Ночи становятся короче

НОЧИ СТАНОВЯТСЯ КОРОЧЕ

1

Под крылышком тетушки Риго дни у Лаци протекали тихо и размеренно. После обеда, лежа в саду под высокими георгинами или в тени кустов смородины, он читал или просто лежал на солнце, всматриваясь в даль и подставляя свое тело горячему ветру, который без труда гнал по небу тучи, похожие на клочки ваты, приносил с Чепеля сухой, пропитанный газом воздух, играл в футбол старыми помятыми газетами и пожелтевшими листьями деревьев.

Тишина, безделье, отдых были приятны, а об опасности Лаци не думал. Каждый вечер к нему приходила Магда, и однажды он поделился с ней своими самыми сокровенными мыслями.

— …Я решил посвятить свою жизнь борьбе против фашизма и ни за что не отступлюсь от этого. Знаю, что однажды серым осенним утром меня могут схватить полицейские, изобьют, а потом выведут во двор и расстреляют. Или, может быть, повесят, предварительно потаскав по судам.

— Какие ужасы ты говоришь… Стоит ли об этом думать? — прервала его Магда.

— Нет, давай поговорим, — заупрямился Лаци. — В этом нет ничего ужасного. Если мы взялись за дело, должны быть готовы ко всему.

Да, возможно, однажды серым осенним утром…

Последняя фраза звучала как начало романтической поэмы. Лаци почувствовал это и сам немного удивился: почему он снова возвращается к этой мысли, ведь в смерти нет никакой романтики. И борьба их не так уж романтична, просто они не могут без нее жить.

Стояло лето. Он сидел в саду на окраине города и знал, что его бездействие временное. У него есть товарищи, худые, загорелые рабочие парни с окраины Будапешта.

Греясь на солнце, Лаци подумал о том, что, возможно, правы были Йене и Шуханг, когда уговаривали его написать книгу о них самих, чтобы потом люди знали, как они жили, что делали на этой земле, простые рабочие ребята, впитавшие в себя все запахи рабочей окраины.

Написать, чтобы завтра, когда не будет затемнений на окнах и море электрического света будет освещать ночные улицы города, когда никто не будет бояться полиции, а спящие люди не будут вскакивать по ночам от воя бомб, можно было прочитать об этом в книге.

Время бежало быстро, но дни были похожи один на другой, как близнецы. Тетушка Риго, глядя в окно сквозь кофейный пар, задумчиво произнесла:

— Как быстро летит время…

И в самом деле, неужели уже сентябрь?..

Лаци посмотрел на яркий свет и внезапно почувствовал запах сухой листвы и аромат пропитанной росой осенней земли.

Воспоминания нахлынули на, него: ему казалось, что он видит шумные, размахивающие портфелями стайки бегущих беззаботных ребятишек и среди них — себя, пугливого сорванца. Как быстро пролетало тогда лето, каникулы! Сентябрь приходил со своими заботами: где раздобыть столько тетрадей, книг, карандашей?..

Осенью, когда Лаци сидел над скучными школьными заданиями, летние месяцы казались ему бесконечно счастливыми. Осень всегда приносила новые заботы: новый класс, новые учителя, новые учебники. Для школьника ею как бы заканчивалась одна эпоха и начиналась другая, незнакомая.

Еще никогда Лаци не ждал так перемен, как этой осенью: близилось освобождение. Это было очевидным, но сам процесс казался слишком длинным. Шуханг посоветовал Лаци исчезнуть на день-два, пообещав, что потом его спрячут. Магда тоже успокаивала и просила: «Спрячься где-нибудь, а потом найдем тебе квартиру».

Но день проходил за днем, а Магда беспомощно разводила руками: ничего подходящего найти пока не удалось. А Шуханг и вовсе не показывался. Он исчез, и никто не знал, где он находится. Магда поддерживала связь с Франци Бордашем и Пиштой Хамошем. Работать было трудно, потому что везде были провалы. Лаци не входил в эту группу. Он пытался успокоить себя. Внушал себе, что в Будапеште живет много народу, и ни у кого на лице не написано, кто из них дезертир. Вскоре появится Шуханг, ему дадут оружие, и он начнет действовать по-настоящему. Ну а пока надо скрываться.

