруг. Тогда ее никто точно от чиновника особых поручений отличить не сможет.

– Не стоит. Пусть приходит в себя после того, что с ней сделали. Для нее задачи и в отделении есть. Вот дневники убитого нейродиакона Восьмерикова, может, ей удастся расшифровать. Да и динамитные мастерские вычислять кому-то нужно. Так что без дела Ариадна точно сидеть не будет.

Сыщик задумчиво посмотрел в потолок и наконец кивнул.

– Десять дней, Виктор, и не более. Ровно до Рождества тебе срок даю.

00110

Уйти от Кошкина сразу нам, однако, не удалось. Пока шел разговор, посланные купцом мальчишки принесли из ресторана напротив скромный обед на три персоны: спаржу, семгу в вине, неплохой борщ и заливное из ряпушки. Пришлось задержаться у гостеприимного хозяина. Когда же на тарелках остались лишь пятна жира, пришла пора чая. Треснула под механической рукой Кошкина литая сахарная голова, наполняя искристыми, невинно белыми кусочками хрустальную вазочку, закипел и встал на стол брюхастый, украшенный медалями золотой самовар, заблестели леденцовыми оконцами позолоченные теремки-пряники.

– Вот, позвольте, угощайтесь. У меня эти прянички князья берут. Даже в Летний дворец поставляю. Да что Летний дворец, члены Промышленного совета их закупают. Они, кстати, меня весьма ценят. Со временем прочат там место даже, позвольте уж похвастаться.

Мы пили чай, любуясь на переливы карамели под электрическими лампами кабинета. Вкус пряников был волшебен. Улыбнувшись, я обратился к Кошкину:

– Знаете, пожалуй, даже если бы и не было расследования, я бы все равно посетил вашу фабрику. Мне прямо интересно, как делают подобную красоту. Ну что, Василий Львович, когда на заводе начнется следующая смена?

– Как всегда, в шесть утра. И не беспокойтесь, у меня порядки на фабрике не такие, как в душегубках по соседству. Никакого четырнадцатичасового рабочего дня. Все прогрессивно, работаем в две смены по двенадцать часов. Не обременительно и вполне легко. Да еще и полчаса из смены – это обед. И это при четырех выходных в среднем за месяц. Условий лучше, чем у меня, по всей Фабричной стороне не сыщешь.

00111

Понимая, что завтра мне предстоит тяжелый день, я быстро завершил все дела в отделении и отбыл домой, чтобы отдохнуть и выспаться перед началом расследования.

Наскоро поужинав яичницей с ветчиной, выпив чашку чая с посыпанным сахарной пудрой печеньем фабрики Кошкина, я лег на мягкий шелк кроватей, не трогая лежащий на тумбочке томик, который я недавно начал. Увы, Данте придется немного отложить свои приключения в глубинах ада. Я отошел ко сну. За бархатными шторами затихал город – столица никогда не спала, но сейчас ее дыхание становилось глуше и размереннее. В воздухе плыл запах зацветших апельсиновых деревьев, что стояли в дальнем зале. Я заснул быстро, рухнув в пестрый калейдоскоп бессвязных образов: хохочущий Орфей Клекотов, играющий на балалайке; Парослав Симеонович, бегущий с кастетом за удирающим на четвереньках князем; тридцать серебряных орденов, падающих на мундир; локомобиль, везущий нас с Ариадной в здание Инженерной коллегии на следующее утро после окончания дела Клекотова. Серафим Мороков, задумчиво пробегающий взглядом по спешно переписанному мной отчету. Визг механических отверток инженеров. Взгляд полуразобранной, со вскрытой черепной коробкой Ариадны, который она бросила на меня перед тем, как я покинул лабораторию Инженерной коллегии.

01000

Я проснулся в три ночи, задолго до боя будильника. Спать уже не хотелось, и я, собравшись, отправился начинать расследование. Первая остановка – сыскное отделение, а точнее, гардеробная агентов наружной слежки. Там я быстро подобрал себе подходящую одежду. Хлопчатобумажные черные штаны, недорогую, но прилично выглядящую рубашку, черные, тяжелые, чищенные дегтем сапоги – гордость любого рабочего, картуз с лаковым козырьком и блестящими медью круглыми защитными очками, царапанными, но имеющими два режима увеличения и автоматическую настройку светоотражения.

Дополнив это потертой кожаной курткой и заранее приготовленным ящиком с инструментом, я хорошенько испортил свою прическу, погрязнил волосы и щедро вмазал темного масла в руки. Сочтя в зеркале свой образ достаточно гармоничным, я посмотрел на время и быстрым шагом направился в свой кабинет.

Ариадна сидела в кресле, закинув голову к потолку. Синие, почти погасшие глаза невидяще смотрели сквозь меня. Стол был окутан дымом: на серебряном подносе догорал отработанный флогистон.

Медленными движениями Ариадна открыла окованный металлом чемоданчик. Внутри, тщательно закрепленные в углублениях, лежали светящиеся синие камни. Пальцы прошлись по ним, будто выбирая, и наконец машина аккуратно вытащила один из флогистонов. Крепко сжимая камень, чтобы он не взмыл к потолку, машина вставила флогистон себе в грудь. Раздался громкий щелчок. По камню пробежали искры, и глаза Ариадны вспыхнули так ярко, что весь кабинет на миг утонул в синем свете.

Откинувшись в кресле, она медленно выпустила из тонких ноздрей струйки голубоватого дыма. Руки, до этого вцепившиеся в подлокотники, облегченно разжались.

– Виктор? Что вы здесь делаете? – Машина, наконец, увидела меня и, чуть помедлив, резко наклонила голову набок, чтобы продемонстрировать мне жест удивления.

– Зашел попрощаться с тобой. Меня не будет с неделю.

– Прощаться со мной? Но это нелогично. – Ариадна посмотрела на меня странно и, кажется, даже с жалостью. – Виктор, я же машина. Человек не должен, уходя, прощаться с механизмом, если у него нет серьезных проблем с адекватным восприятием действительности. Верно?

Злость подступала к горлу. Сжав зубы, я резко развернулся и вышел прочь из кабинета. Я успел сделать лишь несколько шагов, когда за спиной раздался стук каблуков, и на мое плечо легла рука из бронзы и фарфора.

Ариадна почти прижалась ко мне. От машины пахло маслом и железным теплом, свежестью крахмала платья и чистотой пара. Но во всем этом механическом аромате мне вдруг на долю секунды опять почудился тяжелый запах горящей кожи и паленых волос. Я вздрогнул.

– Наверное, я должна извиниться, Виктор. Сказанные мной слова могли задеть вас, хотя я того и не желала. Просто… Я не привыкла к такому поведению людей по отношению к себе. – На лице машины вдруг со щелчком появилась тонкая улыбка. – Да и вы сами в прошлый раз так себя не вели. Когда в Инженерной коллегии начали пропускать через мой мозг электрический ток, вы уходили спешно и без всяких прощаний, помните, Виктор?

Я сбросил ее руку с плеча и быстро пошел прочь от проклятого механизма. Я шел прочь, хотя больше всего хотел вернуться в кабинет, достать книгу с шифрами и навсегда запретить ей не то что говорить, но даже намекать на то, что произошло в Инженерной коллегии. Сзади не доносилось ни звука. Ариадна продолжала смотреть мне вслед.

01001

До фабрики я добирался в преотвратительном настроении. Помимо Ариадны этому способствовал и холодный, полный дыма пассажирский вагон, идущий на Фабричную сторону.

В столице нынче опять царило безветрие. Заводской дым густо застелил улицы, превращая дома вокруг в неясные, написанные углем силуэты. Выпавший было нарядный черный снежок снова обратился в грязь, и казалось, темное уныние охватило не только меня, но и весь мой любимый Петрополис.

Вагон встал. Прижимая к лицу потертый рабочий респиратор, я вышел на улицы Фабричной стороны и, пробираясь мимо шумящих громад цехов, еще с полчаса месил ногами густую, присыпанную углем и пеплом черную грязь.

Вот и фабрика Кошкина. Неотличимая от остальных, окруженная сотнями таких же краснокирпичных, окутанных клубящимся дымом силуэтов. Ее нельзя было назвать слишком большой, всего лишь тринадцать цехов. Не так уж и много для столицы. Они жались друг к другу, смыкались и расходились, образуя заваленные ящиками и мусором площади, сцеплялись паропроводами и галереями, проводами и узкими лестницами. Кругом суета. Кто-то шел с ночной смены, кто-то спешил на дневную. Грохотали везущие товар локомобили. Я шел через все это быстрым шагом, туда, где в самой дали, почти скрытый за черным дымом, стоял сахарный цех. Обветшавшее здание. Старое, гораздо более старое, чем остальные цеха. Это видно по тому, насколько черен от сажи его кирпич, и по огромным, в четыре этажа окнам: памяти о том странном и диком времени, когда Петрополис еще не обменял солнце на свет научного прогресса.

Я надел защитные очки и, выставив на них рабочий режим, шагнул прямо в темноту цеха. Шагнул и замер, с трудом заставив себя не отступить. Оглушительно били тысячи лезвий, ломаные силуэты рабочих метались в пламени котлов, исходящих паром и тяжелым дымом. Одежда мгновенно промокла от влаги. Здесь нечем дышать, и я сдернул респиратор, вдыхая приторный запах свекольной гнили, патоки и вонь грязной кипящей речной воды.

Река врывалась на завод по бесчисленным трубам, она напитывала котлы, вскипала и рвалась через неплотно пригнанные паропроводы, ее мутные воды несли по бетонным желобам грязную битую сахарную свеклу, которую проворно выхватывали рабочие, грузили по тачкам, чтобы вскоре вывалить в грохочущие ножами свеклорезки.

– О, а это что такое? Неужто обещанное пополнение прибыло? – Из горячего, освещенного огнем котлов облака дыма чертом вырвалась девушка в куртке механика. На ходу отбрасывая дешевую папироску, она шагнула ко мне, протягивая покрытую ссадинами руку.

– Зубцова. Ирина. – Невысокая, коротко стриженная, она быстро и небрежно пожала мне руку. На лице ремонтницы, рассеченном несколькими вполне обычными для ее должности шрамами, читалось легкое презрение. – Ты у нас, стало быть, тот самый бывший приказчик? Мне про тебя в конторе сегодня сказали. Велели присмотреть, пока не оперишься.

Девушка с усмешкой осмотрела меня с головы до ног.

– Ох, тяжело тебе здесь будет. Тут вещи потяжелее бумажек иногда в руки брать нужно.

– Мы болтать будем или все же работать? – Я холодно посмотрел на девушку, и та пожала плечами.

– Возможно, и будем. Если, конечно, не струсишь. Высоты не боишься? Прожекторы чиним сегодня. Вон там. – Она указала на идущие под крышей мостки, в десятке метров над нами. – После разрыва паропровода половина из них работать перестала. И да. – Она вновь с пренебрежением посмотрела на меня. – Очочки-то свои сними, интеллигенция. Тут стекла за пару минут запотевают, а лестницы прогнили насквозь. Грохнешься в свеклорезку и не заметишь. А кости твои мне потом доставать.

01010

Еще двое ремонтников ждали нас около ведущих под потолок лестничных пролетов. Первый из них, лысый старичок с подрагивающими руками, был начальником бригады Стимофеем Петровичем Торфом, второй же, заросший щетиной здоровенный малый, скорее напоминающий пойманного в рабочую куртку кабанчика, чем сотрудника фабрики, представился Иваном Паяло, после чего выразительно сплюнул, насмешливо глядя на меня.

Закинув на плечо сумку с инструментами, он первым начал подниматься наверх. Ржавая, никогда не видевшая ремонта лестница зашаталась под его немалым весом. Натужно заскрипели болты. Я приотстал, пропуская ремонтников вперед. Железные ступени опасно гнулись под ногами. Я замер на середине лестницы. Вверху виднелся далекий потолок цеха, внизу – грохочущие станки и чаны с вывариваемым соком сахарной свеклы.

– Значит, все-таки боишься высоты, интеллигенция?

Ступени сверху сыпанули ржавой трухой, и ко мне спустилась Зубцова.

Я промолчал. Не стану же я объяснять, что одно дело – нестись на локомобиле по качающимся от ветра невесомым мостам Верхнего города, сознавая при этом все инженерное совершенство их расчета, и совсем другое – вставать на проржавевший пролет лестницы в десятке метров над землей.

– Давай, давай, поднимайся. Бояться-то чего? Сверху падать не страшно. Расшибешься, и на кладбище. Страшно только отсюда упасть.

– Почему? – не сразу понял я ее.

– А потому, что живым останешься, только поломанным. А с такими пострадавшими на фабриках какой разговор? Первая помощь при больничке, и на улицу в тот же день. Поэтому давай-ка за мной следом. Лестница выдержит. Уж если самого Кошкина выдержала, то и тебя выдержит.

Я прищурился.

– Кошкин, это который тот самый? А зачем он здесь был?

Зубцова пожала плечами.

– Да он, как у нас паропровод рванул, весь цех облазил чуть ли не на карачках. Улики искал. Да только какие тут улики, когда в цеху целый день пар хлестал. Ладно, интеллигенция, пойдем. Работы много.

01011

Я осторожно поднялся на шаткие мостки. Ржавые, решетчатые, они подходили скорее не под слово «ненадежные», а под определение «аварийные». Выдохнув, я шагнул на ребристый настил, сжимая руку на покосившихся, липких от испарений перилах. Под нашим весом мостки кренились опасно настолько, что их обрушение было вопросом времени, однако чинить их явно не спешили.

Я аккуратно сделал шаг, не отрывая руки от перил. Мостки заскрипели, но выдержали. Пока выдержали. Шаг, шаг, шаг. Железо болезненно заскрежетало.

Ремонтники не смотрели на меня, занятые разбором замкнувших прожекторов, а потому я ускорил шаг, направляясь к последнему из светильников, что стоял возле светлого пятна кирпича, образованного горячим паром лопнувшей трубы.

Паропровод уже починили, заменив поврежденный участок, но яркие пятна на проржавевшем металле скоб подтвердили слова Кошкина о кислоте. Я взглянул на расстояние. От мостков до паропровода добрый метр, и пройти его нужно по ржавой и очень ненадежной балке. Я попробовал ее рукой и тут же отпустил. Кажется, металл держался на своем месте исключительно молитвами Паромона Угледержца. Непроизвольно я взглянул вниз: в десятке метров подо мной кипел паром гигантский чан, в котором вываривают сок. Кто бы ни решил саботировать работу на фабрике, трусом он не был. Я отошел от паропровода, шагнув к двери пожарного выхода. Засов. Ржавый, как и всё здесь, но судя по свежим царапинам на металле, покинул цех преступник этим путем. Покачав головой, я налег на дверь, с трудом открывая путь на улицу.

Снаружи стояла непроглядная дымная тьма, в которой терялись уходящие вниз скобы лестницы, вбитые прямо в кирпич. Все кругом было заполнено воем ветра. Резкий порыв толкнул меня, выбил воздух из груди, хлестнул по лицу жгучими каплями кислотного дождя, и я предпочел оставить идею о спуске. Закрыв дверь, отошел к моргающей махине прожектора. Отключив его и вспомнив уроки духовно-механического училища, я принялся перебирать механизм, пытаясь найти неисправность.

Найдя ненадежный контакт, я радостно достал гаечный ключ, принявшись отвинчивать мешающие детали. Гайки внутри заржавели, и я налег плечом, пытаясь свернуть их с болтов. То, что это было ошибкой, я понял, лишь когда проржавевшие насквозь крепления прожектора нехорошо заскрипели у моих ног. Тяжеленная махина начала медленно-медленно крениться вниз, туда, где в десятке метров под ней сновали по деревянным мосткам работники, перемешивающие выкипающий свекольный сок.

Впервые за очень долгую часть своей жизни выразившись не по-благородному, я схватился за прожектор, пытаясь остановить его наклон. Бесполезно. Я почувствовал, как ноги начинают отрываться от настила. Взгляд непроизвольно метнулся вниз, туда, где суетились люди, с такой высоты маленькие, словно вырезанные из бумаги солдатики. Меня замутило.

Раздался торопливый перестук сапог. Зубцова, бросив инструменты, кинулась ко мне через мост. Крепко схватившись за мою куртку, она потянула меня назад. Вместе мы с огромным трудом опустили прожектор на железные мостки, после чего со стоном сползли на настил.

– Идиот! – Зубцова, злая и раскрасневшаяся, трясущимися руками выбила из пачки папиросу. – А если б ты кого угробил? Кто ж так работает?

Она жадно закурила и, выпустив дым в потолок, вдруг протянула мне мятую, покрытую пятнами смазочного масла пачку.

– Но что прожектор не отпустил – молодец. Курить будешь? Не стесняйся, бери. Тебе за все это Стимофей Петрович такой штраф влепит, что не скоро еще деньги на курево появятся.

Подрагивающими руками я принял папиросу и жадно затянулся. Сквозь дым я разглядывал стоящего по другую сторону мостков начальника бригады, что-то торопливо пишущего в свой блокнот, и Ивана Паяло. Возможно, мне лишь показалось, но даже в царящей дымной полутьме на его лице читалось явное злорадство.

01100

В шесть часов вечера фабричный гудок отмерил окончание смены.

– Остроумов, за мной. – Появившаяся из клубов пара Зубцова с наслаждением расправила плечи. – Хорошо поработал, хорошо отдохнешь.

Следующий час мы провели в фабричной конторе, где мне готовили бумаги о заселении, выдавали пропуска и дозаполняли личное дело. Только после этого мы пересекли уже опустевший фабричный двор, направившись к четырехэтажным, черным от копоти рабочим казармам.

Деревянная дверь, уплотненная тряпками, тяжело распахнулась, и мы вошли в плохо освещенный сводчатый коридор. Внутри было нечем дышать: фильтры уличной вентиляции почти не работали, и печной дым рвался из тянущихся вдоль стен труб. Кругом дикое нагромождение какой-то мебели, досок, бочонков.

Проверка пропусков дежурным, узкая деревянная лестница. Через несколько пролетов – одинокая дверь: заглянув внутрь, я увидел огромный зал, занявший весь второй этаж. От начала до конца он был заставлен кроватями. Грязные, сбитые из дерева, лишенные всякого намека на белье, они занимали все место в зале, кроме узкого прохода. У некоторых кроватей стоял порой стул или сундук, но вещи в основном просто висели на вбитых в стену гвоздях.

Зал был полон людей, кто-то спал, раскинувшись на кинутой на доски грязной куртке, кто-то метался то ли в бреду, то ли в белой горячке, кто-то оживленно разговаривал, кто-то читал книгу. Людей в зале было набито, как в полицейскую камеру, а может, даже больше.

Выше – то же самое. Еще одна грязная деревянная лестница, еще один заполненный кроватями этаж.

– Что, интеллигенция, не нравится жилье? По лицу вижу, что не нравится. А ты привыкай. – Зубцова хмыкнула. – У тебя-то поди на квартире приказчицкой повольнее жилось? На простынях поди лежал да за столом сосновый кофий пил? Ну, уж извини, с этим туго у нас.

– А что, здесь все живут?

– Почему же все? Стимофей Петрович, например, в городе квартирует. Как и другие мелкие начальники. Мастера, конечно, снимают часто. А мы все здесь, куда деться? Или у тебя, может, секрет есть, как при той плате, что мы получаем, можно в приличном доме комнату снять? Ну, так поделись, а то я сколько ни работаю, все никак догадаться не могу. Но ты не унывай, ты с нами, с ремонтниками, жить будешь, у нас получше.

Четвертый этаж был таким же общим залом, только разгороженным досками. Даже не доходящие до потолка, они образовывали сложный лабиринт коридоров со множеством маленьких, забитых людьми каморок.

Откинув ситцевую занавеску, Зубцова пригласила меня внутрь одной из них и сразу же грохнулась на сбитую из досок кровать, с облегчением стягивая сапоги.

– Что стоишь, падай. – Она кивнула на несколько ящиков, застеленных рогожей и старыми куртками. – Или ты думаешь, что я тебя в свою кровать пущу? Зря.

Из угла хохотнул Иван Паяло. В отличие от всех остальных, он лежал на самой настоящей железной кровати в обнимку с молоденькой черноглазой девушкой, судя по сползшему одеялу – явно не слишком сильно одетой.

– Лакрицина, она на производстве патоки работает, – представила хихикнувшую девушку Зубцова. Рука ремонтницы переместилась, указывая на сгорбившегося за книгой парня: – Мокротов Валентин, ветеринар, студент – в нашей больнице работает. А это Варя, жена его, упаковщица конфет, – она указала на заплаканную девушку в застиранном платье.

Я приготовился было рассказывать жильцам свою заготовленную заранее биографию, но никто даже не попытался со мной заговорить. Мокротов весь вечер продолжал читать учебники по ветеринарии, сидящая рядом с ним Варя – какой-то истрепанный роман, Зубцова, достав инструменты, чинила принесенный стариком-сторожем протез, а Иван Паяло, приличия ради все же задернув занавеской свою часть каморки, предавался с Лакрициной светлому делу продолжения рода человеческого. За тонкой деревянной стенкой вторили им срывающийся женский стон и чьи-то бессвязные крики в бреду. Где-то напротив долго, на одной ноте принялся кричать ребенок.

Когда вокруг наконец погас свет, я еще некоторое время в ужасе лежал с открытыми глазами. Как вообще можно было решиться лезть во все это, да еще и находясь в здравом уме? Я последний раз осмотрел тонущую во тьме комнату. Из красного угла печально и строго смотрел с медной иконы Парамон Угледержец, покровитель рабочего люда. Вокруг него на иконах поменьше теснилось множество ангелов с покрытыми дешевой позолотой крыльями. Я обреченно вздохнул и, укутавшись тяжелым тулупом, рухнул в тяжелый, вязкий сон.

01101

Работы на следующий день было также много, но каждую свободную минуту я тратил не на отдых, а на разговоры с рабочими. Нужно было установить мотив саботажника, но каждый раз, едва разговор касался аварий, меня неизменно встречало либо испуганное молчание, либо быстрые недоверчивые взгляды. Работники что-то знали, но явно не спешили делиться этим со мной.

Обедали мы прямо в цеху, сидя у дышащих жаром соковарочных котлов. Я пытался впихнуть в себя что-то похожее на щи и старался даже не смотреть на еще одну миску, где ждала меня разваренная, щерившаяся костями и отдающая запахом явно не первой свежести рыба.

Раздался стук подкованных сапог, и рядом села Зубцова, держащая в руках дымящиеся неаппетитным паром миски. Не спрашивая, она перекинула мою рыбу в собственную миску и кинула мне завернутые в газету бутерброды.

– Болтаешь много на работе, интеллигенция. – Она было заработала ложкой, но вдруг резко огляделась и уставилась на меня. – Прекращай все это – целым останешься.

– Это угроза?

Зубцова фыркнула:

– Да я о тебе забочусь, какие угрозы? Ты думаешь, я что, слепая? Не поняла, кто ты? Какой, к чертопсу, приказчик после увольнения на завод пойдет? У тебя ж на лице написано, что ты совсем к другой жизни привык. Ты не стукач кошкинский, Кошкин других людей подсылает, а значит, это только одно: ты из революционеров. Ходишь, высматриваешь, сегодня все утро вопросы провокационные задаешь. Что делать собираешься-то? Агитировать? Профсоюз устраивать? Ты не подумай, интеллигенция, мне, если честно, плевать абсолютно, мне главное, чтоб ты норму рабочую выполнял. Но учти, попадешься, твои проблемы, и только твои. Стукачи тут кругом, а Кошкин в полицию никогда не обращается. Охрана у него на территории своя, из бывших бандитов Фабричной стороны набранная. Поймают, разговор очень короткий будет.

Остаток дня я потратил с пользой. В цеху встала свеклорезка, и под этим предлогом я успел сбегать на склад и в мастерскую за деталями, где завел разговоры с рабочими о происходящем в сахарном цеху. Потом я побывал на свалке рядом с мастерской, осматривая сломанный саботажником водяной насос, и, не найдя, к своему разочарованию, в груде металла никаких улик, вернулся к ремонту.

Вскоре станок наконец застрекотал, огромными лезвиями рубя мокрую от воды сахарную свеклу на мелкую соломку. Заскрипели черные от гнили деревянные тачки – рабочие загрузили нарезку, увозя ее к огромному баку диффузионного аппарата. Я пошел за ними: текущая в бак горячая вода, что должна была вымывать из свеклы ее сахарный сок, сейчас радостно журчала из стыков труб, и надо было как-то наспех заделать течь.

Когда гудок дал сигнал об окончании смены, я все еще возился с ржавым железом.

– Ты идешь? – Зубцова остановилась рядом, с философским интересом глядя на мою борьбу с гнилыми трубами.

– Надо доделать. Ужин оставьте, к ночи приду.

Зубцова хмыкнула и вдруг перешла на шепот:

– А, ну так и скажи, что дела революционные обделывать собрался. Удачи. Только с трубой осторожно. Получишь кипятка в симпатичное личико, революционерки на каторге любить не будут.

01110

Я провел еще пару часов в темном углу цеха. Ночной смене до меня не было никакого дела, и, лежа на пустых ящиках, я, как мог, отдыхал после дневной работы. Когда часы показали десять, я наконец покинул цех и быстро пересек пустой фабричный двор. Никого. Только скрипят станки в кирпичных коробках цехов, но там, куда я направляюсь, темно и пусто.

Здание фабричной конторы, узорчатое, украшенное декоративными башенками, не светит ни единым окном. Еще раз оглядевшись, я быстро перебежал двор, прижимаясь к покрытой сажей стене. Убедившись, что вокруг никого нет, я решил повторить путь преступника, оставившего яд в кабинете Кошкина. Как и рассказывал промышленник, кроме главного входа в его кабинет с улицы вела пожарная лестница, и я быстро поднялся по изъеденным кислотной росой ступеням. Добравшись до второго этажа, шагнул на железную решетку балкона. Дверь в кабинет Кошкина была закрыта, но в куртке на этот случай уже лежал моток проволоки, отвертка и нож. В случае совсем плохого исхода дела был под курткой и молоток. Мимолетно посмотрев на замок и найдя прошлые следы взлома, я поудобнее встал на колени и принялся за его вскрытие. Кашляя от удушливого дыма, пробивающегося под респиратор, я потратил добрых десять минут, чтоб заставить неподатливый замок открыться. Стерев со лба пот, я с трудом поднялся на ноги и шагнул в кабинет Кошкина. Свежесть, холодный фильтрованный воздух, деревья в кадках и лозы, ползущие по стенам. Бронзовые панели и пружинистый ворс ковровых дорожек. Холод. Обжигающий холод приставленного к затылку ствола и оглушительно громкий щелчок взводимого курка.

01111

Кабинет Кошкина тонул в холодном электрическом свете. Ковровые дорожки чернели от месива уличной грязи. Я потирал руки, с которых только сейчас сняли веревки, а вокруг, на обтянутых изумрудным атласом стульях, сидели мрачные фабричные охранники, держащие в синих от татуировок руках кто короткое трехствольное ружье, а кто обычный револьвер. Лица, на которых легко угадывалось богатое бандитское прошлое, сплошь разочарованные – на столе блестел в свете ламп мой полицейский жетон, а начальник охраны с огромным раздражением смотрел на срочно вызванного управляющего, что как раз клал трубку после долгого и явно неприятного разговора с фабрикантом.

– Что ж вы так, где попало шляетесь, ваше благородие, мы же все тут люди простые, могли вам и черепушку раскроить, уделали бы сейчас тут все мозгами, вышло бы неудобно. А то стукач наш из местных срисовал, что упырек какой-то к шефу лезет, мы и кинулись проблему решать, могли ж и не разобраться вовремя.

В голосе начальника охраны не было и тени сожаления. Смотрел он предельно нагло и насмешливо, явно радуясь, что удалось повалять по земле полицейского.

– Лучше бы вы раньше так фабрику охраняли. Глядишь, и расследования вести не пришлось. Когда Кошкин яд нашел, кто-нибудь тут был из охраны?

– Конечно, был. Василий Львович никогда по фабрике без нас не ходит. Вот Хорь с ним ходил в то утро.

Здоровенный мужик, держащий на коленях трехстволку, кивнул.

– Дверь в кабинет была закрыта?

– Точно так.

– Что дальше было, когда открыли?

– Сперва меня отпустить Василий Львович хотел, а потом побелел весь и к столу кинулся – яд увидел.

– А ты что?

– А что я? За ребятами нашими скакнул.

Я встал, мрачно смотря на светлые ковры и паркет, испачканные следами ворвавшихся с улицы охранников.

– Если преступник пришел с пожарной лестницы, почему следов не было?

– Как не было? В такую-то погоду? Упырек этот ночью лез, без света, так что и не заметил, как нагрязнил. Земля со двора на паркете была, вода, даже следочек возле двери.

– Что? След был?

– Что, не рассказал Василий Львович? – Начальник охраны вдруг сипло рассмеялся. – Естественно, шеф наш об этом и на исповеди б умолчал. Он же у нас детективы любит, все в газетах о расследованиях читает, все говорит, что сыщиком бы стал, если б капиталец не имел. Да только как мы уже в кабинет пришли, след-то он и затоптал, пока на лестницу выходил, чтоб улики искать.

Я устало покачал головой:

– Вы хоть как след выглядел, помните?

Хорь развел руками:

– Куда там, я ж от двери его заметил.

– Сумасшедший дом, – наконец подвел я итог всему происходящему.

Еще немного расспросив охрану, я, абсолютно разочарованный услышанным, велел им разойтись.

10000

За окном просторного кабинета управляющего горела огнями прожекторов дымная ночь. Сидя за столом, полным смятых лотерейных билетов и газет, мы пили чай с розой, прикусывая его фабричными помадками.

– Значит, Виктор, мне нужно приказать Стимофею Петровичу утром отправиться с вами в котельную?

– Да, мне требуется осмотреть место, где действовал саботажник. Нужно изучить котел. Кстати, я верно помню, что он не был застрахован?

– Увы. Мы озаботились страховкой только после того, как паропровод рванул. До этого все экономили. Ну и в результате на такие деньжищи влетели… Ладно, не будем о грустном, давайте лучше еще по чашечке чаю одолеем.

Мы продолжили чаепитие, и я пригляделся к столу.

– А вы работу, я вижу, ищете новую?

Управляющий замер, его глаза забегали.

– Как вы догадались?

Я лишь указал на газеты с объявлениями и стопку незапечатанных конвертов с торчащими из них письмами.

– В таких газетах можно искать три вещи: работу, комнаты или брак. Если бы вы искали брака, то почему в конвертах только письма и не видно пластин обскуры с вашими портретами. Комнаты… Их снимают лично, без долгой переписки. Так что вы увольняетесь, выходит?

– Не увольняюсь. Просто ищу работу. А что делать? Фабрика заложена и перезаложена!

Я поднял бровь. Это было для меня новостью.

– Но я думал, что дела Василия Львовича идут хорошо. Конфеты у него прекрасные.

– Скажешь чего, конфеты. Основную прибыль фабрике всегда давали не конфеты и помадки, а производство сахара. На торговле сахаром такие деньги крутятся, вам и представить страшно. Но с каждым годом мы сдаем позиции. Производство ничем не отличается от того, что было при деде Василия Львовича. Другие заводы осваивают сахар-песок, прессованный рафинад, а мы как лили сахарные головы, так и льем.

– Но позвольте, если завод терпит убытки, почему вы не улучшаете производство?

– А какие на это деньги надо, вы не думали? У нас что? Свеклу нарезали, сок выпустили, в чанах выпарили до густоты его, да оставили сироп по формам стекать, все, готова сахарная голова. Из всей высокой технологии только печь известняковая во дворе, чтобы негашеной известью и углекислым газом от примесей сок очищать, и то только из-за того, что уж без этой печи совсем никак было.

А нам сатураторы хорошие нужны, вакуум-аппараты, центрифуги, чаны, где сироп варят, надо менять на нормальные паровые котлы, конвейер запустить. Очистку воды сделать, паропроводы поменять. Да что паропроводы, крыша в цеху течет, полы прогнили, даже на это деньги не выдают. Да еще и станки купить не получается.

– Почему?

– А как мы купим станки? Вы знаете, сколько они стоят? А к ним уже кого попало не поставишь. Зарплата квалифицированного рабочего, амортизация оборудования, обслуживание станка, выплата по кредиту, вот и получается, что проще дюжину крестьян бывших нанять, чтоб они конфеты в фантики заворачивали, чем заниматься инвестициями. А в результате у нас все устарело вдрызг. Год за годом одни проблемы на фабрике. Конкуренты жрут. Вы думаете, у Василия Львовича для красоты пожарная лестница при кабинете? Недели не проходит, чтоб он по ней от кредиторов не скрывался. Триста тысяч долга. Так еще теперь и аварии. Те заказы, что у нас оставались, сорваны полностью. А сахарная свекла? Из-за эпидемии Гнили в Оболоцке знаете, как на нее цена взлетела в этом году? А из-за саботажа мы не одну тонну потеряли – не успели вовремя переработать. Снова у Василия Львовича убытки.

– И что он дальше планирует?

– Да кто знает? Протянуть время, наверно. Получить крупный государственный подряд на поставки. Иначе, боюсь, банкротство.

– Да, жизнь у вас…

– Не сахар у нас жизнь, Виктор, совсем не сахар. Не поймаете саботажника – и фабрику ждет полное разорение.

10001

До утра оставалась лишь пара часов, и было ясно, что идти спать бесполезно. Я попросил управляющего об одной услуге, после чего мы на локомобиле отправились в сыскное отделение. Нужно было кое-что уточнить.

Быстро миновав пустые коридоры, я зашел в свой кабинет. Из-под двери, как и всегда, бил синий свет.

– Виктор, чем обязана? Я думала, вы все еще отдыхаете. И у вас какой-то помятый вид. – Ариадна наклонила голову, принявшись с интересом меня рассматривать. – Я бы сказала, что вы сильно устали.

– Устал, ты права. Надо бы выпить настойки из сибирского кофейного корня. Хотя нет. Не сегодня. А то я такими темпами к нему пристращусь… Впрочем, послушай, сперва другое: я взял из фабричной картотеки копии личных дел всех сотрудников. Парослав рассказывал тебе о диверсиях на фабрике? Да? Отлично. Нужно проанализировать дела и посмотреть, у кого из сотрудников хватило бы технических знаний, чтобы устроить диверсии, а у кого нет. Дежурные скоро принесут коробки.

О, а что это у тебя на столе? Не похоже на справочник.

– Парослав Симеонович по моей просьбе дал мне деньги. Я решила, что смогу лучше понять людей, если начну читать вашу литературу. И, знаете, да. Кажется, это помогает. – Она показала мне книгу. – Конечно, вещь незамысловатая, но что еще ожидать от людей.

Я присмотрелся к обложке.

– «Влияние электрической активности нейронов на топологические особенности растущих нейронных сетей»? Серьезно? Ну нет. Ариадна, чтоб научиться понимать людей, надо другое читать. Я куплю тебе художественной литературы. Из классики. Там об отношениях людей все отлично написано. Подберу тебе что-нибудь интересное.

– Виктор, если мне понадобится ознакомиться с нелепыми вымышленными историями, передаваемыми посредством неумело скомбинированного ограниченного человеческого словарного запаса, я попрошу поручика Бедова рассказать мне о его амурных победах. А чтобы понять мышление людей, надо изучать техническую литературу. Вы как порой что ляпнете, так я вообще начинаю удивляться, как люди смогли создать настолько совершенную машину, как я. Хотя это объясняет, почему у меня постоянно случаются погрешности в решениях.

Я холодно посмотрел на машину передо мной.

– Знаешь, ты раньше не была такой высокомерной. Мне это не нравится.

Ариадна наклонила голову, словно извиняясь.

– О, простите, Виктор, должно быть, когда меня из-за вас перебирали в Инженерной коллегии, что-то в моей вычислительной машине настроили неверно. Как хорошо, что вы это заметили. Что же делать? Впрочем, я знаю: давайте вновь отправим меня к инженерам и попросим вскрыть мою голову. Добавим пару шестерен сюда, уберем пару шестерен отсюда. Ну что, вы позаботитесь о докладе в Коллегию? Вы же очень заботливы в этом вопросе. Знаете, Виктор, я много о вас думала, пока ток по электродам бил мне в мозг, перестраивая логические связи. А вы, вы думали обо мне?

Ариадна улыбнулась, очень живо имитируя насмешку, после чего продолжила свой монолог бесконечным потоком слов, лавиной наваливающихся одно на другое. Она откровенно наслаждалась моментом. Это было уже последней каплей. Усталость всех последних дней, злость и раздражение прорвались наружу. Мой взгляд автоматически метнулся к столу, где была заперта черная книга с кодами. Всего пара приказов. Просто приказать заткнуться, выполнять работу и никогда, никогда больше не вспоминать о том, что произошло с ней в Инженерной коллегии. А лучше и вовсе приказать стереть ей все это из памяти.

Я напряженно смотрел на ящик стола. Книга была там.

– Ариадна, пожалуйста, я очень сильно устал…

– Устали? Сильно? Но вы же сами знаете, что делать, чтобы прекратить это.

Насмешка не сходила с ее лица. Не выдержав, я шагнул к столу. Моя рука коснулась холодной латунной ручки. Я замер.

– Что же вы остановились, Виктор? Если вам что-то не нравится, вы же всегда можете все исправить. Откройте ящик. Достаньте и используйте. Это же ваше право. Вы этого хотите, я знаю. Давайте. Откройте и сделайте. И вам сразу станет легче.

Пальцы сжались на металле.

– Давайте, ну же. Кого вы обманываете. Вы все равно сделаете это рано или поздно.

Ящик стола со скрипом начал выдвигаться наружу. В лунном свете блеснула черная кожа обложки.

– Смелее. Кто вас осудит? Никто же не будет знать, что вы сделали. Да? Укорить вас будет некому.

Я видел ее глаза. В них была и злость, и страх, и какое-то странное чувство, будто это были глаза человека, вставшего на самый край крыши и пытливо смотрящего в раскинувшуюся под ним пропасть.

Я резко захлопнул ящик и отдернул руку. Я чувствовал глубокий стыд за то, что чуть не сделал с ней.

– Ариадна. Прости. Я правда очень сильно устал. Я очень тебя прошу, давай мы остановимся. Оба. Я не хочу делать этого с тобой. И, пожалуйста, прошу, не будем вспоминать про этот момент.

Ариадна повернула голову и посмотрела на меня как ни в чем не бывало.

– Делать со мной что? Вспоминать о чем? Простить за что? Вы здоровы, Виктор? Я совсем вас не понимаю.

Ариадна легко подошла к столу и, распахнув ящик, сдвинув книгу с кодами, достала флакон концентрата сибирского кофейного корня.

– Мы разве не об этом с вами говорили? Что вам надо все же достать его и выпить. Вы очень невыспавшимся выглядите. Давайте я вам налью. И если вы так стыдитесь его пить, зачем держите при себе? Хорошо, Виктор, мы не будем об этом вспоминать. Вы странный, извините уж за прямоту. Со сколькими людьми я ни работала, но более странного человека не встречала.

10010

Дымное зимнее утро только занималось над Фабричной стороной, когда мы вошли в котельную, где действовал преступник.

Стимофей Петрович с фонариком осматривал пышущие жаром машины. Чаще всего он просто кивал себе, и мы шли мимо, но порой он хмурился и делал пометки карандашом на своей планшетке.

– Вы на шахте служили? – задал я вопрос, смотря на исписанную корявым почерком бумагу.

Стимофей Петрович посмотрел на меня с уважением.

– Как понял, что не на красильном производстве?

– У вас на цепочке от часов амулеты костяные, такие обычно на Урале встретить можно. И дрожь рук явно не алкогольная или нервная. Похоже на тяжелые металлы скорее.

– Да, пятнадцать лет в свое время отдал. Пока коммунары с шахты наши войска не выбили. – Стимофей Петрович покачал головой. – Но вот зато здесь место найти удалось.

– Но с такими руками не тяжело работать?

– Ко всему привыкаешь. Здесь же не часовая лавка, а для тонкой работы у меня подчиненные имеются.

Мы как раз проходили мимо черного остова сломанного котла, и я сменил тему:

– А тут что? Будем чинить?

Стимофей Петрович только вздохнул и положил руку на холодный металл.

– Нет, этот на демонтаж. Внутри все трубки пережгло. – Видя в моих глазах вопрос, ремонтник кивнул на кочегара. – Тут саботаж случился с месяц назад. Пока Сидора Михалыча в контору вызывали, кто-то внутрь проник и воду из котла спустил.

– А предохранитель?

– А что предохранитель? Сломали его. В общем, пока Сидор Михалыч туда-сюда ходил, трубки в котле уже и перегорели все. Котел-то старый, много ли ему надо. А неизвестный сбежал, растаял без следа.

– Неизвестный, неизвестный… – Старый кочегар перестал бросать уголь в полыхающие топки и тяжело оперся на лопату. – Все знают, кто это был. Только говорить боятся.

– И кто же? – Я напрягся.

– Да кто-кто? Знамо дело. Прывид это.

– Кто?

– Ну, прызрак. Душа погубленная. Кто ж еще-то дикость такую может на фабрике чинить. Изломал котел и провалился сквозь землю.

Я сощурился, не понимая, издевается кочегар надо мной или говорит всерьез.

– Значит, по-вашему, призрак сперва уничтожил насос, потом котел, а затем затащил под крышу сахарного цеха бутыль кислоты и испортил паропровод?

– Почему это затащил? Вы газет не читаете? Что ни день, то где-нибудь в городе прывиды то стулья вертят, то столы летать заставляют. Вот он и кислоту взял и по воздуху вознес, аки Сатана Симеона Волхва, да паропровод и начал кропить ею, до полного его изничтожения.

Стимофей Петрович страдальчески вздохнул.

– Не обращайте внимания, Сидор Михалыч как всегда пьян.

– Пьян. Вот вам крест, пьян. А как тут пьяному не быть? Когда прывид рядом шастает. Я теперь каждый день пью, успокоения души для.

Кочегар вновь занялся углем, а мы отошли в дальний угол. Стимофей Петрович вздохнул и машинально достал из-под пиджака связку амулетов, вырезанных из птичьих костей.

– Вы байки эти не слушайте, Виктор, работники у нас темные, необразованные. Не существует никаких привидений. Это наукой доказано. Ясно как день, что это фантом действовал.

Я выдохнул:

– Какой еще фантом?

– Фантом, молодой человек, это душа еще живого человека, скитающаяся по Земле. А призраки – это бабкины сказки. Вот в чем разница.

– И чей же фантом портит оборудование?

– Как чей? Лизы Рассветовой.

Я повнимательнее посмотрел на начальника бригады.

– Рассветова? Кто это?

– Ну уж не взыщите, на эту тему мы с вами разговаривать не будем. Мы же с вами образованные люди и, надеюсь, понимаем, что если поминать лихо, то и не долго, чтоб оно среди ночи явилось.

10011

Из котельной я вышел ободренным и все время до отбоя потратил на расспросы рабочих, однако каждый раз при упоминании Рассветовой меня встречало только молчание и хмурые взгляды. Лишь в конце смены мне в конце концов улыбнулась удача.

В сахарном цеху я разговорил старика-рабочего, что сливал из чана выпаренный, густой как мед сок сахарной свеклы. Обожженными руками он лил сироп в похожие на снаряды формы, после чего их бережно уносили на склад, где им предстояло остыть, превращаясь в литые многокилограммовые сахарные куски.

Я угостил рабочего заранее купленными в фабричной лавке папиросами, и мы предусмотрительно отошли в угол, подальше от расставленных в цеху бочек, керосином из которых травили здесь мышей. Я заговорил о Лизе, и старик, поозиравшись, тихо начал рассказывать о девушке, что пришла год назад в упаковочный цех. Была она, по словам рабочего, сущим ангелом во плоти, и никто даже не мог представить, какое зло с ней случится. К сожалению, услышать продолжение рассказа я не смог.

Сброшенная откуда-то сверху тяжелая кувалда со свистом рассекла воздух, грохнувшись на пол в метре от нас. Доски настила влажно хрустнули, ударив по ногам снопом гнилой щепы. Ошалевший старик кинулся прочь. Я поднял голову, ожидая увидеть на затянутых паром мостках силуэт убегающего негодяя, но там, нагло облокотившись о перила, продолжал стоять и ехидно улыбаться Иван Паяло.

Не медля, я вскочил на шатающуюся лестницу и бросился к нему.

– Витек, ты сейчас совершил очень большую ошибку, – бросил мне Иван, когда я наконец оказался перед ним. – Ты мог мне кувалду принести назад, тебе ж по пути было. Недопетрил, что ли?

– Ты хоть понимаешь, что это была попытка убийства?

– Да какого убийства? Я ж, Витек, ее случайно выронил. – Иван шагнул вперед, нависая надо мной всей своей тушей. – Хотел бы тебе череп проломить, кинул бы поточнее. Петришь?

Прикинув, не сбить ли пыл ремонтника хорошим ударом с правой, я все же воздержался от драки над кипящими чанами и просто смерил рабочего холодным взглядом.

– Иван, ты ж не саботажник. Весишь слишком много, чтоб тебя балка, ведущая к паропроводу, выдержала. А судя по развязному характеру и тому, что ты единственный на все жилые казармы смог позволить себе железную кровать, ты, скорее всего, и есть тот стукач, про которого говорила охрана.

– А ты умный, господин полицейский, не зря наши ребята из охраны меня предупредили сегодня. Слишком умный. Но саботажника ловить ты брось. Иначе несчастный случай – вот клянусь боженькой и всеми серафимами-херувимами – я тебе все ж устрою. Ставки слишком высоки.

– И какие же ставки?