Иногда он даже смеялся над своим положением: мать живет рядом, через несколько улиц, отец каждое утро проходит мимо него на остановку трамвая, а он не может с ними поговорить.

«Наш сынок — солдат, мать!» — говорит отец с гордостью жене, а она только вздыхает: «Где-то сейчас наш бедный ребенок? Где-то он мерзнет?..»

Лаци почти целыми днями читал книги и все чаще задумывался. А однажды в голову пришла такая мысль: «Поступок, который я совершил, бежав из армии, завел меня в тупик. Черт бы меня побрал! Сижу тут и жду, когда меня схватит полиция…»

Они с Йене только что поужинали. Тетушка Риго сидела у печки и перебирала старые газеты, а они тихо разговаривали. Кругом стояла тишина.

Вдруг кто-то сильно начал колотить в ворота. Все замерли. У Лаци мелькнула мысль: «Донес кто-то из соседей».

Били и кулаками и ногами.

«…Ничего нельзя сделать, бежать некуда, спрятаться тоже негде. Если это полицейские, я крикну им: «Да здравствует родина и Коммунистическая партия Венгрии!» В шкаф я не полезу. Выйду им навстречу, и все». Лаци растерянно улыбался. Хотелось всех успокоить, и в то же время было стыдно, что он навлек беду. Промелькнула мысль, что они даже не договорились, что будут говорить в такой ситуации. Что скажет Йене? Ведь его тоже могут схватить: укрывать дезертиров запрещается. Поднявшись, Лаци пошел к двери.

— Оставайтесь на своих местах, скажите, что я пришел только сегодня, мол, поссорился со своими стариками. Больше вы ничего не знаете, — сказал Лаци. Ему казалось, что он улыбается, на самом же деле он был белый как полотно, а в глазах застыл страх.

— Ты сошел с ума! — крикнул Йене. — Никуда ты не пойдешь, я сам посмотрю, кто там, — и, оттолкнув Лаци, он выключил свет и вышел.

Йене плохо закрыл за собой дверь, и она, тихо поскрипывая, снова медленно открылась. Лаци стоял, прижавшись к стенке. Ночная прохлада и аромат трав приятно освежали. Выглянул в темноту. Лучи прожекторов беспокойно бороздили небо, хотя шум моторов нельзя было различить. Со стороны улицы долетали обрывки фраз.

«Забавно, — подумал Лаци, — я почему-то всегда представлял, что все это произойдет именно на рассвете. Всегда видел перед собой серый осенний рассвет и туман, который превращал двор, деревья, стены в нечто романтическое. А сейчас — темная ночь».

Лаци напряженно вслушивался в тишину, которая теперь давила на него тяжелым грузом. Потом услыхал приближающиеся шаги Йене. Он шел один.

Лаци почувствовал, что на сей раз опасность миновала, но еще не смел поверить в это. Сердце бешено колотилось в груди.

Йене закрыл дверь, включил свет и протянул другу желтый лист бумаги.

— И мне прислали повестку. Это был почтальон.

Лаци закрыл глаза, чтобы скрыть радость, которая в данный момент была явно неуместной.

— Мы действительно упустили из виду, что и до тебя дойдет очередь.

Тетушка Риго зарыдала.

— Что со мной будет, если и тебя заберут?..

— Ну что ты, мама, — перебил ее раздраженно Йене. — Не в этом дело. Если будут искать меня здесь, найдут и Лаци. Во всяком случае, еще сутки в нашем распоряжении.

Друзья начали обсуждать сложившееся положение.

— Завтра придет Магда, даст нам какой-нибудь адрес, и мы решим мой вопрос, — сказал Лаци и, волнуясь, добавил: — Но к сожалению, это не решит твою проблему.

— Глупости, не сердись. — Йене зашагал взад и вперед по комнате, заложив руки за спину. — Неужели ты думаешь, что мы выгоним тебя на улицу?

— До сих пор вы были вместе, Лацика, и дальше останетесь вместе, — заметила тетушка Риго.

— Давайте все отложим на завтра, — устало проговорил Йене. — Утро вечера мудренее.

Он разорвал повестку и бросил ее в печку. Тетушка Риго оставила парней одних. Она долго не ложилась спать: заботливо собирала сыну в дорогу белье и теплые вещи.

— Я все больше убеждаюсь в том, что нам нужно поехать в Сигетчеп, — сказал Йене так, словно после долгих рассуждений наконец пришел к окончательному выводу.

— При чем здесь Сигетчеп?

— Дело в том, что братья Шомоши снимают там комнату на хуторе у одного крестьянина-шваба. Летом они проводят там выходные дни. Рядом Дунай, тихий залив. Осенью и зимой дом пуст, так как хозяин живет в селе.

— Крестьянин-шваб… — повторил Лаци. Его беспокоило, что он будет далеко от Магды.

— Летом я разговаривал со стариком. Он не любит Гитлера. Говорит, что здесь у него хозяйство, семья. Куда ему отсюда деваться? Русские уже в Карпатах, и пусть его оставят в покое.

— И все же это опасно… Чужое село… А как туда добраться?..

— А если тебе здесь набросят веревку на шею?..

Проснувшись рано утром, Йене пошел к Шомошам, но по дороге зашел к Ачам, чтобы предупредить Магду.

— Я думаю, Йене прав, — сказала девушка, когда она пришла проститься с Лаци. — Можно придумать и причину для вашего переезда: разбомбили ваш дом. Однако документы, хоть какие-то, надо раздобыть. В этом я могу помочь.

Они сидели рядом на диване. Лаци прижал к себе Магду, чувствуя теплоту ее девичьего тела. Только теперь он осознал, что ему предстоит разлука с ней на несколько недель, может, даже на несколько месяцев. До сих пор они всегда были вместе, могли хоть каждый вечер разговаривать, целоваться. Всматриваясь в серые глаза девушки, Лаци особенно остро почувствовал, как она дорога ему.

— Я с тобой вот так просто расстаться… сейчас…

— Здесь?..

— Тетушка Риго ушла из дому.

— Но может прийти в любую минуту.

Магда встала. Лаци скорчил горькую гримасу.

— А если бомба сюда упадет или… Все может случиться, и тогда, возможно, больше никогда не увидимся…

Магда притянула к себе парня:

— Дорогой мой Лацика, не говори про такие ужасы…

Вскоре пришел Йене. Он говорил с Арпи Шомошем, и тот согласился, чтобы они пожили в его комнате; за комнату до рождества уплачено… Одним словом, живут в селе две сестры, за которыми ухаживают братья Шомоши.

Йене покраснел, пока объяснял Магде, с какой целью снимается квартира, а Лаци не выдержал, чтобы не высмеять его.

Магда попросила у ребят их фотокарточки и ушла. Вернулась она к обеду. Принесла справки и удостоверения, что оба работают на военном заводе и потому освобождены от несения военной службы.

— Теперь вы хорошо прикрыты, — сказала девушка.

Ребята отправились в путь. До проспекта Шарокшари шли пешком. Лаци переживал, как бы случайно не встретить мать, брата или кого-нибудь из соседей.

До отправления поезда осталось десять минут, и парни, стоя на улице, рассматривали прохожих.

В сторону Пешта гитлеровцы пошали колонну военнопленных. Оборванные, шатающиеся, они с трудом тащились по улице. Были среди них такие, кто поддерживал под руку соседа. Вооруженные гитлеровцы кричали, чтобы пленные шли быстрее.

Один пленный, шедший сбоку, вдруг упал. Несколько минут он лежал лицом вниз, потом пытался встать и снова упал на пыльную дорогу. К нему подбежал, снимая на ходу карабин, гитлеровец.

— Бог ты мой, сейчас он его застрелит! — вскрикнула женщина.

Пассажиры, вышедшие из зала ожидания, стояли на краю тротуара и смотрели на колонну.

Не верилось, что таким теплым осенним днем на окраине Будапешта в присутствии множества людей кто-то может снять карабин и ни за что убить человека.

Ведь этот гитлеровец, казалось, тоже был человеком. Несколько располневший мужчина лет сорока. На его лице не было видно печати подлости или зверства. Скорее всего, оно выражало рассеянность и тупость.

В этот момент к лежавшему на земле пленному подошел товарищ, обнял его и поднял. Гитлеровец замахнулся на только что лежавшего на земле пленного прикладом, но другой пленный, который поддерживал ослабевшего товарища, повернул к гитлеровцу свое черно-серое лицо и сунул ему под нос костлявый кулак.