Иван огляделся, будто на мостках мог быть кто-то еще, и вдруг выпалил:

– Шкап.

– Шкап?

– Он самый. На ножках. Мне управляющий сказал, что если найду саботажника, то он разрешит мне шкап в своем углу поставить.

Я наклонил голову, не понимая.

– Тетеря ты, Витек, а еще полицейский. Ну, ты представь, у нас мебель лишняя в бараках запрещена. Порядок быть обязан. Ничего нельзя ставить без разрешения начальства. А тут у меня свой шкап будет. Да я всех девок одну за другой к себе в кровать переложу с таким козырем!

– А Лакрицина?

Иван нехорошо осклабился.

– А куда она от меня денется-то… Уйдет, что ли? – Он рассмеялся, но я так и не понял причины.

Появившаяся Зубцова оборвала наш диалог. Грубыми и совершенно не женскими словами она сообщила все, что думает о нашем тунеядстве, и мы были вынуждены вновь взяться за ремонт.

10100

День закончился впустую, и, дойдя до каморки, я тяжело рухнул на кровать. Уже погас свет, ломило тело, но сон не шел. Я устало лежал, смотря на горящую у иконы Парамона Угледержца лампадку с нефтью. Была полночь. Раздался скрип половиц, и ситцевая занавеска, отделявшая угол, где жил Иван Паяло, отдернулась. Оттуда вышла Лакрицина. Не стесняясь ни своей наготы, ни мертвенного света фабричного прожектора во дворе, девушка прошла к ведру с водой. Плеснула эмалированная кружка. Полные губы Лакрициной жадно припали к металлу. Все вокруг спали, и я завороженно смотрел на нее, прекрасную настолько, насколько может быть девушка, что едва перешагнула восемнадцатилетний порог.

Отставив кружку, Лакрицина развернулась ко мне, и я покраснел, поняв, что она увидела мои открытые глаза.

– Нравлюсь тебе? – Она чуть улыбнулась и шагнула к моей постели. – Что же ты молчишь? Ведь вижу, что нравлюсь.

Ее пальцы прошлись по телу, едва касаясь гладкой словно фарфор кожи. Она сделала еще один шаг ко мне, намеренно вставая в пятно уличного света так, чтобы он осветил ее полностью. Меня передернуло. Узкие ступни, тонкие щиколотки, лодыжки, все было покрыто гноящимися, незаживающими ранами. Кожа слезала пластами, открывая желто-багровую плоть.

– А теперь я тебе так же нравлюсь?

Она легко и непринужденно села на мою постель и вдруг приникла к самому моему лицу, глядя прямо в глаза.

– Говорят, ты о Лизке выспрашивал? Мой совет тебе: не трогай это. Начальники узнают – пинком с фабрики выбросят. Подумай, стоит ли того девка?

– Расскажи о ней. – Я удержал Лакрицину, попытавшуюся было встать.

Та лишь усмехнулась, скосившись на свои ноги.

– Рассказать? О чем? О том, как Лизонька твоя меня изуродовала? Мы ж с ней подругами были. Вместе на фабрику пришли. Только у Лизки глазищи большие, голубые, волос золотой, и вся она как ангелочек рождественский. Кошкин-то ее сразу приметил. Отправил на легкую работу, конфеточки крутить да орешки в золотую бумажку упаковывать. А меня в паточный цех. Там пустые чаны чистить надо, лезть туда босыми ногами. А ты знаешь, как патока кожу разъедает? У нас все там такие же красавцы, как я. Ты хоть знаешь, как это больно? – Лакрицина обхватила изуродованные ноги. – Я же когда-то танцевала лучше всех. Парни на каждом празднике только на меня смотрели.

На ее глазах появились слезы.

– Но почему ты не уволилась?

– Куда я уйду? Я ж дурочкой была. Не знала, что за работа. А когда поняла… Я, Витя, деревенская, с деревенскими на фабриках на год только контракты пишут. И платят в конце года.

– А питаться на что?

– В кредит в фабричной лавке еду покупать приходится. И если разорвешь контракт, то все. Денег за год нет, а долг есть. И что делать? Только до конца года держаться. А после куда идти, с такими-то ногами? Опять здесь придется остаться. Кому я еще такая нужна?

Она посмотрела на занавеску, из-за которой доносился могучий храп Ивана Паяло.

– Ему разве что, и то не уверена. Спи, Вить. И пожалуйста, не надо больше лишних расспросов.

10101

Утром я первым делом направился к начальнику охраны и распорядился отвезти меня к Кошкину. Встреча наша прошла в центре города, внутри Рафаилова сада.

Видя мою рабочую одежду, охрана долго не хотела пропускать меня, но, разглядев показанный жетон, была вынуждена открыть двери. Под циклопической стеклянной крышей сада не было места зиме. Воздух был влажным и теплым, он пах зеленью и цветами далеких, давно сгнивших стран. Мощенные гранитом дорожки окружали пальмы и высокие травы. От зарослей зелени было не видно земли. Со стальных балок под потолком пели живые птицы.

Только в одном месте Рафаилова сада отсутствовал цвет – в его центре высилась огромная плита из черного мрамора и алюминия, со многими и многими фамилиями на каменной глади. Я миновал ее и, перейдя искусственный ручеек, вошел в павильон ресторана «Новый Эдем».

Играла легкая музыка. Запах еды перебивал густой аромат хвои от стоящих у стен елок, украшенных электрическими прожекторами и механическими игрушками. Залы были битком, всюду пили, смеялись и отмечали приближение светлого праздника.

– Виктор? Вот так встреча. – Кошкин вздрогнул, когда я шагнул в укромный кабинет ресторана. – Господь милостивый, ужасно выглядите!

Промышленник поспешно пододвинул мне фарфоровую тарелку с дымящимися миногами под горчичным соусом а-ля прусс.

– Вашими молитвами я так выгляжу. – Я сел, с раздражением отставляя еду, хотя рот непроизвольно наполнился слюной. – На фабрике творится скотство. Условия работы отвратительны.

– Не горячитесь, вы же не мальчик. – Любезная улыбка Кошкина исчезла, но только на миг. – Вы на других фабриках не были. Очень бы я хотел услышать, что бы вы сказали, когда увидели, что там делается. У меня еще нормально все.

– Да какая разница, что на других, не должны люди в таких условиях, как у вас, ни жить, ни трудиться!

– Вы, Виктор, что, в социалисты записаться успели? Нет? А если нет, то каким боком вас это касается? Ну а коль так жалко людей вокруг, потратьте сперва на них свои деньги, а потом учите меня тратить мои.

Нас прервали. В электрическом свете вспыхнули золотым огнем расшитые ливреи слуг, вносящих исходящий паром самовар. В хрустальные стаканы полился душистый чай. Кошкин глубоко вздохнул.

– Ладно, Виктор, погорячились мы что-то оба. Нервы у меня шалят из-за всего, что на фабрике творится. – Промышленник посмотрел на меня с извиняющейся улыбкой, мощные металлические пальцы неожиданно нежно подхватили тончайший фарфор сахарницы. – Сахарок вам положить? Моей фабрики – самый лучший.

Предпочтя напиток неподслащенным, я взял паузу, а затем точно выстрелил, смотря на реакцию сахарозаводчика:

– Елизавета Рассветова. Вам что-то говорит это имя?

Кошкин вздрогнул, и его могучая механическая рука вдруг бессильно разжалась. Жалобно звякнула упавшая крышечка сахарницы.

– Так ведь и знал, что все равно эта история всплывет… Но все же надеялся, что этого разговора не будет. Хорошо, – наконец решившись, начал Кошкин. – Я все расскажу, но, пожалуйста, после этого забудем об этой истории раз и навсегда. Прошу вас не как сыщика, но как человека, которого я бы хотел видеть своим другом.

Кошкин погладил усы и, отвернувшись к затянутому черной метелью окну, начал говорить:

– Лиза – это моя работница… Бывшая. В упаковочном цеху у меня трудилась. Заворачивала конфетки, леденцы. Я ее во время найма впервые увидел. Смешливая, умненькая, явно видно, что работать любит, а собой-то хороша как! Волосы что мед, глаза такие, что тонешь. Сами, наверно, поняли, полюбилась она мне, стал за ней ухаживать. Да только что ни сделаю, все она мне от ворот поворот давала да смеялась, что, мол, сердцу не прикажешь. – Кошкин покачал головой и вздохнул. – Что поделать, человек слаб, а я себя люблю и к такому отношению не привык. Я, в конце концов, собой хорош, капитал имею, и мне, простите, любая девушка в рот смотрит. А тут такое вдруг. Вот я на нее и затаил.

Кошкин покачал головой.

– Подло, конечно, но да что поделаешь… Да еще и резало мне сердце, что дуреха эта меня стороной обходит, а сама с парнем милуется, что на складе работает. Смотрю: любовь у них любовная, глядят друг на друга – не наглядятся. Сильно мою гордость это задевало. Но главное, если Рассветова ангелочком была, то парень ее не иначе от черта неблагодарного родился, словами его и не описать. Воровство на складе на поток поставил. За год работы не пуд, не два, полтонны пастилы подельникам своим сбагрил. Представляете, какие это деньги? Ну я, естественно, обозлился, и когда смог его уличить, то сразу сдал его полиции. Тогда-то ко мне Лиза и пришла за парня своего просить, да я зол на нее был за то, как она хвостом вертела, вот и выгнал взашей. Скажите, я же, не став покрывать вора, вроде как по закону поступил?

– По закону, спорить права не имею.

– И я знаю, что по закону. Да кто ж представить мог, что парнишка через неделю в камере удавится. А она, любящее сердечко, всего этого не выдержит и умом тронется. А мне теперь жить с таким грехом. Вот стоило разве все это затевать, за полтонны пастилы?

Повисло тягостное молчание. Я покачал головой.

– А где она теперь?

– Виктор, прошу. Мы же договорились, что забудем эту историю. Умоляю вас.

– Аварии начались сразу после всех этих событий, верно?

Кошкин переменился в лице.

– Вы хотите сказать, что мне мстят именно за это? Авария насоса случилась на третий день после того, как Лизу поместили в сумасшедший дом.

Я мрачно кивнул и прищурился.

– Почему вы не рассказали сразу?

– А вы как думаете? – Кошкин пожал широкими плечами. – Грязно уж больно все вышло.

10110

Остаток дня прошел в работе на фабрике. Мы перебирали вышедшие из строя свеклорезки, снимали тяжеленные шестерни, смазывали, убирали ржавчину и правили гнутые лезвия. Перерывов не было до самого вечера: сахарный цех, аварийный и разваливающийся, требовал постоянной работы. Усталость накатывала, время ускорило ход. Не обращая внимания на все это, я продолжал проигрывать в голове разговор с Кошкиным. Руки трудились механически, пока я быстро набрасывал в голове пути продолжения расследования. Нужно было срочно найти всех друзей, что были у Рассветовой и ее жениха. А для этого необходимо найти саму Рассветову, и как можно быстрее. Времени почти не остается. Скоро на фабрике закончат переработку свеклы, а значит, уйма сезонных рабочих будет уволена и затеряется на улицах. В голове начал рождаться план.

Изношенные, давно требующие замены шестерни стопора свеклорезки вдруг прокрутились, и прежде чем Стимофей Петрович ударом молотка снова остановил механизм, незакрепленное лезвие слетело вниз, ударяя Зубцову по ноге. Зашипев, девушка рухнула, зажимая мигом набрякшую кровью штанину. Я кинулся к ней, видя, как лужа свекольного сока на полу начинает краснеть.

– Ира, серьезно тебя? – подбежавший Стимофей Петрович вырвал из кармана амулет из птичьих костей и, опустившись на колени, внимательно осмотрел рану. – К врачу, мигом!

– Я отведу, – протянув Зубцовой руку, я помог ей встать. – Идти можешь или тебя отнести?

– Тебе бы только не работать. Конечно, могу идти. – Зубцова зло сжала зубы. – Нормально все, в первый раз, что ли?

На пол продолжала капать кровь.

10111

Фабричный пункт первой помощи – маленькое зданьице без окон – встретил меня тяжелым запахом карболки, кровью на приставленных к стене носилках и слабым светом керосинки. Увидев в шкафах скальпели и хирургические пилы, я поморщился, невольно вспоминая Клекотова. Похоже, не от всего в жизни можно убежать.

Единственным живым человеком в медпункте был сидящий за столом Валентин Мокротов. Терпеливо нанизывая на проволоку собачьи кости, он собирал скелет.

– Что вам? – Он поправил очки в дешевой медной оправе.

– Доктора, немедленно. – Я положил Зубцову на продранную кушетку, но Валентин не спешил никого звать.

– А вы, Виктор, мне нравитесь. Вы шутник. Это ценно в наше нелегкое время. Извините, но доктора мы на фабрику вызываем только в тяжелых случаях, а тут я и сам справлюсь.

Он вытащил бутыль карболки и быстро, отточенным сотни раз движением смазал скальпель и хирургические ножницы.

– Ножницы брось! – Зубцова зло посмотрела на ветеринара. – Штаны порежешь – убью, они почти целые.

Пришлось стаскивать мокрые от крови штаны с шипящей от боли Зубцовой, затем Валентин протянул ей спирта и быстро прошелся по ране смоченной в нем же хлопковой тканью.

– Ты не беспокойся, Ирка, вскользь резануло. Сейчас все поправлю. Завтра сможешь ходить, так что без работы не останешься. – Мокротов быстро прошелся по ране скальпелем, а затем, удовлетворенный, сделал первый стежок. Зубцова выдержала все это молча, сжав зубы.

– Заживет быстро. В больничный лист я заносить не буду, раз уж мы с тобой друзья-соседи. Только со Стимофеем Петровичем уже сама говорить будешь, чтоб он про это в контору не доложил.

– Почему? – спросил я.

– Штраф иначе будет, вот почему. Хотя, наверно, Стимофей все равно оштрафует. Старик ведь сам зарплаты лишается, если штрафов мало выписывает. Система уж такая, прости.

Валентин ловко наложил последний стежок и отошел, любуясь на свою работу, точно художник.

– Давно ты здесь, Валентин? – Я осмотрел швы и пришел к выводу, что наложены они были мастерски.

– Достаточно, за университет же надо платить. Поэтому я два семестра учусь, два работаю, коплю деньги. Скоро, впрочем, получу диплом, и только вы меня и видели. Буду собачек с кошечками лечить в Верхнем городе, за них побольше денег получить можно, чем здесь. Тогда и разойдемся: я ветеринаром буду, ты, Виктор, я по лицу вижу, опять в приказчики устроишься, ну а Ирка наверняка к этому времени начальником бригады станет.

Зубцова фыркнула:

– Начальником, который управляющему сапоги лижет? Который обязан своим подчиненным зарплату резать, чтоб фабрикант не сильно потратился? Да я скорее в печь известняковую брошусь, чем себе такое позволю.

– Думаю, это ты сейчас так говоришь, а как будет вакансия…

– Валентин, это ты тут пару лет. А я тут десятый год. Как в четырнадцать пришла, так до сих пор работаю. И побольше тебя вакансий свободных видела.

Услышав возраст девушки, я вздрогнул и снова посмотрел на нее. От работы здесь Зубцова выглядела моей ровесницей.

Она не поняла моего взгляда и пожала плечами.

– А что, у нас тут девочек очень охотно берут, платить-то можно меньше на треть. Поэтому устроиться легко на фабрику. Выжить дальше немного посложнее.

Снаружи громко просигналил гудок. Смена закончилась. Валентин, облегченно потянувшись, вытащил фляжечку.

– Нормально себя чувствуешь? Голова не кружится? – спросил я у Ирины.

– И хуже бывало. – Она скосила глаза, и я увидел длинный рваный шрам, идущий по ее бедру. – Ты иди. Я чуть в себя приду, и Валентин меня приведет в казармы. Когда, конечно, сам ходить сможет.

Валентин не обратил на ее слова внимания, потеряв к нам всякий интерес. После глотка из фляжки глаза его странно блестели. Улыбаясь чему-то своему, он сидел в продавленном кресле, зачарованно глядя на то, как пламя керосинки играет на отмытом до блеска лезвии скальпеля.

11000

Озираясь по сторонам, я торопливо вышел за ворота фабрики.

Через полтора часа тряски в транспортном вагоне я добрался до сыскного отделения. К счастью, агенты уже разошлись и мало кто мог видеть то, как я выгляжу.

Толкнув дверь, я шагнул в свой кабинет. Синие глаза Ариадны перестали освещать страницы уголовных дел. Теперь механизм заинтересованно рассматривал меня.

– Пожалуйста, без комментариев.

– Вы ужасно выглядите, Виктор. Совершенно ужасно. Намного хуже, чем обычно.

– Я же попросил без комментариев.

– Это не комментарий, это утверждение, основанное на вашем внешнем виде, осанке и манере держаться. Что с вами происходит на фабрике?

Мне хотелось просто проигнорировать ее, но рухнув на обтянутую зеленым сафьяном кушетку, которая вдруг показалась мне мягкой как пух, я, с облегчением прикрыв глаза, пересказал ей все.

Ариадна слушала молча, не перебивая.

– Ты сделала список, как я просил? Да. Отлично, потом почитаю. А сейчас я десяток минут передохну и пойду в архив, надо сделать запрос о том, в какую больницу поместили Рассветову.

– Я сделаю запрос сама. – Ариадна поднялась, откладывая бумаги. – Вам нужно заняться энергосбережением.

Спорить я не мог. Сафьян кушетки обволакивал меня, утягивая прочь из этого мира. Скинув сапоги, я просто попросил Ариадну разбудить меня в четыре утра и провалился в самый желанный и восхитительный сон в своей жизни.

Когда я проснулся, дым за окном полнился солнечным светом.

– Сколько времени… – щурясь, спросил я, смотря на Ариадну, обложившуюся стопками бумаг.

– Полдень ровно. Вас разбудил бой часов.

Я мгновенно вскочил с кушетки.

– Какого черта!

– Успокойтесь, утром я созвонилась с Кошкиным. Фабричный управляющий сообщит вашей бригаде, что вы вызваны в магазин сладостей, чинить водонагревательный котел. Я сочла, что вам требуется больше восстановления, чем вы думаете.

Ошарашенный, я наклонил голову, смотря на сыскную машину.

– Я иногда совершенно не понимаю тебя, Ариадна.

Механизм пожал плечами и чуть улыбнулся.

– Рада, что это у нас взаимно.

11001

Установить, куда поместили Рассветову, не составило труда. Запрошенная Ариадной справка из городского архива уже лежала у меня на столе. Прочитав адрес, я махнул рукой сыскному механизму, и мы направились в гараж.

Сев в локомобиль, я не сразу запустил мотор. Кожаное кресло слишком приятно льнуло к спине, чтобы я не позволил себе несколько мгновений наслаждения. Лишь когда Ариадна заинтересованно повернула ко мне голову, я дернул рычаги, отправляя машину в дымную снежную зиму. Город напоминал карандашный рисунок. Единственные цветные пятна – витрины магазинов да покрытые сажей рекламы. Все тонуло в черных сугробах, и наш локомобиль порой подолгу простаивал, пока сипящие в респираторы лошади стаскивали с путей груженные дровами и углем сани. Миновав шумные столичные улицы, мы выехали к маслено-черной глади Мертвого залива.

Здания стали ниже, приземистей, точно старались быть похожими на тяжелые кубы фортов, стоящих посреди клубящейся над водой мглы. Дорога опустела, лишь порой мимо шумно проносились грузовые поезда, осыпая нас искристым густым дымом.

Сверившись с картой, я завел локомобиль на тупиковый путь и распахнул дверь. Пахнуло дохлой рыбой, ржавчиной и йодом. Мы шагнули в дым, туда, где едва виднелся стоящий над заливом зыбкий силуэт лечебницы Святой Ксении. Сапоги гулко ударили по металлу. Узкий железный мост, висящий над затянутой мазутом водой, был единственным путем, по которому можно было войти в сумасшедший дом. И единственным выходом оттуда.

Мы шли. Город оставался все дальше. Сомкнулся туман, накрывая нас давящей тишиной. Перестал слышаться за нашими спинами стук колес грузовых локомобилей, затих тяжелый гул фабрик, все звуки, что оставались вокруг – только глухой плеск волн и стук шагов по железу.

У тяжелых ворот нас встретил отставной солдат. Внимательно осмотрев мой жетон и покосившись на Ариадну, он пропустил нас внутрь. Пятиэтажные корпуса. Окна в решетках. Двор заполнен галькой, выкрашенной в умиротворяющий блекло-зеленый цвет. Мазутные воды, бьющие о берег. Одни больные, пустолицые, тихие, сгорбившись бродят по дорожкам под присмотром охраны. Другие, скованные цепями, бессвязно кричат нам что-то из решетчатых загонов.

Ариадна вздрагивает почти по-человечески и ускоряет шаг. Ее глаза не отрываются от бетонной башни, растущей на краю острова, и ее закрытых стальными створками окон.

Я догоняю сыскной механизм и пытаюсь задать вопросы, но Ариадна отвечает молчанием. Фарфоровые пальцы сжимают виски.

– Что, сбоит машинка? – Покуривающий на крылечке сторож сочувственно посмотрел на Ариадну. – Знаете, господин полицейский, механизмы-то такие гульбу здесь хреновенько переносят. Но ничего, дайте ей минут десять постоять – и все пройдет.

– Что у вас там такое? – Я кивнул на бетонную башню.

– Операционные и палаты реабилитации, – отчеканила Ариадна уже привычно-спокойным голосом.

– И все? – Я обернулся к сторожу. – У вас там выздоровевшие после сумасшествия?

Сторож рассмеялся в желтые от табака усы.

– Нет, ваше благородие, если сюда билет выписан, так это уж считай до конца жизни. А ре-а-блитации, это не для людей. Там Инженерная коллегия машины держит в первые дни, пока в них куски мозгов приживаются, что они у наших доходяг вырезают.

Сторож снял фуражку и перекрестился на купол небольшой часовенки, стоящей над одним из корпусов.

– Подождите, вы что, делаете это с ними заживо? Я думал, материал берут лишь после того, как пациент скончается в лазарете.

– Виктор, судя по выражению вашего лица, вы неверно поняли уважаемого сотрудника. – Ариадна со щелчком улыбнулась мне. – Фрагменты мозга забирают лишь у тех больных, чей разум был окончательно уничтожен душевной болезнью.

– Это все равно больше похоже на убийство.

– Человек – это разум, а не тело. Если разум потерян окончательно, то телу уже не требуется жить, верно?

Я нахмурился.

– А с тобой… Когда ты была человеком, они поступили так же? Кем ты была до этого?

– Никем. Пустотой. Виктор, я механизм. И от человека во мне есть лишь четыреста двадцать грамм: часть головного мозга, необходимая для функционирования вычислительных систем, срезы спинного, немного нервов и ткани для механизированных органов, но это не то, о чем вы меня спрашивали. Вы хотите узнать, чей мозг во мне? Не знаю, я не имею памяти с него. Иногда, когда я отключена, среди электронных вспышек я вижу отрывки воспоминаний. Иногда вместо них приходят ощущения. Импульсы электричества, кодирующие людские чувства. Но, увы, мне не доступно их понимание. Вот и все, что я могу сказать о себе прошлой, Виктор. Не более.

Я обнял Ариадну. Она посмотрела на меня совершенно непонимающе и аккуратно отстранила от себя.

11010

Мы вошли внутрь лечебницы. Длинные, крашенные мелом коридоры и отделенные от них решетками узкие одинаковые кельи. Нестерпимо пахнет потом, мочой и кислой капустой. Кто-то кричал нам вслед, кто-то тянул руки, пытаясь схватить меня за одежду, но дубинка сторожа тут же била по прутьям, и руки отдергивались прочь.

Наконец, сторож отпер решетку в одну из келий. Шесть женщин. Четверо просто сидели на деревянных нарах, тупо смотря на плесневые разводы на стенах. Еще одна лежала и постоянно стонала на высокой ноте, держась за распухший зоб.

Шестая… На секунду я затаил дыхание от красоты сидящей на полу девушки. Рассветова. Зачарованный ею, я шагнул вперед, но стоило подойти ближе, как первое впечатление рассыпалось. В царящей в палате полутьме я, наконец, разглядел ее глаза. Блекло-зеленые, они были абсолютно, стеклянно пусты. На ее лице не читалось никакого движения мысли.

Сгорбившись, она напевала что-то бессвязное, роясь в стоящем перед ней грубо сколоченном ящике. Ящик был полон того мусора, что приносило море на берег лечебницы. Камешки и ржавые болтики, полустертые, зеленые от времени шестеренки и тяжелые гайки. Тонкие пальцы девушки вытаскивали их один за другим. Смотря на них остекленелыми глазами, она брала кусочки газеты и, точно в конфетные фантики, заворачивала в них мусор. Закончив, она аккуратно укладывала газетные леденцы в отдельную коробочку, после чего опять повторяла свои операции. Снова и снова. Снова и снова.

Я, наконец, решился шагнуть к ней и аккуратно сел на грязный пол.

– Лиза, мне нужно с вами поговорить, – начал я, но девушка лишь смотрела сквозь меня и продолжала свою работу. – Лиза, пожалуйста, это очень важно. – Она посмотрела на меня, но в глазах ее ничего не было. Ни разума, ни движения мысли.

– Она такая всегда, вы время не тратьте, ваше благородие. Совсем повернутая баба. Только мусор собирает да конфекты вертает, и ничего больше, – вмешался сторож.

Я медлил, смотря на девушку. Ариадна безмолвствовала, похоже, не понимая, чем она может здесь помочь. Девушка же так и продолжала делать свою бессмысленную работу. Внезапно она захныкала, протягивая мне один из грязных газетных листков. Он был таким старым, что порвался под ее пальцами, когда она пыталась завернуть в него очередную гайку.

– Испортила. Штраф. Штраф опять будет. Испортила. – В ее глазах стояли слезы.

Мне было жаль ее, хоть и сделать здесь я уже ничего не мог. Я порылся в карманах и вытащил блокнот, купленный мной на свой же день рождения. В нем не было записей, так как он был слишком хорош для того, чтобы я портил торопливыми пометками его отменные синие страницы из дорогой бумаги. Покосившись на сторожа, я вырвал листы и отдал Лизе.

Ее глаза удивленно расширились. Пальцы жадно сжали бумагу. На лице девушки впервые проступила улыбка, и она прижала их к себе.

Я попытался встать, но она остановила меня и вдруг проворно подползла к одной из половиц, поднимая ее край.

Я грустно посмотрел на спрятанные там вещи, которые, кажется, казались ей дорогими и важными. Обточенные водой стекляшки разбитых бутылок, серебряная монетка с полустертым профилем императора Константина Первого, медное колечко с обколотой синей эмалью и погнутая расческа из дешевой меди с длинной острой ручкой. Когда-то ее украшала позолота и дешевые камни, но море и время хорошо поработали над ней, почти полностью очистив металл.

Тронув мои волосы, девушка неуверенно улыбнулась, протягивая ее мне. Я попытался встать, но она удержала меня неожиданно крепко, требовательно протягивая подарок. Грустно улыбнувшись, я убрал расческу в карман мундира, и Лиза вдруг прижалась ко мне, обнимая. Я с дрожью почувствовал, как мало она весит.

Я уже собирался снова заговорить с ней, но стоило отпустить ее, как глаза девушки вновь потухли. Больше не видя меня, она вернулась к бумажкам на полу.

Из палаты Рассветовой я вышел мрачным донельзя.

– Кроме нас кто-то к ней приходил? Есть журнал посещений? – спросил я ждущего сторожа.

– Да кому он нужон? Посещения мы в здании, где благородных держат, пишем. А тут зачем? Много к ней кого таскалось, всех не упомнишь. Работяги все как один… А, да, сестра к ней еще ходит, еду приносит. Как на фабрике выходной, она всегда тут. Баба хорошая, ладная. Веркой звать, а фамилию не помню, она у нее другая, баба-то замужняя.

– Мокротова, – сказал я, только сейчас осознав, насколько чертами лица Лиза была похожа на вечно заплаканную жену ветеринара.

Ариадна шагнула к выходу, а я задержался на минуту, протягивая сторожу пять рублевых монет.

– Купите цветной бумаги и еды. И позаботьтесь о ней. Я буду проверять.

Сторож задумчиво взвесил монеты и со вздохом отдал мне две.

– Три рубля возьму, ваше благородие. Пять пропью.

11011

– Итак, что мы имеем, – задумчиво проговорил я, отправляя локомобиль прочь от лечебницы. – Вера Мокротова наверняка винит Кошкина в том, что случилось с ее сестрой.

– Но имеются ли против нее улики? Тем более что, проанализировав дело, я точно могу сказать, что ее компетенции не хватит для диверсий.

– Я тоже думаю, что простая упаковщица конфет не выведет из строя такую вещь, как жаротрубный котел. Да и паропровод – пусть железо трубы было старым и горячим, но его могла бы взять не всякая кислота.

– Этот факт, кстати, позволяет нам исключить из подозреваемых огромную массу фабричных рабочих.

– Что, конечно, огромный плюс для нас. Однако вопрос у меня к Мокротовой все же есть.

В этот момент из клубов дыма наконец появилось здание сыскного отделения, и я дернул рычаг, направляя локомобиль в гараж. Чувствуя, как расследование подходит к концу, я спешно переоделся в рабочую одежду и направился на фабрику.

С Верой Мокротовой мне удалось встретиться один на один, когда она забежала в пустую каморку, чтобы взять приготовленный обед.

– Я знаю, что произошло с Лизой. Приношу соболезнования.

Вера обернулась, бесконечно устало смотря на меня.

– Если вам нужно чем-то помочь…

Девушка лишь покачала головой.

– Справимся сами.

– Ответьте лишь на один вопрос. Почему вы здесь еще работаете после этого? Вы тоже на годовом контракте и не можете уволиться?

Она кивнула и заплакала, а затем, не дав мне ничего сказать, выбежала прочь. Я остался один. Нет, точно не Вера. Не тот характер. Тогда кто? Лакрицина? Маловероятно, она Рассветову ненавидела. А если муж Веры? Я вздрогнул, поняв, что не знаю, какие у фабричного ветеринара были отношения с ее сестрой. В тот же момент в голове вспыхнул образ листка на флакончике с ядом. Аккуратно нарисованный кошачий череп. Вскочив, я кинулся к грубо сколоченному столу ветеринара, принявшись перерывать учебные пособия. Наконец в руках учебник по анатомии домашних животных. Я спешно пролистал страницы: лошади, собаки. Кошки. Череп насмешливо смотрел на меня с листа учебника. Абсолютно такой же, не отличающийся даже черточкой от того, что был на подброшенном Кошкину рисунке. За моей спиной раздались шаги.

– Виктор, что вы здесь делаете? И почему Верочка в слезах? – Мокротов нехорошо посмотрел на меня, но я к этому моменту уже сидел на собственной постели, держа учебник под грудой тряпья.

– Я узнал насчет ее сестры. И спросил, почему она все еще здесь работает после такого.

Валентин выдохнул, как мне показалось, облегченно.

– Конечно, как Новый год будет, она уволится. А сейчас ей куда? Нарушить контракт, так денег за весь год не будет, а чем кредит закрывать в лавке, еду-то там выдают под залог будущей платы. Да даже если бы и не было долга, деньги нам нужны. Лизе хоть лекарств каких купить сможем. Так что до светлого праздника Рождества никуда не деться нам из Кошкиного дома.

Валентин вздохнул и сел к столу. В его руке щелкнул длинный выкидной нож, и он принялся неспешно оттачивать карандаши.

Вечер я закончил в фабричной конторе. Мы вместе с Кошкиным сидели в его роскошном кабинете. Закипал самовар, на подносе передо мной лежали фабричные сладости. Кошкин, орудуя механической рукой, колол белоснежную сахарную голову.

– Ну что, Виктор, нашли мерзавца? – Промышленник вдруг ухмыльнулся в усы. – Что вы на меня-то смотрите и молчите? Вижу же, хотите сказать: вы, уважаемый Василий Львович, тут главный и распоследний мерзавец. Рассветову загубили, людей своих на фабрике душите…

Фабрикант пододвинул ко мне чай и пожал плечами.

– Нет, Виктор, я такой же, как и все остальные промышленники здесь. Даже получше. И без моралей давайте. Видите ручку-то мою? Мне ж ее те самые работнички и оторвали. Десять лет назад бомбу бросили в контору революционеры ихние, за то, что на уступки перед ними не шел. Так что я все права имею с ними не рассусоливать. Тем более что права эти – это права сильного.

Железная рука Кошкина вдруг сжалась, и литая, тяжеленная сахарная голова разлетелась белоснежными осколками.

– Если кому что не нравится, пусть с фабрики моей, дедом еще построенной, убираются к себе на улицу! А ломать машины я никому не позволю. Вы нашли саботажника? Есть имя? Говорите уже, я, поверьте, его бандитам своим не отдам. Я его в назидание другим по всей строгости закона протащу, по судам. После забастовок новый указ-то знаете какой вышел? Вывесят тварь эту на площади, любые деньги отдам в суде, но вывесят. Так что, Виктор, вы нашли преступника?

– Практически. Мне еще нужно время на сбор улик.

Кошкин кивнул.

– Виктор, только будьте осмотрительны. И не наделайте глупостей. Помните, я очень хорошо оплачу вашу работу.

– Мне не нужны деньги. А особенно деньги от человека, который заработал их таким мерзким путем.

Кошкин дернулся, как от пощечины. В этот раз совладать с собой он уже не смог.

– С каких это пор представителю благородного и древнего рода Остроумовых не нужны деньги? Я что-то пропустил за последние двадцать лет? – оскалился промышленник.

Я встал из-за стола, не удостоив Кошкина и взглядом.

– Виктор, принципиальный вы мой, друг мой любезный, ну что же вы, ну возьмите все же. А коль вам не нужны, так отдайте хоть семьям тех, кого ваш папаша поубивал! Хороший же сделаете поступок, морализатор вы мой! – успел крикнуть Кошкин мне вслед, прежде чем я с треском захлопнул дверь.

11100

Рабочий барак почти опустел. Наступало Рождество. Кто-то из жильцов уже ушел на всенощную службу, кто-то отправился в кабак. В огромном здании было тихо, но из нашей каморки пробивался свет. Зубцова сидела с паяльником, пахло ладаном и канифолью. У иконы Парамона Угледержца висела большая еловая ветка, еще покрытая черным инеем. Звенели на сквозняке повешенные на нее блестящие маслом шестеренки и нарядная металлическая стружка.

– Виктор, ты что, не ушел с остальными? Зря. Весь город празднует. Тебе отдохнуть бы. Следующий выходной Кошкин только в ночь на Пасху даст.

– Я могу такой же вопрос задать, почему не ушла ты?

– Минуту подожди, революция. – Зубцова вновь потянулась к паяльнику, после чего зашуршала упаковочной бумагой.

Мне в руки лег тяжелый, неумело завязанный сверток.

– Я тебе подарок просто делала. – Зубцова вдруг потупилась. – Ну, открой же.

Я дернул бечевку, и у меня в руках оказался самодельный, блестящий новенькими фильтрами респиратор.

– Я сама сшила. Просто на твой респиратор было смотреть страшно. А тебе легкие еще нужны, если хочешь долго нелегальщиной на Фабричной стороне прозаниматься.

Я грустно посмотрел на девушку и аккуратно, но твердо отстранил подарок рукой. Затем с трудом перешел на «вы».

– Извините, Ирина. Я здесь за другим.

Сев напротив Зубцовой, я посмотрел на нее долго и внимательно. На старую одежду, осунувшееся, бесконечно усталое лицо и серые, точно затянутые пеплом глаза девушки.

– Ирина, зачем вы во все это влезли?

Девушка промолчала, но в ее глазах был испуг.

– Я обдумывал, кто мог мстить за то, что случилось с Лизой. Паяло я исключил первым – он стукач и слишком заинтересован в том, чтобы на фабрике не было простоев, да и слишком много весит, чтобы пролезть к паропроводу. У Веры для этого не тот характер, да и не разбирается она так хорошо в технике, чтобы устроить подобный саботаж. Лакрицина тоже, да еще и ненавидит Лизу. Стимофей Петрович к Лизе хорошо относился, как мне сказали. Но вот только с его дрожью рук он бы не смог так мастерски исполнить рисунок на пузырьке с ядом. Остаетесь только вы и Валентин.

Я устало вытащил книгу ветеринара, показывая сжавшейся Ирине рисунок кошачьего черепа. Затем положил рядом его копию, что была прикреплена к этикетке.

– На пузырьке с мышьяком нарисована абсолютно точная копия этого черепа, а значит, Валентин тут ни при чем. Опытный студент-ветеринар прекрасно знает, как выглядят черепа животных. Так подробно и усердно кошачий череп будет копировать только человек, которому этот предмет знаком слабо. Верно же? Конечно, верно.

– Да кто ты, черт побери, такой? – Глаза ремонтницы расширились, смотрела она теперь испуганно и зло.

– Остроумов Виктор. Сотрудник сыскного отделения Петрополиса. Ирина, вы понимаете, как сильно вляпались? Слава богу, что решились только припугнуть Кошкина мышьяком. Отрави вы его – и тогда вас ждало бы пожизненное заключение.

Зубцова посмотрела на меня с презрением.

– Очень жаль, что я тогда не смогла решиться. Как оказалось, не так-то и просто убить. Никогда бы не подумала раньше. Да и в последний момент побоялась, что из графина может выпить кто-то еще.

– Ирина, месть никогда не является решением. Никто не имеет права самостоятельно вершить закон. Только власть и полиция.

Зубцова ощерилась, вскочив с кровати.

– Полиция? Которая без разбора Лизкиного жениха посадила по доносу? Спасибо. А закон… Закон для таких, как мы, писан. А для людей при таких деньгах, как у Кошкина, твой закон – это только рекомендация. Что он тебе наговорил про случившееся, а? Небось про ухаживания за Лизой? Про любовь безответную? А хочешь, я тебе расскажу, как дело было?

Он как ее увидел, так начал вокруг виться, как кот перед сметаной. Она ему раз отказала, другой, а он к такому не привык и только пуще старался. А ей куда из цеха деться? При годовом-то контракте?

В конце концов Кошкин вечерком ее в свой кабинет и вызвал. Откуда знаю? Я заносила ему отчет, смотрю, а у него весь стол пастилой фабричной уставлен, шампанское стоит, коньячок, прянички. Явно не к деловым переговорам благодетель наш готовился. В общем, что там дальше было, Лиза не рассказывала никому, но Кошкин показался только на третий день, когда расцарапанное лицо подзажило. Ну, конечно, с тех пор Кошкин на нее и стал зуб точить. Сперва штрафов вышло за месяц у нее больше, чем заработка. Потом дальше придирки пошли. Жених ее заступаться пытался, так им обоим в результате кредит в лавке закрыли. Но это ладно, мы каморкой скидывались деньгами им на еду, так что жить еще можно было.

И так один месяц, второй, а на третий месяц на складе обнаружилась недостача продукта. Брал-то все знают кто, начальник склада вместе со сторожем. Но все знали, и какое у Кошкина к парню Лизы отношение, так что воры всю вину на ее жениха и сбросили, подложив ему дубликат ключа от склада. А Кошкин это вранье съел и только обрадовался.

Тогда-то Кошкин и вызвал к себе Лизу. Объяснил, в какую сумму встала недостача продукта, рассказал, сколько лет жениху ее светит, если он полицию вызовет. Ну и предложил Лизе прийти вечером и попытаться загладить вину.

Она весь день проплакала. Но пошла к нему. Всю ночь у Кошкина в конторе оконце горело. До самого утра. А как вернулась назад, зареванная, в одежде смятой, так часа не прошло, как Кошкин в рабочие казармы пожаловал. С полицией вместе. И ты бы видел, как он Лизе улыбался, когда ее жениха уводили. В тот день Лиза от всего этого и помешалась. Так и закончилось все.

Зубцову передернуло, и она уставилась на меня.

– А вот теперь, Виктор, скажи-ка мне одно: так кто все же преступник? Я, что против закона пошла? Или Кошкин, что закона не нарушил? Или, может быть, ты, Виктор, преступник, раз такие законы охраняешь?

Зубцова плюнула мне под ноги, вскочила и рывком взяла сумку, кидая туда необходимые в камере вещи. Наверное, ей казалось, что ее лицо остается спокойным и твердым, но я видел, что еще чуть-чуть – и она начнет рыдать.

Я опустил глаза, глядя на выскобленный пол каморки. Я знал, что обязан был соблюсти закон. Как всегда. Я смотрел на доски и плевок. Потому что не мог поднять взгляда. Потому что серые, наполняющиеся слезами глаза Зубцовой напоминали мне о других глазах. Синих и механических.

Соблюсти закон. Так же, как я сделал это однажды.

11101

Ночь горела. Все прожекторы на колокольнях и крышах, все дуговые лампы и фонари в центре Петрополиса, все было включено на полную мощь по случаю Рождества. Дым над городом вспухал золотыми клубами, рвались и рвались салюты, огромные, подсвеченные электричеством дирижабли плыли над площадями, заполненными одетой в праздничные респираторы толпой.

Улицы были заполнены, и в отделение я пришел только к полуночи. Этажи были, конечно, пусты, и лишь за дверью моего кабинета по-прежнему мелодично стучала печатная машинка.

– Виктор, вижу, вас можно поздравить с успешным завершением дела? – Ариадна одной рукой отбивала очередной документ, одновременно с этим читая отчет судебного медика.

Я тяжело, шатаясь от усталости, подошел к столу и протянул Ариадне сверток в золотой бумаге.

– Что это, Виктор?

– Сегодня все-таки праздник. И не надо только говорить что-то в том духе, что я не должен делать подарки механизмам.

– Хорошо, что вы осознаете это сами, Виктор. – Ариадна зашуршала бумагой, в ее руках оказалась маленькая книжечка. – Это стихи?

– Стихи классиков. Я подумал, что тебе будет удобнее понимать людей, если ты познакомишься с тем, что трогает наши души.

Ариадна внимательно перелистнула несколько страниц.

– Мне жаль вас. Людей. Вы, кажется, еще очень не скоро поймете, что язык словарей куда более захватывающий, чем стихотворная манера подачи информации. Но для этого человечеству предстоит еще расти и расти.

– Я почему-то ждал таких слов. Поэтому вот, держи, – я протянул Ариадне высокий стеклянный флакон с блестящей золотыми медалями этикеткой. – Костяное масло экстра-класса. С завода самой Кротовихиной. Ничего лучше для смазки тонких механизмов не найти.

– Право, Виктор, я не ожидала от вас такого, – Ариадна улыбнулась. Свет в ее глазах стал теплее. – Благодарю вас.

Осмотрев подарок, напарница аккуратно поставила флакон на стол и вновь обернулась ко мне.

– Но я же так и не спросила вас о деле. Зубцова уже в камере?

– Ты уже знаешь преступника?

– Да, этим вечером я закончила обработку всей полученной от вас информации и методом исключения поняла, кто преступник. Итак, вы арестовали Зубцову.

Я вздохнул и пересказал ей все, что услышал от нее о Рассветовой.

Механизмы в голове Ариадны напряженно защелкали.

– Виктор, вы сейчас внесли информацию, которая никак не поменяла дело. Где Зубцова?

– Знаешь, я один раз уже сделал неправильный выбор. Когда в прошлый раз из-за моего рапорта тебя отправили на переделку.

– Да, Виктор, я в курсе. И если в прошлый раз вы сделали такой выбор, то, естественно, вы сейчас все повторили. И вы привезли Зубцову?

– Нет. Я сказал Ирине, чтобы завтра она подала заявление на увольнение и покинула фабрику. Потом телефонировал Кошкину и заявил, что более делом заниматься не буду, так как причину произошедшего я устранил. Никаких имен ему я, конечно, не назвал. С тем и покинул фабрику, никому не пожимая руки. Дело закрыто.

Ариадна издала скрежещущий звук.

– Виктор, вы глупы настолько, что даже мой практически совершенный разум не может предугадать ваши поступки. Виктор, почему вы ее не арестовали?

К моему лицу прилила краска. Я сидел, не веря в то, что слышу.

– Знаешь, улик по делу Зубцовой было бы недостаточно, чтобы суд присяжных вынес ей обвинительный приговор…

– Тем более вы должны были произвести арест. Виктор, сейчас же Рождество! А это выходной. Выходной!!!

Ариадна вздрогнула и внезапно посмотрела на меня совершенно по-другому.

– Постойте, то есть… Нет, невозможно… Неужели вы не поняли подлинной сути этого дела?

– Подлинной сути? Но за диверсиями же стояла Зубцова?

– Конечно, Зубцова. Но ведь смысл дела был совершенно не в этом.

Стремительно, точно пружина, Ариадна вскочила и замерла на середине комнаты.

– Виктор, вы же ее погубили. Почему вы проигнорировали улики?

– Да какие, к черту, улики?

– Ковер! Виктор, ковер! Вы проигнорировали ковер. А это было ключевой уликой! Вы сами сказали, что в кабинете на ковре Зубцова оставила свои следы. И это логично, судя по грязи во дворе и темноте ночного кабинета.

– Да, след был, но Кошкин растерялся и затоптал его.

– Растерялся? Увлекающийся детективами человек? Который, когда был разрыв паропровода, подробно обыскал все место преступления? А теперь он растерялся и случайно их затоптал?

– К чему ты клонишь?

– Кошкин знал, кто подложил ему яд. Он имел в своем распоряжении след небольших ботинок и круг подозреваемых. В первую очередь тех людей, что близко знали Рассветову и хорошо разбирались в механике. Вы же понимаете хоть сейчас, Виктор, что ему было несложно догадаться, кто стоит за подкинутым ядом и другими диверсиями?

– Но зачем тогда ему нужно было расследование? – хрипло спросил я.

– Потому что он в долгах, Виктор. Управляющий же говорил, что сахарное производство безнадежно устарело. Что цех слишком дорого переоснастить. И говорил про то, что недавно фабрика оформила крупную страховку.

Кошкину от вас лишь требовалось, чтобы в случае поджога цеха у полиции была четкая кандидатура поджигателя, а он сам остался бы в стороне. Виктор, вы сегодня сказали ему, что установили личность злоумышленника. Сегодня, в выходной день, когда на фабрике совсем никого нет. А значит, этой ночью Кошкин оставит в цеху труп Зубцовой и совершит поджог. Без сомнения, этого вполне хватит, чтобы свалить на Ирину всю вину и получить страховку.

11110

Наш локомобиль мчался через охваченный праздником город. Дымный туман искрился огнем. Жители столицы заполняли стеклянные аквариумы ресторанов и клети трактиров, махали яркими фонарями и бенгальскими свечами. Однако чем дальше мы отъезжали от центра, тем темнее становились улицы. Погасла иллюминация. Исчезли яркие дирижабли над головой. Отгремели благостные удары шестерен на колокольнях. Только пьяные силуэты еще появлялись из тьмы, шарахаясь от прожектора полицейского локомобиля.

Фабричная сторона встретила нас закрывающей небо темнотой безмолвных цехов. Заводы стояли. Единственный свет – окна рабочих бараков да местные кабаки.

Мы неслись вперед. Стук рельс был неотличим от стука моего сердца. Фабрика Кошкина черной стеной выступила из дыма, и я перевел дух – огня еще не было. Отправив локомобиль на тупиковый путь, я дернул рычаг тормоза.

Вытащив револьвер из кобуры, я еще раз проверил патроны. Пять медных, масленых кругляшков успокаивающе глядели из своих камор. Кивнув напарнице, я дернул дверь. Мы вышли в снежную ночь. Вдвоем. Дежурных агентов я так и не взял. Если гипотеза Ариадны окажется неверной, это дело нужно было оставить в тайне.

Ворота фабрики заперты, но сыскной механизм, легко щелкнув пальцами, выпустил спрятанные в них лезвия. Миг – и она с треском вырвала несколько досок.

Пробежав через двор, мы кинулись к сахарному цеху. Его ворота были широко распахнуты. За окнами метались всполохи ламп.

Поджигатели были внутри. Слышался стук топоров – люди сахарозаводчика разбивали бочки с керосином.

Не зажигая нагрудных фонарей, мы почти на ощупь двинулись вперед. Цех окутывала темнота, лишь иногда разрезаемая лучами фонарей. Одуряюще пахло керосином, гнилью и сладостями.

Металлическая рука легла мне на плечо. Ариадна указывала на мостик, перекинутый через соковарочный чан. В неровном свете фонарей там появился сам промышленник и двое его охранников, тащивших едва сопротивляющуюся фигуру. С ужасом я увидел разбитое, темное от крови лицо Зубцовой. Вот ее бросили на железо настила, и Кошкин с огромным удовольствием пнул ее в живот.

Застонав, девушка обмякла.

– Ну, готово там? – Кошкин оглянулся куда-то назад.

– Почти! – тут же раздался крик из темноты.

Сахарозаводчик облегченно обернулся к охраннику, уже достающему из-за пояса тяжелый молоток.

– Убери. Сам хочу. – Левой рукой он резко приподнял Зубцову и, убедившись, что она смотрит на него, высоко поднял над ее головой свою стальную руку. Из сервомоторов вырвался пар.

– Руки вверх! Сыскное отделение! – не раздумывая, я бросился к мосткам, вскидывая револьвер.

Кошкин отшатнулся, выпуская Ирину. Поджигатели замерли.

– Виктор? – наконец неуверенно спросил Кошкин, когда я подошел к чану. – Зачем вы здесь?

– Решил зайти на огонек, так сказать. – Я мрачно посмотрел на промышленника, а затем перевел взгляд на разбитое лицо Зубцовой.

Она так и не смогла найти сил, чтобы встать. Только смотрела на меня и, кажется, все еще не верила, что я стою здесь.

Рука еще сильнее сжала револьвер.

– Вы здесь один? – наконец спросил фабрикант, пытаясь увидеть хоть что-то в накрывшей цех темноте.

Было видно, как он судорожно обдумывает произошедшее. В голове фабриканта явно быстро щелкали цифры. Велеть охране напасть? Или сдаться и попытаться уладить все через деньги и суд?

Я еще раз взглянул на окровавленное лицо Ирины и четко произнес:

– Я здесь один. Руки вверх.

Лишних поводов сдаваться я Кошкину предоставлять не желал.

Сахарозаводчик заискивающе улыбнулся. Он медлил. Будто чего-то ждал. Я не успел повторить приказ. Сзади щелкнули курки трехстволки. В этот же момент двое поджигателей на лестнице схватились за пистолеты. Я не оборачивался, так как там, в темноте, щелчок курков потонул в стуке выдвигаемых лезвий Ариадны и нескольких быстрых влажных ударах металла по мясу.

Высокие потолки цеха заполнились грохотом револьверных выстрелов. Темнота. Машины и трубы, стоящие по сторонам. Вспышки огня. Крики людей. Я улыбнулся. Будто опять попал в духовно-механическое училище. Только в воздухе не пахнет миртом и ладаном да не чувствуется привычного веса полуторапудового защитного панциря.

Первый мой выстрел сбил одного из поджигателей, и тот с криком свалился в огромный чан. Рядом с моей щекой пролетела пуля, и я продолжил стрелять. Второй поджигатель тяжело осел к ногам Кошкина, держась за пробитую грудь.

Удар Ариадны сбил меня с ног. Над головой свистнула пуля, темнота цеха озарилась ружейным всполохом. Я мгновенно, почти не целясь, отправил последние две пули в темноту, и кто-то с криком упал на настил.

А в следующую секунду темнота вдруг стремительно исчезла из цеха, поглощенная ослепительным пламенем. И Кошкин, оставшись один, вдруг швырнул масляную лампу в растекшийся по цеху керосин.

– Ариадна, Ирину выноси, я за Кошкиным! – Отбросив опустевший револьвер, я выхватил двуствольный пистолет Парослава и кинулся вслед за фабрикантом. Настилы, мостки, ступени. Ведущая под потолок железная лестница, трясущаяся от ударов наших сапог. Стремительно сменяющие друг друга пролеты. Кошкин несся вперед без всякой оглядки. Вот он одолел последние ступени и побежал по шатким мосткам под самой крышей цеха, что вели к спасительному пожарному выходу.

Впрочем, добраться до него он так и не смог. Я выстрелил, как только преодолел последний пролет, и прямо перед Кошкиным взорвался ослепительный фонтан оранжевых искр, высеченных ударившей в ржавую балку картечью. Промышленник отшатнулся назад.

– Стоять! Или убью! – рявкнул я так, что перекричал даже ревущее внизу пламя, а затем ринулся к фабриканту.

Кошкин обернулся. Обернулся для того, чтобы увидеть дуло пистолета в пяти шагах от себя. Он замер, нехотя, через силу, глядя на меня с такой ненавистью, что на какой-то миг даже оружие в руке перестало придавать мне уверенность.

– Руки! Медленно поднял руки! Спиной повернулся ко мне! Дернешься, снесу башку! – Я сжал пистолет сильнее.

Он подчинился. Медленно. Очень медленно. В глазах Кошкина была только ярость.

Чудовищный столб пламени взлетел к самому потолку, озаряя цех нестерпимым светом – огонь добрался до новых бочек с керосином. Полуослепший, оглушенный грохотом взрыва, я вскинул руки, защищаясь от волны раскаленного воздуха, и в тот же момент Кошкин сорвался с места, бросаясь на меня.

За мгновение до того, как я успел выстрелить, фабрикант ударил меня своей металлической рукой. Ударил с шипением пара, с треском пиджака и оглушительным свистом воздуха. Мир лопнул болью, и я отлетел назад, даже не почувствовав, как ударился о ребристый металл мостков. Пистолет выпал из руки, и прежде чем я успел схватить его, Кошкин кинулся на меня, вновь занося для удара чудовищную механическую руку. Щеку обожгло паром: я едва успел убрать голову с пути металлического кулака. Колоколом зазвенело смятое железо мостков. Что-то заскрежетало, тяжело заскрипело, и мост повело. Еще удар. Прямо в грудь. Воздух вырвался из легких. Хрустнули, ломаясь, кости. Механическая рука Кошкина обхватила мое горло, готовясь в одно движение смять его, разорвать как бумагу, но я наконец нащупал пистолет и, перехватив его как дубину, резко ударил Кошкина по голове. В висок попасть не получилось, но рукоять угодила прямо под ухоженные, напомаженные усы, с хрустом выламывая зубы.

Взвыв от боли, промышленник отшатнулся. Мы оба вскочили на ноги. Мост прогибался все сильнее.

Вид Кошкина был страшен: бородка его слиплась от крови, ощеренный рот – багровое, полное белых осколков пятно. В глазах светилась лишь злоба. Я попытался выстрелить, но он успел схватить пистолет за ствол, и сноп картечи прошел рядом с его ухом. Еще один удар железного кулака. Затем еще. Ребра хрустнули. Грудь разрывало от кашля, во рту стало солоно и горячо. Пистолет выпал, исчезая в огненной бездне под нами. Мостки начали с треском проседать, и мы упали на железный настил. Кошкин навис надо мной, железной рукой обхватив мою голову, сжимая ее с силой пресса. Боль была нестерпима, и я чувствовал, как череп вот-вот треснет под его пальцами.

Перед глазами все плыло. Искривленная гримаса Кошкина тонула в искрах перед глазами. В мозгу билась какая-то мысль. Импульс. Воспоминание. О чем-то железном и остром.

Карман! Хрипя от боли, я выдернул расческу Лизы и ударил Кошкина ее длинной острой рукояткой. Фабрикант с воем отшатнулся прочь. Расческа вошла ему в глаз на всю длину рукоятки. Шатаясь, забыв про все, промышленник схватился за нее, пытаясь выдернуть, но я еще нашел в себе силы и что есть мочи ударил его ногой. Подкованный железом каблук с хрустом врезался в коленную чашечку, и Кошкин гуттаперчевой куклой повалился на бок, на хлипкие, насквозь проржавевшие перила. Он попытался схватиться за них, но ограждение сломалось, и фабрикант сорвался вниз. Короткий крик сменился влажным звуком удара и треском костей. Чуть привстав, я посмотрел через край мостика, туда, где огонь пожирал изломанное тело Кошкина. Сплюнув кровь, я облегченно улыбнулся. Я улыбался, несмотря на сломанные ребра и железный привкус во рту. Еще никогда я не чувствовал себя таким живым, как сейчас.

Мостки стонут. Я ощутил, как выгибается металл подо мной, и понял, что надо поскорее убираться прочь. Еще не хватало повторить судьбу Кошкина. От выхода на пожарную лестницу меня отделяли не более двух десятков метров шаткого, гнущегося железа. Цепляясь за уцелевший край перил, я тяжело поднялся. Грудь разрывало кашлем, и на губах опять выступила кровь. Я не обратил внимания и продолжил с трудом идти по ржавому железу. Кровь, сломанные ребра, все это сейчас не важно. Главное – суметь дойти до выхода, пока не рухнули мостки.

Я не сумел.

Девять шагов. Именно столько мне не хватило до ведущей наружу двери.

Железо ржавого мостика не выдержало. Настил стремительно накренился, плывя под ногами. С ужасающим скрежетом мостки подо мной просели и рухнули вниз, проламывая черное переплетение протянувшихся внизу лестничных маршей.

Последнее, что я запомнил, – чувство полета сквозь огонь и мерзкий влажный треск, с которым моя голова впечаталась в грязный настил.

11111

Когда я пришел в себя, вокруг по-прежнему было пламя. Боли я не чувствовал. Как не чувствовал и страха. Ничего. Только тупое безразличие ко всему. Одинаково я смотрел на блестящие в огне чаны, на желтоватую кость, торчащую из моей вывернутой сломанной ноги, затянутый дымом потолок цеха, сыпящий алыми искрами, и железную мешанину лестничных маршей, изломанных, выгнутых, но принявших удар мостков на себя.

Где-то среди огня раздался стук металлических каблуков. Из дыма появилась невысокая фигура в почерневшем мундире. Я услышал голос Ариадны, но так и не смог понять ее слов. В голове только скрежет металла, и ничего более.

Скрежет усилился: это вскочившая на искалеченные пролеты Ариадна спешно растаскивала железо мостков, отгораживающее нас друг от друга.

– Виктор, почему вы молчите? – Я наконец понимаю ее речь. – Вы так мне не рады? Виктор? Виктор?!

Я хотел было что-то сказать, но вместо слов изо рта лишь полилась кровь. Ее было столько, что я начал захлебываться, а кровь все текла и текла без остановки. Ариадна что-то кричала мне, но я уже ничего не слышал, трясла меня за плечи, но и ее металлических пальцев я тоже не чувствовал. Приподняв голову, я бессмысленно смотрел в синие глаза Ариадны, горящие куда более ярко, чем окружавшее нас пламя.

00000

Пляшущий огонь заполнил темную комнату зыбкими тенями. Они менялись, искажались, калейдоскопом узоров мелькали перед моими глазами. Я смотрел на это долго. Очень долго. До той поры, пока в груди снова не стало жарко и я не начал кашлять. Сильно. Надсадно. До крови. После этого я пошел за лекарствами, выпил отвратительные на вкус микстуры, порошки и россыпи таблеток, а затем вновь вернулся к камину и задремал.

Звон колокольчика и голос прислуги заставили меня обернуться к двери. Кто мог прийти? Парослав Симеонович? Но он уже заходил сегодня вместе с Ариадной, да и на дворе уже почти ночь.

Бронзовая ручка двери повернулась. Петли чуть скрипнули. Кто-то застыл в полутьме, рассматривая меня. Затем фигура резко дернула шнур выключателя, и свет дюжины ламп в десяток электрических свечей каждая залил комнату, изгоняя тьму. Когда я проморгался достаточно, граф Серафим Мороков уже стоял возле меня.

– Ну как вы, Виктор? – Граф скинул пылинку со своего переливающегося золотым шитьем мундира и поцокал языком, увидев окровавленный платок в моей руке. – Вижу, страдаете? Ну, ничего-ничего. Страдания, они, знаете ли, облагораживают. Зато вот схуднули, я вижу, и знаете, бледность в лице у вас такая интересная появилась, вам идет очень.

Взяв себе резной стул, граф сел прямо напротив меня.

– Так что, чувствуете себя как?

– Доктора говорят, жить буду.

– Конечно, будете. Куда вы денетесь. В морге вам еще рано прохлаждаться. Не для этого моя машина, в конце концов, вас до Императорского военного госпиталя тащила. Потом напишете мне имена хирургов, они весьма неплохо поработали, думаю – их стоит поощрить. Впрочем, я здесь не за этим.

Мороков учтивым движением передал мне длинный, обтянутый шелком футляр. Повинуясь его кивку, я отодвинул защелки и увидел внутри изящную серебряную трость. Причудливая, она, казалось, была свита из длинных стеблей, внезапно обратившихся в металл.

– Это подарок, Виктор. Подарок лично от императрицы Екатерины. Сегодня я говорил с ней в Летнем дворце. Знаете, ее величество была в восторге от вашего последнего расследования. Впрочем, я замечал это и раньше. Знаете, по ее приказу это дело попало во все газеты.

Я молчал. Ошарашенно и благоговейно, не смея верить в сказанное графом. Наконец я чуть собрался с мыслями:

– Скажите только одно… – Я кивнул на портрет императрицы Екатерины Третьей на стене. – Какая она. На самом деле. В жизни.

Мороков улыбнулся:

– Какая она… Она еще слишком молода, чтобы править страной, вот какая она. Двадцать три, это совсем не тот возраст. Поэтому совершает ошибки. И этот подарок – одна из них. Как и эта шумиха.

– Что вы хотите сказать?

– Смотрите… Давайте для начала я вручу второй подарок. Уже от меня.

Граф вытащил из кармана мундира маленькие шахматы из слоновой кости и поставил на столик рядом со мной. Игнорируя мои вопросы, он расставил фигуры и сделал первый ход.

– Давайте, Виктор. О, что я вижу? е2 – е4, какое интереснейшее открытие партии. Что ж, позвольте, я отвечу вам этим. – Граф с усмешкой выдвинул пешку, стоящую напротив ладьи. – Итак, ход за вами. Вопросы позже.

Я аккуратно выдвинул королевскую пешку.

– Центр захватываете? Правильное решение, важно уметь пользоваться ситуацией. Но позвольте, я продолжу. – Граф двинул ладейную пешку дальше. – Чем ответите? О, в дело пошел конь? Отлично, давайте тогда ответим вам этим…

Потрескивал огонь. Партия шла, и все больше фигур сходило с доски. Игра увлекла меня, и я с большим удивлением заметил, что, кажется, обыгрываю графа.

– Виктор, как вы думаете, что самое главное в шахматах? – спросил Мороков, легко расставаясь с ферзем. – Так вот, Виктор, самое важное в шахматах – это всего две вещи. Первая – слыть хорошим игроком. Вторая – и важнейшая в шахматах – вещь: знать, каким людям в твоем окружении нужно всенепременно проиграть.

Мороков с улыбкой посмотрел на оставшиеся фигуры.

– Вы, Виктор, не умеете играть в шахматы. Потому что играете ради победы. Вы не думаете, что будет после. Ведь партия закончится, а человек, с которым вы играете, останется напротив вас. И хорошо, если мы говорим о шахматах. Виктор, вы должны научиться проигрывать. Зачем, скажите на милость, вы убили Кошкина?

Граф легким движением отодвинул шахматы прочь. Его холодные глаза смотрели на меня выжидающе. Не получив ответа, он наконец продолжил.

– Я был на его похоронах. Присутствовал по долгу службы. Знаете, сколько было народа? От фраков черно было. Купцы, фабриканты, все лучшие люди города собрались. Кошкин дружбу водил с лицами весьма влиятельными. На похоронах были члены Промышленного совета, они считали, что Кошкин когда-нибудь станет одним из них. И Клекотов, кстати, там был. Он быстро нашел там язык с каждым из товарищей Кошкина. И вот знаете, какая дилемма неловкая вышла, Виктор. С одной стороны, довольна вами сама императрица, но только она же далеко-далеко отсюда, парит над нами в своем Летнем дворце. А с другой стороны – Промышленный совет, который оплачивает половину исследований Инженерной коллегии. И как-то так вышло, что в двух выдающихся династиях фабрикантов из-за действий нашего изобретения теперь образовалась этакая… Как бы это назвать… Этакая брешь образовалась.

Мороков отряхнул с перчатки невидимую пылинку.

– А знаете, почему эта брешь образовалась? Да потому, что у вас, Виктор, пока еще нет чутья… Ладно еще Орфей, но Кошкин? От вас что требовалось? Найти саботажника? А вы что сделали? Да еще и убили его к тому же.

– Да он же мерзавец!

– Мерзавец, конечно. Но с какими людьми, Виктор, этот мерзавец дружбу водил. Промышленный совет – это не те люди, кого надо злить. Пусть нами и правит императрица, но кто охраняет ее Летний дворец? Железная гвардия Совета, и знаете, Виктор, сейчас никому в империи – даже мне – не ясно, кто все же через десяток-другой лет сумеет взять верх.

Мороков вновь пододвинул доску и постучал по ней пальцем, напоминая, что мне пора ходить.

– Виктор, у половины людей в Промышленном совете делишки потемнее за душой, чем у Кошкина и Клекотова. И сейчас они очень сильно сомневаются, а туда ли они вкладывают свои капиталы. Знаете, императрица из-за своей наивности и юности возомнила, что сможет использовать вас в своих будущих интригах против растущей власти Промышленного совета… Но в это время многие в Совете уже посчитали, что вас, Виктор, надо отослать подальше из столицы и передать Ариадну более безопасным для них людям. Например, военным.

Мороков склонил голову, изучающе смотря на меня. Я сложил руки. Помолчал. И наконец задал вопрос:

– А как считаете лично вы, Серафим Мирославович?

Мороков расцвел в улыбке.

– А вы быстро схватываете. У меня много единомышленников в Промышленном совете. И мало своих людей в Летнем дворце. Так что, Виктор, придется, видно, вас вытаскивать из этой ерунды. Ну, в самом деле, неужели я брошу своего друга и позволю престарелому мерзавцу Клекотову обречь вас на ссылку? Ни в коем случае. Ваше дело будет улажено.

Мороков встал и подвинул ближе ко мне доску с фигурами.

– Я оставлю их здесь. Прошу об одном. Учитесь играть в шахматы, Виктор. Учитесь очень старательно.

Я колебался. Долго.

– Извините, но, похоже, мне придется отказаться. Нарушать закон по вашим приказаниям я не буду.

Повисло молчание. Граф изогнул бровь, но затем махнул рукой и позволил себе улыбку.

– А разве я требовал от вас этого? Что вы, право. Я же не начальник, чтобы вам приказания раздавать. Эк придумали. Нет, Виктор, я просто ваш друг. И наша с вами дружба светла, крепка и чиста. Как лед на реке. И этот лед сейчас – то единственное, что не дает вам исчезнуть в бесконечном мраке черной воды под ним. Так что пожалуйста, впредь не нужно подводить меня. Ведь лед – это не та субстанция, на которой стоит давать появляться трещинам, верно, мой друг?

Часть третья. Темное царство

0001

«…Дирижабль уходил все дальше на юг. Раскинувшиеся вокруг Петрополиса леса давно сменила высушенная, искалеченная войной пустошь. Все внизу мертво: ни птичьих стай, ни зелени трав. Только суховеи несли бурую пыль над растрескавшимися, отравленными войной бесплодными полями. Прошли десятки лет, и уже давно покрылись ржой обломки эскадр броненосных дирижаблей и корпуса сухопутных дредноутов, но земля до сих пор не отошла от попаданий ракет, выпустивших Гниль. Десятки лет как отравленные поля не могли дать всходов. Десятки лет как серели от плесени прогнившие остовы деревьев. Брошенные города и деревни заносила пыль, и только на реках, еще полнящихся рыбой, стоят уцелевшие поселения.

Земля внизу мертва, окончательно и бесповоротно. Мертва как банкирша Кусайбокова, задушенная у себя в каюте. Земля внизу отравлена. Отравлена как ротмистр Горчишников, охранявший бриллианты банкирши. Земля внизу пуста. Пуста, как глаза Аиды Станиславовны Череп-Овецкой, целившейся в меня из своего револьвера. Дамский, миниатюрный, отделанный перламутром, он казался детской игрушкой по сравнению с моим двуствольным пистолетом, смотревшим ей в грудь.

– Я так и знала, что тебя нужно было прикончить первым, Котельников! Как ты смог заподозрить, что убийца банкирши – это я? Ведь я не оставила абсолютно никаких улик!

– Именно поэтому тебя я и заподозрил в первую очередь, корюшка ты моя ненаглядная. Из всех пассажиров дирижабля только ты могла провернуть двойное убийство и не оставить следов.

– Ненавижу тебя! Как же я тебя ненавижу! И хватит угрожать мне своим пистолетом. После всего того, что между нами было, кого ты обманываешь? Разве ты сможешь застрелить меня, а, Парославушка?

Я сжал зубы, понимая ее правоту. Аида зло рассмеялась.

– А вот я, в отличие от тебя, никогда не была сентиментальна. Прощай, милый. И кстати, Парослав. Помнишь ту ночь? Когда мы были с тобой на зимней рыбалке? Так вот, я тогда лишь делала вид, что получаю удовольствие!

Усмехнувшись, Аида нажала на спусковой крючок револьвера…»

Ожидая развязки, я нетерпеливо перевернул страницу рукописи шефа, но обнаружил чистый лист.

– Парослав Симеонович, так что же дальше было? Неужели вы в нее все-таки первым выстрелили?

– Да вот в том-то и беда, Виктор. В том и беда… Не смог я. В женщину и картечью, ну как так можно? Хорошо еще, Аидка стреляла всегда как курица лапой. Иначе бы куковать мне с простреленной головой. Ах, но как все же жаль, что я тогда действительно ее не застрелил… Как жаль…

– Да почему же? Никак в толк не возьму.

– Как почему? Виктор, ты же видел объем рукописи моей? Это же последняя часть первой книги получается. А значит, по всем канонам кого-то из героев в конце убить надо! Чтоб печально читателю стало до зубового скрежета! Это ж признак хорошей литературы! В ней все страдать должны, и герой, и читатель, и писатель! Эх, ну как красиво бы было, ну представь: выстрел, картечь, кровища, Аидка в крови на палубе лежит, я ее держу, реву белугой: «Аидушка моя, что ж я натворил, рыбочка моя ненаглядная!», и она так ручкой своей белой, лебяжьей, меня приобнимает и тоже рыдает в раскаянии светлом, и читатель рыдает, и солнышко такое шорк за тучи, и дождь по дирижаблю: бац, бац, бац!!! Ну прекрасное же окончание!

Сыщик разочарованно покачал головой.

– А теперь все, упустил я свой шанс красиво первый том закончить. Эх, ну что за беда?

– А что в итоге с Аидой-то случилось? – аккуратно спросил я.

Парослав помедлил, постучал о стол трубкой, выбивая в пепельницу выкипевшую ампулу с табачной настойкой, помолчал, смотря во тьму за окном своего кабинета. Мы сильно засиделись за чтением, и часы уже отбивали полночь.

– Да куда она с дирижабля-то денется? Как расстреляла барабан, тут ее кочегар лопатой по макушке и уголубил. А потом под суд пошла. Долгий суд был. У нее в Верхнем городе не связи, паутина целая: и запугивание присяжных было, и подкупы, и сделки. Но ничего, на пять лет я ее в острог на Енисее все ж упек. Подышала она у меня воздухом сибирских руд всласть.

– А когда освободилась, что с ней стало?

– Что стало? Это ж Аидка. Снова за старое принялась. Вот сейчас в Оболоцке обосновалась со своими людьми. Фабрику химикатов открыла, ну это официально. А так, то, что и всегда творит: яды делает для нужд придворных особ, оружием с военных складов торгует. Знает, шпротечка моя, что руки у меня из Петрополиса до нее не дотянутся. Ну ничего, там полицмейстер не промах, связь держим.

Раздался шорох бумаг. Синие глаза сыскного механизма осветили лицо старого сыщика.

– Вы скучаете по ней? – внезапно спросила Ариадна.

– Скучаю? – Парослав возмущенно замахал руками. – Нет, конечно! Господи, это ж тварь такая, что не приведи боже еще раз встретить…

Нервный стук в дверь заставил начальника столичного сыска прервать речь. В кабинете появился дежурный агент, сжимающий в дрожащих руках синюю ленту гелиографа.

– Парослав Симеонович! Срочное сообщение: бунт! В солдатских казармах!

Начальник сыска Петрополиса, мгновенно забыв о воспоминаниях, вскочил с кресла.

– Где? Крюковские? Или Углемильские? Виктор, собрать всех, кто еще в отделении! Остальных вызвать! Летучим отрядам срочную готовность!

– Постойте, Парослав Симеонович, бога ради, постойте! – Явно сконфуженный агент спешно загородил мне дорогу. – Я же договорить не успел! Бунт не в столичных казармах, из провинции гелиографируют.

Старый сыщик, уже было начавший отпирать шкаф, где на такие случаи держал армейскую скорострельную винтовку, раздраженно шваркнул о стол тяжелой связкой ключей и высказал агенту свое мнение о его квалификации.

– Ну, и где бунт-то? Далеко от нас?

– Верст с двести.

– Город какой? Что за часть бунтует?

– Четвертый зенитно-артиллерийский полк поднялся. В городе-крепости Оболоцк.

Парослав закашлялся.

– Списки пострадавших есть?

– Никак нет, ваше превосходительство. Но гелиографировали, что по всему городу бои.

Старый сыщик быстро, зло вбил в трубку новую ампулу табачной настойки и закурил, подойдя к окну. Повисла напряженная тишина.

– Значит, так… – Сыщик побарабанил по подоконнику, что-то решая. – Чтоб каждый час доклад по ситуации мне на стол. Каждый час.

– Парослав Симеонович, а давайте я локомобиль возьму и быстро в Третье отделение скатаюсь? – предложил я шефу. – Если бунт, то списки убитых и раненых первым делом жандармам направлять будут. Порасспрашиваю приятелей, узнаю об…

Я не успел договорить. Рука Ариадны предупредительно сжала мне плечо, однако Парослав уже развернулся ко мне. В его глазах было раздражение.

– Остроумов, у тебя что, своей работы мало? Дело о пропаже вычислительных мощей не раскрыто, в городе ритуальные убийства начались, а ты кататься вздумал, чаи с дружками своими жандармскими гонять? А ну, за работу!

– Так полночь же уже, Парослав Симеонович.

– Тогда марш с работы! Живо! Вперед, я сказал!

00010

Следующее утро выдалось неспокойным: связь с Оболоцком прервалась, и теперь Петрополис кипел, полнясь паническими слухами. Заволновались казармы, заревели гудки на заводах, оживились банды окраин. Всюду вдруг начали проноситься слухи, что восставшие войска перебили офицеров, захватили орудия и уже двигаются к столице.

К полудню пожаром от кофейни к кабаку и от кабака к кофейне понеслась новость, что отправленные на подавление восстания броненосные дирижабли генерала Пеплорадовича уже перешли на сторону восставших и воздушная армада вот-вот начнет бомбить столицу. На вокзалах и в портах началась паника. Пользуясь неразберихой, банды начали налеты на квартиры и магазины. По закоулкам пошла стрельба. В городских департаментах разорвались первые бомбы анархистов. Во втором часу на улицы срочно были выведены закованные в стальные кирасы жандармы, а на перекрестках начали появляться армейские локомобили с торчащими из башен рылами пулеметов, но пока всего этого было слишком мало. Паника в городе быстро перерастала в волнения.

Лишь к ночи в Петрополис прибыли первые военные дирижабли, что привезли в столичные госпитали раненых и последние новости об обстановке в городе-крепости Оболоцке, после чего стало ясно, что бунт подавлен и все идущие на столицу мятежные части – лишь плод воображения перепуганных горожан. Однако новости эти уже никак не могли повлиять на то, что началось в столице. Окраины были охвачены грабежами, и все сыскное отделение, бросив расследования, занималось задержаниями бандитов. Появились первые раненые. Схватил пулю кинувшийся на мародера Бедов. Подняв раненого поручика, мы с Ариадной положили его на заднее сиденье моего локомобиля.

Стеклянный куб Императорского военного госпиталя был залит электрическим огнем. Горело каждое окно. Подъезжали локомобили с пострадавшими в столице, шел к причальной мачте военный дирижабль с новой партией раненых из Оболоцка. Все смешалось.

Сдав Бедова врачам и с облегчением узнав, что его рана не опасна, я уже хотел возвращаться к локомобилю, но внимание мое привлекла собравшаяся в холле толпа.

Раненые расселись вдоль стен, слушая человека в мундире, военфельдшера. Судя по знакам на его форме, он был явно доставлен из Оболоцка. Голова его была обмотана окровавленными бинтами, одна рука висела на перевязи, но в другой был зажат стакан медицинского спирта, и фельдшер, явно наслаждаясь жадным вниманием людей, охотно рассказывал о случившемся мятеже.

– А что удивляться, давно в Оболоцке все бунта ждали. Как иначе быть могло? С мая город на карантине. Гниль повсюду. Госпиталь забит так, что плесень уже полы проедает. А солдаты? Солдаты каждый день трупы таскают, пустые деревни из огнеметов жгут. А после этого сами уже в гробы и падают, потому что интендант, тварь, на пару с полковником все нормальные респираторы горожанам распродали, а при казармах одно рванье осталось да маски, в уксусе моченные. Счастье еще, что из столицы доктора Луччевскую сразу к нам выслали. У нее отец в Петрополисе в каком-то чине невероятном, так что хоть как-то она бардак прекратила. А ведь я и не надеялся сперва. На нее посмотришь: цветочек стеклянный, но внутри-то такое железо, удивишься. Но даже несмотря на ее усилия, все равно полыхнуло в городе.

Уж не знаю, что в казармах случилось, к счастью, там не был, а то чую, трындык бы мне был с крышкой. Я перед бунтом как раз к женке одной купеческой пошел, а то она заскучала, когда муж уехал. В общем, сперва все хорошо было. Зашел, на столе уже рыбка ждет, кулебяка, потом самоварчик, потом настоечка… Уж вовсю миловаться начали с Марфочкой моей, а потом бац, стрельба! Я в одном исподнем с револьвером на крыльцо, а улицы уже полны солдат! Поднялся весь артиллерийско-зенитный полк! Четыре тысячи человек как один! И все при оружии! Я мигом револьверчик-то под исподнее убрал, одежду из шкафа купца накинул и огородами, за помощью! Я к полицмейстеру сперва в усадьбу кинулся, а он уже на крылечке лежит, кишки по ступеням пускает. Я к больнице – а вокруг нее уже осада целая. Я к Луччевской тогда и ломанулся. Кто-кто, а доктор столько для горожан сделать успела, что ее тронуть не должны. Думал, у нее укроюсь, куда там! Подбегаю к дому, а там уже солдаты дверь выламывают тесаками! Я обратно – тут шум, крики: это генерал Чепиков приехал с адъютантами, решил разобраться, что и как, да только толпа-то озверела. Окружили их солдатики и кого штыком, кого из винтовки, а перепуганного генерала с аэросаней аккуратненько сняли и давай головой о землю, раз, другой, третий, в общем, размазали ему мозги по брусчаточке, что маслице по хлебушку.

А кругом шум, как в сатанаиловом царстве! Двери трещат, окна ломают, из кабаков вино катят с водкой! Я прочь, а солдаты уже навстречу, признал в лицо кто-то, я за револьвер, а они меня давай прикладами.

Очнулся уж только утром. В подвале, потом повели куда-то, то ли под замок, то ли вешать. Я уж проверять не стал, улучил момент, рванулся да и побежал прочь.

– И куда ж побежал? – не выдержал один из раненых.

– А куда бежать? Мимо монастыря световеров шли. Вот туда и скакнул. Так раненый бежал, что здоровые не догнали. Взлетел по ступеням к храму, стучу рукой целой в двери запертые, кричу, да только что – не отпирает никто. Только из-за дверей молитва слышна, благостная такая, легкая, об избавлении от напастей. Я дальше стучу, а солдаты-то уже во двор прибежали. Я ногами бью в двери, а нет ответа. А солдаты уж меня окружили.

– И что ж? – сипло спросил кто-то.

– А то ж. Уж на ступени бунтовщики поднялись, как молитва в храме кончилась и «Аминь» донесся. И только он донесся, как вдруг засовы дверные спали и вышел из церкви к нам сам Владыко Лазуриил, грознее самого войска святого. Борода встрепана. Глазищи сверкают. Посох по ступеням гремит. И рокочет басом, да так, что снег с крыши падает: «Скотопесьи дети, да что это вы в моем монастыре делать удумали? Или тьмы адовой по смерти не боитесь?»

И как зыркнет на солдат, как посохом грянет, так все и присмирели. Ну, в первую минуту. С неожиданности. А потом все как обычно и пошло. Солдатик, что посмелее был, вперед шагнул да и тыкнул Владыку штыком в живот.

– Насмерть? – ахнул кто-то.

– Это ж Всесветлый Владыко Лазуриил. Какой еще насмерть? Разве его штыком погубишь? Ударили его, а штык как заговоренный соскользнул. Ни раны, ни крови. Другой солдатик не поверил, выскочил на ступени и тесаком Владыку рубанул. Шатнулся Лазуриил, да только отлетел тесак от него – неймет Владыку сталь. Вот тогда-то страх всех и обуял. Только один унтер и не испугался. Револьвер вскинул и засадил три пули прямо Владыке в сердце его светлое. Три пули засадил, а когда четвертую приготовился выпустить, тут уж Владыко Лазуриил, хоть и великого терпения человек, да уж и не выдержал, как хрястнул унтера посохом своим железным по голове, да как рявкнул на толпу: «А ну на колени пали, дети скотопесьи, а ну каяться начали, пока вас Сатанаил к себе под крылышко гнилое не забрал!»

Да как взглянет на нас своими глазами кошачьими, да как посохом стукнет, да как знамение светлое сделает, тут уж что бунтовщики, что я, что монахи в церкви, все на колени кинулись и до самого полдня с Владыкой Лазуриилом молились.

Ну а потом дирижабли генерала Пеплорадовича подошли. А с ним шутки плохи. Казармы выбомбили, десант высадили, на всех колокольнях в городе пулеметы поставили – к вечеру бунт и кончился.

– Слышь, а эта, докторица которая…

– Луччевская?

– Ага, она-то как? Спаслась? – спросил кто-то из слушателей.

Врач допил спирт и покачал головой.

– Закололи Светку. За все хорошее, что она делала. Крови там, говорят, было, как на бойне. Их со мной на дирижабле везли. Убийц ее. Поймали их, когда на хутора бежать пытались. И знаете что? Хорошо это. Там бы судили их да и отправили в Сибирь в арестантские роты. А тут, в столице, отец Луччевской им не попустит. Очень надеюсь, что не попустит. Нельзя, чтобы попустил.

Я ушел прочь, но напоследок еще раз оглянулся: в глазах военфельдшера была бесконечная грусть.

00011

В ту ночь поспать мне толком так и не удалось. Беспорядки на улицах продолжились, и лишь к утру Петрополис начал возвращаться к нормальной жизни. Пожалуй, можно было позволить себе немного отдыха, но, посмотрев записи, я застонал: у Ариадны сегодня были очередные ходовые испытания в Инженерной коллегии, и я был уверен, что если мы не явимся, для Серафима Морокова даже потоп не будет уважительной причиной. Страшная усталость давила, и мне пришлось открыть ящик и вытащить флакончик с тонизирующим экстрактом сибирского кофейного корня. Налив в ложечку двенадцать капель, я посмотрел на темную, как нефть, жидкость. Поняв, что не хватит и этого, снова добавил еще столько же. Залпом выпил. Под черепом полыхнул огненный шар, сердце отчаянно забилось, срываясь с ритма, на лбу выступила испарина.

Ариадна покачала головой, как мне показалось – даже немного сочувственно. Когда мир перед глазами очистился и усталость спала, я, наконец, позвал свою механическую напарницу и мы отправились к гаражу.

Город оживал. Исчезли жандармские патрули. Рабочие трудились над витринами и взломанными дверями, а последним напоминанием о беспорядках был стоящий на берегу Винтового канала паровой кран, что, сердито пыхтя, тянул из черной воды сошедший с рельс жандармский локомобиль.

Бетонная башня Инженерной коллегии встретила нас чинным спокойствием. Циклопическая, поднимающаяся высоко над дымным морем, сотканная из стекла и чугуна, она будто нехотя распахнула перед нами свои ворота, впуская локомобиль внутрь.

Вооруженные карабинами охранники проверили мои документы, и вскоре пневматический лифт вознес нас в лаборатории высшей механики.

За огромными окнами сияло солнце, дым Петрополиса и даже дворцы Верхнего города – все осталось далеко внизу. Нас окружили техники в белоснежных мундирах, и вскоре вся лаборатория была поглощена работой. Механизмы Ариадны проверили, показания их работы записали, обсчитали через стоящие в зале машины и показали весьма благожелательно кивнувшим обер-инженерам. Зажужжали автоотвертки: техники извлекли старые лезвия из рук Ариадны и заменили их на куда более длинные и острые. После начали калибровать балансиры и гироскопы. Наконец, после нескольких доработок, сыскной механизм был направлен на полосу препятствий, построенную прямо под высоченным потолком зала. Она представляла собой паутину тонких медных прутьев, переплетение стальных канатов, деревянных опор и сыпящих искрами оголенных проводов. Начались тесты. Я, как человек совершенно сейчас не нужный, отошел к окну и, задрав голову, принялся смотреть, как справляется Ариадна. А справлялась она превосходно.

Она неслась по шатким бронзовым мосткам, рубя взмахами серебристых лезвий взмывающие картонные мишени. Подчиняясь приказам, она снова и снова пробегала сплетенную под потолком железную паутину, без ошибок, без колебаний и без малейшего сбоя в четких движениях, выверенных внутренней математикой ее логической машины. Наконец, повинуясь команде инженера, Ариадна легко спрыгнула вниз. Пружинисто распрямившись, она замерла возле меня.

Ученые еще не успели закончить записи, когда двери в зал с шипением открылись. Все пришло в движение. Вытянулись обер-инженеры, замерли секунд-техники. Граф Серафим Мороков вошел в лабораторию. В золотом мундире, выглядящий безукоризненно, как и всегда, сегодня, однако, он произвел на меня какое-то странное впечатление. Что-то было не так, но что – я понять не мог.

Невидяще оглядев людей перед собой, он потряс головой и наконец шагнул в нашу сторону.

– Виктор? Вы тоже здесь? Я почему-то ожидал.

– Я… – Я оглянулся на замершую рядом Ариадну. – Мне так спокойнее.

Возникла пауза. Граф смотрел на меня бесконечно устало и, кажется, немного сочувственно.

– Виктор… Вы слишком привязываетесь к вещам. Когда-нибудь это вас и погубит.

– Она не вещь. И она спасла меня. На пожаре. Рискуя собственной жизнью.

Мороков кисло улыбнулся и покачал головой. Затем раздраженно махнул рукой техникам. Люди принялись спешно покидать помещение. В зале остались лишь мы и охранники графа.

– Спасала, рискуя жизнью? – Мороков шагнул к Ариадне. Тонкая рука в белой перчатке резко взяла ее за подбородок, и граф заглянул в глаза механизма. – Вам уже не двадцать лет, Виктор. Хватит. Ариадна, поверьте, никогда бы не стала рисковать ради вас своей «жизнью». Верно, Ариадна? Во-первых, она не живая, а во-вторых, она вытащила вас, потому что ей так велели алгоритмы. А алгоритмы эти закладывал профессор инженерной коллегии Вальтер Стим и его команда. Которые подчиняются лично мне. И уж если вы сейчас кого и должны благодарить за то, что дышите, так только меня. И вот еще: что касается ее, как вы выразились, «жизни». Я вам так скажу: не обманывайтесь; если бы цех уже рушился и пожар был той степени, что действительно угрожал сохранности ее механизмов, то вы бы остались гореть там. Потому что эта модель стоит очень больших денег. И она запрограммирована выбирать собственную целостность, а не рисковать собой зря. Тем более уж ради человека в десятом классе табели о рангах. Так, Ариадна?

Сыскной механизм ответил на это сдержанным кивком.

Я отвернулся от Морокова, но тот продолжил:

– И не обижайтесь. Я говорю это для вашей же пользы. Чтобы у вас не было иллюзий. И чтобы вы не наделали ошибок. Ариадна хоть и стоит сто сорок четыре тысячи золотых рублей, но в случае чего новый сыскной механизм я всегда вам выдам. А вот второго полицейского, вызвавшего интерес в Летнем дворце, у меня среди друзей нет. Так что не наделайте глупостей в будущем. Из-за машины. Всегда думайте сперва о себе. Я вас прошу.

Граф выдохнул и вдруг посмотрел на меня почти что взглядом обычного человека.

– Просто… Вчера у меня стало на одного полезного человека меньше. И я бы не хотел, чтобы это повторялось.

Граф сделал упор на слове «полезный», но мне показалось, что за этой сухостью скрывается фальшь.

– Это был кто-то близкий?

– У меня нет близких людей. К счастью.

Мы помолчали. Охранник поставил рядом с нами раскладной столик. Я, как и граф, принял окованную серебром чашку. Аккуратно отпил. Кофе немного горчил.

Только сейчас я понял, насколько же всесильный граф одинок, раз вынужден был делиться этим со мной. Впрочем, гул моторов за окном отвлек меня от этих мыслей. Потемнело. Из дыма, клубящегося далеко под нами, выплыл жандармский дирижабль. Рубя воздух десятками винтов, машина шла по лучу причального прожектора коллегии.

С треском и грохотом ожили механизмы, раскладывающие стыковочную мачту, вытянулись тросы, загудели машины, и воздушный корабль замер, завершая швартовку. Стукнул трап, и одетые в броню жандармы повели в здание закованных заключенных. Их было семеро. Окровавленных, перепуганно косящихся на нас солдат. По темно-зеленым мундирам зенитных артиллеристов было несложно понять, что перед нами бывшие бунтовщики.

Меня посетило нехорошее предчувствие. Оно стало еще сильнее, когда я увидел, как на лице графа, наблюдавшего за стыковкой, появилась тонкая довольная улыбка. Появилась и тут же исчезла.

– Ну наконец-то… Ариадна. Открыть лезвия. – Короткий приказ, уже без всякой тени эмоций.

Стук металлических шариков и лязг. Длинные полосы металла блестят под солнечным светом, отражая пустое, ничего не выражающее лицо графа.

– Вижу, уже поставили новую модель. И как она? Хорошо ли заточена сталь? Что, Виктор? Отменно, говорите? – Палец в белой перчатке ложится прямо на серебристое лезвие. Граф легко проводит рукой, и перчатка тут же краснеет от крови. Ее много, ткань быстро пропитывается, не может удержать, и рубиновые капли одна за другой падают на белый мраморный пол, однако на лице графа читается болезненное облегчение.

– Отменно сделано. Что ж. Механизм прошел все испытания на сегодня? Отлично. Тогда в морг. Нужно кое-что закончить.

Ариадна повиновалась. Я тоже сразу же пошел следом. Меня охватило скверное подозрение. Оно усилилось, когда я увидел, как к Серафиму Морокову подбежал жандарм и протянул ему какие-то бумаги с гербом Военно-полевой судебной коллегии.