Гитлеровец пробормотал что-то и пошел в голову колонны. Раздался свист приближающегося состава, и люди побежали на платформу.

Когда проехали Дунахарасти, Лаци, задумчиво глядя перед собой, произнес:

— И откуда у этих русских такая сила?

— А у нас откуда наша беспомощность?.. — вопросом на вопрос ответил возмущенный Йене. — Сейчас мы вынуждены молчать, да и не могли бы поступить иначе. И такова, пожалуй, вся Венгрия. Но бывает в жизни каждого человека такая минута, когда он, не думая о последствиях, рискует жизнью, действует по совести, без оглядки, так как знает, что позже ему будет стыдно смотреть людям в глаза. Не такая ли минута была сейчас?

Лаци ничего не ответил другу. Он молча смотрел в окно. Потом закрыл глаза и стал прислушиваться к убаюкивающему стуку колес. На него нахлынули воспоминания.

В Сигетчепе они сошли с поезда и отправились искать подруг братьев Шомошей, сестер Видоцки. Им повезло: обе сестры оказались дома. Они чистили в летней кухне перец для приготовления лечо. Одеты сестры были в ситцевые платья, на ногах — старые башмаки. Вид самый что ли на есть домашний. Видно было, что они не рассчитывали на приход молодых людей. Йене они знали по рассказам своих ухажеров, и ребятам достаточно было сослаться на Арпи, чтобы их сейчас же начали устраивать на новом месте.

— Марчи, ты готовь лечо, а я сбегаю к дядюшке Франци, — распорядилась Клари, старшая из сестер.

Лаци украдкой рассматривал пышных белокожих и белокурых девушек, казалось, специально созданных для любви. Можно было понять братьев Шомошей с их желанием снимать отдельную комнату.

Старику швабу не надо было долго объяснять, что к чему. Он, что называется, без разговоров отдал ключи Лаци.

Для друзей наступили времена безделья и кочевой жизни. Лето близилось к концу, над головой ярко сияло солнце, и ребята каждый день ходили купаться на Дунай. Лаци находил, что вода в реке стала уже холодной, но все же купался, а потом сразу же бежал на лужок погреться на солнышке. Йене же мог часами сидеть в воде. Через несколько дней они вырезали себе удочки, но примитивные самодельные крючки, сделанные из булавок, рыба пренебрежительно обходила стороной.

Накупавшись, друзья рвали яблоки и груши в садах, бродили вдоль реки, жарили на костре сало. Иногда им попадался почтальон, развозивший на велосипеде письма и повестки по хутору. Он приветствовал их, как старых знакомых. Когда же они еще издали замечали приближавшийся наряд жандармов, сразу скрывались в зарослях кукурузы.

На ужин варили картофельный суп или пекли картошку. Иногда в гости к ним приходила одна из сестер Видоцки — чаще всего это была Клари, — приносила им свежие газеты и, пока они читали, быстро готовила им ужин. Потом она усаживалась на пороге, подтянув колени к подбородку и, прислонившись спиной к дверному косяку, курила сигарету и разговаривала с Йене. Лаци казалось, что Клари приятно быть в обществе Йене, и, может быть, она даже ждет какого-то сближения с ним, потому что Арпи находится сейчас далеко. Домой она уходила поздно, когда на землю спускалась ночь. Клари не разрешала ребятам провожать ее: боялась, как бы они случайно не наткнулись на наряд жандармов. Лаци редко разговаривал с ней. Магда настолько завладела его сердцем, что на других он не обращал никакого внимания.

В конце недели к ним пришла тетушка Риго. В большом узле она принесла им сало, буженину, круглый домашний хлеб и повидло. После смерти мужа она все больше и больше избавлялась от привычек горожанки и вновь превращалась в простую сельскую женщину, которая ради своего ребенке готова была пойти на любые муки.

Лаци целый день прождал Магду: они договорились о встрече еще в прошлое воскресенье. Ему так не терпелось поскорее увидеть девушку, что он часто выходил за ворота и глядел на дорогу, извивающуюся посредине вспаханного поля, в надежде увидеть ее стройную фигурку в цветастом платье. Но Магда почему-то не шла. На землю спустились сумерки. Тетушка Риго с тяжелым сердцем собралась уходить. Расплакавшись, она стала обнимать Йене, погладила по лицу Лаци, потом ушла, чтобы засветло попасть на станцию.