Шипение лифтов. Падение на самые нижние, залегающие глубоко под городом этажи. Перестук сапог часовых. Старые стены, куда более древние, чем сама башня. Блеск стальных дверей морга. Холод. Шум воды, что течет по железным стенам, охлаждая помещение. Запах ржавчины, крови и формалина. Мертвые тела. Мертвый свет слабых газовых рожков. Мертвые взгляды инженеров, задумчиво выбирающих подходящую для опытов плоть. Новые помещения. Новые мертвецы. Стук дверей, большая комната, в которой расположились трое вооруженных жандармов и семеро окровавленных, перепуганно косящихся на нас солдат-бунтовщиков.

Мороков чуть улыбнулся и вновь посмотрел бумаги в руках. Ариадна стояла рядом с нами. Она не издавала ни звука, лишь ее глаза напряженно смотрели на построенных перед нами солдат.

Понимая, к чему все идет, я шагнул к графу.

– Серафим Мирославович, я не могу позволить…

Граф, однако, уже не слушал меня. Короткий приказ:

– Механизм, обнажить лезвия.

Стук. Руки Ариадны украсились сталью.

Я встал напротив нее, спешно закрывая приговоренных. Граф смотрел скорее с усталостью, чем с раздражением.

– Виктор, приговор вынесен законно. Моя машина только немного поменяет способ казни. Машина, каждому по семь ударов лезвием в грудь. Убивать на последнем ударе.

Лицо Ариадны не выразило никаких эмоций. Она направилась к солдатам, легко оттолкнув меня железной рукой. Когда до бунтовщиков оставалось лишь несколько шагов, граф остановил механизм и повернулся ко мне.

– Серьезно? – Он смотрел на наполовину вытащенный мною револьвер. – Вы в Ариадну стрелять собрались? Или вы подумали револьвер на меня направить? Вы в своем уме вообще?

Он поднял руку, останавливая своих охранников, уже вскинувших оружие.

– У Виктора был вчера крайне тяжелый день, связанный с подавлением бунта, – откликнулась стоящая к нам спиной Ариадна.

Мороков холодно посмотрел на меня.

– У всех вчера был тяжелый день. У всех. Виктор, что с вами? Вам что, солдат этих жалко? Или вы не хотите механизм свой в палача превращать? Никогда не лезьте в дела, которые вас не касаются. Или о которых вы знаете меньше чем нужно. Ладно. Пойдемте. Преподам вам урок.

Граф направился к еще одной двери, возле которой замер врач.

– Тело доктора Луччевской готово?

Я вздрогнул, услышав знакомую фамилию.

– В лучшем виде. Скоро доставят чистую рубашку и…

– Веди, не до этого.

Она лежала на холодном железном столе. Молодая. С медными волосами, струящимися почти до пола. Нагая, как и все здесь. Красивая, даже несмотря на смерть. Кем она была Серафиму Морокову, раз находится здесь? Просто знакомой? Конечно, нет. Любовницей? Или, учитывая черты ее лица… Да, почти наверняка дочь. Внебрачная дочь, судя по отсутствию следов от кольца.

Я подошел ближе. С груди уже смыта кровь, и семь коротких черточек ножевых ударов проступают особенно явно. На ладонях девушки длинные порезы. Тонкие изящные пальцы разрезаны до самой кости.

– Серафим Мирославович, я очень сочувствую…

На лице Морокова внезапно появилась слабая улыбка, и он махнул рукой.

– Виктор, дорогой мой Виктор… Я вас привел сюда не для сочувствий. А чтобы вы получили урок. Знаете, какой она была? Очень похожей на меня. Именно поэтому я просто не мог ее выносить.

Граф снова чуть улыбнулся и погладил ее белый лоб.

– Знаете, какой ум сейчас гниет под этим черепом? Ум, который мог бы изменить наш мир. И кто знает, может быть, даже к лучшему. Ей ведь со временем прочили место на самой вершине Медицинской коллегии.

Я скосил глаза, глядя на лежащую рядом одежду. Валяется смятая окровавленная рубашка. Рядом аккуратно сложенный мундир военного врача, блестящий золотом погон не самого последнего чина.

– Знаете, я раньше любил мечтать. Был идеалистом. До той поры, пока яд молодости не перестал меня отравлять. А в ней этого яда было так много. Хотела помогать людям. Отправилась бороться с эпидемией Гнили, вместо того чтобы наслаждаться жизнью в столице. А что в результате? Глупое стечение обстоятельств. Просто бунт в городе. Просто толпа пьяной солдатни, вломившейся в ее дом. Просто одна девочка, не успевшая сбежать. И ничего больше.

Граф поднял что-то с валявшейся рядом одежды. В свете газовых рожков блеснули растоптанные золотые очки тончайшей работы. Серафим Мороков со вздохом положил их рядом с дочерью.

– И вот жандармы передали мне солдат, что вломились к ней в дом и зарезали ее. Они выдали мне на руки бумагу о смертном приговоре для них. И знаете, я полностью в своем праве. Я могу позволить себе несколько ужесточить их наказание. Вы все еще хотите мне помешать?

Я понял, что вопрос не был риторическим. Мороков смотрел на меня испытующе. Будто думал, а не ошибается ли он, делая на меня ставки в понятной лишь ему игре.

Я подошел к покойной, рассматривая тонкое умное лицо и штрихи ран на ее груди.

– Ну? Так как же правильно? Как вы считаете, Виктор? – Голос графа за спиной стал жестким.

Он требовал ответа.

– Правильно? – Я еще раз взглянул на девушку, лежавшую на листе холодной стали. – Правильно будет сейчас же привести сюда Ариадну.

00100

Бронзовый камин, шипящий струями раскаленного газа. Холодный мрамор, белый, словно тело виденной нами покойницы. Живые деревья вдоль стен, тянущиеся к высоченному застекленному потолку. Мы сидим на самой вершине башни Инженерной коллегии в рабочем кабинете графа Серафима Морокова.

– Я, как и Виктор, нахожу эту смерть странной. – Ариадна сложила металлические руки в замок, внимательно глядя то на меня, то на графа.

– Вот и я о том же, Серафим Мирославович, ничего же здесь не стыкуется. Ведь уже известно, восстал-то зенитно-артиллерийский полк.

– И что с того? – наконец спросил граф.

– Как что? Уже известно, что они почти сразу перебили офицеров и завладели оружием. А что у таких частей на вооружении? Револьверные винтовки. Со штыками. Ну и тесаки, конечно. Раны на теле доктора не похожи на штыковые: штыки зенитных частей либо четырехгранны, либо имеют пилообразную заточку на лезвии, что делает края раны рваными, а что до тесаков, это как изловчиться надо, чтоб здоровым тесаком, в ладонь шириной, человека в грудь колоть семь раз подряд. Да это и неудобно просто, когда можно одним ударом зарубить было. И для уколов тесаком раны слишком узкие. Я бы скорее на тонкий кинжал поставил. Или, скажем, кортик.

Мороков постучал пальцами по мраморной столешнице.

– И это все ваши аргументы? Там что угодно могло случиться. Вместе с солдатами и горожане ворваться могли. Или просто бандиты. Или солдаты у кого-то из офицеров кортик выдернули.

Мороков произнес эту фразу не как предположение. Скорее, чтобы посмотреть, что я на это скажу. Я счел это очень хорошим знаком.

Я не ответил. По кабинету разнесся мелодичный голос Ариадны.

– У доктора были глубокие, до костей, порезы на руках – следы защитных ран. Она пыталась отобрать нож у убийцы. Учитывая, что убитая была военным врачом, ей только по службе полагается уставной семизарядный револьвер и парадная шпага к мундиру. Учитывая, что бунт начался в казармах, она не могла не слышать первые выстрелы в городе. И к тому моменту, как солдаты ворвались к ней в дом, она должна была либо сбежать, либо, вооружившись личным оружием, принять бой.

Машина внимательно посмотрела на графа.

– Я предполагаю, что на доктора должны были напасть врасплох. А с бунтом убийство просто совпало.

Мороков помолчал. Его затянутая в белоснежную перчатку рука забарабанила по столу.

– Звучит надуманно.

Я развел руками:

– Куда менее надуманно, чем убийство доктора солдатами. Я могу написать полиции Оболоцка свои предположения, и, не сомневаюсь, они проведут подробное и тщательное расследование.

– Не тратьте бумагу. Я не дам заниматься смертью Светланы людям, которых не знаю. – Мороков подошел к информационной машине, блестящей хромом и медью, стоявшей за его спиной, и прищурился. Руки графа застучали по многочисленным клавишам, и наконец он покивал себе, увидев высветившиеся на ламповом табло строки.

– Вот что, Виктор, на апрель запланированы испытания нашего сыскного механизма на открытой местности. Инженеры хотят проверить, как машина справится с расследованиями вне привычных ей алгоритмов действий в столице. Так что, думаю, никто не будет против, если я сдвину дату и мы проведем испытания прямо сейчас. Так сказать, на лесистой и болотистой местности. С Парославом я все улажу. Собирайтесь. Завтра вы отправляетесь в Оболоцк. От меня что-то нужно?

– Солдаты. Вы отдадите их нам, в полицию. Для допроса и следствия.

– Мои люди привезут их вам. Но помните, ошибетесь в своей теории, и они снова окажутся у меня. И умрут так, как умерла Светлана.

00101

Мы сидели в допросной комнате сыскного отделения. Показания шестерых солдат уже лежали передо мной. Сейчас шел допрос последнего. Иван Гвоздилов, мужичонка с желтыми от табака усами, испуганно смотрел на нас. Я задавал вопросы, впрочем, не надеясь услышать что-то новое. Показания всех солдат сходились в точности.

– Бунтовали? – уточнил я.

– Бунтовал-с.

– А зачем бунтовали?

– А все бунтовали, а как товарищей-то бросать?

– Из-за чего бунт начался?

– Так из-за капусты и полковника нашего, чтоб Сатанаил филеи его драл со всеми чертями… У нас же карантин был. Ничего вывозить и продавать нельзя. Вот у нашего городского головы купчины Толстобрюкова капуста на складах плесневеть начала. Когда такое у нас случалось, доктор Луччевская брандкоманду всегда направляла и амбары плесневые выжигала с огнеметов, а тут то ли другие дела были у нее, то ли недоглядела… Ну и все. Толстобрюков, пока ему Гигиену огненную не устроили, быстро полковнику капусту и продал по дешевке. Купцу деньги казенные, полковнику барыш, а нам питание. Мы когда на построение мимо кухни шли, видели листы оборванные. На них Гниль была. Не плесень простая. Гниль. Я такую видел на Митяе из третьей роты, когда его в подвале нашли. В общем, с Гнилью листы выкинули, щи сварили, врач, полковником прикормленный, печатью шваркнул, что полный порядок, что плесень на капусте обычная, не опасная, даже, как он сказал, словно на сыре благородном. Уж не знаю, что за сыр такой, но я б его не ел.

– Дальше.

– Мы есть отказались. Полковник тогда прибежал, орать начал, что бунтуем, караул с винтовками привел, арестовывать начал. Ну, мы тогда и не выдержали. Взломали оружейку да и забили полковника прикладами. А потом и доктора, а потом и офицеров, которые к пулеметам кинулись, а потом унтер-офицеров, которые автоматические винтовки достать успели… Потом в город пошли, Толстобрюкова вешать, да он-то сбежал первым, чертопес клятый…

Мы продолжили допрос, и я вздохнул. Наговорил солдат в итоге нам лет на десять в штрафных ротах на реке Обь, однако показания не расходились со словами остальных допрошенных, заверявших, что к доктору Луччевской они ломились, чтобы отвести в казармы, где лежали раненные в перестрелках бунтовщики. И что девушку они нашли уже мертвой, в абсолютно пустом доме.

Солдата вывели. В опустевшей допросной повисла тишина. Я листал записи показаний, безрезультатно пытаясь найти там хоть что-то важное.

– Спасибо, Виктор, – внезапно проговорила Ариадна. – Выполнение приказа графа было бы мне… Неприятно. Если говорить терминами людей, конечно.

– Что было бы, если бы ты не выполнила его приказ?

– Что было бы, если бы вы приказали своему сердцу перестать биться? Любые приказы высшего руководства Инженерной коллегии обязательны для меня к исполнению. Точно так же, как и любые ваши, сопровожденные кодом из выданной Мороковым книги.

– Любые приказы? И незаконные?

– Абсолютно любые.

– А если я воспользуюсь ими, но кто-то из Инженерной коллегии даст тебе другой приказ?

– А как вы сами думаете? – Ариадна почти по-человечески усмехнулась.

Появился дежурный агент, сообщивший, что Парослав, наконец, вызывает нас к себе. Старому сыщику мы рассказали обо всем произошедшем еще час назад, после чего, как следует побушевав с того, что нам придется бросить дела в Петрополисе, он выгнал нас из кабинета, взяв время на раздумья.

– Да, Виктор, дело странное. – Мы вошли в кабинет, но Парослав, уже абсолютно спокойный, даже не повернул к нам голову, продолжая задумчиво смотреть на затянутый в табачную кисею потолок. – Слишком странное. И оно мне не нравится.

Старый сыщик покусал ус.

– Парослав Симеонович, мы с Ариадной допросили солдат, и я уверен, что они здесь ни при чем.

– То, что не солдаты ее убили, это и так ясно. Конечно, по-хорошему, этим всем новый полицмейстер заниматься должен. Но все-таки: в городе мор, а гибнет глава военных врачей. Нехорошее совпадение. Очень нехорошее. Знаешь что, как бы я к Морокову ни относился, но слетать туда действительно надо. Пусть уж и оболоцкая полиция этим делом займется, и мы. Лишним не будет. В конце концов, как в народе говорят, у семи нянек дитя без сглаза.

Парослав выключил трубку и внимательно посмотрел на меня.

– Выглядишь ты плохо. Отоспись. Завтра с утра полетите?

– Этим вечером. От Морокова только что был посыльный. Граф сообщил, что сегодня перед Промышленным советом давали отчет о событиях в городе оболоцкие купцы. Возвращаются они почтовым дирижаблем. Ночным рейсом. Думаю, будет неплохо пообщаться с ними в дороге.

– Как знаешь, как знаешь. У кого остановитесь в городе, уже подумал?

– Подумал. Когда-то моя семья с Владыкой Лазуриилом дружила…

– Слышал-слышал про такого. Не последний человек. Он же из страннообрядцев… А, нет, из световеров, да?

– Из них. Думаю, уж не оставит без крыши над головой. Сейчас как раз хотел отправить гелиограмму.

– Хорошо. Только вот что еще. Когда будете вести расследование… В общем, если начнете только понимать, что в деле как-то замешана Аида, сразу мне сообщаете и ничего не делаете, пока я не прибуду.

– Думаю, мы сумеем справиться с ней.

– Не справитесь. Для нее такие, как вы, – детишки, Виктор. Так что никакой самодеятельности. Сразу мне писать. И не обманывайся ее видом. Она притворяться блестяще может, но она психопатка. Полная психопатка. У нее еще при нашей последней встрече кукушка верст на триста этак уехала, а сейчас я и представлять не хочу, какие черти кровавые в ее башке пляшут.

00110

Над Петрополисом собиралась буря. Чудовищные порывы ветра с Мертвого залива разрывали дым над городом, открывали мчащиеся сизые тучи и полную луну, светящую сквозь грязный воздух больным красным светом. Шумело железо крыш, ломались ставни, а застигнутые непогодой напуганные тяжеловозы мотали затянутыми в респираторы мордами, норовя перейти на бег. Новый порыв. Сорванная с магазина цветов вывеска взлетела высоко в небо, крутанулась и гильотинным ножом рухнула на улицу, оставляя глубокую выбоину в брусчатке.

Я поспешил вперед, желая поскорее укрыться под крышей воздушного вокзала. Одной рукой я сжимал окованный в железо чемодан с флогистонами, а другой тянул Ариадну, постоянно задиравшую голову к небу. Сзади нас пыхтел дежурный агент, тащивший остальные наши чемоданы, включая солидный запас концентрата крови для моей напарницы.

Треск. Грохот. С храма невдалеке сорвался крест вместе с освещавшим его прожектором. Шума их падения мы, однако, не услышали: пневматические двери воздушного вокзала закрылись за нашими спинами, отсекая все звуки снаружи.

Электрический свет. Спокойная музыка пианолы. Мягкий ковер. Янтарное дерево на стенах кают-компании почтового дирижабля. Скоростная машина уже запускала двигатели.

– Гневается боженька, ох, гневается… – Дородный купец в малиновой рубахе и темном, цвета антрацита с дымом жилете посмотрел в окно и широко перекрестился, наполняя кают-компанию блеском рубиновых перстней. – Ох, на поезд билеты брать нужно было, а не на пузырь этот бычий. Слышишь, Илья Стимпанович, кажись, в левом двигателе дудит что-то! Ну, слышишь же? Ох, не долетим до Оболоцка, сердце говорит, не долетим! Рухнем! Рухнем! Помилуй, господи, за грехи наши погибаем!

Невысокий блондин в безупречном костюме-тройке посмотрел на своего спутника с явным раздражением.

– Савва Крестофорович, родной мой человек, во-первых, не за наши грехи, а за ваши. Ну и во-вторых, что вы панику на людей наводите? Мы же на «Кречете» летим. Там в рубке управления ковчег с вычислительными мощами самого старца Варфоломея Ветреника стоит. С такой аппаратурой над Северным ядовитым океаном лететь можно, а вы ветра испугались. – Отвернувшись от своего соседа, мужчина невозмутимо вытащил серебряную флягу, наливая себе в стакан темную тягучую жидкость.

– А вы, Виктор, будете? – Он посмотрел на меня и протянул фляжку. – Вы же Остроумов? Ну конечно, он. Кто еще в столице с таким роботом очаровательным ходит? Читал много в газетах. Очень рад такой компании.

Блондин крепко пожал мою руку и очаровательно улыбнулся.

– Грозов Илья Стимпанович. Новый городской голова Оболоцка.

Сидящий рядом с ним купец кинул на него колючий взгляд, но затем опомнился и тоже изобразил медовую улыбку. Я внимательно посмотрел на него. Дело купца я уже читал. Савва Крестофорович Толстобрюков, прежний городской голова, уволенный с должности из-за допущенного им бунта.

– Батюшка, Илья Стимпанович, я всегда говорил, что с вашей головой светлой, вашими бальзамами витальными у вас великое будущее будет, – заискивающе проговорил Толстобрюков. Глаза купца при этом были холоднее льда.

Грозов улыбнулся купцу.

– Савва Крестофорович, да ладно вам. Я выиграл, вы проиграли. Должность моя. А большего мне не надо. Счеты сводить за прошлое не буду. Я не вы. – Блондин посмотрел на купца с сожалением и обернулся к нам. – Какого индивида потеряли, если честно. Какой типаж был до бунта. В глаза ему никто и смотреть не смел, шапки за три улицы ломали… А теперь что? Скука… А вы, Виктор, в Оболоцк какими судьбами назначены? Расследовать делишки нашего Саввы Крестофоровича?

Грозов посмотрел на купца и ехидно улыбнулся.

– Глядите, милый друг, вот скинет вас Виктор за ваши художества с дирижабля, как Кошкина, упокой господи его душу, и ведь прав будет. Не так ли?

Купец смолчал, лишь посмотрел на Грозова нехорошим взглядом, который новый городской голова, кажется, даже не заметил.

Блондин вновь протянул мне фляжку.

– Так что, Виктор, вы пить-то будете? Что значит «нет»? Вы меня, нового городского голову, обидеть, может, хотите? Давайте. Один глоточек. Это же с моего завода. Настоящее вино, а не какая-то виноградная бурда из ваших столичных оранжерей. Да вы понюхайте только, уловили? Именно! Это настоящее оболоцкое свекольное, лучшее из вин! Да попробуйте, смелее. Это нектар же, поцелуй нимфы поутру. Глоточек. Ну, вот хорошо. А? Благородство ноты уловили? А горчинку? Да? А смолку, смолку чувствуете? Десять лет выдержки в комбинированных бочках из дуба, осины и смолистой ели. Такой вот секрет букета.

Грозов заулыбался и быстро подал мне со своей тарелки пласт копченой чайки, которым я с большим трудом зажевал непередаваемый вкус предложенного нектара.

– Еще выпьете? Нет? Неужели хватит? Не понравилось? А, ну это бывает, это просто потому, что у вас нет достаточного опыта в хорошем вине.

Я поскорее схватил еще один кусок мяса с тарелки, надеясь перебить чудовищный вкус во рту, но даже пикантное чаячье мясо не могло в этом помочь.

Грозов легко засмеялся и продолжил смаковать содержимое фляжки.

Мы разговорились. Беседа, начавшаяся с пустых разговоров об обстановке на Урале и последних новостях столицы, перешла на куда более острые темы.

– А нечего и удивляться, что в городе бунт случился. Все к этому шло. – Грозов развел руками. – Как летом эпидемия Гнили началась, так я сразу понял, будет кровь. Вы вживую Гниль видели когда-нибудь?

– К счастью, не приходилось.

– Это страшное дело. Жрет все. Пшеница, свекла, свиньи, книги, куры, шпалы, ну и людей, конечно. Сперва изнутри сжирает, а потом снаружи. Вон у меня приказчик был. Так он прямо у меня в доме в горячку впал, на семью мою прыгнул. Хорошо еще, я с тростью был любимой. – Городской голова нежно погладил покрытого зеленой эмалью змея, венчающего трость. – У меня там кинжальчик в рукоятке, изумительной, вам скажу, остроты. В общем, пока жена детей прочь тащила, я прямо в гостиной живот приказчику и вспорол. И представьте, вот снаружи-то он человек человеком, а как кишки вывалил, там уже плесень одна и была. Просто месиво серо-бурое. И знаете, жижа такая еще с них течет, вот очень соус на этом бефстроганове напоминает.

Грозов с сомнением посмотрел на поставленную стюардом тарелку. Он помялся, однако все же решил дать блюду шанс и изящно подцепил мясо. Попробовал. Удивленно хмыкнул и, оживившись, пододвинул тарелку поближе.

– А знаете, изумительно, вот на почтовых дирижаблях почему-то всегда хорошо готовят. Лучше, чем в Оболоцке по крайней мере. – Илья Стимпанович посмаковал кусочек и запил его свекольным вином. – Ах, жизнь прекрасна.

Дирижабль дернулся. Заскрипели отдаваемые тросы. Буря снаружи ослабела, и мы начали взлетать.

Испустив вздох прибиваемого к кресту мученика, купец Толстобрюков широко перекрестился. Стоящий подле него слуга спешно щелкнул чемоданчиком, извлекая большую икону, вытравленную на серебряной доске. Приложившись к ней, купец перекрестился вновь.

Ожили моторы. Зашумела раздвигающаяся крыша воздушного вокзала. Еще один толчок. Полет и первый удар ветра. Винты вышли на полную мощность. За черным окном уже неслись дымные клочья.

Прошла минута, другая, мы прорвали дым, и вокруг вспыхнули огни Верхнего города. Удары ветра ослабли, и ход небесной машины стал плавным.

Наша беседа вновь вернулась к эпидемии и бунту.

– Да, страшные дни были. И странные. Цены летят, точно птицы в самое синее небо, товары гниют на складах, потому что карантин, и из города ничего не вывезти. Заводы закрыты, цеха встали, больница, куда заплесневевших свозят, людьми полнится. Хорошо еще, Светлану как раз в ту пору прислали. Ох, как она порядок-то навела. Брандкоманды заездили по всей губернии, где плесень – там сразу огнемет появлялся. Всех в городе заставила респираторы носить. Бороды всем рубить велела от купцов до дедов, чтоб респираторы нормально к лицам прилегали. Конных городовых поставила по улицам. У нас же воздух чистый, люди к респираторам непривычные, а городовой, как увидит на улицах кого, кто респиратор приспустил, так сразу подскочит и как вытянет нагайкой поперек спины!

– А народ не заволновался?

– Заволновался, конечно. Кто ж такое оценит. А ведь респираторы еще и купить надо. Их ведь продавать стали в лавках в двадцать раз дороже, чем раньше, едва мор начался. Верно, Савва Крестофорович, продавали ведь?

– Продавал, конечно. – Толстобрюков чинно погладил живот. – А как не продавать, раз покупают? Дело-то хорошее. Не зря же я завод респираторный поставил. Теперь и мне прибавка к торговле небольшая, и людям здоровье.

– В двадцать раз дороже!

– Да чья бы корова мычала. По сорок рублев за флакон витальный бальзам со своей фабрики народу пихаете.

Грозов вскипел:

– А по сколько его продавать? Вы знаете, сколько его разработка мне стоила? Я усадьбу и завод свеклокуренный ради этого заложил! И до сих пор еще вложения не окупил!

– И не окупите. Эпидемия-то тогось. Так что быть вам, чую, банкротом скоро.

Рука Грозова сжалась на трости.

– Зато витальный бальзам не давал заразиться здоровым людям, в отличие от респираторов твоих. Там в фильтрах же сено пополам с ватой было!

– А что вата? Лучшая вата там была. Очень хорошая вата. И сено самое чистое. Все по науке.

Грозов раздраженно махнул рукой. Разговор свернул прочь и, как я ни старался, к началу бунта уже не возвращался.

00111

Разошлись мы в одиннадцатом часу. Я планировал еще почитать перед сном в каюте, но свекольное ли вино тому виной или утомление после случившегося в Петрополисе, но стоило мне на секунду прикрыть глаза и прислонить голову к обтянутой кожей спинке дивана, как книга, блеснув золотым переплетом, скользнула из рук на колени, и я пропал, растворяясь в мерном гуле моторов небесной машины.

Проснулся я уже глубокой ночью. Электрические лампочки на потолке были пригашены, едва-едва тепля свои спирали, и теперь каюту заливал другой свет: холодный и мертвенный. Вечный дым Петрополиса остался позади, далеко за кормой дирижабля, и сейчас все кругом освещала полная луна, яркая, словно зенитный прожектор. Я выглянул в окно: внизу, в нескольких верстах под нами, проносились леса и поля, затянутые белым, абсолютно чистым снегом. Зрелище было столь прекрасным, что я невольно захотел окликнуть Ариадну, но вдруг понял, что нахожусь в каюте один.

Забыв про пейзажи, я быстро обулся и, накинув шинель, вышел в коридор. Никого. Только янтарный свет электрических рожков и чернота окованных морозом окон. В каютах обычная для глубокой ночи тишина. Дернув дверь, ведущую на верхнюю палубу, я спешно поднялся по винтовой оледенелой лестнице наверх.

Ариадну я нашел на корме дирижабля. Она была здесь долго, очень долго. Металл ее тонких пальцев уже покрыли узоры инея. Стоя возле перил, она зачарованно смотрела в небо, искристое и полное звезд.

С минуту я просто любовался ею. Затем подошел ближе и аккуратно стряхнул с ее волос снег. Механизм, кажется, так и не заметил этого. Голова Ариадны была поднята вверх. Синие глаза без отрыва смотрели на рассыпанные по черному небу мерцающие звезды.

Мы стояли в тишине, укрытые от ветра тушей дирижабля, и каждый думал о своем.

– Красиво, правда? – наконец спросил я.

Она кивнула. Медленно, будто выходя из забытья.

Мы немного помолчали, и внезапно для себя я продолжил:

– Знаешь… Все, что там внизу, все эти поля, леса… Так непривычно на них смотреть. Снег белого цвета. Я такое последний раз видел… Да двадцать лет назад. В Небесном граде Архангельске. И было все точно так же. Лес во многих верстах внизу. Полет. Но представь, летит целый город, в церковном перезвоне и свете тысячи прожекторов. И крестные ходы на Рождество. И полы в храмах из хрусталя и железа. И знаешь, смешно сказать: стоишь на коленях, молишься, да только вот не о Боге думаешь, а все исподволь смотришь вниз и видишь, как проносятся леса. Белые-белые. Искристые. Бескрайние. Такие же прекрасные, как здесь.

Я вдруг вспомнил, что в кармане моей шинели лежит прекрасная оптическая трубка; вытащив ее, я улыбнулся и подал Ариадне.

– Ты же леса никогда, наверно, и не видела толком. Возьми. Там оптика куда сильнее, чем твои сенсоры.

– Зачем? – Ариадна наклонила голову, показывая, что не понимает мой вопрос.

– Посмотришь.

– Посмотрю на что?

– На лес.

– Зачем мне смотреть на лес? Я вижу его отсюда. Изрезанность оврагами низкая. Лес хвойный. Густой. Даже в условиях морозного воздуха это дает неудовлетворительную слышимость выстрела гипотетических преступников или криков их жертв.

– Да нет, Ариадна, я о другом…

– А, да, конечно. Не сразу вас поняла. Лес под нами двухвековой. Преимущественно еловый. Наблюдается мной на протяжении двух с половиной часов. Исходя из наблюдений, предполагаю содержание около сотни кубических саженей дров на одну десятину земли.

Я посмотрел на Ариадну, уже сердясь.

– Какие, к чертям, сажени?! Да хватит железякой притворяться, ты же только что звездами любовалась!

Сыскной механизм замер на секунду, а затем до меня вдруг донеслись тонкие хрустальные переливы ее смеха.

– Право, Виктор, вот говоришь с вами, говоришь, и порой кажется, что разумные вещи слышишь. А потом вы что-нибудь как ляпнете. Ну как же можно звезды с дровами-то сравнивать? Какой же вы все-таки приземленный, ну право слово. Я от вас даже не ожидала. Мне, собственно, это в вас больше всего и нравится – никогда не могу понять, какая логическая ошибка будет в вашем поведении дальше. Но ничего, Виктор, человек, в конце концов, существо обучающееся, и под моим влиянием вы со временем научитесь рациональному мыслительному процессу.

Со щелчком изобразив благодушную улыбку, Ариадна вновь отвернулась к звездам.

01000

Она вернулась примерно через час, наполнив каюту механическим холодом и запахом снега.

– Вы не спите, Виктор? Людям необходим отдых, помните об этом. И что это у вас на столе?

– Во-первых, выспаться и на том свете успею. Во-вторых, это список нормальной, художественной литературы, которую я куплю по приезде в Оболоцк и дам тебе прочитать. Ариадна, у тебя чудовищная и извращенная логика, и это надо править.

– Вас так задело, что я не выразила социального одобрения вашей истории из детства про Рождество и Небесный град Архангельск?

– Нет, меня задело, что с такой нечеловеческой логикой ты когда-нибудь провалишь расследование. Ты должна мыслить, как человек!

– Тогда вам, людям, стоило бы расширить штат сыскного отделения еще на одного сотрудника. А не вкладывать миллионы рублей в разработку машин моей серии.

– А если мотивом убийства будет чувство? Или красота? Или что-то из того, что ты не понимаешь? А если ты ошибешься и из-за тебя арестуют невиновных? И Зубцова тоже чуть не погибла из-за тебя, потому что ты не сказала мне вовремя свои догадки.

– Вообще-то она чуть не погибла из-за вас, поскольку разгадка была абсолютно очевидной. Может быть, это вам стоит начать работу с литературой из вашего списка, Виктор?

Я чуть не задохнулся. Рука коснулась лежащей в кармане книги с кодами от Ариадны, и мне очень захотелось наконец просто отдать ей приказ делать то, что нужно. Мы постояли с минуту. Ариадна напряженно следила за мной.

Наконец я взмахнул руками и отошел от столика.

– А знаешь, Ариадна, ты вполне права. Не нужны тебе книги. Ты и так хорошо работающий инструмент на службе нашей полиции. Подумаешь, что слишком примитивный инструмент, – чтобы понимать людей до конца, с примитивным инструментом действительно даже проще.

Синяя вспышка глаз Ариадны на мгновение осветила всю каюту. Шестерни в ее голове скрежетнули так, что казалось, заглушили гул моторов за бортом.

– Примитивна? Я? Что ж, хорошо, Виктор Остроумов, человек в десятом классе табели о рангах, позвольте-ка мне ваш список. Так уж и быть, давайте взглянем, что советует мне столь сложный человек, как вы. Так… Номер тридцать четыре: «Биологическая война и мир»; номер двадцать семь: «Штабс-капитанская дочка»…

– Хорошая книга. Там и любовь, и попытка Петра Третьего поднять восстание на Урале и вернуть себе власть…

– О, а вот это интересно… Номер восемь: «Ночь в мае, или Утопленница». Это была насильственная смерть? Там есть детективный сюжет?

– Ну… Если очень натянуть…

– Хорошо. В каких книгах из указанных вами есть элементы детективного расследования?

– Ариадна, элементы детективного расследования у тебя сегодня будут по прибытии в Оболоцк.

Сыскной механизм скептически покачал головой.

– Хорошо, Виктор. Изучу. Изучу полностью. Но только по одной причине.

– И по какой?

– Раз уж вы не в состоянии нормально понимать меня, то хоть мне нужно знать, что делается в вашем человеческом мозгу. А то из-за ваших действий и бездействий сперва Клекотов вас стеклом порезал, потом Кошкин вам ногу сломал и ребра, и если построить математический график целостности вашего тела, то, если так дальше пойдет, после этого расследования мне придется катать вас на инвалидной коляске. Что будет очень иронично. Вы уловили иронию? Виктор, ну право слово. Я буду самодвижущийся сыскной механизм, а вы не самодвижущийся сыскной человек. Ну, теперь уловили? Вы не смеетесь, значит, все-таки нет. Ладно, потом я придумаю, как объяснить вам суть этой шутки. Но вообще мне будет не очень удобно вести расследования, если вы придете в негодность. Поэтому, наверное, да, мне нужно почитать ваши книги.

Махнув рукой, я прикрыл глаза, и мне вспомнились прекрасные паровые гаечные ключи, которыми мы в училище разбирали на детали всевозможные механизмы.

01001

К Оболоцку мы приблизились уже на заре, и я, вытащив зрительную трубку, принялся рассматривать город. Оболоцк имел форму многолучевой звезды. Раньше, еще до Последней войны, здесь, на берегу Мертвого залива, располагалась крепость, что прикрывала подходы к Петрополису с воды, земли и воздуха. Полуразрушенная былыми ударами биомеханической армады Коалиции, она была сперва заброшена, а затем вновь обжита спасающимися с юга империи беженцами. На многометровых, одетых в камень бастионах выросли дома и избы, над бетонной крепостной цитаделью вместо суровых военных флагов теперь полоскалось белье жизнерадостных цветов, система глубоких рвов у крепостных стен была засыпана землей и обратилась во множество огородов, окруженных ржавой колючей проволокой, а фабрики вросли прямо в оборонительные казармы и равелины. Даже циклопические бронебашни береговых батарей получили украшения в виде десятков серых куполов и не иначе как стали частью построек монастыря, что занял собой руины форта, некогда прикрывавшего крепость с моря. Именно к причальной мачте на колокольне монастырской церкви и шел наш дирижабль.

Мы с Ариадной спешно собрали вещи. Дирижабль уже принялся маневрировать, сбивать ход винтов, подходя все ближе к алюминиевой колокольне, с которой в прожектор семафорил капитану седобородый светодьякон.

Легкий стук. Покачивание пола. Посадочные механизмы защелкнулись на носу дирижабля. Одетые в коричневые рясы монахи засуетились на монастырском дворе, принимая концы тросов. Наконец дирижабль замер и с шипением пара отдал трап прямо на верхнюю площадку колокольни. Люди принялись спускаться вниз. Прошли Толстобрюков и Грозов, миновали нас все остальные пассажиры. Я медлил, глядя то на узкий решетчатый трап, тянущийся к колокольне, то на крохотные фигурки людей внизу.

Наконец, ежась от шквальных порывов ветра, стараясь не смотреть вниз, я, хватаясь за перила, медленно, шаг за шагом преодолевал ступени. В душе родился липкий, неприятный страх. Будто снова вернулся на фабрику Кошкина. Я прошел половину пути до колокольни, когда голова стала кружиться. В мозгу быстро и резко нарастал скрежет рушащегося металла и огненный вой.

Железная рука аккуратно взяла меня под локоть. Рядом появилась Ариадна. Она шла абсолютно уверенно. Не держась за перила, как подобает совершенному механизму, но слегка выставив в их сторону левую руку, как подобает машине за сто сорок четыре тысячи золотых царских рублей. Облегченно переведя дух, я спустился по трапу в компании своей спутницы и быстро, стараясь не смотреть в окна, пошел по уводящим нас вниз ступеням колокольни.

Во дворе царила деловитая суета. Монахи катили к пристроенному к колокольне подъемнику тачки с углем; дюжие послушники, распаренные от работы, качали ручные насосы, подающие котлам дирижабля воду; чинно и благородно мимо них следовали меходиаконы, направляющиеся проверять приборы небесной машины перед обратным путем. В общем, шел обычный день в обычном провинциальном монастыре. Единственное, что отличало монастырь световеров – огромное число прожекторов на зданиях да соседство в его стенах монахов вместе с монахинями.

С нашим прибытием работы приостановились, двор затих. На Ариадну пялились все. И встречающие прилетевших горожане, и монахи, забывшие обо всем и смотревшие на невиданный ранее механизм.

– Кажется, местным жителям немного непривычно меня видеть? – Ариадна покосилась на стоящих с открытыми ртами детей, монахов, истово крестящихся при виде ее горящих синим огнем глаз, и шипящих белых монастырских котов, дугой выгибающих спины.

– Ну, зато впечатление ты на них точно произвела.

Мы уже прошли половину пути до выхода, когда что-то изменилось. Где-то стукнула дверь, и бурно переговаривающаяся толпа вдруг замолкла. Вся. Сразу. Будто в монастырский двор рухнул стальной занавес, мгновенно отсекающий нас от людей. В тишине раздался стук железа по промерзшей земле. Людское море заволновалось, колыхнулось и стремительно раздалось с пути идущего к нам человека.

Он был еще крепок, хотя старость уже брала свое. Высокий, одетый в коричневую домотканую рясу. Все, что могло отличить его от простого монаха – лишь полуистершийся, вырезанный из горного хрусталя образ, висящий на груди, да утыканный гвоздями посох.

Перед нами стоял Всесветлейший Владыко Лазуриил, Архипастырь, Светископ Оболоцкий.

– Похож на отца. Как похож. – Лазуриил покачал головой. – Те же черты, что у Порфирия.

В его светло-голубых, строгих и умных глазах я увидел и радость, и глубокую, очень глубокую грусть.

– Владыко. – Я склонил голову перед ним в знак уважения.

Лицо старца, однако, вдруг посуровело.

– Златой кумир тебе Владыко, Остроумов. Ох, что же с тобой Петрополис сделал, окаянный Город-зверь. Ох, сын такого человека! Который за дело божье на величайшую муку пошел! И ты! Ты! Я ж тебя помню, каким ты был. Пять годков тебе было, когда я в Небесном граде Архангельске гостил, у отца твоего. И какой ты тогда был. Не помнишь? Конечно, не помнишь. Ты мне в тот вечер молитвы на память читал: и «Отче наш», и «Ефрема Сирина». Стоял в рубашонке белой, взглядом чистый, а от души твоей в комнате светло-светло было. А сейчас что с тобой стало? Что Петрополис, Содом новый, над душой твоей сделал? Ишь осаночка щеголя, поклонов земных не знающая, ишь тросточка какая витая, серебряная, ишь ужимки какие дворянские! Серой и дымом напитан ты до самых кончиков волос, отсюда чую, шинель искрами прожжена! Ну ты посмотри: уже и на левую ногу хромаешь, что Сатанаил, князь тьмы. Эх! Сын такого человека! Порфирия Остроумова! Великомученика, в бастионе крепости Петропавловской замурованного!

В глазах старика плескалась бесконечная боль. И я с ужасом понял, что вся эта боль была за меня.

– Ну, ничего, Виктор, я все же сам Владыко Лазуриил. Уж кто-кто, а я смогу спасти твою беспутную душу. Хотя бы ради твоего отца!

Я посмотрел на Архипастыря световеров и тяжко вздохнул. Только этого еще и не хватало. Не спеша отдавать чемоданы подошедшим монахам, я принялся экстренно придумывать поводы поселиться в городе.

– Владыко, мы, наверное, вас все же стесним и лучше расположимся в гостинице. Сами видите, со мной механизм… Очень дьявольско-парового толка, сделанный в грешном городе Петрополисе весьма грешными инженерами, в общем – как бы вам стены монастыря не осквернить столичным дымом.

Лазуриил вздернул бровь, непонимающе смотря то на меня, то на Ариадну.

– Это ты про робота своего, что ли? А с ним что не так? Роботы суть безгрешны, как и животные, ибо не познали первородного греха и не вкушали от дерева познания добра и зла.

Владыко подошел к Ариадне.

– Читал я в газетах про тебя, чудо механическое. Читал. Скажи, раба человечья Ариадна, веруешь ли ты в Бога?

Шестерни в голове Ариадны щелкнули, и она недоуменно поглядела на владыку Лазуриила.

– Я не запрограммирована на подобные операции.

– Бедная раба человеческая. Как же ты функционируешь-то тогда? Нет, Виктор, остановитесь вы в моем доме. Тут, я чувствую, не за одного тебя мне биться придется. Давай-давай, сдавай чемоданы. В кельи вас проводят, располагайтесь.

Я хотел было возразить, но Лазуриил остановил меня властным жестом:

– Виктор, успеются разговоры. Душ без счета в бунте сгинуло. Пока мир светом Господним полнится, мне молиться за них надобно. А с тобой мы вечером поговорим. Будет еще время.

* * *

Домом Владыке служила бывшая самоходная артиллерийская башня, что когда-то прикрывала дорогу к береговым батареям. Однако время и монахи сильно изменили похожую на десятиметровый кулич конструкцию. Темный от времени кирпич был разбит, пулеметные бойницы обратились в окна, пушки демонтированы и, как я предположил по нехарактерному звучанию плывущего в воздухе звона, переплавлены на шестерни для колоколен, паровозные колеса башни засыпали землей, а все три пары рельсовых путей, по которым двигалось раньше исполинское оборонительное сооружение, пустили на монастырские нужды, собрав из них небольшую колокольню. Даже паровой котел башни был заботливо вынут и теперь снабжал горячей водой баню, монастырские мастерские и оранжерею.

Об этом всем нам поведал отец Дымогон, местный эконом, посланный Лазуриилом нас проводить. Полный, гордо смотрящий на мир через узкие очочки, он шагал по монастырю, сильно выпячивая грудь, на которой лежала огромная лопата рыжей бороды.

Мы вошли внутрь. Беленый кирпич стен. Чистота и пустота. Нет даже медных досок икон с вытравленными кислотой святыми, вместо них забранные витражами фонари-светцы под потолком, проецирующие на стены лики световерческих святых. Естественно, были здесь лишь те световерческие угодники, которых официально одобрил Священный синод. Впрочем, я не сомневался, что, если поискать, в доме Владыки найдется и тайная молельня, где высвечены лики и императора-освободителя Петра Третьего, и матушки Правды, спасшей государя из рук заговорщиков, и всех остальных ныне крепко-накрепко запрещенных святых. Мы миновали первый этаж, где была спальня Владыки, кабинет и трапезная. Дальше винтовая лестница из алюминия увела нас в кельи второго этажа. На последнем же третьем не было ничего интересного: обычная генераторная, снабжающая электричеством двенадцать прожекторов на крыше башни, лучами которых Архипастырь световеров праздничными ночами освещал окормляемый им город.

– Вот, тут вам келья, Виктор. А машину вашу куда? Тут шкап есть, но вам, наверно, туда одежду вешать надо.

– Вторую келью ей дайте.

– Не много ли? Ну ладно, так и быть. Я и третью могу выделить. Под чемодан ваш. – Отец Дымогон басовито хохотнул. – А вот четвертую под второй чемодан не смогу. Там занято уже.

– Да? А кто наш сосед?

– Маша, племянница настоятеля.

– Оу, а я ее не смущу? Все же чужой мужчина в доме.

Монах прыснул.

– Ее смутишь. Эх, всю братию Владыко к свету вывел рукою железную, а вот ее не смог. Пожалел родную кровь. Уж он ее и сек, да розги в соли не мочил никогда, уж он ее и порол, да ремень-то мягкий брал всегда. Вот и выросла. Как кошка. Влюбчивая страсть. У нее на уме только одно желание нечистое. Увидите, она и к вам полезет, а как не полезть. Она и до того, как все началось, газеты о вас все читала. Стыд. Ну ничего. Теперь-то коса камень найдет. Я на ее глазищи бесстыжие посмотрю, когда у нее не выйдет ничего.

– Почему не выйдет?

– Ой, не делайте вида. Я вот не сыщик, а и так соображаю деструктивным вашим методом. – Отец Дымогон гордо погладил бороду. – Вам сколько? Тридцать? Да? Ну вот, а кольцо на пальце отсутствует. Вот и все.

– Что все?

– Ну, значит, в содомском грехе живете с кем-то. Уж я знаю. Уж мне из Петрополиса, Города-зверя, братья пишут, рассказывают. Ну, что поделать. Петрополис людей портит. Зато к Маше приставать не будете, тоже хорошо.

– Я не сплю с мужчинами.

– Да что вы глазищами засверкали, что Кот-Катафот? Не спите так не спите. Все вы там, в Петрополисе, не спите. А потом оргии получаются, да такие, что плоть по залам дворцовым ковром лежит. Но все ж, Виктор, вы если в мужеложестве покаяться захотите, вы к Владыке бегите сразу. У него в лесу старец-отшельник Аскентий есть, он знаете как людей от этого отваживать умеет? Попоститесь с месяцок, помолитесь, настой мужебора попьете, человеком нормальным стать сможете. А после, Виктор, вы смотрите, у Владыки связи большие, устроит вас городовым в Оболоцке, женит, и все, не надо будет в Город-зверь возвращаться. Жалованье небольшое будет, конечно, но тут же дыма нет, огородик завести можно, по утрам свеколкой хрустеть. Благая жизнь, не то что там.