Ребята остались одни. Не зажигая лампу они сидели перед печкой, всматриваясь в танцующие по поленьям языки пламени.

Лаци не мог скрыть своего плохого настроения.

— Все-таки я по-иному представлял себе развитие событий, — вырвалось вдруг у него. — Я думал, русские перейдут через Карпаты, потом хлынут в Альфёльд и через несколько дней окажутся в Будапеште. Через несколько дней, ну самое большее через две недели… Оказывается, надо ждать. Но до каких пор?..

— Что же делать?..

— Ничего. Дело в том, что… Здесь просто можно задохнуться! Будто в клетке сидишь…

— Какая клетка? Ведь вся страна до самого Дуная в руках русских. А могло быть гораздо хуже.

— Ты, конечно, прав. Если бы сегодня пришла Магда, было бы легче.

— Что-то ей помешало. Может, за ней следят, а может, заболела.

— А что, если я сам навещу ее? На поезд еще успею, а утром вернусь…

— Ты с ума сошел. Так рисковать нельзя.

Лаци приуныл. Он понимал, что этого нельзя делать. Ведь речь идет не только о нем самом. Он в ответе и за Йене.

Никогда еще он не чувствовал себя таким беспомощным.

— И еще одно я не понимаю, — заметил Лаци, — почему мы до сих пор сидим здесь?.. Ведь нам обещали дать оружие, задание, включить в группу Сопротивления…

Немного подумав, говорить ли Йене все, Лаци продолжил:

— На человека, решившегося дезертировать из армии, вполне можно положиться во всем. В таком положении находишься и ты, и я, и многие сотни молодых парней. Нам терять нечего. А мы только и делаем, что прячемся. Прячемся и думаем, что в этом-то и заключается весь наш героизм.

Часов в десять зазвенели стекла в окнах. Ребята выбежали во двор и, задрав головы вверх, уставились в черное небо. Через несколько минут заговорили зенитные батареи, прикрывавшие Будапешт, а затем лай орудий захлестнули взрывы бомб.

А самолеты противника все плыли и плыли по небу. Судя по звуку бомбовых разрывов, бомбили район Чепеля и Кёбаньи. Воздушный налет длился добрых полчаса. В городе начались большие пожары. Их зарево было отчетливо видно на горизонте.

Лаци и Йене невольно вспомнили родных, сидящих где-нибудь в бомбоубежище. Кто-то из них останется в живых, а кто-то нет…

Наутро полил дождь. Холодный и сильный. Он шел темной, серо-свинцовой стеной, закрывая все окрестности. Сильный ветер срывал с деревьев последние листья, вбивая их в грязь.

— Этот дождь унесет все, что осталось от лета, — пробормотал Лаци. Облокотясь на матрац, он поглаживал свой небритый подбородок и глядел на потоки дождя.

— Остается заняться чтением, — сказал Йене. — Это и приятно, и полезно.

— Да, но только и чтение надоедает.

Не успели ребята приготовить завтрак, как во двор въехала подвода, с которой не спеша слез дядюшка Франци. Покрыв лошадей попоной, он постучался к ребятам. Они усадили старика к столу, Йене налил ему стакан наливки. Старый шваб опрокинул его в рот, закрутил сигарету и осторожно заговорил:

— Знаете, ребята, я никогда не совал свой нос в ваши дела. По мне, живите спокойно сколько хотите. Но почтальон вчера очень интересовался вами, расспрашивал, кто вы такие, что за люди, что здесь делаете… Это значит, что…

«Почтальон?..» Лаци мысленно представил светлые усики и доброжелательную улыбку почтальона, которой он всегда одаривал их, проезжая на велосипеде.

— Говорят, несколько человек забрали из-за него, — сказал на прощание дядюшка Франци. Он не спеша влез на козлы. — На всякий случай, я вас не видел и ничего не говорил.

Щелкнув кнутом, он выехал со двора.

— Ну, что ты на это скажешь? — спросил Лаци друга.

— В конце концов, у нас неплохие документы, — нерешительно проговорил Йене.

— Хорошие-то они хорошие, если проверяют их в спешке. Но если приглядываться к каждой буковке, то нам несдобровать.

— Так-то оно так, но идти нам некуда.

Они поспорили несколько минут. Йене никак не хотелось уходить с этого места, а Лаци не терпелось поскорее вернуться в Пешт и узнать, что случилось с Магдой. Когда же Йене догадался, что за твердостью друга скрывается эгоизм влюбленного, он окончательно вышел из себя. Они уже почти решили, что один из них уходит, а другой остается, когда неожиданно нагрянула Магда. С волос ее струйками стекала вода, пальто промокло насквозь, обувь доверху испачкана грязью.

— Я была бы здесь утром, но возле моста разбомбили путь. До сих пор чинили. — Она села на стул и стала выжимать волосы.

— Ты же обещала прийти еще вчера… — робко проговорил Лаци.

— Не смогла.

— Пойми меня правильно… Ночью была бомбардировка… В голову лезли ужасные мысли…

— Мне тоже хотелось поскорее попасть к тебе, но дела…

Лаци догадывался, чем занималась девушка, но все же не мог избавиться от подозрения, вызванного тем, что в воскресенье она внезапно уехала.

— Я думала, ты мне обрадуешься. — Магда говорила холодно, чувствовалось, что через секунду у нее испортится настроение. Нужно было срочно спасать положение, а не выяснять отношения.

— Не сердись, дорогая, прошу тебя, но перед нами возник один вопрос… Мы оба сильно нервничаем. — Лаци сжал руками обветренное холодное лицо Магды, поцеловал, потом стал рассказывать девушке о посещении старого шваба и его предупреждении.

Магда вскочила.

— И вы еще здесь?!

— А где нам быть?

— Под землей, на небесах, где угодно, но только не здесь. Вам нужно немедленно уходить отсюда, дорога каждая минута…

— Что ты, Магдушка, не надо так пугаться… — Йене старался быть веселым. — Старик шваб просто струсил.

— Неужели ты не понимаешь?.. — Лицо Магды стало строгим. — Каждую минуту здесь могут быть полицаи. Старик знал, что говорил. — Она задумалась. — Я выйду на улицу и буду наблюдать, а вы быстрее собирайте вещи.

Магда вышла на дождь. Через несколько минут ребята стояли рядом с ней с туго набитыми рюкзаками.

Дождь лил как из ведра. Над головами низко плыли свинцовые тучи.

— Ну ты, бедный, странствующий, бездомный венгр, теперь куда? — тяжело вздохнув, спросил самого себя Йене.

Было обидно уходить из этого уютного уголка, служившего им неплохим убежищем.

— Сейчас пойдем кукурузным полем. После Сигетчепа есть небольшая остановка в сторону Пешта. Мы должны добраться до нее.

— Станция есть и поближе, в селе, — вставил Йене.

— Но она кишит полицейскими.

Больше Йене не сказал ни слова. Магда предостерегала их быть осторожными: двигаться в кукурузе незаметно, идти вдоль рядов и не шуметь. Сделать это было совсем не просто, тем более с тяжелыми рюкзаками. Кукурузное поле тянулось до самых виноградников. Прежде чем выйти на дорогу, Магда остановила ребят. Огляделась, потом резко отпрянула назад. Прижав руку к сердцу, прошептала:

— Не двигайтесь! Полицейские стоят перед самым домом. Два полицая и почтальон.

— Дождь размыл следы, — шепнул Йене. — Так что не страшно.

Они долго стояли неподвижно. Потом девушка снова выглянула на дорогу и сказала:

— Ушли в сторону Дуная.

Добрый час блуждали они по кукурузе. Все трое промокли до нитки, по спинам струйками лилась вода. Потом забились в заброшенную сторожку и немного пообсохли.

— Теперь нужно дождаться вечера, в таком виде на поезд садиться нельзя.

Закусили салом, выпили остатки наливки.

— Я знаю, куда нам теперь идти! К Марци Папиру! — вдруг радостно воскликнул Йене.

— Куда?

— К моему дяде Мартону Папиру, а попросту все мы зовем его Марци Папир. Он главный швейцар в одном особняке.

— Не сходи с ума, я такого не знаю.