– Виктор это обдумает. – Ариадна быстро выставила монаха за дверь, и я смог отдышаться.

01010

Оставив вещи в своих кельях, мы наконец приступили к работе над расследованием. Сперва нанесли визит новому городскому полицмейстеру, представили бумаги, затем сразу отправились осматривать место преступления. Если вычеркнуть чаепитие за самоваром в полицейском управлении, все это заняло меньше получаса, так как Оболоцк, зажавшийся в тесном кольце крепостных стен, оказался на удивление компактным городом.

Главная улица, где стояла и управа, и отделение полиции, и дома всех богатых горожан, была небольшой, но очень уютной. И каменные, и деревянные дома – все были чинно крашены сажей, чтобы больше напоминать постройки столицы империи. Даже засохшие деревья, стоящие на главной улице, были усердно украшены зелеными бумажными листьями.

Хотя прошло всего пару дней, но в городе мало что напоминало о бунте. Только ставни и двери кое-где выглядели слишком новыми да на каменных зданиях то здесь, то там оспинами виднелись пулевые следы. Даже разбомбленные казармы уже окружили будки паровых пил, подающих доски согнанным сюда бригадам военных строителей.

Миновав несколько улочек, мы вышли к старым бастионам, обрывающимся прямо в темную гладь впадающей в Мертвый залив реки. Там, прямо на их краю, и стоял принадлежавший покойному доктору дом.

Войдя в сломанную калитку, мы первым делом обошли заросший калиной дворик, осматривая здание. Входов только два: парадный с высокими, разбитыми ударами артиллерийских тесаков дверьми и неприметный, скрытый среди заснеженных кустов черный ход с незапертой уцелевшей дверью. Есть еще подвал, но заржавевший замок и слой снега явно говорили о том, что через него в дом убийца проникнуть не мог. Закончив осмотр, мы пошли к небольшой деревянной пристройке, служившей дворницкой.

Ее хозяин, старик с хорошей солдатской выправкой, уже вышел к нам, чуть-чуть припадая на бронзовый протез, заменявший ему правую ногу. Испуганно косясь на Ариадну, он замер поодаль, не решаясь приблизиться к необычному механизму, но наконец, то ли собравшись с духом, то ли успокоенный блеском моих золотых погон, выдохнул и подошел с таким видом, словно отправлялся на самую смерть.

Я внимательно его оглядел. Хорошая одежда. Зубы железные. Протез ноги недорогой, но очень качественный. Похоже, семья Мороковых неплохо заботилась о нем в благодарность за его службу.

Звали старика Дымид Никанорович, и был он действительно из отставных солдат. Воевал он под началом самого генерал-аншефа Мирослава Морокова, а по потере ноги так и остался с былым командиром, служа при его семье. О хозяйке дома отзывался только хорошо и с любовью, и судя по грусти в голосе, слова его были вполне искренны.

Для начала разговора мы прошли в дворницкую и расположились там.

– Дымид Никанорович, расскажите о последнем дне Светланы Луччевской. Как провела его она и что делали вы?

Дворник опустил голову. Наконец, сцепив свои ручищи, он начал:

– Дык шо ж тут говорить. Подъем у меня как всегда был: без пяти пять. Печи натопил. Потом в лавку сбегал. Еды приготовил Светланушке. Яишенку. Как она любила. Светушка отзавтракала. И в седьмом часу, как обычно, в больницу уехала, людей лечить. Без нее никуда ж тут. Она же, как мор начался, в городе за самого главного врача. Была… Что вы говорите, ваше благородие? Нет, никто не заходил. Весь день никого не было. Потом до вечера снег чистил, лед колол. Вернулась хозяйка, как и всегда, в семь. Только да, она в ворота стучала. Меня кликала. Ключи потеряла.

– От дома? Интересно, с ней такое часто бывает?

– Что вы, никогда.

– Дальше кто-то приходил вечером? Тут же окно на ворота выходит. Так что, никого не видели? Жаль.

– Виктор, зато я видела, – подала голос Ариадна. – В глубине сада доктора есть еще одна калитка. Запирающаяся на ключ.

Я кивнул, вспоминая неприметный проем в дальней стене ограды.

– Может, вечером вы слышали какой-то шум из дома?

– Дык стар стал. Я и вас плохо слышу сейчас. А вы о доме.

– Хорошо… А что вы делали, когда сюда ворвались солдаты?

На глазах дворника внезапно появились слезы.

– Дык Светланушку защищать побежал, что ж еще?

Дворник замолчал было, но поняв, что мы ждем подробности, принялся рассказывать.

– В девятом часу ночи помолился… – Дворник сбился, но затем с трудом продолжил. – За себя, за государыню, за Светланушку-благодетельницу… А потом ногу отщелкнул и спать лег. А я сплю, ваше высокоблагородие, крепко, ну есть грех, ну виноват я! Я виноват во всем! Когда проснулся, уже возле ворот палили. А я дурак! Я не вскочил сразу, я одеяло натянул, думал, опять мне штурм наших батарей снится.

Дворник покосился сперва на Ариадну, затем на свою ногу.

– Мне постоянно эти сны снятся. У вас-то, ваше высокоблагородие, машинка-то как игрушечка милая. А там, когда десант Коалиции высаживался, там с церковь высотой машины были, по форме как будка собачья, да при пушках, с Сатанаила размером каждая…

– Мы чуть отвлеклись. После стрельбы что было?

– Пока понял, что все взаправду, пока вскочил, пока ногу пристегивал, пока сундук отпирал, где винтовка моя лежит, бунтовщиков уж полон двор был. Я только и успел затвор передернуть да крикнуть на них.

– А они что?

– А что они? Ловкие как черти. Один отвлек, а второй винтовку за ствол схватил да и выдернул. А я старый совсем. Я им и сделать ничего не могу. Дали по голове прикладом, я только к утру в себя и пришел. А они Светушку в это время…

На глазах дворника вновь появились слезы.

Подойдя к кухонному столу, я запалил спиртовку и заварил старику ромашкового чая. Снова зазвенела посуда: порывшаяся в шкафах Ариадна плеснула туда хорошо выдержанного оболоцкого свекольного вина.

Пригубив напиток, старик чуть пришел в себя и, отставив чашку, снова был готов отвечать на вопросы. Впрочем, узнали мы немного. Иных слуг Светлана Луччевская в доме не держала, ограничиваясь лишь приходившей прачкой. Гостей доктор принимала, но в целом жила одиноко. Близка же Светлана была мало с кем, за исключением Аиды Череп-Овецкой и Грозова. С ними она работала над созданием витальных бальзамов. Кроме этого, близка она была и с майором медицинской службы Чистяковым-Скоблинским, который, как мне показалось со слов дворника, заходил сюда явно не только по служебным обязанностям и даже имел собственный ключ от черного хода.

Узнав все, мы отправились в дом. Старик было полез за ключами, но затем, грустно вздохнув, пошел на крыльцо, к выбитой, изрубленной тесаками парадной двери.

На первом этаже расположилась лаборатория. Приборы, пробирки, склянки: стеклянный лес, полностью занявший все свободное пространство. Чугунная лестница. Три комнаты на втором этаже, просторные и светлые. Я принялся осматриваться. Большая гостиная с обитыми парчовой тканью стенами. Напротив стола, на самом видном месте, светился золотом мундира портрет Серафима Морокова. Вокруг него, оправленные в дорогие рамы, еще несколько мастерских фабричных гравюр с изображениями графа. И уже вокруг, оттесненные ими, висят множество маленьких, но чудно сделанных акварелей. В основном птицы, очень много летящих в высоком небе птиц. Я подошел ближе – так и есть, подпись Луччевской в углу листов. Я еще раз осмотрел комнату. Вдоль окон много цветов. Ощущение обжитости и того самого житейского уюта, который умеют устраивать только женщины. Уюта, который совсем не сочетался с едва уловимым ржавым запахом крови. Мы прошли дальше. Столовая с розовыми обоями и легкими, почти невесомыми кремовыми занавесками. Белоснежная скатерть. Светло-медовый наборный паркет. Кровь. Очень много крови.

Ариадна, словно почуявшая добычу гончая, мгновенно опустилась возле засохших луж. Затем быстро вышла на застекленную смотровую галерею дома, что нависла прямо над омывающей кручу бастионов рекой. За городом ее все еще сковывал лед, но здесь теплые стоки фабричных труб уже образовали большую, пышущую паром проталину.

– Что думаешь? – спросил я Ариадну.

– То же, что и вы, Виктор. Следы волочения в направлении галереи. Если сбросить тело отсюда, то, учитывая течение, оно быстро окажется подо льдом. Останется лишь смыть кровь с паркета, после чего вместо расследования убийства все начнут лишь розыск пропавшего врача.

– Однако убийца так не сделал. Получается, его отвлекли вломившиеся солдаты?

– Именно. Если преступник был вынужден бежать, бросив тело, которое он тащил к балкону, это означает, что примерное время убийства можно установить… Когда сюда вломились солдаты, Дымид Никанорович? В одиннадцатом часу вечера? Значит, убийство совершилось незадолго до этого. Услышав солдат во дворе, убийца бросает труп и предпочитает скрыться по черной лестнице.

Ариадна на миг прикрыла глаза.

– Предполагаю, и в дом он проник через дверь черного хода, открыв ее ключом. В отличие от двери парадной та не разбита ударами тесаков, а значит, там солдат не было. Пойдемте туда. Что ж… Смотрите, следы крови на ступенях, интересно… Доосмотрим дом.

Мы вернулись на второй этаж. Следующей комнатой был кабинет доктора. Он был в порядке, но вот выдвинутые ящики явно говорили о том, что кто-то спешно осматривал лежащие там бумаги. Действовал человек в спешке, но систематично, явно желая позже скрыть следы обыска. Мы осмотрели ящики. Ничего ценного, разве что черный револьвер внутри, заряженный и готовый к стрельбе, да дивный акварельный портрет военного в дорогой рамке.

– Кто это, Дымид Никанорович? А, доктор Чистяков-Скоблинский, значит? Но почему портрет лежит в столе? Не ладили в последнее время? Интересно…

Впрочем, в углу кабинета было кое-что куда более важное. Там стоял металлический сундук. Небольшой, но очень тяжелый. Его крышка была вскрыта чудовищными ударами валяющегося рядом топора. Сундук был пуст и окружен большой лужей крови.

– Дымид Никанорович? Топор ваш или чужой? Ваш, из сарая? Хорошо. Что думаешь, Ариадна?

Механизм опустился на пол, рассматривая черное лезвие инструмента.

– Запекшаяся кровь. Похоже, лезвие соскользнуло при ударе. Удар должен был прийтись в ногу. И, судя по количеству крови, топор должен был нанести убийце или его сообщнику очень тяжелую травму.

Сыскная машина указала на следы крови, что тянулись через всю комнату, к выходу на черную лестницу.

– Сообщнику?

– Виктор, рядом с телом доктора нет подобных следов, значит, один человек тащил тело, чтобы сбросить в воду, но был спугнут солдатами, а второй вскрывал сундук. И скорее всего, убийцей был именно он.

Металлические пальцы указали на замок, и я увидел, что в его глубине было что-то металлическое, но не похожее на сломанный ключ. После чуть ли не получаса возни, в которой участвовала Ариадна, дворник, я и два в срочном порядке вызванных слесаря, из хитрого замка был наконец-то извлечен обломок тонкого ножа. Чуть ржавого, но очень острого. Тоже черный от крови.

Мы с Ариадной обменялись понимающими взглядами, и я почувствовал, как меня охватывает азарт. Картина преступления стала ясна. Целью убийства стало нечто, хранившееся в кабинете доктора Луччевской. Убив девушку, преступники обыскали стол и шкафы и после принялись за сундук. Сперва ножом, которым была убита доктор, они попытались вскрыть сундук, а когда они поняли, что лишь испортили замок, принесли со двора топор. После многих ударов сундук был вскрыт, но соскользнувшее лезвие оставило на ноге одного из них очень сильную рану. И только после успеха взлома убийцы вновь вернулись к телу девушки, решив сбросить его в реку, осложнив расследование убийства.

01011

Оставив дом покойной, мы направились в главную и единственную городскую больницу. Она размещалась в старой оборонительной казарме, грозно смотрящей на город зарешеченными узкими оконцами и щелями бойниц. Похоже, только это спасло местных докторов во время бунта. Стены покрывала копоть и следы пуль, широкие окна, бывшие только на последнем этаже, были разбиты и всё еще закрыты фанерой. Похоже, здесь была настоящая осада.

Показав документы караульным у входа, мы прошли в пахнущие уксусом и эфиром коридоры, потребовав главного врача.

Майор Чистяков-Скоблинский, сменивший доктора Луччевскую на посту главного врача, сидел в большом, но полнящемся хаосом кабинете. Сломанная мебель, завалы бумаг на столах, стульях и полу, шкафы, забитые папками до отказа, практически взяли доктора в кольцо. Не обращая на них внимания, майор был полностью погружен в какой-то отчет и лишь изредка поглядывал на портрет Луччевской, что висел на стене. Рама его еще сохранила следы огня. Холст закоптился.

– Проходите, мне уже доложили о вас. Уберите со стульев документы. Да прямо на пол. Извините, пока с удобством туго. Половина мебели на баррикады ушла, а вторая половина сгорела вместе с левым крылом. И моим кабинетом. И половиной лекарств. И половина больных еще чуть-чуть – и тоже бы сгорела.

– Хорошо, что вы вывели их из огня.

– Из огня? Да нет, пожар был в левом крыле, а я про подвалы. Там мы держим больных с Гнилью. Заразных больных. Которых бунтовщики могли выпустить в город. Я уже с огнеметом к пациентам спустился, но ничего, бог миловал. Удалось отбросить солдат от ворот.

– Гниль настолько опасна?

– Когда человек наполовину становится плесенью, то как вы думаете? Это еще не учитывая, что у Светланы опытный подвал был, где полупереродившихся держали. Они срослись уже.

– В плесневика?

– А во что они срастись еще могли, что за вопросы глупые?

– То есть вы держите это в городе?

– А где плесневого плазмодия еще исследовать? Да успокойтесь, там гермодвери у нас, дезпатроны, флогистонные лампы. Но вы представьте, если бы бунтовщики туда ворвались. Плазмодий из легких уже споровые мешки образовал. А вы знаете, какая у этих спор вирулентность? В семьдесят раз выше, чем при воздушно-капельном пути. И респираторы их фильтруют только высшего класса.

– Связана ли ваша больница с началом эпидемии? – Я задал вопрос быстро, больше интересуясь не ответом, а тем, что увижу на лице у врача. Чистяков-Скоблинский показался мне раздраженным.

– Виктор Порфирьевич, вы прямо как половина этого города говорите. Вон у нас недавно три гелиографных вышки сожгли. А почему? Да потому, что опять слух пошел, что нет эпидемии, что врачи порошками людей травят. Чтоб у народа мозги от плесени гнили и Промышленный совет мог ими управлять с помощью вышек оптической связи.

Чистяков-Скоблинский страдальчески выдохнул.

– Конечно, мы не связаны с эпидемией. Она в мае началась, а нас в июне прислали. И Светлана мне лишь недавно разрешение дала нескольких больных не сжигать, а в перерождение увести. А жаль. Это очень интересный процесс. Я не могу насмотреться. Вы знаете, как все происходит? Нет? О… Сперва плесень поражает мозг и заставляет больного испытывать постоянный голод. Затем проникает глубже, изменяя тело. Желудок заплесневевшего становится способен поглощать все: компост, бумагу, ну и людей, конечно. Мясо более полезно для их питания, а хорошо питаясь, заплесневевший начинает быстро разрастаться. Когда тело набирает массу и достаточно размягчается, а это обычно бывает к поздней осени, заплесневевшие сбиваются в стаи и ищут место для логовища… Там они и начинают сливаться друг с другом, перерождаясь в полноценного плесневика.

– От этого все еще нет лечения?

– Если бы было, я бы тут не сидел с начала лета.

– Извините, что прерываю. – Ариадна бесцеремонно сняла портрет доктора Луччевской, осмотрела стену, ничего не нашла на всюду одинаковых, довольно чистых зеленых обоях и повесила назад. – Мы пришли за другим. У вас было очень много раненых во время бунта, нам нужно опросить врачей. Всех врачей госпиталя. И получить список врачей и фельдшеров в городе и за его пределами. Мы должны узнать, не поступал ли человек с травмой ноги, нанесенной топором. Травма должна быть очень серьезной. Он вряд ли мог обойтись без помощи медика.

Чистяков-Скоблинский помолчал, что-то припоминая.

– Определенно таких в эти дни не было. У меня прекрасная память. В связи с тем, что некоторые горожане присоединились к бунту, мы регистрируем абсолютно все травмы. И все частные врачи, все фельдшеры направляют нам свои отчеты. Так что убийца, скорее всего, отлеживается где-то со своей раной.

– Мы не говорили про убийцу.

– А я не говорил про свою дедукцию. Все мы что-то недоговариваем. – Чистяков-Скоблинский посмотрел на портрет доктора и вздохнул.

– Были ли у нее враги?

– А у кого из нас их не было? Они с Толстобрюковым конфликтовали. Света сожгла его зерно плесневое, мешала бизнесу. Еще Аида Череп-Овецкая у нее в кабинете скандалы устраивала. Они втроем – Света, Аида и Грозов – витальный бальзам разрабатывали, но Света не все исследования по нему показывала. Говорила, что не готова доверить. А еще Владыко Лазуриил ее проклял, за то, что она летом запрещала службы церковные. Кругом у нее одни враги были.

– Где хранились исследования по витальным бальзамам, здесь или у Луччевской дома?

– У нее, конечно. Света над бальзамом в домашней лаборатории работала.

01100

Мы уже вышли на крыльцо, когда нас вдруг окликнули.

В дверях показалась невысокая хрупкая девушка в строгой одежде и прорезиненной пелерине, какую обычно носят медсестры. Респиратор и тщательно завязанный накрахмаленный платок почти полностью скрывали лицо незнакомки. Видеть я мог лишь ее большие и очень любознательные голубые глаза.

Нерешительно оглянувшись на двух военфельдшеров, покуривающих возле перил, медсестра чуть поколебалась, но затем стащила свою защитную маску.

Лицо молодой девушки оказалось очень и очень милым. Испортить его не мог ни грубый холщовый платок, ни алые полоски, оставленные весь день давившим на лицо респиратором.

Втянув зимний воздух полной грудью, девушка блаженно покачала головой и улыбнулась нам. Выглянуло солнце. Выбившиеся из-под платка пряди волос засияли золотом.

Стряхнув с плеч серую пыль, какая всегда остается после окуривания дезпатронами, девушка стянула перчатки и протянула тонкую руку сперва мне, а затем с некоторой настороженностью Ариадне.

– Очень рада с вами познакомиться, меня Маша зовут. Я Владыки племянница. Как вас дядя мой встретил в монастыре, не слишком строго? На него иногда находит. Но он человек-то хороший. Просто со всех он спрашивает так же, как и с себя. Но если встречал строго, вы скажите, я его наругаю.

Маша улыбнулась так мило, что я сразу забыл обо всем произошедшем у световеров.

– Я собственно… Я о вашем разговоре с Чистяковым. Он забыл вам сказать кое-что.

– Вы подслушивали разговор?

– Ну, во-первых, да, а во-вторых… тоже да. – Маша озорно улыбнулась – Но у меня есть оправдание: в коридоре никого не было. Господь если бы не хотел, чтобы я подслушивала, точно кого-то бы послал мне помешать. В общем, вы про Аиду говорили. Так вот, у нее в подвале дома установлена автолекарня. На случай, если кого из ее бандитов ранят. Так что если убийца кто-то из ее людей, то в больницу он мог и не обращаться.

– Автолекарня? А модель знаете?

– Диоскорид. Последнего типа.

Мы с Ариадной переглянулись. Военно-полевая модель с несъемными модулями памяти.

Я поблагодарил девушку. Она улыбнулась в ответ.

– Послушайте, Виктор, вы, если что еще понадобится, смело ко мне обращайтесь, я, чем смогу, помогу обязательно. Знаете, когда дядя сказал, что вы приезжаете, я даже не поверила. Наши же края всеми, кроме Господа, забыты. А тут вы. Собственной персоной. Я же о вас в газетах столько всего читала. И о том, как вы душегуба музыкального поймали, и как девушку спасли на фабрике сахарной. Вдвоем с Ариадной тридцать бандитов Кошкина перебили, это же надо! – Маша поглядела на меня с откровенным восхищением.

– Ну, бандитов немного меньше было. Тут газетеры преувеличили, – поправил я ее, чуть смутившись. Признаться, я совсем не ожидал, что новости о наших с Ариадной расследованиях выйдут за пределы столицы. – В любом случае, спасибо. Если потребуется, мы непременно воспользуемся вашей помощью. Но напоследок ответьте еще на вопрос: а откуда вы вообще узнали об автолекарне?

Я сказал это громче, чем нужно. Нас услышали двое военфельдшеров, курящих на крыльце. Один из них шагнул к нам. Второй военный хотел его удержать, но передумал. Оба, несмотря на середину дня, уже были пьяны. Не в яблоневый дым, но все же изрядно. Молодой медик колюче посмотрел на Машу.

– А я подозреваю, от Змейковского она узнала, ваше благородие. Телохранителя Аиды. Она с ним спит. Как и с половиной наших офицеров. Она ж у нас блудливая, как кошка. Да, Маша?

Раздался стук – респиратор выпал из рук девушки. Побледневшая Маша стояла ни жива ни мертва.

– Со всеми спит, кроме тебя, Алексеев, – подлил масла в огонь второй медик.

– Ну… Больно мне надо. Ей цена два рубля за ночь и пятьдесят копеек за час. Пара дней прошла, как Черметов уехал, а она себе уже мужика нового присмотрела. – Он кивнул на меня.

Маша дернулась, точно от пощечины. На миг девушка сжала свои кулачки, но затем, беспомощно всхлипнув, отступила назад. На ее глазах выступили слезы.

Это было уже последней каплей. Не стерпев хамства, я шагнул ко все еще ухмыляющемуся военфельдшеру и с размаха отвесил ему такую оплеуху, что получилось не оскорбление действием по дуэльному кодексу, как я хотел, а падение военфельдшера со ступеней. Голова медика с очень неприятным звуком впечаталась в гнилые доски, и мужчина затих.

Второй фельдшер, быстро протрезвев, сперва было шагнул ко мне, но Ариадна мягко, железной рукой приостановила его. Маша, вскрикнув, скрылась в коридоре.

– Ну… – протянул я, чувствуя ужасающее неудобство. – Ну, как он очнется, может требовать сатисфакции. Я к его услугам.

Второй военный медик, уже полностью придя в себя, быстро и деловито ощупывал затылок товарища.

– Да не скоро он очнется. Ну ваше благородие, ну что за мордобой? Мы в кабаке, что ли? Пистолеты и шпаги зачем придумали, а? И да, за Машку зря вы вступились. Уж извините, но не так уж и наговаривали тут на нее. Легкая она на поведение. Не сумел ее Владыко воспитать. – Военфельдшер развел руками и, продолжая бурчать, принялся оказывать помощь своему товарищу.

Дико злясь на себя за весь этот глупый экспромт, я поднял со ступеней респиратор и огляделся. Маша исчезла, зато на крыльце уже начала собираться привлеченная шумом толпа врачей. В окнах замаячили больные и медсестры. Побросали работу слесаря, трудившиеся над украшенными красным крестом аэросанями.

Ариадна требовательно прикоснулась к моей руке.

– Итак, Виктор, впечатление вы на них точно произвели. Не стоит ли нам закончить на этом посещение больницы?

Передав ближайшему из докторов респиратор, я счел за лучшее последовать совету моей механической спутницы и как можно скорее уйти.

Так некстати сдавшие нервы требовали успокоения. Чтобы хоть чуть отвлечься от дурацкой ситуации и дать успокоение сдавшим нервам, я предпочел с полчаса прогуляться по немногочисленным улочкам Оболоцка. Затем повел Ариадну в букинистическую лавку. Накупив там книг по моему списку и выпив кофе со словоохотливым торговцем, мы вернулись в монастырь. Войдя под каменные своды настоятельского дома, я перевел дух. Лишь сейчас я понял, как сильно на меня весь этот день давило титаническое, бескрайнее синее небо, перевернутым морем разверзшееся над Оболоцком. Облегченно вдохнув, я похлопал рукой по успокаивающе-крепкому кирпичу.

Ариадна, лишенная моих проблем, тем временем ушла в свою келью, и вскоре оттуда донесся быстрый шорох страниц. Мысленно пожелав ей удачи, я, достав бумаги, принялся искать ключ к убийству доктора.

01101

Вечер отгорел. Монастырь световеров тонул в полутьме. Мы ужинали в доме Владыки. Вернее, ужинали лишь я и вернувшаяся с дежурства Маша. И не совсем ужинали, так как был пост, а потому я опять пожалел, что не снял номер в гостинице. Фальшиво улыбаясь, я запихивал в себя гречневую котлету с гарниром из гречки. Впереди ждал пустой чай и свекольные лепешки. Сам же Владыко чинно ел толокняную кашу, запивая ее кипятком из самовара, и, кажется, был абсолютно доволен. Ариадна принимала концентрат крови.

Беседа за столом не клеилась. Маша, краснея, старалась не встречаться со мной взглядом. Быстро съев свою порцию, она повернулась к Владыке и, повинуясь его приказу, отправилась убирать дом. Ариадна тоже не проронила ни слова – она была полностью поглощена обдумыванием нашего дела. Лазуриил же, кажется, и вовсе не привык говорить за едой. Наконец, когда он выскреб свою тарелку и полностью опустошил уже второй стакан горячей воды, я все же попытался задать вопрос, который давно меня мучил:

– Владыко, можете рассказать про моего отца?

Лазуриил посмотрел на меня серьезно и грустно.

– Могу. Он был святой человек.

– И предатель.

– И предатель. Но что сделаешь. Выбор был перед ним – Родину предать или Бога. Он его сделал. А ты бы кого предпочел, Виктор?

– Четыре тысячи человек.

– Погибни и сорок тысяч, все равно все было бы верно. Виктор, я не имею права об этом рассказывать. Все мы даем обеты. Но, поверь, твой отец был хорошим человеком.

– А те люди? Четыре тысячи людей?

– И они были хорошими людьми. Кто-то даже моими друзьями. Плохие люди, поверь, сбежать успели. На то они и плохие. Небесный град Архангельск. Светлый город. Но даже туда дотянулся проклятый Петрополис. Даже туда. У многих там уже вместо душ зола.

– Почему вы так ненавидите Петрополис, Владыко?

Лазуриил устало посмотрел на меня своими светло-синими глазами.

– Путь ненависти греховен. И ей нет места в моем сердце. Нет, я лишь сопротивляюсь ему, тысячеглавому Городу-зверю. Наш мир, Виктор, задуман как царство света. Царство правды. Царство радости… А этот город есть Темное царство, в котором гибнет все то хорошее, что было в нашем мире.

Владыко задумчиво посмотрел в потолок.

– Как бы тебе объяснить, чтобы ты понял. Знаешь, Виктор, как началась эпидемия в наших краях? Много лет назад, в Последнюю войну, здесь, как и везде, разрывались ракеты, несущие заряды Гнили. Плесневели поля и плесневели люди. Край опустел, но череда засух, посланная Господом, сумела исцелить эти места. К сожалению, не до конца.

В том году купец Толстобрюков порешил добывать торф. Он велел сыну собрать рабочих и начать разведывать болота. Шло время, рабочие уходили все глубже и глубже в непролазные топи. И вот в один из дней они обнаружили полусгнивший дом. Очень старый и неведомо кем построенный. Кем-то из людей двигал интерес, кто-то подумывал обыскать его и нажиться деньгами, кто-то просто решил, что можно переждать начавшийся дождь. Люди вошли под его крышу, и что бы они там ни нашли, но с болот они вернулись уже в бреду и жару. И хотя потом сожгли и тот дом, и трупы этих людей, но выпущенный мор уже нельзя было остановить.

И вот знаешь, Виктор… Петрополис мне напоминает тот самый дом. Чистые и светлые люди приезжают в него со всей империи, но проходит год-другой, и свет внутри них гаснет. Они гниют изнутри, пораженные ядом столицы, она меняет их, вырождает, и вскоре уже они сами заражают других людей, что приезжают в город. Город ест их, как голодный зверь, как плесень, он переваривает, он впитывает их, делая своей частью. А потом он, словно ядовитые споры, выпускает из себя перерожденных, изуродованных людей, чиновников и военных, фабрикантов и разночинцев, и эта гниль садится на мелкие городки, на села и деревни, садится, чтобы отравить их своим черным ядом.

– Но…

– Без но. Ты сам знаешь это. Ты вел расследования, и ты видел, что город делает с людьми. Как он уродует их.

– Клекотов был из Екатеринозаводска.

– Одного из промышленных центров империи. А кто превратил в него некогда мирное село, где люди видели чистое небо и сеяли золотое зерно? Кто? Люди из какого города? Ты думаешь, мерзавец, сатанаилов скотопес Клекотов с его прогнившим сыном могли бы сотворить такое, честно паши они землю и живи внутри крестьянской общины? Или мог бы унижать злодей Кошкин ближних своих и насиловать Рассветову, если бы его город не развратил? А ты, Виктор? Ты, не попади в Петрополис, кем бы стал? Священником пречистым. Души бы людей спасал. А не тела их, как сейчас… Город-зверь же и тебя съел, обратил в свою шестерню, и молотишь ты, как он тебе прикажет, зубцами кровавыми.

Я взглянул в глаза Владыки, но увидел в них только глубокую, неискоренимую печаль. За меня, за Рассветову, за замученных Клекотовым людей, за всех, кто погибает в столице.

– И что же делать тогда, Владыко?

– Молиться, Виктор, молиться и бороться за людей вокруг: не давать им погаснуть и обрасти духовной плесенью.

Владыко с болью смотрел на Оболоцк за окном. Над городом тонкими струйками вился фабричный дым.

01110

Я вернулся в свою келью, когда часы отбили десять. Немного почитал. Затем попытался заснуть. Увы, отвратительный ужин и множество впечатлений этого дня так и не дали сну подступить. Промучившись до начала первого часа, я раздраженно сбросил одеяло и, наскоро одевшись, вышел во двор. К моему удивлению, оказался я здесь не один.

– Виктор, вы не спите? – Маша с удивлением посмотрела на меня. В ее руках были ведра с грязной мыльной водой. Кажется, она только сейчас закончила порученную Лазуриилом уборку дома.

– Решил прогуляться.

– Прогуляться? Полночь же отбили, Сатанаил летает в небе. Плохое время для прогулок.

– Но так и вы, я вижу, не в келье.

Маша грустно усмехнулась, смотря вверх.

– А я что? Он своих не уносит. Вы зря там в госпитале за меня заступились. Алексеев верно ведь про меня сказал. Падшая я. Так все здесь говорят.

Ее плечи поникли. Руки беспомощно опустились. Я шагнул к ней. Она отступила.

– Не трогайте. Замараетесь.

Я только покачал головой и шагнул к ней снова, забирая из ее рук тяжелые ведра. Вылив их в помойную яму, мы пошли обратно к дому. Я нарушил молчание первым.

– Я не хочу, чтобы вы так к себе относились.

– Почему?

– Какая разница, кто и что о вас говорит? Не им вашу жизнь жить, не им вас и судить.

Сперва Маша посмотрела на меня недоверчиво. Затем по ее лицу на миг скользнула тень благодарной улыбки, но девушка тут же вновь стала серьезной.

– Не знаю, Виктор. Не знаю. Но… Спасибо, что вы за меня заступились. За меня никто и никогда не заступается здесь…

Я вздохнул. Мне стало искренне жаль эту задавленную монастырем и глухой провинцией девушку.

Вернувшись в дом, мы сели на кухне и еще немного поговорили. О Маше, обо мне, о нашем с Ариадной визите в город и о монастыре световеров. Наконец, мы пожелали друг друга хорошей ночи, а затем разошлись по своим кельям. Раздевшись, я быстро провалился в сон.

Морфей не принес сновидений, а потому до медного боя будильника, казалось, прошло ровно одно мгновение. Зевнув, я нехотя открыл глаза. Шесть утра. Самое время начать продуктивный день. Умывшись и выпив экстракта сибирского кофейного корня, я направился к Ариадне.

– Успела изучить лишь первый роман, Виктор. – Механизм поднялся с кресла. Чуть медленнее, чем обычно.

– Думал, ты читаешь быстрее.

Ариадна указала на книгу. Только сейчас я заметил сотни газетных кусочков самых разных форм, торчащих из страниц.

– Это все места, где вы, люди, поступаете нелогично. Квадратные закладки – ошибки поведенческого рефлекса, округлые – совершенные героем необъяснимые смысловые ошибки, по цепочке надуманных случайностей ухудшившие финал произведения, треугольные – ситуационные ошибки, приведшие к ухудшению текущего положения героя с точки зрения математической теории игр.

Не найдя что ответить, я лишь попросил Ариадну собираться, и она, со щелчком улыбнувшись своей победе над моими благими целями, поспешила за мной. Мы отправились в контору к Аиде.

Фабрика ядохимикатов Аиды Череп-Овецкой стояла прямо по соседству с заводом витального бальзама промышленника Грозова. Везде царила суета: дворы полнились рабочими, громыхали цепи подъемников, а из многочисленных труб валил черный дым. Я улыбнулся, неожиданно почувствовав приятную и нежную тоску по любимой мною столице.

Охранники в караулке, прекрасно вооруженные, при кирасах, с татуировками, какие бывают у солдат арестантских рот, охраняющих остроги на сибирских реках, встретили нас недружелюбно, но, конечно же, впустили. Деваться им было некуда.

Мы прошли мимо зачахших деревьев, миновали змеящиеся трубы, сбрасывающие отходы прямо в реку, и направились к фабричной конторе. Визжали паровые пилы и били свайные машины. Шло строительство новых цехов.

Управляющий, испуганный старичок, явно посаженный здесь в качестве потенциального козла отпущения и готовый отправиться в острог в случае выявления махинаций, с тревогой поправил затрепанный галстук.

– Что строите? – Я кивнул на двор.

– А… Лабораторию-с. Будем вместе с Грозовым делать новый бальзамчик-с от Гнили. Да-с. Аида Станиславовна всегда о людях радеет-с. Ангелица во плоти-с.

Я посмотрел на старика с сомнением.

Тот смутился и спешно указал наверх:

– Аида Станиславовна предупреждена-с уже. Скоро будет-с. Вам по лесенке, вон туда. Там у нас видовой кабинетик-с… Там и Савва Крестофорович Толстобрюков сейчас. Кушает-с.

Купец посмотрел на нас удивленно, но тут же радушно пригласил к столу. Перед ним стояла наполовину уничтоженная кулебяка с рыбой и свекольно-малиновая оболоцкая наливка. Отказавшись от предложенной еды, я обернулся к Толстобрюкову:

– Аида, мне говорили, специалист по ядам. Вы бы с ней поаккуратнее. С кулебякой.

– Ой, да бросьте, Аида специалист по всему. У нас два начальника жандармских частей за последние пять лет пропали. Канули, словно в болоте их кто притопил. Но недоказуемо все.

– И вы все равно с ней работаете?

– А как не работать? С моими-то рыбными промыслами?

Савва Крестофорович кивнул в окно. Рабочие Аиды выгружали улов из его паровых телег. На транспортеры падало живое серебро цианистых бокоплавок и бесформенные мешки смертекатиц, шевелящие длинными щупальцами ядоноги и черные шары-колуны. Заскрипели краны. С самой большой телеги начали сгружать Фараон-рыбу. Та была еще живой. Ее большие глаза были влажны от слез. Кран так и не справился с многотонной тушей, и рабочие Аиды с пилами и топорами принялись разделывать ее прямо на телеге. Чавкающе били лезвия, рыба плакала, судорожно дыша десятками ртов, а из распоротого брюха все валились и валились наружу обглоданные кости загубленных ею моряков.

– Эх, еще б она цену за все это нормальную платила, и цены б ей не было. – Савва Крестофорович отложил кулебяку и принялся рыться в разложенных вокруг бумагах. – Ну ничего, сегодня Станисламна никуда не денется, по моей цене купит.

Дверь тихо открылась. Хозяйка фабрики вошла в кабинет.

Аида Череп-Овецкая. Высокая. Старше сорока. Единственная женщина на моей памяти, которой шла седина. С головы до ног закованная, точно в сталь, в шелковое платье темно-серебристого цвета, она поднялась по ступеням с видом человека, которому подвластны все люди этого мира.

– Виктор Порфирьевич, мне о вас докладывали. Вы не долго ждали? Мне пришлось опоздать. Топили собаку. Да что вы на меня так смотрите? Не буквально, конечно же. У меня готовится спектакль. Репетировали одну из сцен. Кстати, знаете, топить собак понарошку гораздо сложнее и муторнее, чем топить людей по-настоящему. Скажите, почему так? Не знаете? Я тоже. Загадка…

Она села, рассматривая меня через лорнет. На ее лице был интерес ученого, увидевшего очень интересное насекомое.

– Да, насчет воды, как там Парослав? Надеюсь, он не передал мне рыбы? Нет? Странно. Он сумел меня удивить. Послушайте, а он уже успел наговорить обо мне гадостей? Он это любит. – Аида задумчиво покрутила многочисленные колесики лорнета, выбирая режим наблюдения. – Да, я в сложной ситуации, Виктор Порфирьевич, не знаю даже, как исправить ваше заочное обо мне впечатление.

Аида обернулась к дверям и махнула слугам.

– Самовар закипает. Давайте я хотя бы вас немного угощу. Подслащу вам жизнь. – Аида улыбалась. Она играла, легко и для себя.

Двое телохранителей Аиды, здоровенный мужик в старом пиджаке и щеголевато одетый парень лет двадцати, стояли за ее спиной и откровенно улыбались. Я заметил, что первый из них заметно хромает, хотя и пытается это скрыть.

Внесли самовар.

– Знаете, Виктор, мне докладывали мои осведомители, что с некоторых пор вы перестали пить чай с сахаром. Не знаю даже, из-за чего. Может, тогда кофе? Змейковский, чашку подай.

Аида нежно улыбнулась и взяла серебряный кофейник.

– Нет-нет, сидите, Виктор. Позвольте о вас позаботиться. Я слышала, что вы пострадали. Хромаете. Прямо как мой бедный Гермасим. Да, вижу, вы это уже заметили. Он наступил на гвоздь. Уверяю. Честное и благородное слово.

Она улыбнулась и кивнула Гермасиму. Здоровенные ручищи гиганта взяли со стола сахарную голову, и та с треском развалилась под его пальцами.

– Сколько вам сахарка насыпать? Хороший сахарок. Еще с кошкинской фабрики, кстати. Вам его вкус, наверное, очень нравится. Кошкин, мне доложили, вас так угощал, что вы аж охромели от сладости.

Аида протянула мне кофе.

– Пейте, милый мальчик.

Тонкий фарфор чашки перехватили железные пальцы Ариадны.

Не говоря ни слова, сыскной механизм встал и подошел к Аиде. Одним скупым, экономным движением машина перевернула чашку, выливая кофе прямо на безукоризненное платье Аиды Череп-Овецкой.

На зал рухнула тишина. Первой ее нарушила Ариадна:

– Простите, Аида, а вам не докладывали ваши осведомители, что у меня иногда случаются досадные программные сбои? Вот сейчас как раз произошел такой. Мне очень жаль.

Прошел миг. А затем все пришло в движение. Неуловимым движением Змейковский выхватил длинный стилет. Гермасим, засипев, откинул полу сюртука, и в его руке появился обрез армейской винтовки. Щелкнули выпускаемые Ариадной лезвия. Толстобрюков откинул стул с внезапным проворством опытного, прекрасно знакомого с оружием человека и выхватил маленький пистолет.

Аида продолжала сидеть за столом. Лицо ее побелело, и единственным цветным пятном теперь оставалась алая помада на сжатых в тонкую линию губах.

– Не сейчас. Не здесь, – властно произнесла она, и ее телохранители мгновенно убрали оружие.

Аида встала, все еще чуть подрагивая от гнева, Змейковский кинулся к ней с салфеткой, но она, выбив ее из рук мужчины, поспешно вышла прочь.

01111

– Это что вообще было? – наконец спросил я.

К этому времени мы уже расположились в городской управе.

– Виктор, ну она же откровенно издевалась над вами. Я не могу позволить такое отношение к полицейскому.

– Серьезно? Ты же и не такое выкидывала.

– Виктор, я машина, и все мои действия запрограммированы. Поэтому ни одно из них не может вызвать у вас обиды. А она поступила с вами весьма мерзко, самодовольно и отвратительно. Мне кажется, ей нравится обижать людей. Ужасная черта.

Стукнула дверь. Наконец пришел вызванный нами Грозов, и я кратко, уйму всего опуская, обрисовал дело.

– Что делать, вот вопрос. – Городской голова задумчиво постучал по полу своей тростью. – Можно арестовать этого Гермасима, конечно, но что это даст? Он верен Аиде и точно не станет давать показания.

– Нам нужны данные памяти ее автолекарни, – пояснил я. – Вот в чем ключ. В ней должно быть время обработки раны. И ее характер. И все прочие подробности.

– А если данные стерты? – спросил Грозов.

– Илья Стимпанович, – перебила его Ариадна, – чтобы очистить память подобному механизму, нужно либо уничтожить машинерию физически, или иметь книгу с кодами, как у Виктора.

– А заменить память?

– Это не пластинка граммофона. Это модуль памяти из биомнемонита.

– А взломать и переписать?

– Около четырнадцати дней работы. Так что ответ все еще в автолекарне.

– Боюсь, учитывая, сколько охраны в ее доме, вы его не получите. Даже если придете с ордером, у нее будет время физически все удалить. Кияночкой какой-нибудь.

– Именно поэтому вы нам и нужны. Как человек, управляющий еще и городской пожарной командой, – наконец сказал я. – У меня уже есть план. Осталось придумать, как нам пробраться в дом.

Грозов задумался.

– Знаете, Виктор, в дом не получится точно. После вашего перформанса вам туда закрыта дорога. А вот в сад я вам два билета, как городской голова, пробью.

– В сад?

– Аида Станиславовна обожает театр. Вернее, она на нем помешана. Она даже на сцене играет при всех ее деньгах. И подручных своих заставляет, веселит ее это. В общем, городской театр завтра играет спектакль в ее зимнем саду. Сад небольшой, человек триста всего вместит, но двери будут открыты всем.

– Спектакль? Чудно. Осталось малое. Кто командует войсками в городе сейчас? Генерал Пеплорадович? У него нужно попросить дымовых шашек и запалов. Тогда в монастырской мастерской отца Лазуриила я спаяю дымовую бомбу. После этого мы аккуратно заложим ее в доме Аиды.

– Но ведь спектакль будет в саду?

– Я догадался, что она будет ставить. И был на столичной постановке пьесы. В самом конце спектакля идет очень красочное финальное действие. Сад затемнят, на сцене будут бить прожекторы. Думаю, это всех отвлечет. А мы сделаем остальное. Когда дымовая бомба сработает, вы с пожарными ворветесь в особняк и выставите всех из дома, очистив нам путь.

– Слушайте, звучит план довольно интересно.

– Ариадна?

Сыскная машина задумалась, но наконец кивнула.

– Я примерно представляю исход, и он меня удовлетворит.

10000

К ночи, пропахнув канифолью до последней нитки, я наконец спаял дымовую бомбу. Спрятав ее в неприметный портфель, я вышел во двор, чтобы немного размяться. Монастырь уже спал. Только в окошках нескольких келий горели огоньки: кто-то все еще взывал к небесам. Я пошел дальше, минуя оборонительные казармы, превращенные в монастырский гараж, остовы ракетных установок и дальномерного поста. Наверху тихо и сердито гудел двигатель монастырского розьера. Воздушный шар световеров, заполненный водородом и горячим воздухом, тяжело кружил над городом, святя землю лучом своего прожектора.

Скрипнула дверь монастырской оранжереи. Маша вышла на порог. При виде меня тяжелую усталость на ее лице вдруг сменила улыбка.

– Виктор, рада вас видеть. Снова гуляете по ночам?

– Нужно чуть освежиться. Хотя признаться, у вас тут в Оболоцке воздух даже излишне свежий. Порой начинает болеть голова с непривычки.

Маша хмыкнула.

– Уже скучаете по своему Петрополису?

– Конечно. Разве можно по нему не скучать?

– Как же так? Я же читала про Петрополис. И в книгах, и в газетах. У вас же черно всегда от дыма едкого.

Я пожал плечами.

– А респираторы и защитные очки для чего? Нормально, мы к этому привычные все. Да и не совсем чтобы всегда у нас дым. Его же иногда ветер уносит. А вы знаете, Маша, какая красота тогда открывается? Какая архитектура, какие соборы, там же сказка в камне. Да и опять же жизнь у нас кипит. Выставки картин постоянно, театры все самые лучшие, вечера музыкальные.

Она посмотрела на меня с нескрываемым любопытством.

– Но дядя говорит, что ни в одном городе не творится большего порока, блуда и греховных страстей, чем у вас.

– А наш город тем и прекрасен, что каждый в нем может найти то, что ему нужно. Кто-то пороки, а кто-то, наоборот, – веру. Кто-то страсти, а кто-то – тихое спокойствие.

– А вы? Что нашли там вы?

Вопрос был неожиданным, и я помедлил.