— Да успокойся, — проговорил Йене, — живет он в Буде, на улице Пашарети. Марци Папир главный швейцар страхового общества «Фортуна», кроме того, он смотритель личной виллы директора. Сам он живет в полуподвале, тетушка Бориш помогает служанке. Зимой дядюшка Марци топит еще и котельную. Места у него достаточно, и мы до скончания века можем жить у него, как у Христа за пазухой.

— Тебя, возможно, и примут, но что скажут по поводу меня? — спросил Лаци.

— Что скажут, что скажут… Что они могут сказать? — Йене недоуменно пожал плечами… — Марци Папир — добродушный задунайский крестьянин, который перебрался в город и сделал там карьеру. Конечно, он угождает господам, за что и получает приличные деньги, как главный швейцар, имеет бесплатную квартиру. Одним словом, сидит в кастрюле с мясным бульоном, только успевай хлебать.

— И боится, что вдруг все переменится, — наметил Лаци.

— Точно.

— Тогда чего же мы от него хотим? — с раздражением спросил Лаци.

— Я тоже не все понимаю, — сказала Магда.

— Подождите, я еще не кончил. Я хорошо знаю среду, в которой вырос сам. У нас в крестьянстве все обстоит просто. Крестьянин знает, что существует мир, в котором он должен жить, а чтобы выжить, надо быть ловким, хитрым и умным, надо как-то вылезти из нищеты, воспитать детей, обучить их ремеслу — одним словом, сделать так, чтобы и они вышли в люди. — Разгоряченный недавно выпитой наливкой, Йене говорил с воодушевлением, энергично жестикулируя руками. — Как вам объяснить? Наша жизнь сильно отличается от вашей, вы пришли из рабочей среды, вы пролетариат, у вас есть классовая солидарность, которая вас сплачивает, объединяет, а у нас, крестьян, каждый в одиночестве охотится за своим счастьем. Я протестант, для меня вера значит очень много. Дядюшка Марци начал ходить в церковь тогда, когда узнал, что и господин регент тоже протестант. У нас, протестантов, очень ценят товарищество, дружбу. Семья, родственники для нас — самое святое на свете. Семья — пробный камень для человека. Если надо, ради тебя сделают все, но и ты в любое время должен быть готов пожертвовать для других всем. И если я сегодня вечером постучусь к ним в дом и скажу: «Дядюшка Марци, я был вынужден уйти из дому, так как получил повестку, а служить в хортистской армии не собираюсь. Вот я с другом и хотел бы остаться у вас, так как идти нам больше некуда…» В ответ мы можем услышать только одно: «Брат мой, сам господь привел вас в мой дом…»

— Еще и хлопать в ладоши будут от радости, — съехидничал Лаци.

— Нет, хлопать они не станут. Они будут беспокоиться, переживать, но железный закон семьи не позволит им отказать нам в гостеприимстве. Они будут дрожать от страха, чтобы о нас ничего не узнал директор, чтобы служанка не видела, но каждый день будут уверять нас в том, как хорошо, что мы находимся именно у них, и куда бы мы без них делись… И Марци Папир каждый день будет ломать себе голову над тем, как бы извлечь и из нас какую-нибудь пользу. Потом он догадается, как сильно мы ему пригодимся, когда сюда придут русские.

— Не очень привлекательная ситуация, — заметил Лаци.

— Но это лучше, чем попасть в лапы полицейским, — добавила Магда.

Когда стемнело, друзья отправились дальше. Без приключений добрались до железнодорожной станции. В затемненном вагоне никто не обратил на них никакого внимания. Правда, рядом стоял солдат-эсэсовец. Он молча курил, и папироса временами освещала его холодное лицо с бесцветными глазами. Лаци раздражало такое соседство.

«Черт бы побрал этого эсэсовца! — подумал Лаци. — Шел бы он своей дорогой, или, может быть, нам перебраться подальше от него, но это может вызвать подозрение…»

На миг Лаци представил, что этот тип на ближайшей остановке может позвать полицейских или просто вытащит пистолет и задержит их.

От одной только мысли об этом Лаци бросило в жар.

— Здесь очень душно, — прошептал он Магде.

— Может, открыть окно? — спросила девушка.

— Не надо, а то будет сквозить…

— Ну расстегни хотя бы рубашку.