– Интересную жизнь, наверно. Вот что я в нем нашел. Хотя иногда ее интересность бывает через край. – Я рефлекторно притронулся к занывшим на холодном ветру ребрам.

– Болят? Это после того как вам их Кошкин сломал? – Маша участливо подошла ближе.

– И это вы знаете?

– Конечно. Об этом в «Северном вестнике» писали. Я каждый номер его читаю.

– И как Лазуриил относится к тому, что вы читаете газеты из нашего грешного города?

– А он сам мне их дает, чтоб я знала, какое зло там творится. Только…

– Только что?

– Только вы правы. Там зла много, но жизнь интересная.

Взгляд девушки унесся куда-то вдаль, и на лице появилась легкая улыбка. Однако затем Маша вздохнула, грустно оглядывая монастырские стены. Покачав головой, она оглянулась на дверь за спиной.

– Послушайте, Виктор… Пойдемте со мной.

Повинуясь девушке, я вошел в монастырскую оранжерею. Маша щелкнула выключателем, и стены из толстого стекла заполнил мягкий свет. Нас окружил одуряюще пахнущий лес лекарственных растений. Цвели травы, потревоженно перелетали между ветками крупные, с кулак, жуки-грозочи.

На миг я даже замер от всей этой картины. Последний раз я видел такое буйство зелени в Рафаиловом саду, но там все было столь ухоженно и распланировано, что скорее напоминало дорогую театральную декорацию. Здесь же я впервые за долгое время видел вблизи настоящую живую природу.

– Виктор, я иногда думаю, что райский сад, наверное, должен был быть таким. – Маша улыбнулась, чисто и светло. – Я стараюсь бывать здесь почаще. Знаете, я не люблю Оболоцк. Совсем не люблю. А здесь так хорошо.

Маша провела меня вдоль рядов растений.

– Знаете… Я сегодня весь день думала о вас. И я решила, что должна вам кое-что дать. Вот, возьмите. Я сама выращивала его. Из семечки. – Она взяла горшочек с зеленым кустом, усыпанным нарядными белыми цветами. – Это мирт; говорят, его веточку Адам взял, когда его изгнали из райского сада. Чтобы она напоминала ему о нем. Возьмите. Это мой подарок. Когда вернетесь в свой дымный Город-зверь Петрополис, пусть напоминает вам о наших местах.

– Спасибо. Обязательно будет. А пока я поставлю его в спальне. Я очень люблю, как пахнет мирт.

Маша улыбнулась немного грустно.

– Берегите себя, Виктор. Берегите себя.

10001

– Итак, Мария дала вам растение, – прокомментировала Ариадна.

Она стояла в моей спальне, прямо у окна, все еще наблюдая за оранжереей, которую я недавно покинул. Свет там уже погас. – У вас не складывается ощущения, что она заинтересована в осуществлении с вами репродуктивных функций?

– Что? Господи, Ариадна, ты как ляпнешь…

– Ну и отлично. Вам ведь нельзя отвлекаться от расследования.

Ариадна подошла к горшку с миртом и с интересом его осмотрела. Чуть тронула листья. Провела рукой по цветам. Затем бронзовые пальцы сомкнулись на одной из веточек, и та с треском сломалась.

– Какая я неловкая. – Ариадна растерла белые цветы в своих пальцах. – Крайне некрасивое растение, кстати.

Загородив мирт от Ариадны, я с интересом поглядел на нее.

– Ты что, ревнуешь?

– Я? Вас? Виктор, у меня и блока-то такого нет в вычислительной машине. Тем более и так ясно, что у вас с Марией ничего не будет при всем ее желании.

– Это еще почему?

– Отец Дымогон, если так подумать, был отчасти прав. Вы же не интересуетесь женщинами. У вас до сих пор нет ни жены, ни подруги. Кстати, это ставит меня в тупик. Вам не интересны женщины? Вы их сторонитесь? За все время своей работы я даже не слышала, чтобы вы кем-то увлекались. Почему так? Или у вас, как и у Клекотова-младшего, есть иные увлечения, от которых вы получаете удовольствие? Нет? Хотя я бы уже знала. Кроме того, вы слишком загружены работой, чтобы быть маньяком. Постойте, а может быть, у вас была трагическая любовь? И вы до сих пор от нее не отошли? Вашу любимую убили? Преступники? Или революционеры? Или…

– Да не убивал никто никого. И нет у меня никакой трагической любви.

– Виктор, у вас сбился голос.

Я зло отвернулся от механизма. Ариадна терпеливо ждала, не выдавая себя и движением.

Мне не хотелось произносить ни слова. Молчать не хотелось еще больше. В конце концов, желание выговориться все же победило.

Я вновь посмотрел на машину. Прямо в синий огонь ее глаз.

– Вернее, была. Но я… Да и было это уж семь лет назад. Встречались. Нравились.

– Любили друг друга?

– Я да. Она не знаю. Думаю, просто увлеклась. Может даже, от скуки. Она же княжна. А я коллежский регистратор. Необычно же. Будоражит. Человек из самого нижнего города. Она таких и не видела никогда.

– А потом?

– А потом все. Она княжна при дворце в Верхнем городе, а у меня двадцать пять рублей в месяц. Как думаешь, как быстро я ей наскучил?

– Вы вряд ли можете надоесть быстро.

– Шесть месяцев повстречались, и все.

– И все? Она ушла?

– Встретила интересного молодого генерала. И все. Я же говорю. Все в порядке. Зато воспоминания остались. Много воспоминаний. Я уж и не люблю ее. Правда. А с другими не встречаюсь, потому что работы много. Некогда знакомства заводить. Сама видишь…

Ариадна замерла и вдруг неуверенно подняла руку. Холодные пальцы легли мне на плечо. Она чуть обняла меня. Механично, быстро, сразу же шагнув в сторону.

10010

Следующим вечером мы отправились на постановку. Особняк Аиды Череп-Овецкой полнился янтарным светом электрических ламп. Трехэтажная конструкция из чугуна и стекла, увенчанная высоченной наблюдательной башней, он дышал дымом многих десятков топящих его паровых печей, бил в ночь раскатами музыки и доносящимся смехом.

Дом начинался с гигантского помещения, которое когда-то было купеческим садом. Забранный стеклом, с тянущимися паровыми трубами, он и сейчас зеленел под заметаемой снегом прозрачной крышей.

Отдав слугам верхнюю одежду, мы прошли к расставленным в саду креслам и, сев на задний ряд, принялись ждать. На построенной у садовой стены сцене шли последние приготовления. Сад меж тем уже заполнялся людьми. Офицеры и городские чиновники, купцы и дворяне, все были здесь.

Наконец оркестр городского театра дал музыку. Зал стих, и газовые рожки сперва убавили свой свет, а затем погасли вовсе, погрузив сад в бархатную тьму. Прошла минута, и вот занавес поднялся, открывая сцену.

Постановка не блистала оригинальностью и свежим взглядом. История о дворнике и утопленной им несчастной собаке начиналась точно по книге. На заднике сцены горело сибирское небо: зеленое, исчерченное сияющими алыми полосами. Высились сделанные из парусины и арматуры декорации, изображавшие упавший броненосный дирижабль. На переднем плане, возле пулеметов, лежали окровавленные имперские солдаты. К ним под грозную музыку шли высоченные, поросшие небесным железом фигуры шаманов, за которыми уже спешили воины племен, что живут за рекой Обь. Огромные волкодавы, вынужденные изображать сибирских чертопсов, царапали сцену и выли на вечерние звезды. Шаманы вскинули ножи и, впитав в себя последние пулеметные очереди, ринулись вперед, начав свои кровавые жертвоприношения. Но последний из солдат, прочитав монолог о жизни за царя, вскинул факел и запалил пороховые погреба разбившегося броненосного дирижабля.

Дым-машина и пиротехники Череп-Овецкой отработали на славу. Грохнуло на все деньги, после чего занавес упал, и пролог закончился.

Новое действие: двор усадьбы-крепости, стоящей недалеко от Юргута, и задник с высоким берегом реки Оби.

На сцену вышел Гермасим с метлой, в обтрепанной выцветшей солдатской форме, играющий роль того самого героического солдата. Постаревшего, оглохшего и онемевшего от контузии при взрыве боеприпасов, но выжившего. Семь лет он возвращался через сибирские леса, взяв с собой щенка чертопса, который тоже уцелел при взрыве.

Появилась Аида Череп-Овецкая, изумительно играющая роль взбалмошной барыни, что всячески пытается избавиться от чудовищной твари, поселившейся в усадьбе. Начала свои диалоги бессердечная дворня и молодая служанка, полюбившаяся отставному солдату, но боящаяся его.

Прошел час пьесы. Слуги, желая угодить барыне, только что объяснили дворнику-инвалиду, что от чертопса придется избавиться. Дело шло к кульминации.

Надрывался оркестр, гремели за сценой железные листы, изображая гром. Взяв чертопса, дворник выплыл на лодке прямо на середину реки Обь. Маневрируя среди ледяных торосов, отбиваясь веслом от чудовищных речных обитателей, он наконец вытащил веревку и обвязал ее вокруг обрезков чугунных рельс. Потом повесил петлю на шею чертопса. Всплеск, крик публики, и пес исчез где-то за сценой.

Освещение поменялось, небо погасло, и дворника в лодке охватила тьма, но вот вновь зажглись газовые прожекторы, бьющие на театральную сцену. Из реки Оби восстало гигантское стоглавое речное божество. Из его пастей вырывалась вода, мириады глаз сочились кровью и ихором. Вой северного божества дал понять, что оно приняло жертву дворника. Свет налился краснотой, и мы увидели, как обитатели усадьбы-крепости, точно погруженные в транс, идут по воле бога прямо в холодные воды реки Обь. Вода скрыла их с головой, и вот, когда последней утонула барыня, дворник наконец облегченно вздохнул и уплыл прочь. Речного бога скрыла пучина.

– Ариадна, вот теперь пора, – тихо прошептал я.

Уже начался эпилог, происходящий в загробном мире, и все внимание зрителей и охраны было приковано к ослепительным вспышкам прожекторов и рокоту сибирских богов.

Мы быстро прошли через сад, к боковой двери особняка. Шум со сцены заглушил работу Ариадны, выломавшей замок. Включив потайной фонарик, мы вошли во тьму. Вереница богато обставленных комнат. Выбрав ту, что дальше всего от входа, я установил чемодан с дымовой бомбой на стол, собираясь запустить механизм.

Щелчок взводимых курков.

– Ох, еле вас нашел. – Появившийся за нашими спинами Змейковский держал в руках короткую трехстволку. Слуга Аиды, весь растрепанный, выглядел изрядно уставшим. – Что за день, шамана им играй, слугу им играй, за вами тут еще по темноте бегай. Да стойте вы на месте. Шаг вперед – стреляю. И руки от чемоданчика – я артист, человек нервный, пальну еще случайно.

Спектакль за окном закончился. В доме, как и в саду, стал медленно зажигаться свет. Я лихорадочно соображал, что делать. В крайнем случае, народ в саду был, а значит, стрельбы прямо сейчас не последует, но публика ведь скоро начнет расходиться.

– Змейковский, где там они? – Окрик Аиды раздался от входа, и вскоре Череп-Овецкая, вместе с вооруженным револьвером Гермасимом, были в комнате.

Аида, не успевшая даже снять костюма, с интересом смотрела на нас.

– Ну, как я играла?

– Как богиня, – мгновенно ответил Змейковский. Гермасим одобрительно закивал.

– Да я не вам. Виктор, как я? Великолепна? Ну и отлично. Что там вы принесли? Какой был план? Давайте смотреть.

Она щелкнула застежками, открывая чемоданчик. Ее красивое лицо исказилось.

Аида подошла к нам вплотную.

– Дымовая бомба? Серьезно? Дымовая бомба? Меня, которую сам, сам Парослав Котельников десять лет арестовать не мог, вы дымовой бомбой обмануть попытались? Да как?! – Аида всплеснула руками. Весь ее лоск разом рассыпался, облетел, и на лице осталась лишь растерянность. – Я кибернетика из Петрополиса частным рейсом дирижабля выписала, чтоб он поменял данные в автолекарне, я с аншеф-механиком Инженерной коллегии переспала, чтоб об Ариадне этой данные собрать, я все газеты о вас читала, все отчеты осведомителей изучила. Я… Я яд приготовила, который вообще на вскрытии распознать нельзя. И. Вы. Ко мне. С. Дымовой. Бомбой? Да вы охренели там в Петрополисе у себя, что ли?

Сатанаилово семя, было же время при покойном императоре, были же следователи! Какую игру со мной генерал-майор Венецианов вел, пока я его во гроб не отправила, как мои аферы штабс-капитан Клочичихин распутывал, мир его праху, как за мной через всю империю жандармский ротмистр Кальциферович-Данченко гнался, я ему до сих пор пишу в сумасшедший дом. Какие со мной Парослав Симеонович, гений сыска, партии разыгрывал! И. Вы. Ко мне. С. Дымовой. Бомбой? Да вы охренели там в Петрополисе у себя, что ли? – Аида Череп-Овецкая пошла на второй круг своей истерики.

Змейковский спешно выбежал и, вернувшись, сунул ей в руки графин розового вина. Аида осушила сосуд едва ли не до половины. Чуть постояв, Череп-Овецкая безразлично вернула графин Змейковскому и рухнула в плетеное кресло.

– Что ж такое… Вы знаете, как Парослав на мои подпольные фабрики врывался? От мундиров полицейских улицы черны были, по переулкам будто ртуть текла, столько штурмовиков в кирасах наезжало, а потом звон, стук: локомобиль к воротам – и он выходит. В полном мундире, при орденах, шарф длинный, как знамя, реет, а я стою у окна кабинета и из винтовки в него целю, а сердце стучит, и тепло на душе, и радостно-радостно. Эх, какие времена были. Уже их не вернешь… Время теперь иное настало… Бездушное время… Механическое…

Аида грустно посмотрела на Ариадну и махнула рукой.

– Ну за что вы так со мной? Ну я же тоже человек. Я же тупею уже от того, что здесь полиции нормальной нет. Агенты жандармские, и те поспивались все… Мне же скучно здесь, в этом городишке. Я думала, хоть вы меня развлечете…

Ариадна посмотрела на Аиду долгим и странным взглядом.

– Мы прилетели не вас развлекать. Мы прилетели искать убийцу. Изменение блока памяти автолекарни с помощью кибернетика было ожидаемо, и я еще вчера отправила гелиограмму в Петрополис. Там изучат рейсы и списки сотрудников Инженерной коллегии, которые покидали город.

– И зачем тогда вы тащили ко мне бомбу?

– Как зачем? – Ариадна показалась изрядно удивленной недогадливостью Аиды. – Я никогда не была на спектаклях, Виктору же нравится работать с механизмами. Я посчитала, что собрать бомбу доставит ему удовольствие. Кроме того, мне же требовался предлог для разговора с вами, так как вы вряд ли бы на него согласились. Поимка кибернетика займет время, а я не желаю терять дни впустую: ведь и так ясно, что вы не убийца, а потому просто покажите содержимое сундука.

Аида промолчала, но посмотрела на Ариадну с явным интересом.

– Змейковский, подай-ка еще вина. А ты, Ариадна, ты продолжай. Почему я не убийца?

– Убийство слишком грубо спланировано для уровня вашей преступной деятельности – это раз. Доктора убили ножом, а не ядом, в которых вы специалист, это два. Обломок ножа в скважине сундука – три. Топор из сарая дворника – четыре. При вашем стаже и при том, что вы бывали у доктора дома, вы точно должны были отправить вместе с убийцей взломщика или хотя бы дать ему с собой нормальные инструменты. Произошло следующее. Ведя дружбу с доктором Луччевской, вы знали о ее исследованиях, как и то, что она хранила их в сундуке. Ваши наблюдатели на башне явно следили за бунтом в городе, а значит, видели ворвавшуюся в дом Луччевской толпу солдат. Поэтому вы решили, что это отличный повод, чтобы после ухода бунтовщиков присвоить исследования доктора себе. Ведь она улучшала формулу витального бальзама Грозова. А формула бальзама – это весьма ценная вещь в условиях эпидемии. Поэтому вы послали своих людей, но сундук был непрост, и Гермасим ранил себя соскочившим топором. Вот и все. Итак. Нам нужно увидеть бумаги.

Аида, прищурившись, внимательно посмотрела сперва на Ариадну, а затем на меня Она явно колебалась.

Я в ответ на ее взгляд лишь чуть пожал плечами и, дабы помочь с верным выбором, как бы невзначай прочертил в воздухе похожий на рыбу знак, прозрачно намекая, что расследование наше может завершиться и визитом в город самого Парослава Симеоновича.

Аида закатила глаза.

– Ой, да идите вы к Сатанаилу… Ладно, я фототипирую нужные мне страницы исследований. Утром Гермасим занесет содержимое сундука. И никому об этом ни слова.

Когда мы покидали особняк, я на прощание обернулся к его хозяйке.

– Да, раз уж такой случай, может, Парославу Симеоновичу что-нибудь передать от вас?

– Стрихнина ему передайте!

Аида с силой захлопнула дверь.

10011

Стол покрывала пестрая мозаика бумаг: вещи из сундука покойной Луччевской были перед нами. Казенного вида картонные папки. Листы с чертежами. Множество пухлых тетрадей всех цветов и размеров, исписанных аккуратным мелким почерком. Я посмотрел одну из них: формулы, формулы, формулы. Поняв, что будет нелегко, мы принялись за дело.

К обеду работа была закончена. Все бумаги изучены и разделены на две стопки. В одной, самой большой, были исследования доктора Луччевской в области Гнили. Во второй – сделанные ее же рукой чертежи и пометки, касающиеся улучшений витального бальзама Грозова. И только два документа никак не вязались с остальными бумагами и лежали отдельно. Один лист тоже был исписан тем же аккуратным почерком: названия деревень, поселков и городов губернии и четыре столбика чисел, напротив каждого поселения – свои. Рядом с листком лежал испорченный пятнами чернил приказ о закупке лекарств для больницы. Однако не он привлек внимание. На обратной стороне бумаги был спешно набросан карандашом план каких-то коридоров. В трех местах на нем были жирно поставлены крестики.

– Думаешь, этот план может относиться к делу? – Я скептически посмотрел на рисунок. Ни подписей, ни замечаний.

– Я это допускаю. Считаю, что нам следует пойти к доктору Чистякову-Скоблинскому. Нужно расспросить его о последнем дне Луччевской в больнице.

– Почему к нему?

Ариадна указала на лист.

– План написан в спешке. Скорее всего, на первом черновике, что попался под руку. Учитывая, что в испорченной бумаге идет речь о закупке лекарств в больницу, есть все основания расспросить людей там. К тому же у меня есть еще один важный вопрос.

– Простите, первый раз вижу. – Доктор Чистяков-Скоблинский посмотрел на протянутую нами бумагу. – Коридоры какие-то.

Ариадна положила перед врачом бумагу с цифрами.

– А они вам что-нибудь говорят?

– Конечно, это из ее мертвой арифметики.

– Мертвая арифметика?

– Да, Света эту работу так называла. Весна близится. Вот со всей губернии статистику она собирать и приказала. Как потеплеет, начнут из земли плесневики выкапываться. С вызревшими в легких спорами Гнили. И спор в них столько, что вот представьте, ползет такой холм из оплесневелого людского мяса, а споры над ним клубятся, словно бурый дым. И вирулентнее они в семьдесят раз, чем Гниль, передающаяся воздушно-капельным путем от человека.

– И что вы станете делать, когда они начнут весной выкапываться? Будет новая волна Гнили?

– Охотников расставим на вышках вокруг сел и деревень, зажигательные пули, огнеметы, всем снабдим через генерала Пеплорадовича. Впрочем, не думаю, что это понадобится. Всю осень брандкоманды работали, да и зиму тоже. Офицеры при огнеметах и респираторах высшего класса защиты. И еще охотники из местных с собаками. Осень нам на то и дана, чтоб логова все вскрывать и выжигать. Когда начинается образование плесневого плазмоида, деревья над логовом тоже гнить начинают. Трава буреет. Ищем такие места, выжигаем логово. Но Света все равно захотела свести статистику и вычислить, где в губернии еще могли остаться логова плесневиков.

– И что означают столбцы чисел?

– Тут все просто. Это ее придумка. Вот, смотрите: первый столбец – это заболевшие, второй – умершие и сожженные, третий – условно выздоровевшие…

– Условно?

– Условно. То, что от переборовшего Гниль остается, уже немного не является человеком. Ну и четвертый, это разница. По ней и можно сказать, сколько плесневиков может быть в окрестностях населенного пункта. Видите: Оболоцк, двенадцать человек. Вот у меня в столе двенадцать бумажек об их обнаружении и сожжении. Пятеро в подвале перерождались, четверо под зенитной башней, а Семен Никифорович, бакалейщик наш, с женой и невесткой на чердаке. Всегда чудаками они слыли. Всех сожгли из огнеметов. Вот село Гурьев брод, четверо пропало. Семья с детьми. Повозиться пришлось, Гниль мозг ловко поражает. Эти аж на болота ушли и там логовище вырыли. И топи такие, что не добраться толком. Хорошо, генерал Пеплорадович из столицы бомбардировочный дирижабль выделил. Золотой человек.

– Я поняла логику. Самый главный вопрос: даже в Оболоцке, большом городе, лишь двенадцать человек в итоге пропало и начало перерождаться. А вот здесь что? В Тернцах?

– А? Да, мы Тернцы так и называем: Мертвая деревня. Тут уж да, вымерли почти полностью. Но что поделать. В начале эпидемии был бардак. Упустили. Там из условно здоровых теперь один человек и остался.

– А я не об этом. Я о заболевших там. Вы, судя по статистике, там двадцати семи человек недосчитались.

– Ну… Да. Действительно оказалось, что мы недосчитались. Но ведь успели хватиться до весны! Так что нормально все. Света туда уже брандкоманду отправила. Так что перероют все, но найдут. И всех выжгут до одного.

– Давно это было?

– За пару дней до бунта.

– С людьми из команды могу поговорить?

– Ну, как вернутся, сможете. Вы что, думаете, леса и болота по зиме легко прочесывать?

Я задумался.

– От них были какие-то известия?

– Да нет. Вроде нет. Василич бы сказал, наверное. – Увидев мой вопросительный взгляд, доктор Чистяков продолжил: – Ну, штабс-капитан Петр Васильевич Черметов. Он посланную доктором брандкоманду возглавил. Точно, вы же не застали его в городе. Прекрасный специалист. Многообещающий. Он заезжал в больницу.

– Когда?

– В вечер перед бунтом.

– С Луччевской говорил? О чем?

– Говорил. Ну откуда я знаю, о чем. Вроде огнесмесь ему нужна была.

Дальнейшие расспросы в госпитале ничего не дали. Офицер приехал под вечер пополнить запасы огнесмеси. Затем поговорил с Луччевской. Никаких иных подробностей никто в госпитале рассказать не смог.

Единственное, еще раз посмотрев набросок карты подвалов, Чистяков-Скоблинский предположил место, на которое он может указывать. На многие версты от стоящих в непролазной глуши Тернцов такие ходы могли быть разве что на руинах заводов, брошенных в войну. Консервного, железопрокатного и самого близкого к деревне – винокуренного, принадлежащего деду Грозова.

– Но учтите, путь будет сложный, за Тернцами дорог с войны нет. Везде только болота и лесные заросли. От деревни придется пешком: сани не пройдут точно.

Поблагодарив медика, мы с Ариадной направились в городскую управу и вскоре заполучили в архиве старые чертежи. Подвалы котельной винокурни сошлись с картой абсолютно точно.

10100

Отца Дымогона мы нашли возле бронебашенного скита. Он вместе с монахами перетаскивал тяжеленные мешки с капустой.

– Отец, нам бы аэросани на завтра. Съездить в Тернцы.

Монах скинул с плеч мешок и перекрестился.

– В мертвую деревню? Да там же гиблое место, вы что? Столько крестьян там погибло, сколько наших братьев, что умирающих утешали да исповедовали, столько военных медиков сгинуло. Там же сам Сатанаил на чугунных ногах вдоль околиц ходит, души живые ищет. Вы что?

Мы не отставали. Со вздохом монах наконец внял нашим словам.

– Хорошо, – сдался отец Дымогон. – Но только чтоб дезпатроны у врачей взяли. У меня и так для окуривания келий не хватает. И вы уж извините, но чтоб сани с таким же запасом угля вернули, с каким уехали.

Монах сурово посмотрел на нас и попытался было погладить бороду, но вздохнул: та была грубо острижена под корень.

– Что ж это с вами случилось, отец Дымогон? – наконец, не выдержав, спросил я.

Монах помялся. Посмотрел в землю.

– Владыко меня наказал после разговора с вами. Сказал, что слишком гордо веду себя с мирянами. Достал ножницы, чикнул, да и все. Сказал, что так поменьше во мне гордости будет. Владыко такой.

– А то-то я монахов без бород тут видел. Я сперва подумал, что солдаты у вас беглые прячутся после бунта.

По-кошачьи тихо подошедший Владыко стукнул посохом, заставив меня вздрогнуть.

– Остроумов. Те солдаты, что у меня приюта попросили, так спрятаны в подземельях под монастырем, что их никто не найдет. Да. Я всем укрытие даю, кто в вере крепок и душой чист. А тех солдат, что грешен, я всех полицмейстеру сдал, можешь проверить.

Вечер переходил в ночь. Ариадна читала у себя. Я же открыл чемоданчик с респираторами: дорожный, деловой, повседневный полицейский с прилагающейся к нему бронированной маской. Модного кроя респиратор для вечерних прогулок и приемов, его я взял, наверное, зря – в отличие от респиратора высшей степени защиты со стеклянными очками к нему. Прекрасно.

– Вы уезжаете завтра? – В келью вошла Маша. – Я просто хотела сказать… Будьте там осторожней. У вас хороший респиратор? Я дезпатронов из больницы принесла. Их дымом нужно окуриваться, если с Гнилью встретишься.

– Да мы уже у Чистякова-Скоблинского все взяли. Десять дезпатронов. И витального бальзама я уже выпил на всякий случай.

– Пейте почаще. Это единственное, что может помочь не заболеть Гнилью. И то не всегда. Совсем не всегда.

– А вы его пьете?

– Виктор, странные у вас вопросы. Вы знаете, сколько он стоит? Сорок рублей за флакон.

– Но в госпитале его же выдавать должны.

– Выдают. Но у меня организм сильный. А Владыко умирающих от Гнили исповедует и больных утешает. Я свой бальзам Лазуриилу в травяные настои его подливаю по-тихому. Только тсс. Он меня прибьет за это. Дядя-то считает, что это вера его светлая от мора защищает.

Она прыснула. Я тоже улыбнулся, тронутый ее поступком. Маша все больше нравилась мне.

Звякнув склянками, я выложил половину своих запасов бальзама.

– Пейте. И чтоб без всякого.

Глаза девушки расширились.

– Виктор, я не могу, это очень дорого.

– У меня деньги есть. Пейте. Себе я потом еще куплю.

– Но…

– Берите. – Я сказал это уже строго.

Маша нерешительно взяла пару тяжелых флаконов.

– Вы так добры ко мне. Спасибо. Но мне двух флаконов хватит, честно. А остальные вы, если хотите, лучше к нам в больницу отдайте. У нас всегда нехватка. – Смущенная, она нерешительно подняла на меня взгляд.

Я только вздохнул, глядя в ее светлые голубые глаза. Как так вышло, что эта молоденькая, запутавшаяся в себе девушка, знавшая лишь строгость световеров и грубость местных жителей, сумела сохранить в себе столько добра и света? Кто знает. Но я очень надеялся, что Маша сумеет остаться такой и дальше.

– Виктор, у вас в глазах стоит печаль. – Маша участливо посмотрела на меня. – Это что, из-за Ариадны?

Я с удивлением посмотрел на нее, не понимая, с чем связан такой вывод.

– А из-за чего тогда? Мне просто показалось, что у вас с ней какой-то разлад, вот и предположила.

– Что? Нет, конечно.

– Точно?

– Просто иногда бывают небольшие… недопонимания.

– Какие? Вы не можете рассказать о ней? Я никогда не встречала таких машин и вообще не знаю, как себя с ней вести. Она как посмотрит на меня своими прожекторами, так меня дрожь берет.

Я улыбнулся. Немного поколебавшись, я начал свой рассказ о самой необычной машине, что я встречал в своей жизни. Я говорил долго, рассказывая о наших с Ариадной приключениях в Петрополисе. Однако когда я закончил, то к своему удивлению, увидел в глазах Маши глубокую грусть.

Она поднялась и, пожелав хорошей ночи, пошла к двери. Остановившись на пороге, девушка обернулась ко мне:

– Виктор, вы не услышите меня, но я все равно скажу. Мне кажется, она вас просто использует. – Сказав это, Маша вышла прочь.

10101

Было утро. Сыпя искрами, аэросани мчались по льду, окуривая паром и дымом вставшую реку. С каждой минутой мы уходили все дальше от Оболоцка. Уже исчезли из вида городские дома, пропали раскинувшиеся вокруг города богатые хутора, обнесенные земляными валами и колючей проволокой, скрылись вдали высоченные алюминиевые колокольни.

Вокруг нас сомкнулся густой темный ельник, вплотную обступивший берега неширокой реки. Сомкнулся и уже больше не отступал на все время пути, заключив нас в свой черный коридор. Ни звука вокруг, кроме шума двигателя и свиста рассекающего воздух винта. Ни птицы, ни зверя. Только давящая тьма с обеих сторон и узкая полоска серого, сыплющего ледяной крупой неба над головой.

Как бы ни были быстры аэросани, но мертвая деревня показалась лишь на третий час пути. Я заглушил мотор, подводя транспорт к трухлявому полуобвалившемуся причалу.

Сани встали, и в это же мгновение металл каблуков звонко ударил о лед: Ариадна легко выпрыгнула из кабины. Я шагнул следом, и мы осмотрелись. Никого вокруг, только вдали над провалившимися крышами сгнивших домов поднимается одинокий дымок. Аккуратно взойдя по обледеневшему берегу, мы вышли к главной и, кажется, единственной улице деревни. Нас окружала тишина. Густая, невозможная даже в таком гиблом месте. Ни лая одичавших собак, ни криков ворон. Ничего, только вдалеке изредка звякает металл, точно кто-то волочит по земле толстую цепь.

Мы шли по улице, минуя остовы домов. Окна, затянутые в бурые останки резных наличников, казалось, выпускали из себя тьму. Лишь кое-где дома расступались, открывая пепелища, оставленные огнеметчиками карантинных команд, и только в такие моменты сгустившийся средь белого дня мрак чуть отступал, позволяя мне чувствовать себя спокойнее.

Последний дом, стоящий далеко на отшибе. Тоже гнилой, покосившийся, но явно жилой. Из печной трубы поднимается струйка дымка. Хозяина видно не было, но я заметил, как кто-то на миг прильнул к окну. Меня передернуло. Дешевое, дрянного качества стекло и темнота искажали мелькнувшие там лица, превращая их в перекошенные нечеловеческие хари.

Я постучал тростью по кривому забору. Никакого ответа. Затем еще раз. Громче и требовательней. Ничего. Только в черном зеве раскрытого погреба начала сильнее позвякивать железная цепь.

– За мной держись, – приказал я Ариадне и на всякий случай убрал руку в карман, к револьверу. Мы шагнули во двор, и я снова громко кликнул хозяина. Ничего. Только хрустит снег под нашими ногами. Только в погребе наступает глубокая, не нарушаемая ничем тишина.

Все случилось, когда мы были в десятке шагов от крыльца. Оглушительный лязг разматывающейся цепи и клокочущий, булькающий вой. Из черного зева погреба вырвалось что-то огромное и костистое. Оно неслось на четвереньках, загребая снег бурыми склизкими руками, кашляя, воя и щелкая голыми, лишившимися кожи челюстями.

Я вскинул револьвер, но в тот же момент в проеме погреба появился старик в рваном треухе. Схватив цепь, он что есть мочи дернул ее на себя, а когда тварь рухнула в снег, подхватил дрын и кинулся на нее, обрушивая на ее спину чудовищные удары до той поры, пока тварь, скуля и сипя, не поползла обратно в темноту, пачкая снег темными буро-красными потеками. Только сейчас я понял, что существо на цепи было человеком.

– А ну Митька, а ну не балуй! – Старик погрозил рукой скулящему существу и широко перекрестился на небо. – Увидь, Господи, что не по злобе душевной бил, а только лишь воспитания раба твоего для.

Старик зачерпнул рукой снег и, смотря на нас добрыми и ласковыми глазами, принялся очищать дрын от крови и гноя.

– Ну а вам чего надобно-то, гости милые? Что? – Он не услышал моего первого вопроса. – Вы погромче, ваш благородие, Гниль мне уши подъела немного, слышу плохо. Хорошо еще, Митяйка выбежал, а то вы еще, чего доброго, в избу бы вошли. У меня там знаете сколько таких, как Митяй, по лавкам сидит? А я им корму-то сегодня не задавал еще. Так что уж не взыщите, давайте на улице поговорим, на чай приглашать сложно. Да и чая все равно нет. Все сожрали, гады: и чай, и сахар, и женку мою. Меня только не жрут. Потому что у меня тоже голова чуток подгнила.

Дед закашлялся и тяжело сплюнул на снег буро-серой жижей с прожилками крови.

Я инстинктивно сделал пару шагов назад.

– И давно вы так… живете?

Дед на мой вопрос похлопал мутными глазами и вдруг улыбнулся странной, диковатой улыбкой. Кажется, впервые за много времени он нашел с кем поговорить.

– Да как батюшка-май пришел, так толстобрюковские работники с болот и явились больные. С них и пошла гнить деревня. Оно, конечно, и раньше было. Места здесь нехорошие. Земля худая после войны. Порой как плуг выворотит из земли кости солдатские, с войны оставшиеся, так то поле сгниет, то семья-другая. А тут видали, какой карачук вышел? Все погнили в деревне, только меня и не тронуло. Я ж в войну с Коалицией еще служил. Когда Гниль из ракет выпустили, у нас весь полк в могилу отправился, а я вот живой остался. Доктора потом сказали, редкая у меня внутри крепость. Вот и сейчас погнил-погнил малешко, да и на ноги встал. Забочусь вот теперь о тех, кто выздоровел. У них-то внутри мозгов каша только плесневая. Пропадут без меня.

– Это выздоровевшие?

– Конечно. И в состоянии еще очень хорошем. Когда по осени докторица приезжала из города, очень меня хвалила и двадцать рублей дала серебром, за то, что их выходить смог. Вы не беспокойтесь, она их осмотрела всех. Все выздоровевшие, эти в плесневиков не переродятся.

– И чем ты их кормишь?

– А чем их кормить? Компост, гниль всякая, дерево трухлявое. Что плесень жрет, то и они теперь жрут.

– А людей?

– Хех, конечно. Докторица говорила, кальций им нужен, потому людей да скот они первым делом гложут. Вот и держу всех на цепях. У меня порядок с этим. Даже бумага от полицмейстера имеется. Он мне, кстати, тоже пять рублев дал. Но бумажкой. А она заплесневела. Я ее тер-тер, тер-тер, а плесень не сходит. Я щелок тогда налил. А теперь там дырка. Но не большая, свинья пятак не просунет, но вот поросенок если совсем еще молочный, наверно может. Но если только постарается. Вы, ваше высокоблагородие, не знаете, такую принять в лавке могут? Или, может, сумеете мне ее на медь хоть сменять?

– Виктор, – ожила Ариадна, – нам нужно переходить к делу. Вам вряд ли будет комфортно доставлять нас в Оболоцк в темноте.

Я кивнул.

– Недавно сюда приезжала брандкоманда. Они должны были искать тут плесневиков. Вы их видели?

– А, да, приезжали. На аэросанях тоже. Семеро. Все офицеры. Строгие такие, что я аж испугался. При ружьях, с огнеметом. Но оказалось, что хорошие. Табака дали за то, что я их к руине вывел.

– Винокуренного завода?

– Его, его самого.

– Они еще там?

Старик пожал плечами.

– Что я, генералиссимус Суворов, чтоб они мне докладывались? Но на себе кирки тащили, лопаты и ломы. Кажется, надолго собирались там задержаться. Может, клад какой искать вздумали? У нас же тут по лесам много лет банда капитана Полушкина скрывалась. Говорят, несметные сокровища спрятаны.

– Капитан Полушкин? Это тот, который ногу и руку на войне с Уралом потерял?

– Он самый. Озлился он на царя, что пенцию по увечью получить не смог, протезы механические себе поставил, от плоти неотличимые, и начал творить грабежи черные. Говорят, двадцать сундуков золота спрятал на болоте. Как думаете, ваш благородие, что работники толстобрюковские на болотах делали? Клад они искали. Савка-то Толстобрюков как купцом стал? Он при капитане Полушкине в банде был. Вот так. Наверно, клад они его и искали, да выкопали заразу какую-то с войны. Что-что? Опять не расслышал, а, проводить вас туда? А я не знаю, где клад капитана Полушкина. Что? А, к винокурне проводить, где брандкоманда? Ну, это я запросто. Сейчас корму только задам людишкам моим плесневым, да и пойдем, помолясь. Недалеко тут, за час управимся.

10110

Заметенный снегом ручей вел нас через мертвый лес. Гниль, поразившая деревню, перекинулась и на него. Деревья превратились в скелеты. Рухнувшие стволы рассыпались серой трухой. К счастью, наступившие холода убили Гниль раньше, чем она успела охватить весь лес целиком, и вскоре среди мертвого частокола стволов начали попадаться первые зеленые ели.

– Гниль тепло и влагу любит. А в этих краях зиму она не выдерживает, – пояснил наш проводник, косясь на деревья.

– Как же она не выдерживает, если люди Толстобрюкова ею заразились, копая землю?

– Так Оболоцк же. Болота кругом, торфяники, ключи бьют горячие. Там плесень под черной водицею часа своего и ждет.

Разговор оборвался. Меня передернуло. Снег впереди подтаял, открыв вмерзшего в лед лося. Заплесневевшего лося. Полусгнивший, он бессмысленно глядел в небо белыми заледеневшими глазами.

Наш проводник оскалился.

– Эка его, видали когда-нить такое, ваш благородие?

Я отвернулся было, чувствуя, как подступает тошнота, но внезапно лес изменился. Резко выглянуло солнце. И в его теплом весеннем радостном свете увиденное стало еще неуместнее. За моей спиной вдруг сбилась с шага Ариадна. Оглушительно защелкали ее механизмы. Аккуратно, точно боясь что-то спугнуть, она медленно подошла к мертвому животному.

– Постойте здесь, Виктор. И помолчите. Мне придется сильно загрузить вычислительный аппарат.

Она замерла. На минуту. На пять. На десять. Механизмы в ее голове работали с бешеной скоростью. Так же внезапно, как замерла, она медленно пошла по кругу, осматривая со всех сторон заледеневшие рога лося. Вышедшее из-за туч солнце продолжало бить с небес, освещая эту странную картину.

– Что случилось? Это что, что-то важное? Ариадна?

Механизм наконец замер и внимательно посмотрел на меня.

– Конечно, важное, Виктор. Я все поняла. Абсолютно. Не только звезды…

– Да о чем ты?

– Преломление прямых солнечных лучей в структуре льда на его рогах. Это действительно… Весьма тонкая вещь. Это… Стоит отдельного фрагмента в долговременной памяти.

Я покачал головой. Чего еще я ожидал?

– Ариадна, пойдем от этой мерзости.

Она посмотрела на меня с сочувствием.

– Вы, люди, странные, не можете обрабатывать два понятия отдельно друг от друга. Плесень и блеск солнца, они же не связаны. – Аккуратно отломив сосульку с заплесневевшего рога, Ариадна посмотрела через нее на солнечный свет, восхищенно покачала головой и пошла дальше.

Лес расступился, открывая нам заброшенный завод Грозовых. Война и пятьдесят лет забытья не пощадили винокурню: деревянные цеха превратились в сгнившие остовы, смотрящие на нас исполинскими проломами, через которые вытащили все ценное оборудование; рабочие бараки вросли в землю, выгнулись, рушась внутрь самих себя, а единственная труба над котельной накренилась так, что вот-вот должна была упасть и она.

Собственно, только кирпичная котельная и небольшой одноэтажный каменный дом заводоуправления и остались здесь более-менее целыми.

– Вот в управлении они и поселились. – Наш проводник кивнул на дом, который сейчас, впрочем, был пуст.

Ни следа вокруг. Ничего. Здесь уже давно никого не было. Сметя снег с крыльца, мы с трудом отперли дверь. Всего три комнаты, идущие друг за другом. Две заполнены остатками мебели и какой-то рухлядью. Третья же, бывшая, видимо, директорским кабинетом, встретила нас абсолютной чистотой. Видимо, именно здесь и решили расположиться военные. Однако ни вещей, ни инструментов мы не нашли. Дощатый, выглаженный за годы пол, единственный стол и холодная печь. Ничего больше. Поняв, что оставаться дальше здесь смысла нет, мы отправились к заброшенной котельной. Сверившись с нарисованным планом, мы подошли к южной стене, ища вход в подвал.

Появились первые следы людей. Было видно, что кто-то недавно очистил вход от заваливших его досок. Заколоченная дверь была выбита. На устилавшем лестницу битом кирпиче явно сохранились следы людей. Пахло гарью, очень сильно.

Вновь надев респиратор, я зажег фонарь, и мы спустились в сводчатые коридоры.

Несколько поворотов. Ржавые змеи труб над головой. Известка на полу. Разбитая стена. Мы шагнули к проему. Комната за стеной была абсолютно черна. Копоть заполнила ее от пола до потолка. Я повел лучом фонаря и с трудом удержался, чтобы не отступить. Десяток трупов, сплетшихся в одну кучу, скорчившихся, будто старавшихся укрыться от пламени бивших в проем военных огнеметов.

– Похоже, брандкоманда все же нашла плесневиков. – Ариадна чуть помедлила и залезла в пробитый проем. – Послушайте, Виктор, а ведь из этой комнаты других выходов нет.

Она еще раз все осмотрела. Затем оглядела пролом. Изнутри и снаружи.

– Кладка намного более свежая, чем остальные стены. Кирпич положен не более полугода назад, я думаю. И в комнате на стыках кирпичей потеки раствора, а в коридоре их нет. Так что заделали стену снаружи. Думаю, офицеры должны были это заметить.

– Кто-то замуровал плесневиков?

– Не плесневиков, а зараженных людей, чтобы они ими стали. Вы знаете, чем покрыт пол в комнате?

– Грязь какая-то.

– Не грязь. – Ариадна вновь шагнула в проем и, раскопав слой углей, вытащила что-то бесформенное. – Корнеплод. Свекла, скорее всего. Давно сгнившая. Кто-то забил ею камеру. Чтобы Гниль на больных приобрела достаточную массу для начала перерождения. Учитывая вдобавок, что потолки здесь протекают и под потолком пробит воздуховод, кто-то обеспечил все условия для формирования плесневика.

– Кто?

– Пока не знаю. Дайте карту. Да, все верно, это одно из отмеченных крестом помещений. Идемте дальше.

Мы осмотрели все три логовища. К счастью, брандкоманда доктора Луччевской сумела выполнить свой долг. Мы насчитали двадцать семь сгоревших останков. Столько, сколько людей и сбежало из объятой мором деревни. Вернее, считала Ариадна, а я, не выдержав, быстро ушел из подвала.

Когда та наконец вернулась, я окурил и себя, и невозмутимо вытирающую руки снегом Ариадну дезпатроном, затем не выдержал и зажег новый, повторив процедуру. Потом сделал это еще раз. Лишь после этого мы вернулись в заводоуправление и расположились в бывшей спальне брандкоманды, чтобы немного отдохнуть.

– Ты уверена, что заболевших замуровали снаружи?

– Абсолютно. И не просто замуровали – вы не обратили внимания, что в коридоре была рассыпана известь? Она была нужна, чтобы предотвратить распространение плесени и тем замаскировать логова окончательно. Думаю, офицер, который приехал к Луччевской за несколько часов до ее смерти, рассказал ей именно это.

– Но зачем кто-то попытался выращивать плесневиков? Хорошо еще, что их успели сжечь до того, как они выбрались на волю.

Ариадна провела пальцем по чистому полу.

– Да, это очень хорошо, если их успели сжечь. Виктор, мне очень не нравится это внезапное исчезновение офицеров. – Она прошлась взад-вперед, внимательно осматривая комнату.

Вздрогнув почти по-человечески, Ариадна остановилась у стены. Стук металлических шариков – и она выпустила лезвия, принявшись целеустремленно расковыривать небольшое отверстие в дверном косяке.

Миг, и она вытащила что-то наружу. Я пригляделся. Пуля. Вполне подходящая для офицерского револьвера системы Горюнова.

Осмотрев расщепленные доски, я прикинул траекторию. Стреляли снизу вверх, скорее всего – от дальней стены, целясь в дверь или в тех, кто ворвался через нее. Но почему от пола? Разве что нападение было ночью и один из проснувшихся офицеров успел вскинуть оружие?

Тут же мы принялись осматривать пол, и вскоре удалось найти следы пусть тщательно, но не до конца замытых пятен крови.

– Значит…

Мне не хотелось говорить это вслух, но вместо меня сказала Ариадна:

– Значит, семеро из трупов в котельной – это сожженные из огнемета военные. Скорее всего, они успели выжечь лишь две камеры, прежде чем кончилась огнесмесь. Потому что, судя по слою сажи, выжигали они там все на совесть. Затем начальник отряда поехал к доктору Луччевской и доложил обстановку. Взял еще огнесмеси. Вернулся, судя по расстоянию, уже затемно, а значит, выжигание третьей камеры отложили до утра. Но. У тех, кто ворвался сюда посреди ночи, были иные планы. Например, увести уцелевшего плесневика и скрыть следы, выиграв этим как можно больше времени.

– Для чего?

– А вот на этот вопрос нам и нужно ответить.

10111

Остаток дня прошел бурно. Оставив сани в монастыре, мы подняли военных генерала Пеплорадовича и всю местную полицию, направив формировать команды для выезда на место убийства. Доктору Чистякову-Скоблинскому был дан приказ готовить новые помещения для зараженных и усилить карантинные мероприятия. Грозов спешно нагнал людей на завод витальных бальзамов, запуская производство на полную мощность. Горожане уже стояли у его заводской лавки, раскупая последние запасы: несмотря на попытку соблюсти секретность, новость о произошедшем пожаром охватила город. В трактире напротив полицейского управления чиновники и извозчики, разнорабочие и рыбаки, дуя на чай, обсуждали найденные трупы. Даже купец Толстобрюков проникся ситуацией настолько, что из личных средств выделил по десять рублей семьям погибших. В общем, все были при делах.

Вернувшись в монастырь, мы проговорили с Ариадной до ночи, пытаясь понять, где могут находиться плесневики и как найти улики. Впрочем, ничего путного пока придумать не удалось, и в конце концов мы разошлись по кельям.

Когда миновала полночь, мне все еще не спалось. Сон убивала тяжелая усталость. Затеплив свечу, я подошел к окну кельи и аккуратно приоткрыл старую раму. Холодный воздух пах весной. Март был на исходе. Мертвый залив, в который обрывался монастырский двор, разливался бескрайней гладью. В свете луны чернела обстроенная куполами циклопическая бронебашня береговой обороны, превращенная в монастырский скит. Было тихо и покойно.

Легкий и нерешительный стук в дверь.

– Я увидела свет. Вам тоже не спится? – Маша, зябко кутаясь в укрывающую ее до самых ног шаль, нерешительно вошла в комнату.

– Да, не до сна. Трудный день. Много о чем надо подумать.

– А ваша механическая подруга? У нее тоже горит свет.

– Она читает. Я сегодня купил ей еще книг. Кажется, ей начинает нравиться. Поэтому не хочу ее беспокоить.

– Это здорово. У меня тоже много книг. Правда, я прячу их от дяди. Под кроватью. Они не очень приличные. Там о любви.

– Вот как? И кто автор?

Маша чуть покраснела. Затем подошла ко мне ближе и прошептала в ухо:

– Тургенев. У него там порой такое…

Лишь титаническим усилием воли я сумел удержать на лице серьезность.

Маша же, явно ожидавшая более яркой реакции на ее литературное грехопадение, чуть поджала губы.

– Но вы не подумайте. Я порой и другие вещи читаю. У меня детективы есть. С убийствами даже. – Она вновь отошла от меня: – Только дяде не говорите. У него слабое сердце.

Я рассмеялся, обещая промолчать об этом секрете, но глаза Маши на миг стали грустными.

– Знаете, я сейчас как раз дочитала книгу. Она тоже о полицейском. Штабс-капитане. Он очень похож на вас, Виктор, такой же отважный и смелый. И красивый.

– Постойте. Дайте догадаюсь, что-то из книг о похождениях штабс-капитана Амура Рафинадова?

– Да! Как вы догадались? Я читала «Амур Рафинадов и тайна преступной графини». Как вы думаете, Амура действительно убили в конце?

– Маша, ну нет конечно, я уже следующую книгу видел. Вы знаете, какой серия про Рафинадова доход приносит издателям? Ничего с ним не случится.

– Но… Как же? Там ведь в конце, сразу после свадьбы, коварная графиня де Бельведер оставила сыщика привязанным к их брачному ложу, отдав того на растерзание сестрам-революционеркам Миловидовым.

– Слушайте, тут я, увы, не знаток: не читаю подобную литературу, она низкосортная.

Маша чуть обиделась.

– А мне нравится. Знаете, я, когда читаю, будто нахожусь в другом мире. Таком красивом. Легком. Где можно любить и чувствовать от этого радость, а не стыд за нарушение наших запретов. Где нет монастырских стен. Где можно любить хорошего человека, и никто не назовет это грехом. Вы мне очень нравитесь, Виктор. А я вам?

Кровь прилила к щекам. Сердце ударило дробью. Я вообще не был готов к такому повороту событий.

Я не успел ничего сказать. Маша освободила левую руку из-под шали, и на стол перед нами встали два бокала с вином. Затем резко, будто шагая в холодную воду, Маша сбросила шаль со своих плеч.

Свет луны вспыхнул на белоснежной сорочке.

Маша подошла ко мне, положив мою руку на гладкую ткань.

– Как вам? Я сшила сама.

Прикосновение. Я почувствовал, как голова начинает кружиться от чувства ее тела.

– Вам нравится? Это батист. Как вы думаете, он не слишком прозрачный? Просто я не могла найти в нашем городе другой, у нас в лавках очень трудно достать хорошую ткань.

Я смотрел на девушку. Батист был прозрачен донельзя.

Звякнуло стекло. Она взяла бокалы и нерешительно посмотрела на меня.

– Виктор, вы будете вино? Оболоцкое свекольное. Очень хорошее, полусладкое.

– Нет, Виктор не будет вино. Виктор предпочитает чай. Без сахара. Не так ли, Виктор?

Ариадна стояла в дверях комнаты, разглядывая нас холодными синими глазами. Пройдя к нам, она аккуратно взяла у меня из рук бокал вина и механически вылила его в горшок с миртом.

В келье воцарилась чудовищная тишина, какая бывает в грозу перед первым ударом молнии. Сыскная машина невозмутимо вернулась к девушке и отдала пустой бокал.

Словно очнувшись от этого, Маша вскинулась и, схватив шаль, выбежала прочь.

– Какого Сатанаила ты творишь?! – Дар речи вернулся, и я заорал на всю келью.

– Я что-то сделала не так? А что? Я просто услышала ваш разговор и подумала, что вам будет неприятно пить свекольное вино. Ведь когда вас угощал Грозов, вам не понравилось. А вы мягкий человек, Виктор. Вы бы не смогли отказать Марии. И вам бы пришлось пить невкусный, да еще и алкогольный напиток. Я просто, знаете ли, давно заметила, что вы совершаете по отношению ко мне нерациональные действия, которые в вашей человеческой литературе именуются хорошими поступками, и решила, что тоже нужно сделать для вас что-то хорошее. Не дать вам пить нелюбимое вами вино, например, и заодно пояснить Марии ваши вкусовые предпочтения. Так что я все сделала правильно, надеюсь? Вы же рады, Виктор?

– Я. Рад. Невыразимо. Спасибо, Ариадна. Лучше тебя никого нет.

Сыскной механизм наклонил голову, рассматривая мое лицо.

– Я неясно улавливаю сейчас вашу мимику. Это что, был сарказм?

– Что ты, конечно нет. Какой сарказм?

Ариадна со щелчком улыбнулась.

– Я так и подумала. Видите, как я продвинулась в понимании людей? Что ж, доброй ночи. А я еще почитаю. Знаете, эти ваши книги действительно дают неплохой опыт.

Она ушла. Легко и абсолютно беззаботно.

11000

– Значит, кто-то решил вырастить плесневиков? – Аида, зажав в зубах тонкий мундштук, раскуривала сигарету.

Было утро, мы сидели в доме Череп-Овецкой, смотря, как все новые военные отряды генерала Пеплорадовича уезжают из города на аэросанях, чтобы подробно прочесать место убийства. Мы же сразу после завтрака отправились к Аиде, которая лучше всех знала горожан. Нужно было точно сформировать круг подозреваемых.

– Давайте обсудим, кто у нас есть из возможных убийц, – начал я. – На мой взгляд, это четыре человека. Первый – Толстобрюков. Купец. Имеет ли он мотив выращивать плесневиков?

Аида покурила.

– Да, Саввушка во время эпидемии разбогател сильно. Поля и посевы-то сгнили, и свежая рыба очень сильно в цене взлетела. Потом он еще в долг всем давал. И все ему возвращали долги исправно. С процентами. Или свое имущество вместо денег. Он банду хорошо вооруженную держит для этих целей. Из бывших головорезов капитана Полушкина. Если эпидемия продлится дольше, он будет в выигрыше. Тем более что у него есть еще и респираторная фабрика.

– Хорошо. Отец Лазуриил. Секта световеров всегда к власти была в оппозиции. Впрочем, меня смущает другое: говорит Владыко порой очень странные вещи.

– Не сказала бы, что ему будет сильная выгода от эпидемии. С одной стороны, денег ему не нужно. Но с другой – во время мора больше людей веровать стало. Но с третьей-то стороны столько же, а то и больше, из световеров поумирало.

– Грозов? – предположил я. – Фабрика витального бальзама все же не шутки.

– Не это главное. Главное – он все еще на грани банкротства, хотя пост городского головы, скорее всего, поможет удержаться на плаву. Как и мои инвестиции. Я решила плотнее с ним сотрудничать. Это дело весьма выгодно.

– И последний подозреваемый – Чистяков-Скоблинский. Присвоив исследования доктора, завершив их и начав утихшую эпидемию заново, он мог бы забрать себе славу победителя Гнили.

– Но у него же есть собственный плесневик в больнице, – уточнила Аида.

– Не думаю, что его можно так уж легко выпустить в город. Да и доктор, насколько я помню, разрешила растить его лишь недавно. – Я пожал плечами.

– Итак, их четверо. – Аида прищурилась. – Купец, священник, правитель и лекарь.

– Нет, – перебила ее Ариадна, – уместнее сказать, невиновный, невиновный, невиновный и виновный. Так звучит куда более интересно. Виктор, если когда-нибудь сядете писать воспоминания, обозначьте это дело именно так.

– Три нуля и единица, может, хотя бы?

– Виктор, если бы этому делу стоило так называться, я бы так и сказала. Впрочем, мы отвлеклись. Есть еще то, что мне непонятно. Убийца Луччевской заполучит плесневика. Но что он собрался с ним делать? Он сильно живуч? Какого он размера?

– Кто знает. – Аида развела руками. – Зависит от того, сколько еды он впитал. Бывают и под тонну. А что до живучести: разрывные пули и огнеметы нужны или хотя бы коктейли с зажигательной смесью.

– Да… Нам нужно больше улик. – Я побарабанил по столу. – Начнем с опроса Толстобрюкова…

– Он сейчас в отъезде. У него сделка по покупке нового рыбозавода. Знаете, а приходите завтра ко мне на ужин. У меня будет и Толстобрюков, и Грозов. Пожалуй, и Чистякова-Скоблинского смогу пригласить, да и Лазуриила тоже. Он давно со мной о вере поговорить хотел. Отвратить от падения во тьму. Так что завтра приходите. Но учтите: я все еще помню про кофе.

Мы попрощались. Я отправился в городской архив искать в сведениях об эпидемии хоть малейшие зацепки. Ариадна, взяв у меня денег, ушла в букинистическую лавку, сказав, что ей очень срочно нужно изучить какие-то книги. Какие, объяснять она не пожелала.

Вечером мы с Владыкой гуляли по берегу Мертвого залива. О скалу, на которой высился монастырь, бились серые волны. Клубился дым: внизу к маленькой пристани шли с грузом рыболовецкие паровые катера монахов.

– Стар я стал, Виктор. Стар. Все прошло. – Лазуриил тяжело вздохнул. – Раньше как хорошо было… Я же в пятнадцать лет в Оболоцк приехал. Город тут только-только возник. Да что город. Деревенька была. Все друг друга знали. Жили одним миром. Сколько всего тут случалось… Сорок лет назад, представь, Дьябол приходил сюда. Что? Не веришь? Ну зря. Принесли его течения из самого Северного ядовитого океана. Собой он был, что дева юная, да только дева та о ста пастях была. Видишь, там, внизу, где пристань – ходы? Они от тоннелей, что под фортом остались. В этих ходах Дьябол и поселился. Ночами он лишь выходил, нырял во холодную глубь и говорил с нами оттуда, и слова его были сладкими, как грех. Много людей по его зову ушли тогда в черную воду. Матери с детьми, отцы, старики, Владыко прошлый сгинул. А я кем тогда был? Послушником сопливым. Но надежды-то в Оболоцке уж не стало. Укрепил я свой дух тогда молитвами, запостил себя, надел на шею лампадочку с нефтью чистой и багор в руки взял. И спустился я прямо сюда, во чрево скальное. И говорил со мной Дьябол, и прельщал, и облик мне казал девы юной, да ничего я не видел, кроме света в лампаде, и ничего не слышал, кроме молитв собственных. Не брала Диабола сталь попервой, я до рассвета самого забивал его. Выл он так, что над Оболоцком в тот день дважды солнце гасло, но молитвой и багром одолел я его, низвергнул в вечную тьму.

Владыко Лазуриил улыбался, вспоминая, и я не понимал, было ли то, про что он говорил, на самом деле или старик уже тихо уплывает своим разумом в какие-то светлые дали.

– Знаешь, Виктор, пока я молод был, пока чудеса являл, как чисто мы жили в Оболоцке. Царство Света у нас в городе было.

– Вы и сейчас являете, вот вас ни пулей, ни штыком солдаты взять не смогли.

– Ну, сравнил чудеса и вериги железные, которыми я плоть смиряю. Ну в самом деле. Нет, раньше чудеса настоящие были. Без фальши. И люди видели их. И люди внимали мне. И слушали они писание и жили по нему, и не было места в городе для обид и распрей. Но год идет за годом. Посмотри на горизонт. Видишь, дымный он? А когда я молод был, таким светлым казался. А что теперь стало? Петрополис… Пятно тьмы в Светлом Царстве. Подступает к нам Город-зверь. Дьябол в златых одеждах сидит на плечах жителей его, алчность фундамент ему, жадность – стены его, а гордыня венчает ему золотые крыши. Нет на его дымных улицах живых людей. Только мертвецы ходят с бьющимися сердцами, заражая ядом разложения тех, кто прибывает в столицу. Смиренные рабы Господа, попадая туда, забывают о небе. Зверь-город развращает всякого, кто селится в нем, обрекает на падение в ад после смерти.

– Даже меня? – чуть ухмыльнувшись, уточнил я у Лазуриила.

– А ты что, особенный какой-то? Или на мундир свой надеешься? Умрешь ты, Виктор, ляжешь во гроб. Отпоют тебя, отдымят и отправят в очистительный огонь крематория. Пламя взовьется, плоть твоя грешная, мундир государев, все отгорит, черным дымом станет, и только душа твоя лучом светлым вознесется в лазурь зенитную. Увидишь ты все семь небес, светом кипящих. Увидишь Господа, Кузьму Лучеуста, и Фотоноила Пророка, и праведников мириады у ног их. И мать свою ты среди них увидишь и расплачешься, и ринешься к ним, и улыбку увидишь на лице Господнем, да только грустной она будет. А потом на мгновение исчезнет свет: то мелькнет лапа черная и схватит тебя Кот-Катафот, пробьет когтями стальными, да и низвергнет в ад. А знаешь, какой он, ад? Я там был, когда души выводил оттуда грешные… Ад черен, Виктор, абсолютная тьма в нем, и ни крупицы света, ни волны его, ни корпускулы ты там не найдешь.

Закричишь ты, да поздно. Черти чугунные каждый с грехи твои размером окружат тебя, утянут в глубь глубокую, и навсегда ты там останешься, на черные ножи насаженный. И все, что с тобой будет, – это только боль. Не простая боль. Боль, к которой привыкнуть нельзя. Боль, медленно-медленно, за годом в столетие нарастающая. Боль чудовищная. Выть ты будешь, орать, а не услышит никто, а не поможет ничто. А боль только сильнее будет становиться. И корчась от нее, знать ты будешь, что сейчас больно, а через время еще в сто раз больнее тебе сделается, а потом в тысячу. И ничего ты не сделаешь, только кричать будешь и корчиться. И страшнее боли только одно будет: помнить про тот райский свет, что когда-то мельком ты увидел. В раз первый и раз последний.

Владыко схватил меня, прижал к себе. Он плакал. От боли за то, что будет со мной.

– Виктор, я же старый, я умру скоро… – тихо прошептал он. – Успею ли тебя на верный путь наставить? Или умрешь ты во грехе?

Он отстранил меня и посмотрел на Оболоцк.

– Тебя, надеюсь, успею. Но они, Виктор? Они? Кто паству мою защитит, как я умру? Что им делать, когда под их двери Город-зверь придет?

11001

Утро прошло в хлопотах. Ариадна изучала книги и документы из архивов, а я направился в госпиталь, пытаясь найти новые зацепки, касающиеся смерти Луччевской. Однако, увы, ничего не вышло, зато обед я провел в обществе Маши, отправившись с ней в прекрасный трактир, расположенный прямо в городской цитадели.

Маша, конечно, постилась, потому я заказал нам жареных грибов с картошкой, яблочный салат с орехами и черный шоколад с кофе. Потекла беседа. Я узнавал о ее жизни в Оболоцке, Маша, сперва робко, а затем все смелее расспрашивала меня о Петрополисе.

На эту тему я мог говорить часами. Я рассказывал ей о Верхнем городе и Рафаиловом саде, о Летнем дворце и Золотом селе, об огромном механическом всаднике из меди, вставшем на дыбы напротив окон Промышленного совета, и о Павловской колонне, отлитой из тысячи альбионских пушек, что были захвачены во Втором Индийском походе государя.

– Знаете, все это звучит, как какая-то сказка, – наконец сказала зачарованная моими речами Маша.

– А вы переезжайте к нам. И все увидите сами.

Девушка невесело усмехнулась и покачала головой.

– Иногда, хоть это и грешно, я представляю, как оказываюсь в Петрополисе. Но… У каждого из нас свой путь.

– И какой путь у вас, Маша?

Глаза девушки неожиданно сверкнули.

– Виктор, я грешна. Я пала низко, но никакой грех не освободит меня от необходимости служить нашему Светлому Господу. Такова моя доля.

– И кто вам об этом сказал?

Девушка недоуменно посмотрела на меня.

– А разве может разумный человек жить по-другому? Ведь иначе в душе навсегда погаснет Господний свет.

Я даже немного обиделся.

– Значит, по вашей логике, в моей душе он погас?

Девушка пожала своими худыми плечами.

– Конечно, Виктор, ну что за вопросы? Погас, и давно. – Маша ответила, даже не раздумывая, но вдруг сбилась. – Но… Зато в вашей душе осталось тепло от этого света. Я его чувствую. А в светлых душах моих сестер и братьев я вижу лишь холод.

Ее рука коснулась моей.

– Знаете, я никогда не встречала таких людей, как вы. И то, что вы оказались здесь, делает меня самой счастливой девушкой на свете. Вы знаете, Виктор…

Ее слова прервал медный звон. Висящие на стене часы тяжело отбили два раза.

Обеденное время Маши закончилось. Моя спутница тяжело вздохнула.

– Виктор, вы же проводите меня до больницы? Мы договорим в дороге. Я… Я еще слишком многое должна вам сказать.

Она нежно улыбнулась мне.

Я мягко покачал головой в ответ и аккуратно освободил руку.

– Я бы с радостью, но мы договорим в следующий раз, простите, Маша. В два я сам должен был быть в архиве. Служба.

Теплая улыбка Маши медленно исчезла с лица. Глаза стали холодны.

– К Ариадне своей спешите?

– Да, она просила помочь ей с бумагами.

Маша чуть поджала губы.

– Ничего с ней не случится, если полчаса еще одна посидит.

– Маша, я ей обещал.

– А, ну если так, то конечно. Машине-то обещание всего дороже.

– Маша, да что с вами? – Я был совершенно сбит с толку этой абсолютно глупой сценой ревности.

– Со мной? Ничего. Я душу открыть решила, а вы о железке своей думаете.

– Она мой напарник. Подбирайте слова.

– Она робот обычный, Виктор, а не напарник ваш. И делает она только одно – использует вас. Что ж, до встречи. Хорошо вам поработать.

Набросив пелерину, Маша торопливо вышла. Я тяжело выдохнул, с удивлением понимая, что с механической Ариадной мне в некоторых вопросах живется куда легче, чем с живым человеком. Дав половому деньги, я взял шинель и отправился в архив.

К вечеру, разобравшись с бумагами, мы с Ариадной отправились в дом Аиды. Тот уже сиял электричеством и был полон гостей. Веселый вечер был в самом разгаре.

Генерал Пеплорадович, блестя орденами, рассказывал о своих подвигах на последней войне с Уралом. Отец Лазуриил с Грозовым стояли на балконе, обсуждая постройку в городе духовного училища. Толстобрюков деловито уничтожал подаваемые блюда и вина, работая над этим так последовательно и ловко, словно в нем стояла механическая мясорубка.

– Хорошо. – Купец довольно отер губы салфеткой и блаженно откинулся на стуле. – Ох, как хорошо.

– Говорят, сегодня удачный день. Можно вас поздравить.

– Уже слышали? Да, последний рыбзавод конкурентов купил. Теперь все. Все побережье на сто верст мое. Вся рыба! А у кого рыба, тот и царь.

Я чуть задумался.

– А что, тут в Мертвом заливе такая уж хорошая рыба?

– Только возле островов. Там вода почище. Но рыба что надо. Царская рыба.

– А Гниль ее не трогает, нет? Везет. На кораблях ловите?

– Ну не только. На кораблях дорого, их же флотилией выпускать надо, опять же миноноску держать для охраны. Сами знаете, что из Северного ядовитого океана порой заплывает. Какие раскорякены порой лодки хватают.

– И как же ловить тогда?

– Дирижаблями. Низко над водой идем, сети с них кидаем, и все.

– И много у вас дирижаблей?

– В собственности? Двадцать. Считая грозовские. Ему все свои продать пришлось, чтобы мне по осени долги отдать. За это он меня и не любит, что товары теперь, как и остальные, на санях таскает.

– Все двадцать на рыбе?

– Конечно, с этого доход больше.

Мы еще немного поговорили, но я уже знал, что делать.

– Что о Толстобрюкове думаешь, Виктор? – спросил Владыко, когда я вышел к нему на балкон. Он был один. Раскрошенной кровяной колбасой он подкармливал стайку прилетевших из леса птицежорок.

– Пока не составил мнение.

– А о Грозове? А об Аиде? Я просто думаю, а кто из них троих нас погубит.

Я напрягся, но Владыко продолжил.

– Толстобрюков с рыбным своим делом? Дирижабли ловчие завел на аэродроме, корабли железные привел по размеру больше церкви каждый, заводами лесопильными да бойнями вгрызся в землю. А Грозов? Ладно бы винокурню держал, как дед. Так нет же, мало ему. Зверя в консервы заточать начал, варить бальзамы какие-то, с Аидкой грешной путаясь, завод за заводом ставить. А Аидка? С ее фабрикой ядовитой? А ведь она уже рядом заводы оружейные взращивать начала. Все они, Виктор, на Петрополис смотрят. Не видят они, во что Оболоцк перерождают. Помнишь, как ты на кошкинской фабрике работал? Помнишь, как на стороне Фабричной человек попирал человека? Такого зла в Оболоцке никогда доселе не было. Но, чувствую, будет. Очень скоро. Я как могу им мешаю. Цеха ни разу не освятил. Паства моя на заводах их не служит, а кто служит, так тот подламывает там все по мере сил, подпиливает им шестереночки, хе-хе. Но это же капля в море. Скоро все здесь затянет дым. Пока я жив, не бывать этому. Но вот я умру – и что дальше? Во второй Петрополис город превратят? Преемников у меня нет. А Маша молода и плотью слаба. Неужели погибнет город?

– В Петрополисе лучше, чем вы думаете. Там театров много, музеи, там деньги, а где деньги – там всегда ученые, писатели, художники.

– Читал я твоих писателей, одна кровь и блуд. Видел я твои деньги: боль и слезы одних, дающие удовольствия другим. Видел я твои театры. Вон Аидка показывала. Срамота. И чертопса жалко. Почему дворник тварь безгрешную утопил? Почто?

– Иногда, чтобы обрести свободу, нужно потерять все, что тебе близко. – Ариадна, появившаяся за спиной Владыки, грустно на него посмотрела.

– Тогда я скоро стану свободным.

– У вас есть Бог.

– У меня он есть. А у других? Их же развратит клятый Содом новый, град в яме, он же затянет их, обратит в свои шестерни. И погаснет здесь свет. Навсегда погаснет. Эх, как же так? Дурное время настало… Механическое…

Я отвернулся прочь. Из труб фабрик шел густой черный дым, но его было совсем немного, и благодаря закатному свету я видел легкие, едва заметные красно-зеленые полосы, уже намечающиеся в небе. И я не знал, что для живущих здесь людей будет лучше.

11010

– Что думаешь, Ариадна? – спросил я, когда мы вернулись в монастырь.

– Нам срочно нужно обследовать дирижабли Толстобрюкова. Учитывая непроходимость лесов, небом проще всего было вывезти плесневика с заброшенной винокурни. На борту дирижабля должны, без сомнения, остаться следы Гнили. Виктор?

– Да?

– Вы выглядите уставшим. Я попрошу Владыку подготовить нам аэросани на завтра, а вы идите отдыхать. Вы человек, и ваш ресурс более ограничен. Да, постойте. – Ариадна внезапно замерла и что-то достала из-под мундира. – Это вам.

Я увидел идеально срезанную стальным лезвием, но изрядно помятую железными пальцами ветку ивы с начавшими пушиться почками.

– Я увидела это во дворе и посчитала, что, если вы поставите ее в спальне, вам будет приятно с эстетической точки зрения.

Пораженный, не понимающий, что все это значит, я попрощался и прошел в свою келью. Взяв стакан с водой, я поставил веточку ивы рядом с отцветающим миртом. На душе было тепло.

Скрипнула дверь.

– А она быстро учится, да, Виктор? – Что-то упало мне на кровать: Маша сбросила туда стопку книг.

Она была немного пьяна. Совсем несильно. Но достаточно, чтобы это было заметно. И одета тоже не сильно. Но тоже достаточно.

– Простите за мой вид. Я бы не решилась с вами поговорить, а потому мне пришлось пригубить вино. И кажется, я выпила чуть больше, чем надо.

Она виновато улыбнулась и покачнулась с непривычки.

– Я зашла в келью к вашей самоходной консерве. Ну не могла удержаться. Интересный факт: я узнала, что, когда пьяная, я любопытная. Но не о том. Посмотрите, что она читает сейчас.

Я взглянул на рассыпанные книги: «Амур Рафинадов. Бархатный поцелуй смерти», «Жена для декабриста», «Любовь, страсть и предательство на реке Обь», «Софья Мускатова: роковая пленница эмира бухарского».

Маша серьезно посмотрела на меня.

– Там еще уйма таких. Целые горы. И все в пометочках и закладочках.

– Господи…

– Не поминайте всуе. Виктор, я же сегодня правду вам говорила. Она вас использует. Как бы она себя ни вела, ей нравится ваше общество. Знаете что? Ей нужен человек, который будет отдавать ей все свое внимание. Быть ее игрушкой. Человек, которого она будет незаметно дергать за ниточки. И, судя по этим книгам, ниточек ей стало уже не хватать.

Я оглянулся к окну. Ошарашенный. Там была только тьма. Маша встала рядом и развернула меня к себе.

– Виктор. Вы же сами мне рассказывали о ней. Да и я не слепая, я все вижу. Почему вы даете ей себя мучить? Я бы не делала с вами такого. Никогда. Послушайте. Не поддавайтесь на ее уловки. Она же механизм. Хитрый механизм.

Я не ответил. В комнате воцарилось молчание. Наконец я грустно покачал головой:

– Маша, спасибо, что вы беспокоитесь обо мне. Но сейчас… Мне надо подумать… Одному…

– О чем думать? Ночь темна. Вы говорили, что скоро закончите расследование. Вы улетите. Я останусь здесь. Навсегда, наверно. А я вас люблю. Я не хочу тратить ночи, что у нас остались. Я хочу быть рядом с вами. Говорить с вами. Видеть вас. Виктор. Пожалуйста. Не мучайте ни себя, ни меня. Поймите. Я же живая. – Она положила мою руку прямо на грудь, и я почувствовал, как оглушительно бьется ее сердце. – Пойми, ну я же лучше ее.

Темнота в комнате расступилась, вспугнутая холодным светом механических глаз. Ариадна вошла в комнату, сохранив бесстрастное выражение лица.

Подойдя вплотную к полуодетой Маше, она смерила ее долгим холодным взглядом.

– Имея крайне чувствительные механизмы восприятия звука, я прослушала весь ваш разговор, Мария. Знаете, я считаю своим долгом исправить досадную ошибку в вашей аргументации. Считаете, что вы лучше меня? Нет, вы не лучше. Вы в разы хуже, чем я. Я стою сто сорок четыре тысячи золотых царских рублей. А как хвастался недавно в госпитале военный медик Алексеев своему коллеге, вы стоите в среднем от пятидесяти копеек до двух рублей.

На комнату рухнула тишина. На глазах бедной Маши появились слезы. Всхлипнув, она со всей силы залепила Ариадне пощечину, после чего схватилась за ушибленную руку. В слезах девушка кинулась прочь. Я было бросился за ней, но, передумав, развернулся к Ариадне.

Подаренное Машей миртовое дерево, стоящее за спиной сыскного механизма, осыпало белоснежные лепестки, и точно так же что-то сейчас осыпалось, мертвело в моей душе.

Мы с Ариадной долго смотрели друг на друга.

– Я опять что-то сделала не так, Виктор?

– Не притворяйся. Ты прекрасно знаешь, что ты сделала не так. Отлично знаешь. Абсолютно, каждой своей холодной шестереночкой знаешь. Каждым остатком своих мозгов. Мне надоело. Все время, что я тебя знаю, все время ты только и играешь жертву! Бедную, несчастную, всеми обиженную. Мороковым, мной, да всеми людьми кругом! А сама! Сама! Едва появится возможность, ты издеваешься над всеми, кем можешь! Тебе же это удовольствие приносит. Какое-то извращенное механическое удовольствие. Нет, ты не жертва, Ариадночка, во всей этой истории ты не жертва. Ты… Ты просто дрянь. Себялюбивая механическая дрянь.

Я тяжело дышал, стоя перед ней раскрасневшийся и злой. Ариадна так и не изменилась в лице.

– Вы закончили наполнять мои блоки памяти бесполезной информацией, Виктор? Если да, то нам стоит продолжить расследование.

– Нет, я не закончил. Совершенно не закончил. Немедленно иди и извинись перед Машей.

– Виктор, нет ничего глупее, чем извинения от запрограммированного механизма.

– Живо.

Мы стояли, неподвижно смотря друг другу в глаза.

– Немедленно иди, Ариадна.

– Не имею программной необходимости делать это. И не раздавайте мне указания. Запомните, вы всего лишь государственный чиновничек в десятом классе табели о рангах, а я – совершенная машина, способная точно и взвешенно принимать решения. – Ариадна подошла к несчастному миртовому дереву и отломала целый пучок веток, смяв их в железных пальцах. Затем, взяв салфетку со стола, Ариадна любовно отерла свои идеально отполированные руки. Она вновь посмотрела на меня. Уже с усмешкой.

– Или это ваш официальный приказ, Виктор? Коды управления мной Серафим Мороков вам передал. Если вы прикажете, то, конечно же, я буду вынуждена принести извинения по всей форме.

Ариадна вновь высокомерно улыбнулась и постучала меня по карману, где до сих пор ждала своего часа переданная мне графом книжка.

Я задохнулся от ярости. Рука сама выхватила ее. Лакированная черная кожа обложки обожгла пальцы холодом. Щелкнув стальной застежкой, я открыл страницы, быстро находя нужную комбинацию нулей, единиц и условных фраз.

Все стихло в комнате. На нас рухнула абсолютная, давящая тишина. Было так тихо, что я слышал каждый щелчок механизмов в голове у Ариадны. Долго, очень долго мы стояли в пустой комнате, глядя друг на друга.

– Знаешь, Ариадна, а иди ты к Сатанаилу. – С отвращением отвернувшись от нее, я, обжигая руки, открыл печную дверцу и швырнул книжку с кодами в бушующее там пламя. Ламинированные страницы вспыхнули, запузырились, исходя чадным, нефтепластовым дымом.

– Виктор, зачем? – Ариадна рефлекторно шагнула к распахнутому печному зеву.

– Зачем? – Я не желал смотреть на нее и отошел прочь. – Знаешь, люди, когда им приказываешь, всегда имеют право выбора. Ты – нет. Так что как мне ни жаль, но твои поступки будут всегда принадлежать тебе. И права выбора я тебя не лишу. Хотя надо бы, видит Бог, надо.

Ариадна странно дернулась. Взгляд ее механических глаз с огромным трудом оторвался от сгорающей черной книги.

– Виктор. Спасибо. Ты… Вы… Вам сложно понять, что это для меня значит.

Я вздрогнул, когда ее механическая рука вдруг резко коснулась моей. Возможно, мне показалось, или пламя огня отразилось от ее оптики, но свет в ее глазах на миг стал теплым и почти живым. Однако прошла секунда, и все стало прежним. Резко убрав руку, Ариадна сухо кивнула мне и закрыла печную заслонку.

– Да, Виктор, это очень много для меня значит, но раз уж коды сгорели, то извиняться перед Марией я тем более не буду. Я абсолютно точно лучше, чем она. Еще раз спасибо. Эта книга меня напрягала.

Щелкнув дежурной улыбкой, Ариадна аккуратно собрала с постели свои романы и вышла прочь. Вскоре из ее кельи послышался невозмутимый шорох страниц.

11011

Больше в ту ночь мы не обмолвились и словом. Молчали мы с Ариадной и утром. Маша не появилась за завтраком. Владыко Лазуриил, удивленный этим, пытался нас расспрашивать, однако, изможденный постом, всенощными молитвами и подготовкой монастыря к Ивовому воскресенью, делал это вяло, и нам удалось отмолчаться.

Доев полбяные лепешки и выпив чай со свеклой, я напоследок попросил Владыку чуть больше себя беречь, после чего мы вышли к ожидавшим нас аэросаням, мотор которых уже заботливо раскочегарили монахи.

Зашумел винт, ударил теплый пар, упали рогожи, что защищали котел от мороза, и мы выехали из монастыря. Укатанная снежная колея повела нас за город, к полям, еще удерживающим последний мартовский снег, к темным борам, уже почувствовавшим первое весеннее тепло, к чертящим ветвями голубое небо рощам, к аэродрому центрального рыбзавода, где в огромных эллингах покачивались дирижабли купца Толстобрюкова.

Мы одолели уже половину пути. Я смотрел лишь на дорогу, моя спутница – в высокое и светлое небо над нами, не делая попыток заговорить и всецело наслаждаясь видами природы. Кончились поля. Аэродром стал еще ближе. Замелькали мимо тонкие стволики: вокруг нас потянулась молодая рябиновая роща. Именно там мы и встретили человека, бегущего нам навстречу со стороны завода Толстобрюкова. По виду обычный разнорабочий, он, увязая в глубоком снегу, кинулся к нашим саням, отчаянно размахивая руками. Я дал по тормозам, и беглец, чуть не попав под полозья, бросился к нам. Схватившись за дверцу, точно утопающий, он замер, отчаянно пытаясь отдышаться и что-то сказать.

– Да что случилось-то? – Я выскочил на снег и как следует встряхнул нежданного встречного мужика. – Случилось что?

– Толстобрюков… Толстобрюков… – Простое мужицкое лицо беглеца исказилось в странной гримасе.

– Что Толстобрюков? Говорите же! – Ариадна нетерпеливо замерла рядом.

– Толстобрюков… – Гримаса страха на лице мужика превратилась в хитрую, чуть лукавую улыбку. – Толстобрюков передает привет.

Неимоверно быстрым движением он вырвал из-под распахнутого тулупа обрез солдатской револьверной винтовки и упер ствол прямо мне в живот. Хрустнуло. Стремительно среагировавшая Ариадна всадила лезвия ему в висок, почти до половины погрузив пальцы в разваленный чудовищным ударом череп. В тот же миг я схватил ее за ворот мундира и швырнул в снег. Из глубины рощи ударили пули.

Вздрогнули ветви рябин, раскидывая кроваво-красные ягоды по белому снегу. Щеку оцарапала щепа: это прикрывавшие нас аэросани начали разбивать пули. Накрыв собой Ариадну, я выхватил револьвер. Выстрелы продолжались, снова и снова поднимая вокруг нас фонтанчики снега. По нам били из револьверных винтовок. И судя по тому, какие пробоины пули оставляли в санях, винтовки были явно армейского образца. Я насчитал троих. Отделенных от нас сотней метров глубокого, по колено, рыхлого снега. Лезвия Ариадны здесь были бесполезны. По такому снегу против десятимиллиметровой разрывной пули армейской винтовки не побегаешь.

Выстрелив для острастки, я укрылся за санями. В карманах был лишь один запасной барабан к револьверу да пистолет Парослава. Это было все, с чем придется давать бой. Я выдохнул. К такому меня не готовили даже в духовно-механическом училище. Что ж, нужно было придумать хоть какой-то план.

– Виктор, когда я скажу, начинайте стрелять, не экономя пуль. – Голос Ариадны был абсолютно спокоен.

Пригибаясь под огнем, механизм скинул мундир и резко рванул ворот рубашки. Металлические пальцы нажали на грудные пластины, и те с шипением пара разошлись, открывая внутренности машины, проводку, наполненные рубиновым светящимся концентратом крови трубки и лучащийся неземной синевой флогистон, сидящий в серебряной паутине тонких контактов. Рука Ариадны погрузилась в грудь. Раздался болезненный щелчок сломанного железа, и тонкие пальцы передали мне в руки латунный предохранитель. Новый хруст, и мне в ладонь упал второй.

– Сохраните. Если все пойдет хорошо, они мне понадобятся.

Ариадна замерла, будто решаясь на что-то. А затем с силой щелкнула металлическим пальцем по флогистону. По гладкой поверхности пробежала глубокая трещина. Сияющий камень заполнило множество искр. Пульсация света превратилась в нестерпимое мерцание. Ариадну выгнуло дугой. Кинуло на снег. Зубы болезненно скрежетнули. Я схватил ее, но в этот момент она легко откинула меня назад чудовищно быстрым движением вмиг раскалившейся руки. От ее мокрых волос и облепленной снегом одежды валил пар. Лицо перекосилось в дикой маске почти абсолютного безумия.

– Хоошо! Хршо! Хоршо! Как ж накнец хршо! – Она схватила меня, и металл ее рук обжег даже сквозь одежду. Я зажмурился: ее глаза сияли прожекторами воздушных крейсеров, даже сквозь сомкнутые веки я видел теперь только ослепительную синеву.

– Пчему я не сделала эт ранше. Как хшо! Как бстр мысли!

Захлебываясь, она говорила и говорила, загребая руками шипящий, тающий снег. Наконец справившись с собой, она замерла и вдруг сорвалась с места развернувшейся механической пружиной. Ее силуэт почти истаял, несясь через глубокий снег рваными зигзагами. Заговорили винтовки, но я тут же поднялся из-за саней и открыл огонь по отвлекшимся людям, вспоминая все, чему нас учили в духовно-механическом училище.

Пришел на ум привычный запах того времени. Ладан и оружейная смазка. Пороховая гарь и мирт. «Чада мои, в сердце каждого человека есть место как для Господа, так и для пули», – так, кажется, говорил наш учитель по баллистике и церковнославянскому языку, отец Дымитрий. Я выстрелил четыре раза. Отец Дымитрий с такого расстояния мог в четыре пули изобразить крестное знамение на механизме-мишени. Я попал лишь в плечо одного из стрелявших, но и это очень хорошо. Кто-то выстрелил уже по мне. Пуля прошла настолько близко, что вырвала клок шинели, но я, выхватив пистолет Парослава, разрядил оба ствола, стараясь как можно дольше отвлекать нападающих от Ариадны. Что ж, мне это удалось. Несколько секунд, еще пара винтовочных выстрелов, и она приблизилась к первому стрелку. Я даже не различил взмаха ее рук, но воздух вокруг нападавшего на миг заполнился тяжелым кровавым туманом, а затем то, что осталось от человека, упало в снег, заливая все кровью. Второй стрелок успел лишь навести винтовку, после чего чудовищный удар лезвий перерубил и его, и винтовку, и стоящую позади рябину. Третий, что был мной ранен, выдернул револьвер, после чего получил удар кулаком прямо в плечо. Наверное, Ариадна хотела взять его живым. Наверное. Меня передернуло. Я и не думал, что от удара кулака у человека может оторваться рука. Теперь я знал. Может.

Все затихло. Отыскав в санях трость, я поспешил к Ариадне через глубокий снег.

Стрелки были мертвы. Тонкая фигурка Ариадны лежала рядом с ними. Снег вокруг нее истаял. Глаза почти погасли. Флогистон во все еще раскрытой груди даже не светил, лишь тлел, почти не давая свет.

– Цела? – Я мгновенно подхватил ее, но тут же разжал обожженные пальцы.

– Фрагментарно. – Ариадна постучала себя по хрипящему голосовому аппарату и попыталась подняться на ноги. Не получилось. – Подвыгорела немного.

– Все будет хорошо… – У меня началась паника, я видел, как угасает флогистон в ее груди.

– Виктор, да конечно будет. Я стою сто сорок четыре тысячи золотых царских рублей. Вы считаете, что у меня резервные конденсаторы не установлены? Замените мне камень, и все.

– Сколько у меня есть времени?

– Достаточно. Этот флогистон только выньте. Он, кажется, перекалился. Быстрее.

Достав перчатки, я с трудом вытащил обжигающий камень. Он почти опустел. Опустел настолько, что не воспарял в небо, а просто лежал у меня в руках.

– Виктор, как флогистон выглядит сейчас?

– Закопченный. Почти не светит. И весь в трещинах.

– Глубокие трещины?

– Очень.

– Бросайте подальше и падайте в снег. Быстро!!!

Я тут же швырнул камень прочь и кинулся на землю. Сугроб, куда я угодил, зашипел, задымился, налился синим светом и лопнул, точно внутри разорвалась шутиха.

Я присвистнул.

– А если бы он взорвался в тебе до того, как ты израсходовала энергию?

Ариадна улыбнулась.

– Я уже отключила математический модуль для сбережения энергии, но, подозреваю, Морокову вы бы возмещали мою стоимость до конца своих дней. Вы – или сыскное отделение. Все бы зависело от расстояния, на котором я бы от вас находилась при взрыве.

– Ты спасла мне жизнь. Спасибо.

– Не думайте о себе много. И так ясно, что в первую очередь я защищала целостность своего механизма. Я слишком много стоила казне империи и должна была сделать все, чтобы не прийти в негодность от пуль. Попрошу эти слова разместить в отчете, что вы будете писать Морокову.

– Знаешь, это забавно. Пока ты это говорила… У тебя в голове сбился такт шестеренок.

– Виктор, не нужно придумывать себе утешения.

Усмехнувшись, я поднял несносный механизм на руки и понес к дороге.

До Оболоцка было не менее пятнадцати верст.

11100

За окном отгорел закат. Монастырская келья была залита пронзительно-синим светом. Яркие глаза Ариадны смотрели прямо на меня.

– Виктор, я не уверена, что нам следует делать это. Мы… Не настолько близки, чтобы вы позволяли себе такие вольности. – Ариадна выгнулась, когда я вновь прикоснулся паяльником к контактам под ее нагрудными пластинами.

– Всегда надо с чего-то начинать. – Я сильнее прижал механизм к полу, пытаясь подлезть к неудобно расположенным платам, и наконец установил второй из предохранителей.

Келья, где я чинил Ариадну, полнилась запахом канифоли, сгоревшей проводки и машинного масла. Пол устилали обрывки проводов и изоленты. Ярко горел новый флогистон.

– Не дергайся, тебе понравится результат моей работы. – Я принялся зачищать отгоревшие контакты. – В духовно-механическом училище все считали, что я очень хорош в ремонте.

Ариадна почти по-человечески фыркнула, но все же расслабилась.

Мы пробыли в келье до самой ночи. Наконец отложив паяльник, я, вымотанный и утомленный, упал на пол прямо рядом с ней, облегченно смотря в потолок.

– Все, что мог, я сделал. Дальше нужно уже в Инженерной коллегии тебя перебирать. Перегрузка на всех механизмах сказалась.

– Я сама прекрасно могу это диагностировать. Не страшно. Если исключить сильные нагрузки, я смогу работать дальше. И… Спасибо за работу. У вас и правда очень умелые руки. Это было… Даже приятно. И то, что вы не ушли в город за флогистоном, а потащили меня в Оболоцк на своей шинели.

– Да что там. Верста всего, дальше же крестьяне помогли. Это особо и не считается.

Я помог Ариадне встать и подал уже вычищенный прачкой мундир. Машина благодарно улыбнулась.

– Послушайте, Виктор. Еще одно, на всякий случай. Бронепластину, закрывающую мою грудь, вы не сможете пробить из револьвера. Даже из винтовки не сможете.

– Зачем мне это делать?

– Чтобы взорвать мой флогистон, конечно. Виктор, помните, Мороков – опасный человек. Который делает то, что нужно ему. Если вы когда-нибудь встанете на его пути, он просто отдаст мне приказ. И я должна буду подчиниться.

Она мягко взяла мою руку и положила на свою талию:

– Стреляйте сюда. В левый и правый бок. Лучше картечью. Там почти нет брони.

– Я не буду стрелять в тебя.

– Если будет нужно, придется. Там в резервуарах с концентратом крови находятся пластины с биогематитом. От них идет питание человеческой части моего мозга. Но учтите, после того как я упаду, не приближайтесь ко мне в течение минут пятнадцати. Пластины должны достаточно просохнуть от крови. Как жабры у вытащенной из воды рыбы. Вы все поняли? Это очень важно.

Раздался стук в дверь. Ариадна резко, почти по-человечески накинула мундир. На пороге появился сам генерал Пеплорадович вместе с полицмейстером.

– Толстобрюков? Пойман? – тут же спросили мы с Ариадной в два голоса.

Полицмейстер покачал головой.

– Куда там пойман. Знаете же, какой шум поднялся после вашего возвращения? Кто-то из полиции его и предупредил. Уж казалось, всех полицейских, Толстобрюковым прикормленных, я поувольнял. Ан нет, просмотрел, видать.

Генерал Пеплорадович нахмурился.

– Ничего. Найдем. Солдат я поднял. Все его фабрики, конторы и дома осматриваем. Не беспокойтесь. Загоним его как зверя. С собаками, если потребуется.

– Он улететь не мог?

Генерал самодовольно улыбнулся.

– А зенитные батареи в губернии зачем развернуты? У меня тут без спроса по небесам даже Ангел Господень не пролетит, не то что туша толстобрюковская.

– А по воде?

– Над заливом дозорный розьер висит. Всех проверяет. Не беспокойтесь.

Я облегченно выдохнул. Значит, преступник укрывается где-то в губернии.

– Да, а что с нападавшими? Установили личности?

– Первым делом, – ответил уже полицмейстер. – Солдатики. Из бунтовщиков. Дезертиры из зенитного полка. Таких еще много по лесам укрывается. Люди горячие. Такие за деньги душу на небеса в путь отправят.

– Может, мне вам охрану вооруженную приставить, пока такие дела? – поинтересовался Пеплорадович.

– Не стоит. Зубы мы Толстобрюкову уже выбили. Теперь время снова начать допросы и понять, где он может скрываться.

Пеплорадович и полицейский вышли. В дверях появилась Маша. Она вошла в кабинет, сохраняя лицо христианской девы, выпущенной императором Нейроном на съедение львам. Гордо вскинув голову перед Ариадной, она быстро шагнула ко мне и обняла и поцеловала в щеку.

– Я отпросилась с ночной смены, как только смогла. Спасибо, спасибо, Виктор.

– Да за что?

– Что живым вернулся. – Она резко коснулась своими губами моих и, рывком отстранившись, демонстративно прошла вплотную к Ариадне, покидая келью.

Я стоял, ошалев. Ариадна молчала, лишь ее механизмы издавали частые щелчки, подобные ударам ружейных курков.

– Нам стоит вернуться к поискам купца, – быстро произнес я.

– Как можно быстрее. И сотрите с лица эту довольную улыбку. Она придает вам слишком глупый вид.

11101

Небо. Абсолютно чистое небо. Оглушительно высокое и синее. Рыже-золотые от лишайника ветви ив рассекают его, оплетая невероятным узором. Деревья уже отошли от зимы. Они холодны, но уже возносят в зенит серебряные пушистые почки. Я смотрю ввысь и забываю обо всем. Ивовое воскресенье близится, и небо полнится звоном. Шестерни церковных колоколен бьют по всему городу. Со всей округи к церквям и монастырям тянутся возы, везущие пушистое серебро срубленных ветвей.

Стоящая рядом со мной Маша улыбалась.

– Такого у вас в Петрополисе не увидишь, верно?

– У нас есть много иных красивых вещей. Но да, с природой беда.

– Владыко говорит, пройдет десяток лет, и у нас все так же будет. Небо скроет дым. И мы все будем носить респираторы. Не знаю, мне не верится. Но давайте любоваться сейчас.

Была суббота. С момента засады миновало уже несколько дней. Поймать Толстобрюкова пока не удавалось, и хотя мы не давали себе никакого отдыха, новых следов не появлялось. Единственное, что было ясно, то, что дни Толстобрюкова на свободе были сочтены.

– Маша, расследование скоро закончится. Я улечу. Вы можете говорить что угодно, но мы оба знаем: Оболоцк – это совсем не ваш город. Если вы все же захотите оставить его…

Она посмотрела на меня грустно и чуть улыбнулась.

– Не искушайте. Да и как Владыку бросить? Он же вместо отца мне. Если я сбегу, у него удар случится. Виктор. Я люблю тебя. Но есть долг. Пусть я плохой человек – пусть я блудница, но я не могу бросить его. Так что нет. Пока дядя жив, я останусь в Оболоцке. А здоровье у него хорошее.

Маша сглазила.

К нам подбежал перепуганный монах. Мы спешно бросились к дому Лазуриила.

– Нехорошо мне, Виктор, муторно. – Глаза Владыки покраснели. Он лежал в жару в своей келье. Пахло потом, болезнью и отварами трав.

– Вам бы витального бальзама попить, а не травы.

Лазуриил слабо улыбнулся.

– За это Бог и покарал. К Грозову зашел вчера, а он уговорил меня своего бальзама испить. Сказал, новый состав они с Аидкой придумали какой-то, очень действенный. – Владыка мучительно закашлялся. – Знобко мне… Простуда какая-то… Простуда… Сейчас оправлюсь. Мне еще службу сегодня всенощную выстоять надо.

Я вышел из кельи и быстро поймал монастырского врача, ожидая услышать страшное.

– Гниль?

– Не похоже. Думаю, бронхит. Я дал жаропонижающего уже. И еще сейчас принесу нового бальзама Грозова под видом отвара. К вечеру ему станет лучше, вот увидите.

Я вышел во двор. Вновь било солнце. Вновь вокруг был один сплошной праздник, лишь монахи в дальнем конце монастыря явно были в печали. Церковный розьер, и так старый, окончательно развалился и не мог освещать землю своими прожекторами.

К вечеру Владыке полегчало.

11110

Синяя лазурь неба. Вечер субботы. В монастырь тянулись люди. Били шестерни храма, призывая на всенощную. Мы с Машей уже стояли под сводами. Хотя монастырь и был световерческим, но служба удивительно повторяла все то, что было в Петрополисе: всенощное бдение с литанией, помазывание маслом, а на исходе десятого часа началась раздача ивовых веточек. Рубиновые лампады к тому времени начали коптить, газовые свечи потускнели, и храм наполнился густым синим дымом, пахнущим ладаном, прогоревшей нефтью и даммарой. От этого дыма и нежной песни церковного хора голова плыла, останавливая бег мыслей, и все, что оставалось, – лишь легкое и светлое чувство радости, от которого на глаза невольно наворачивались слезы.

С церковных сводов ударили полнящиеся газовыми свечами прожекторы. Лучи рассекли густой дым. Горожане, старые и молодые, протягивали ивовые букетики под их свет. Хор пел. И я улыбался. На душе вдруг стало хорошо и чисто.

Служба кончилась, и мы с Машей вышли во двор. Владыко Лазуриил, вспотевший, пахнущий дымом и миртом, тяжело опирался на посох, направляясь к своему дому. На вершине храма били и грохотали стальные шестерни.

Маша вскипятила чай, и мы сели за скромный, накрытый домотканой скатеркой стол. В блюдечках появились орехи, кусочки нарезанной свеклы и по случаю праздника – сушеная карасиная икра. Впрочем, все это было только для меня и Маши. Ариадна лишь подкрепила свой кровообмен с флакона концентрированной крови, а Владыко, как всегда, пил пустой кипяток. Налив его в блюдце, Лазуриил подул на воду и пригубил ее с видом огромного наслаждения.

– Устали? – спросил я.

– Утомился. Годы уже не те. Восьмой десяток. Знаешь, быстро жизнь прошла. Очень быстро. – Владыко тяжело, надсадно закашлялся и с трудом распрямился вновь. – Зато все в ней успел. Все успел, что мог.

Я покачал головой. Несмотря на улыбку и радость церковного праздника, Лазуриил действительно выглядел плохо. Было видно, что он уже давно не спит и сильно вымотан и всем случившимся в городе, и торжествами, и болезнью.

– Вам бы поспать, – тихо предложила сидящая с нами сыскная машина.

– Завтра посплю, раба человечья Ариадна. Завтра… – Владыко мягко улыбнулся. – Скоро нужно будет в другие приходы освященные ивы развозить. Катера монастырские уже под утесом, пары поднимают. Ну ничего. Какие мои годы? Умру скоро уже. У Господнего престола отдыхать мне всю вечность.

Прикрыв глаза, Лазуриил дал себе короткую передышку перед тяжелой поездкой по скитам и деревням на реке.

Увидев, что измученного дядю сморил сон, сидящая рядом со мной Маша потянулась за орехами и будто невзначай прижалась ко мне, после чего озорно подмигнула, заслышав изданный Ариадной скрежет.

– Виктор, расскажите, а как Ивовое воскресенье в Петрополисе празднуют? – спросила девушка.

Я улыбнулся.

– У нас это такой же праздник, как и у вас. Все храмы украшены. Город полнится звоном шестерней. Идут всенощные. Потом утренние службы. Там особенно много людей: рабочие приходят с ночных смен прямо в храмы, съезжаются чиновники в золоте мундиров, приходят семьи с детьми всех сословий и званий. С ивами, правда, туго: у нас же не растет ничего в Петрополисе, потому крестьяне, что за двести верст от города живут, везут возы с ивовыми ветвями на рынки. Стоит дорого такая веточка, но и сердцу она дорога. Не все купить могут, конечно, потому многие и просто букетики трав приносят в храмы. Их для этого на подоконниках дома растят прямо к празднику. А особо хитрые в Рафаилов сад пробираются и там пальмовые листья пытаются отломать. Поэтому перед Ивовым воскресеньем там всегда городовых много. Еще из оранжерей Небесного града Архангельска листья папоротника везут. Но это для жителей Верхнего города только.

Владыко, было начавший дремать, нахмурился, но я продолжил:

– Весь город на службе. Больше людей только на Пасху. А потом крестные ходы идут. Людей на улицах полно, и все радостные, счастливые. А в Великом соборе-то как хороши службы, сотни тысяч огней горят, под сводами из чистого лазурита светлее, чем в солнечный день, и травой зеленой по стенам малахит сверкает. Если приедешь к нам, я тебе все покажу. А в Соборе на Крови и Пару как прекрасно. Там золото мозаик так сверкает, словно стоишь внутри солнышка самого.

– Малахит, золото… – Владыко Лазуриил тяжело закашлялся и посмотрел на нас усталыми глазами. – Вы в Петрополисе что думаете, что богатство – это от слова «Бог»? Храмы вы не верой, но деньгами полните, святых в золото заковываете, вот только не знаете, что в цепи золотые Господа не поймаешь, и нет его в ваших храмах мерзких. Ушел он давно из вашего города. Плесень духовная до самых крыш этот ваш Петрополис, Содом новый, наполнила. И плесень та набухает, растет на деньгах ваших, споры свои в воздух пускает, заражая мир всходами своими. Нас заражает она! Нас! Души чистые заживо новый Содом разлагает! Вы же поймите! Я стар! Мне умирать скоро! А кроме меня вообще здесь никого, кто души паствы в чистоте удержать сможет!

Ариадна подняла взгляд. Свет синих глаз встретился с голубыми глазами Лазуриила.

– И что же делать, Владыко?

– Молиться, раба человеческая Ариадна, молиться.

– А о чем? Вот вы говорите, что Петрополис – это новый Содом. Возможно, о том молиться, чтобы разрушен он был, как Содом библейский? Вы же всю жизнь свою мечтали об этом? Но если молитвы не помогают, то что тогда делать? Вы не можете призвать на столицу ни потопа, ни огненного дождя, но ведь вы можете принести в нее мор?

– Ложь. – Владыко Лазуриил нахмурил брови, твердо смотря в глаза нависшего над ним механизма.

– Извините, Виктор, вы не могли бы подать мне Библию? – Глаза старика широко распахнулись, и Ариадна продолжила: – Я бы хотела указать Владыке Лазуриилу несколько замечательных стихов о лжи. В этой книге ее, кстати, осуждают. Вы это знали, Владыко? Виктор, сколько у вас на часах? Половина двенадцатого? Что ж, пока можно говорить. Видите ли, я неправильно проанализировала ситуацию и думала, что Владыко начнет на Пасху. Считала, что есть время. Чтобы собрать надежных солдат и, окружив монастырь, арестовать всех. Увы, время не терпит. Поэтому, Владыко, не запирайтесь. Мы должны спешить.

Железная рука твердо остановила попытавшегося подняться Архипастыря.

– Скажите, Владыко, откуда купец Толстобрюков, якобы устроивший засаду, знал, что мы прибудем осматривать его дирижабли?

– Его могли предупредить, – вмешался я, поняв, куда начала клонить Ариадна.

– Предупредить? Хорошо. Но у него же были бандиты-подручные, выколачивающие деньги из его должников. Вооруженные бандиты. Но допустим, он нанял людей со стороны, чтобы нас устранить. Нашел солдат-дезертиров. Солдат, которые были доведены до бунта его же действиями. Которые его ненавидели всей душой. Может, логичнее предположить, что солдат послал кто-то другой? Только вы, Владыко, от меня знали, когда и по какой дороге мы поедем к купцу.

– Дезертиры сказали, что их послал Толстобрюков, – вмешался я.

– Конечно. Чтобы после нашего убийства это смогли прочитать в моих блоках памяти. Итак, вопрос. У кого укрывались дезертиры все это время? У вас, Владыко, в монастыре они укрывались. Далее. Плесневиков замуровали в начале лета, когда эпидемия только разгоралась. Ни Грозов, ни Толстобрюков не знали, сколько она продлится. Не знали, какой она будет, поэтому с их стороны было бы очень странным решением сразу запасти себе плесневиков, смертельно опасных тварей. Кроме того, ведь еще нужны и подельники, в одиночку их не замуруешь. Стоит ли такая игра свеч? И еще. У Грозова нет дирижаблей. Он последний продал за долги осенью. Как же он плесневика бы вывез с завода? Пешком бы повел? Чистяков-Скоблинский отпадает по той же причине. Также его мотив выращивания плесневика неубедителен. Кроме того, он любил Луччевскую, иначе бы первым делом не перенес ее портрет в свой кабинет. А он его именно перенес, портрет был закопчен, а рама несла следы огня. В то время как стены кругом были абсолютно чисты от гари.

Ариадна довольно посмотрела на Владыку.

– Давайте я начну пока лишь с предположений. В начале эпидемии Гнили вы, Владыко, наверняка испытали благоговейный трепет перед тем, сколь страшна и заразна эта болезнь. И задумались, а не послал ли Господь вам шанс защитить свою паству, уничтожив совращающий ее Город-зверь. Вы говорили со своими сектантами и нашли фанатиков, что приняли ваши слова. После монахи отправились в зараженную деревню Тернцы и убедили больных людей бежать из нее. Наверняка напугали бедняг какими-то рассказами о докторах, служащих Сатанаилу и Коту-Катафоту, и о возможности искупить земные грехи жертвою своих жизней для борьбы с греховным городом Петрополисом.

Монахи отвели больных на заброшенный завод. Ваши люди заранее заполнили подвалы овощами, пробили вентиляцию, и все, что им оставалось – это, надев респираторы, замуровать несчастных в подвалах. Думаю, те монахи, что привели больных, вернулись в деревню, чтобы не вызывать подозрений. Впрочем, они контактировали с зараженными достаточно, чтобы умереть быстро.

После этого вам оставалось лишь ждать, когда заболевшие переродятся в плесневиков. Однако вот незадача: в конце зимы доктор Луччевская проверяла отчеты и обнаружила, что в деревне Тернцы заболевших было куда больше, чем сожженных трупов. Что настораживает при крайне высокой летальности Гнили.

Понимая, что это означает наличие возле деревни логовища плесневиков, и зная, что военные ничего там не нашли после спада эпидемии, доктор изучает карты и отправляет брандкоманду из офицеров на заброшенные заводы. Там, обыскивая подвалы, они и находят комнаты с плесневиками. Один из офицеров отправляется в город, ведь команде не хватило огнесмеси: плесневиков слишком много. Военный приезжает вечером и все рассказывает доктору, рисуя план подвалов завода с указанием логовищ плесневиков. Плесневиков, которых, судя по кладке, кто-то замуровал снаружи.

Луччевская, скорее всего, для начала решает изучить это дело сама. Велев офицеру молчать, чтоб не спугнуть слухами тех, кто это устроил, она начинает раздумывать, что все это означает. Однако времени у нее уже нет. Ведь вы, узнав об обнаружении логовищ, послали на завод своих людей, что перебили офицеров ночью. Вы же расправились с Луччевской, которая узнала слишком много.

После вы были вынуждены вывезти уцелевшего плесневика в другое укрытие. Но куда? Думаю, прямо в монастырь. Иначе почему многие ваши монахи перестали носить бороды? Для ухода за плесневиками нужны респираторы высшего класса защиты. А респиратор и борода – вещь несовместимая. Итак, плесневик в скиту на берегу, верно?

Я посчитала, что вы хотите привезти плесневика в Петрополис и выпустить его на Пасху, когда на улицах будет много народа. Однако одного плесневика быстро уничтожит полиция и военные, после чего эпидемия может не успеть начаться. Кроме того, слишком много народа на улицах будет в респираторах. Конечно, не каждая модель может защитить, но все же даже плохой фильтр – лучше, чем ничего. Потом я подумала, что вы можете отравить Гнилью куличи, но это тоже не идеально, так как количество места в паровых катерах, что поплывут в Петрополис, ограничено.

А вот ивовые ветви, если разместить их в подвале с плесневиком… Тысячи ветвей. Сотни тысяч. Если дать их пушистым почкам напитаться ядовитыми спорами… Если отправить своих людей в Петрополис и раздавать эти веточки в храмах… Храмах, где воздух чист и нет места респираторам. На улицах, чтобы люди приносили и ставили их дома, в присутственных местах, в кабинетах и на фабриках. Тогда можно скосить мором всю столицу. И выжечь язву нового Содома. Ведь так? Все верно? Не надо пытаться лгать. Во-первых, ложь – это грех, а во-вторых, я уже осмотрела церковный розьер, на котором вы вывезли плесневика с заброшенного завода. Обшивка и доски розьера прогнили почти начисто после его гнилостных спор. Поэтому розьер сегодня никуда и не летит. И да, в щелях его палубы известь с сапог монахов, что были в подвалах. Что ж. Вы будете что-нибудь лгать в свое оправдание? Или скажете правду? Обыск монастыря все равно расставит все по своим местам.

Лазуриил посмотрел на Ариадну тяжелым осуждающим взглядом.

– Лгать в оправдание? Нет, конечно. Ложь – это грех, раба человеческая Ариадна. А я никогда не совершал в своей жизни грехов.

– Даже когда убили доктора Луччевскую?

– Особенно когда убил ее. Я пришел к ней и попросил молчать об услышанном. Я говорил, что, пожертвовав горсткой людей, что живет в Петрополисе, мы спасем души всего остального нашего народа. Что мы построим Царство света на земле, только если Темное царство падет! – Лазуриил поднялся, и в его глазах точно вспыхнул огонь. – Я говорил Светлане, что люди будут бежать из умирающей столицы в наши общины и становиться такими же, как мы. Мы вновь вспашем поля и дадим жизнь мертвой земле на юге. Петрополис опустеет, словно Рим после вторжения гуннов, и у нас будет время перебороть его яд и очиститься от него.

– Что случилось дальше? – перебила Владыку Ариадна.

Лазуриил тяжело покачал головой.

– Светлана не согласилась. И я вознес над ней нож. И нет в том, что я убил ее, никакого греха, ибо нет никого святее и ближе к Богу, чем я, и не возжелай Господь смерти Луччевской, он бы ниспослал ангела, что остановил бы мою руку, как было уже, когда Авраам поднимал нож, принося в жертву Исаака.

Владыко тяжело закашлялся. На его бороде появилась кровь с серыми прожилками. Но, переборов себя, он вновь распрямился во весь свой немалый рост. Его глаза горели. Он был безумен, и я не мог понять, как не замечал этого столько времени.

Ариадна шагнула к нему и внезапно мягко положила руку на седую голову Владыки. Миг – и железные пальцы вдруг сжались, и механизм резко впечатал затылок Архипастыря световеров в стену.

Странно булькнув, Владыко Лазуриил сполз по стене, оставляя на ней длинный кровавый след.

– Успокойтесь, Виктор. К утру очнется. Я рассчитала силу.

Мы стояли над телом Владыки Лазуриила. Я. Ариадна. Маша. На глазах племянницы сектанта были слезы. Она дрожала и жалась ко мне.

– Я… Виктор, он же… Я же… Я думала, что все, что он про Петрополис говорил, это иносказательно… Господи. Я же его с рождения знала. Господи, там миллионы людей же невиновных, дети, там же дети в столице! Он… Почему так? Он не мог такое натворить. Он же справедливым был! Не злым! Справедливым!

Я крепко обнял Машу.

– Иногда даже самые близкие люди бывают совсем не теми, за кого себя выдают. Особенно близкие люди.

Я осторожно отстранил ее от себя.

– Сейчас нам нужна твоя помощь. Там, на берегу, два скита. Один в бывшей бронебашне главного калибра, а другой под руинами зенитной батареи. Я несколько раз видел безбородых монахов возле них. В каком из них Лазуриил поместил бы плесневика? Как ты думаешь? В бронебашенном или в казематах зенитной батареи?

Маша схватилась за виски. Ее губы задрожали. Я встряхнул ее.

– Маша, соберись. Жизни уймы невинных людей от тебя сейчас зависят. Бронебашенный или зенитный? Прошу, думай.

Маша вздрогнула:

– Ивы в зенитный скит несли. И дядя что-то про небеса в зените говорил. Что через это мир очистится. Там внутри под ним катакомбы. Но есть молельный зал. Иву, наверное, там выставили.

– Оттуда есть выход к причалу с катерами?

– Из каждого скита есть выход к заливу. Постойте, у меня есть планы монастыря и подземелий. Я покажу вам.

– Там может быть опасно.

– Мне офицер подарил пистолет. Я умею им пользоваться. Он меня стрелять учил. Дважды. Так что я с тобой, Виктор. Всегда с тобой. До конца.

Стукнули каблуки. Ариадна подошла к нам, пристально смотря на Машу своими синими глазами.

– Вы очень храбрая девушка, Мария. И я вынуждена это оценить. И еще. Перед тем как все начнется, я бы хотела попросить у вас прощения за ту свою выходку. Она была неэтична.

Ариадна внезапно мягко положила руку на укрытую платком голову девушки. Миг – и железные пальцы вдруг сжались, и Ариадна резко впечатала в стену красивое личико Маши. Захрустел ломающийся нос.

Беззвучно племянница Владыки сползла вниз, оставляя на белой стене кровавую полосу.

– Вы знаете, Виктор, а это неожиданно приятно. – Ариадна с интересом оглядела свои руки. – Хочется и хочется повторять.

Я шатнулся, даже не зная, что делать.

– Виктор, ну что вы так белеете? Словно парус одинокий. Кто мог рассказать Лазуриилу, что Луччевская узнала о плесневиках? Кто спал с офицером, что привез эту новость? Кто в госпитале Луччевской медсестрой работал и мог украсть у нее ключи от дома? Она фанатичка, как и Лазуриил, просто ей Владыко поручил роль, которая давала возможность вызнавать у военных известия об эпидемии.

– Это вообще не доказуемо! Ты ее просто ненавидишь!

– Я неспособна на ненависть. Только на логические построения. – Ариадна, не спрашивая меня, вышла, а потом спокойно вернулась с подаренным Машей горшком с миртом, даже не обратив внимания на то, что от тряски с нежного растения опадают листья.

– Виктор, я сюда что, ваше вино зря выливала? – Ариадна стукнула горшок об пол, и тот развалился, открывая серую, покрытую плесенью землю. Корней у растения не было, лишь жидкая бурая полуразложившаяся масса.

– Исходя из тех книг, что вы советовали почитать, даже мне, бездушному механизму, было абсолютно ясно, что девушка, желающая осуществить свою репродуктивную функцию, не будет себя вести с мужчиной так, как с вами вела себя Мария. А вам почему это непонятно было? Неискушенная, она вела себя так, как советовали дешевые романы, что она читала.

– Господи… – Я неверяще смотрел на лежащую Машу и мертвую, гнилую землю, отравленную ее вином. – Ты могла сказать раньше!

– Вы бы не поверили. И лежали бы сейчас полуразложившийся и невеселый. Я потратила потом еще две бутылки витального бальзама Грозова, чтобы хоть немного продезинфицировать землю в горшке. И растение все равно погибло. И да, нет у нее в спальне никакого пистолета. Вот что у нее в спальне было еще недавно. – Ариадна порылась в карманах, и на свет появилась обгоревшая черная книжица с кодами управления сыскной машиной. – Не стоит разбрасываться секретными документами. Особенно плохо горючими. Особенно в чужих печах. Сейчас бы лежали еще, чего доброго, моими лезвиями вскрытый, по команде Маши. Держите книжечку, пусть у вас все же полежит. Я знаю теперь, что вы не злоупотребите ею. Вы хороший. Но уж слишком доверчивый. Впрочем, закончим с этим. Нужно действовать.

Миг, и я уже полностью взял себя в руки. Бросив взгляд в окно, я посмотрел на затаившийся в ночи монастырь.

– Многовато тут световеров. Попробуем тихо выйти из монастыря. Я подниму генерала Пеплорадовича с солдатами. Ты – Чистякова и огнеметчиков. Шум поднимать нельзя – иначе катера могут успеть отчалить.

Мелькнувшее за стеклом перепуганное лицо монаха в респираторе нарушило все эти планы. Сорвав с себя защитную маску, он с криком побежал прочь, к заливу.

– Ну что, Виктор. – Ариадна развела руками. – Кажется, мне не стоило все объяснять так подробно. Надевайте респиратор и берите патроны. Пора в бронебашенный скит!

Мы бежали, бежали, пока монастырский двор не оборвался, превращаясь в нависшую над черными водами Мертвого залива кручу. Над Оболоцком вилось пламя: вдалеке уже горел подожженный световерами завод витальных бальзамов Грозова.

Махина обращенной в скит бронебашни береговой обороны высилась перед нами вместе с железом надстроенных над ней серых куполов и прорезавшими небо черными полосами орудий главного калибра. Бронированный люк в ее стене, конечно же, был наглухо заперт, но, к счастью, в бетоне основания нашелся и второй вход. Прежняя железная дверь там, видимо, была взорвана еще при штурме форта в войну, и теперь путь нам преграждали всего лишь окованные железом дубовые доски.

Выпустив лезвия, Ариадна несколькими чудовищными ударами снесла дверь с нашего пути, и мы ворвались внутрь. В рубиновом свете лампад сверкнула сталь топора. Лезвия Ариадны окрасились кровью, и попытавшийся преградить нам путь монах рухнул на бетонный пол. Я выстрелил, попав пулей прямо в затянутое в респиратор лицо второго световера, попытавшегося вскинуть ружье. Разлетелись окровавленные защитные очки, и сектант повалился на уходящую вниз лестницу.

Мы побежали вниз. Казармы, превращенные в кельи, склады. Ниже. Расширившиеся глаза попавшегося нам на пути световера, и короткий удар лезвий Ариадны, бесшумно опустившей тело. Разлом в бетоне и грубо выкованная лестница. Раньше здесь были пороховые погреба, но кирки сектантов вычистили, выбрали кирпич и бетон, создав гигантский молельный зал с высоченными потолками. В зале будто растет лес. Десятки, а может, и сотни тысяч ивовых ветвей с пушистыми почками. Вдоль стен, на полах, в нишах, вазах и бочках. В зале полутьма. Свет множества нефтяных лампад и стеариновых свечей не может разогнать подступающий мрак. Отсветы дрожат на стенах, вырывая из тьмы заплесневевшие лики святых. В зале идет молитва. Сектантов много: не меньше пяти десятков стоящих на коленях людей в черных респираторах. В центре раздутым холмом плоти высится огромный, вызревший плесневик. Сгнившая кожа фосфоресцирует серебристым светом, угадывающиеся в нем человеческие тела покрыты нарывами. Их грудные клетки чудовищно расширены огромной массой переродившихся легких. С каждым выдохом легкие выбрасывают из себя коричневые клубы спор. Споры кругом, на людях, в воздухе, они засыпают ветви ив и коричневым ковром устилают пол. Молитва заканчивается, и люди поднимаются с колен. В дальней стене чернеют коридоры. Ведущие прочь. К причалам.

Пятьдесят человек. И плесневик. Слишком много для нас двоих.

– Ну вот и все. – Я развел руками и поднял револьвер. – Конечная.

Рука чуть дрожала. Веса оружия я почти не ощущал.

– Что вы собираетесь делать, Виктор?

– Открою огонь. Я же взял побольше патронов, чем раньше. У меня четыре пули в револьвере. И еще два запасных барабана. Две пули в пистолете Парослава. И еще две в запасе. Этого хватит, чтобы устроить хаос. Ненадолго. А ты. У тебя есть лезвия.

– Я не справлюсь с помощью лезвий с таким количеством людей. Даже на форсаже.

– Нет, ты нужна не здесь, беги наружу, к генералу Пеплорадовичу. За помощью. Ты с твоей скоростью и лезвиями должна суметь вырваться из монастыря.

– Они же вас убьют. Сектанты внизу. У вас пуль не хватит. Это фанатики.

– Ну а у тебя есть иные идеи? Нет? Тогда уходи. Все равно вдвоем мы тут не навоюем. Слишком много людей. Приведи солдат. Поднимите дирижабли и постарайтесь перехватить катера, если вырвутся в залив.

Я смотрел на сектантов, собравшихся внизу. Кто-то был без оружия, но у многих были заткнуты ножи и топоры за поясами. Несколько человек были при револьверах. После того как они опомнятся, убьют меня быстро. Это радовало. С трудом собравшись, подавив дрожь в руках и опираясь на трость, я пошел к краю лестницы.

Ариадна не уходила, и я печально ей улыбнулся.

– Виктор. – Рука Ариадны внезапно коснулась моей щеки. Холодный металл опалил кожу.

– Уходи. – Я вытащил обгоревшую книгу с кодами управления. – Не заставляй меня прибегать к этому.

Сыскная машина долго смотрела на меня и наконец произнесла:

– Спасибо. Мне было очень приятно с вами работать, Виктор.

Ариадна внезапно мягко положила руку на мою голову. Миг, и железные пальцы вдруг сжались, и она резко приложила мою голову о стену коридора.

11111

Я пришел в себя быстро. Удар не был сильным. Но времени остановить ее уже не было: когда я поднялся на ноги, Ариадна уже стояла внизу, прямо перед толпой сектантов. В рубиновом свете лампад толпа окружала сыскной механизм. Блестела сталь на руках Ариадны и сталь в руках людей. Взвыл, забулькал изрыгающий споры плесневик. Отец Дымогон закричал, поднимая руку в ее сторону. Ариадна резко взмахнула лезвиями. Толпа на миг колыхнулась назад, а затем ринулась на нее. Взмах металлической руки – и первый из сектантов растянулся на разом затемневшем от крови полу. Еще один взмах, и второй из нападавших схватился за разрезанное горло. Толпа сомкнулась вокруг Ариадны. Один из топоров ударил ей в спину. Держась за разбитую голову, я кинулся на лестницу, но было уже поздно. Упало еще несколько людей, кто-то кинулся прочь, волоча за собой внутренности, взвыл, засипел распоротый ударами лезвий плесневик, но толпа сдвинулась, сдавила, и Ариадна зашаталась под десятками ударов. Сектанты повисли на ее руках, ударили топоры, со скрежетом вскрывая железо, но когда толпа почти сомкнулась, Ариадна высвободилась и одним движением разорвала на себе мундир. Зашипел пар, и ее рука поднялась высоко в воздух, держа вырванный из груди флогистон.

Железные пальцы сжались. Звонко хрустнул камень. Все кругом, от заплесневевших святых на стенах до темного, закопченного потолка, утонуло в мертвенно-голубом свете. Толпа отшатнулась, обращаясь в черные силуэты. Грохнуло. Взвился пепел, и зал утонул в чудовищном вихре синего пламени.

Оглушенный, полуослепший, я кое-как сумел подняться и кинулся по лестнице вниз.

Темнота исчезла. Зал был заполнен синим светом. Он был везде, он искрился на сыпящейся с потолка бетонной пыли, его излучали ветви ив, горящие синим холодным огнем, он струился по клочьям ряс и волосам мертвецов, он лучился с потолка и со стен, с ликов святых и догорающего остова плесневика.

Скорчившаяся Ариадна лежала среди заполнивших зал мертвецов. Правой руки не было. Разбитые фарфоровые пальцы левой скребли по выжженному бетону. Грудная клетка смялась, открывая механизмы.

Я кинулся к ней, схватил и прижал к себе.

На закопченном лице с выжженными, пустыми глазами проступила улыбка.

– Виктор. Вы целы. Это прекрасно. Знаете, я вроде бы совершенная машина, но почему-то не подумала, что нужно было закрыть глаза. Я ничего не вижу, Виктор. Совсем ничего. – Ариадна прикрыла пустые глазницы и немного растерянно повернула голову. – Виктор… Скажите, я же справилась? Правда?

В голосе Ариадны был страх. Страх того, что я не скажу ей правды, если все сделанное ею было напрасно.

– Ты справилась. Только молчи. Побереги энергию. У нас еще есть флогистоны в багаже. Я установлю тебе новый.

– Флогистоны… Мне, мне они уже не понадобятся.

Уцелевшей рукой Ариадна с трудом коснулась развороченных взрывом боков. Под разорванным металлом топорщились пластинки гемогенераторов. Изодранные, почерневшие, сочащиеся светящимся кровяным концентратом.

– Держись. Все будет хорошо.

Ариадна со щелчком улыбнулась.

– Очень на это не похоже, судя по вашему голосу… Скажите, Виктор, я совсем плохо выгляжу?

– Я тебя починю.

– Виктор, мы все же недостаточно хорошо знакомы, чтобы я позволяла вам такие вольности по отношению ко мне.

– Лежи, я вернусь быстро. Принесу инструменты и новый флогистон.

– Это будет бесполезно. Пластины генератора крови уже иссыхают. А без них мозгу конец. Блоки памяти жаль… Там было много хорошего. Знаете. А это любопытно. Кажется, сейчас я чуть по-другому взаимодействую с мозгом. Он говорит, что мне холодно, Виктор. Очень холодно и… Наверное, это называется больно. Останьтесь со мной. Прошу вас. Я бы не хотела отключаться навсегда. Но если выбора нет, пожалуйста, побудьте рядом. Я не хочу, чтобы мое мышление закончилось без вас. И наверно… Простите за все.

Искореженная железная рука протянулась ко мне. Обняв ее, я сжал полнящиеся фарфоровыми осколками пальцы.

Синий огонь догорал на ветвях ив. Свет, заполнивший зал, медленно-медленно угасал.

Эпилог

Над Петрополисом собиралась гроза. Первая гроза этой весны. Лил дождь. Кислотный, как и всегда. Последние кучи черного снега исчезали в его пелене. Размякшая земля комьями прилипала к сапогам, мешала идти, точно не хотела, чтобы мы увидели то, что происходит дальше.

Удары тяжелых капель дождя и лопат. Рабочие в кожаных куртках трудятся над ямой, что уже начала заполняться водой. Ветер гонит по небу темный дым. Дождь все усиливается. Строй солдат в багряной форме уже выстроился поодаль, держа винтовки дулами к низкому мрачному небу.

Вспышка молнии, вырывающая из дождя затянутый в черные одежды девичий силуэт, окруженный золотом придворных мундиров. Всепресветлейшая, Пародержавнейшая, Великая Государыня Императрица Екатерина Третья шла по проложенным в грязи мосткам. Вот она приняла из рук одного из князей белоснежный камень и положила его в отрытую яму, закладывая фундамент часовни, посвященной погибшим в Оболоцке и избавлению Петрополиса от мора.

Над нашими головами пронесся залп. Затем еще и еще. Церемония продолжилась, а окруженная царедворцами императрица пошла прочь. Лишь на секунду ее глаза быстро скользнули по толпе.

– Она на вас посмотрела, Виктор. Никогда бы не подумал… что вы так быстро оправдаете мои надежды. – Стоящий возле меня Мороков хищно улыбнулся.

– А кто думал? Никто. – Я сцепил руки за спиной. Капли дождя били по прорезиненным зонтам, что держали над нами графские слуги.

– Пойдемте, Виктор. Тут уже все. Пора поговорить. – Граф указал на стальной собор с налитыми светом прожекторов стеклянными куполами. В отличие от площадки, где строилась часовня, там не было места ни снегу, ни грязи. Земля, выложенная зеленым и красным стеклом. Узор столь искусен, что кажется – под отравленным небом и правда раскинулись цветы. Гранитные обелиски с высеченными крестами, массивные и увенчанные бьющими в зенит прожекторами. Совсем маленькие фонарики стоят на надгробиях младших чинов, но чем ближе к храму, тем сильней бьют в небо прожектора с могил генералов и статских советников, графов и князей. Мы шли через кипящий от света дым навстречу громаде стального храма.

– Вы часто здесь бываете, Виктор? Нет? Очень зря. Я вот люблю гулять по кладбищу. Это дисциплинирует и приучает не тратить время впустую.

Мороков вдруг невесело усмехнулся и кинул взгляд на строгий обелиск, показавшийся невдалеке от дороги. На белоснежном мраморе была вырезана знакомая нам фамилия.

– Знаете, Виктор, я вдруг понял, что то же самое сказал Светлане, перед тем как она отбыла в Оболоцк. Мы даже шли с ней, кажется, по этой же дорожке. Да… Как жаль, что ей был отмерен такой короткий срок. – Граф посмотрел на могилу доктора Луччевской. – Какие у меня на нее были планы, как много она бы успела сделать для империи, проживи хоть чуть дольше.

– Она сделала достаточно. Вы можете ею гордиться. Если бы она не начала расследование, Петрополис был бы уже поражен Гнилью.

Мороков пожал плечами.

– Я и так всегда ею гордился. Только никогда не говорил об этом. Не хотел, чтобы она расслаблялась. Что ж, теперь ей мои слова уже не требуются. Мертвецы не нуждаются в благодарностях.

Лицо графа обратилось в сухую маску, не давшую появиться на нем и тени эмоции. Покачав головой, Мороков продолжил.

– Впрочем, и то хорошо, что она напоследок успела сделать достаточно, чтобы Петрополис спасли вы. – Граф сделал особое ударение на последнем слове. – Императрицу весьма впечатлил доклад об этих событиях. И весьма, весьма впечатлили ваши действия. Сразу после того, как закончится суд над Лазуриилом и его сектантами, можете ожидать чин титулярного советника, поздравляю. А может быть, вас даже произведут сразу в коллежские асессоры, кто знает. Так что, помяните мои слова, – продолжите так делать карьеру, и вы тоже где-нибудь здесь ляжете. В граните и мраморе будете, под бронзовыми венками.

Граф выдержал паузу, внимательно разглядывая меня.

– Вот только, Виктор, во сколько лет вы в эту землю опуститесь, вот в чем вопрос.

Мороков указал на высокий обелиск из красного мрамора, увенчанный ослепительным серебряным прожектором, пробивающим дымную тьму. Ни надписи, ни даты на памятнике. Только железная урна с прахом в застекленной нише, заполненной живыми цветами.

– Посмотрите – Орфей Клекотов, прошу любить и жаловать. Уж из уважения к папеньке разрешили его похоронить здесь. А видите там, у стен церкви, рядом с могилой архиерея – памятник из белого гранита с позолоченным светильником? Весь в цветах из лучших оранжерей? Это Кошкин ваш последний дом обрел. Вы думаете, в Промышленном совете забыли о них? Нет, все они помнят. Вы нажили себе очень много врагов этими смертями. И вам ничего не простят, даже несмотря на то, что вы сделали в Оболоцке.

– Разве Клекотов и Кошкин имели в Промышленном совете такой вес?

– Важен не вес, а то, что вы против промышленников посмели вести расследования. И то, что на вас императрица внимание обратила после этого. Такое Промышленному совету сильно не понравится. Императрицу-то они терпеть вынуждены, а вот людей, что могут быть полезны правительнице, погубить им куда проще. Так что и Клекотов-старший, и все остальные обязательно попробуют с вами поквитаться. Будьте осторожны. Вы мне нужны. Помните об этом.

За разговором мы миновали собор и вышли к ограде кладбища, где стоял серебристый локомобиль графа.

– Я рад, что нужен вам, Серафим Мирославович. И я постараюсь быть вам как можно более полезным. Я заинтересован в нашей дружбе.

Я вопросительно посмотрел на графа, и тот наконец кивнул.

– Что ж, Виктор. Я тоже заинтересован в ней. Поэтому извольте. Как видите, все по вашей просьбе.

Рука в белой перчатке указала на невысокую фигурку, стоящую возле ограды в окружении графских инженеров.

– Я не понимаю только, зачем? Я мог бы выдать вам другую сыскную машину. Сами знаете, что ремонт обошелся немногим дешевле, чем изготовление новой.

Я почти не слышал графа, глядя в синий свет глаз за пеленой кислотного дождя.

– Но, Виктор, я уважаю вашу настойчивость. Сколько своей крови вы успели вылить на ее гематические пластины, прежде чем дотащили ее до мастерской? Литр? Больше? Наверное, оно того стоит, раз вы так сделали. Знаете, не мне судить о ваших с Ариадной отношениях, но потом, как она вам наскучит, давайте выпишу вам «Афродиту». Наша самая последняя модель, между прочим. Для сыскных дел, конечно, подходит весьма посредственно, зато для дел иных, так сказать… утонченно-куртуазных, самое оно. В общем, машина-компаньон, разработанная для самых взыскательных особ…

– Довольно, граф. Давайте без этого.

Мороков развел руками и ушел прочь, к ожидавшему его роскошному локомобилю. Его инженеры сели во вторую машину, и мы с Ариадной остались одни.

Она изменилась с тех пор, как врачи и механики Инженерной коллегии восстановили ее механизмы. Новые руки. Более изящные и тонкие. Глаза стали ярче, и даже волосы, восстановленные после огня, теперь сильно отливали синевой.

Впрочем, это не стало новостью. Каждый вечер после работы я и так проводил в Инженерной коллегии, следя за работой кудесников Морокова. И тем не менее я шагнул к ней неуверенно, со страхом.

Поколебавшись, она тоже шагнула вперед.

Мы стояли друг напротив друга, разделенные лишь тонкой завесой заканчивающегося дождя.

– Я очень рад, что тебя удалось спасти, – сказал я и тут же выругал себя за то, что начал с таких глупых слов.

Повисло молчание, и Ариадна разорвала его первой.

– Знаете, Виктор, пока меня чинили в Инженерной коллегии, я очень много думала. У меня было время для этого. Думать вообще очень легко, когда не можешь видеть, не можешь слышать, когда не можешь управлять своим телом и твоя вычислительная машина остается последним твоим прибежищем.

– И о чем же ты думала?

– О нас с вами, Виктор. О нас с вами. – Она подошла ближе, и ее рука чуть коснулась моей. – Знаете, а ведь если подумать… Как вы считаете, кто виноват в том, что произошло в монастыре?

– Владыко Лазуриил?

– Это и так ясно, но кто кроме него? Не знаете? А я вот поняла для себя. Мои логические схемы сделали четкий вывод. Вы, Виктор. Вы во всем случившемся виноваты. Вы виноваты в том, что я чуть не была уничтожена. Вы – со своим дурацким желанием привить мне ваши слабые человеческие ценности. Ну как, скажите, как? Как я, совершенная машина стоимостью сто сорок четыре тысячи золотых царских рублей, смогла подумать, что являюсь менее ценной, чем жизнь человека в десятом классе табели о рангах? Ох, Виктор, как же смешно я себя повела! И как здорово, что в Инженерной коллегии мне сбросили все настройки вычислительных машин до заводского уровня. Я наконец-то стала собой нормальной. Виктор, ну как вы вообще могли устроить такую глупость?

Я почувствовал, как земля уходит у меня из-под ног. Кровь отхлынула. Сердце наполнил чудовищный холод. И лишь затем я вдруг понял, что отчетливо вижу, как губы Ариадны дрожат в абсолютно тщетной попытке подавить появляющуюся на них улыбку. Из последних сил она еще пыталась держать серьезную маску, но переливающиеся, полнящиеся синими искрами глаза выдали ее с головой. Мы не выдержали и рассмеялись в два голоса прямо у кладбищенских ворот. Шагнув вперед, я крепко обнял свою напарницу, что есть сил прижимая к себе.

– Спасибо, Виктор, – тихо и вдруг очень серьезно сказала она, и ее руки несмело коснулись моих плеч.

– Это тебе спасибо.

Мы долго, очень долго простояли у кладбищенских ворот: до той поры, пока не закончился дождь, до той поры, пока ветер с Мертвого залива не разорвал на секунду тяжелые тучи, до той поры, пока выглянувшее на миг солнце не заполнило прекрасный Петрополис золотом своего света.

Content

Тимур Суворкин
Ариадна Стим. Механический гений сыска

Пролог

Часть первая. Человек в футляре

0001

0010

0011

0100

0101

0110

0111

1000

1001

1010

1011

1100

1101

1110

1111

Часть вторая. Кошкин дом

0001

00010

00011

00100

00101

00110

00111

01000

01001

01010

01011

01100

01101

01110

01111

10000

10001

10010

10011

10100

10101

10110

10111

11000

11001

11010

11011

11100

11101

11110

11111

00000

Часть третья. Темное царство

0001

00010

00011

00100

00101

00110

00111

01000

01001

01010

01011

01100

01101

01110

01111

10000

10001

10010

10011

10100

10101

10110

10111

11000

11001

11010

11011

11100

11101

11110

11111

Эпилог