…Колеса монотонно стучали, вагон ритмично покачивался, а солдат-эсэсовец все тянул и тянул свою сигарету. Казалось, ветка эта никогда не кончится.

Прибыли в Пешт. Состав со скрипом затормозил. Эсэсовец вежливо пропустил Магду вперед:

— Прошу вас, барышня…

Затем проворно спрыгнул на землю и мгновенно растворился в толпе.

Говорил эсэсовец по-венгерски, чисто, без малейшего акцента.

У ворот виллы на улице Пашарети Магда распрощалась с ребятами. Ее уверенные шаги постепенно замирали в конце темной улицы. Йене позвонил. Ждать пришлось долго. Лаци, наблюдая за домом, прислушивался к удаляющимся шагам Магды. Он отпустил ее одну к темноту словно вымершего города. Голова раскалывалась от впечатлений: побег от жандармов в дождь, ходьба по кукурузе, поездка в поезде рядом с эсэсовцем. У Лаци было такое чувство, что он сейчас свалится и уснет прямо на асфальте. Потом он подумал о том, что не менее легким был этот день и для Магды, а ей еще нужно ехать в другой конец города.

«И как только она все это выдерживает?»

Лаци так расчувствовался, что на глазах у него появились слезы. Хорошо еще, что темно и не видно слез.

А большой двухэтажный дом, построенный в стиле ренессанса, молчал.

— Неужели уехали куда?.. — размышлял вслух Йене.

— Многие уехали из города.

— Я не верю. Дядя Марци не из таких, кто бросит дом, мебель… — Йене снова нажал на кнопку звонка.

Оба терпеливо ждали, не говоря ни слова, чтобы не расстраивать друг друга. На сердце было тяжело.

— Теперь куда? Куда?.. — в отчаянии повторял Йене.

— В крайнем случае до утра мы можем пробыть у Магды, — сказал Лаци. — Ее родители очень удивятся нашему приходу, но в ночлеге не откажут. Только до них добираться часа полтора трамваем, а сейчас уже половина одиннадцатого. Потом эти гнусные рюкзаки…

Йене ожесточенно нажимал на кнопку звонка, но безнадежно. Вдруг послышалось шарканье ног. Потом кто-то спросил в смотровое окошечко:

— Кто там?

Йене облегченно вздохнул и, проведя рукой по волосам, улыбнулся:

— Откройте, дядя Марци, это я, Йене.

— О, добро пожаловать, дорогой брат… Как хорошо, что я вышел…

Раздался звук отпираемого замка — и в воротах открылась калиточка. Марци Папир был в тапочках на босу ногу, в ночной рубашке, выглядывающей из-под шубы.

— В такой поздний час! Как ты сюда попал, парень? О, да ты не один?! Да заходите. Мы рано ложимся спать. Время такое неспокойное… Их благородие давно дома, гостей не ждут, так что смело можно ложиться спать. — Марци поздоровался с Лаци за руку.

— Извините, что так поздно… — пробормотал Лаци.

— Слышал я твои звонки, слышал, но твоя тетка затвердила: «Не смей выходить, да и только. Кто знает, какой человек подстерегает тебя у ворот…» Как хорошо, что я не послушался ее и вышел!

Хозяин ввел ребят в кухню, включил свет и, прищурив глаза, стал разглядывать их.

— Да вы такие грязные!

— Путь был дальний, и пришли мы вовсе не из дому. — Йене рассказал, что он получил повестку и вместе с другом хотел бы на несколько дней остаться здесь.

Лаци восхищался своим другом и с волнением ждал ответа старого Мартона. Тем временем из спальни вышла жена Папира, тетушка Бориш. Лаци представлял ее себе старой, но в кухню вошла женщина лет сорока со следами былой красоты, полными руками, круглыми бедрами и пышной грудью. Вся она так и излучала тепло и уют. Она поцеловала Йене, а Лаци протянула руку. Тетушка Бориш засуетилась, бросилась кипятить чай, а через минуту притащила из кладовки сало, колбасу и бутылку с ромом.

«Ай да Марци Папир! — подумал Лаци. — Старик действительно везучий: раздобыл не только выгодное место, но еще и такую жену!»

В этой женщине было что-то такое, что напоминало Лаци о Такачне, и, может быть, именно поэтому тетушка Бориш сразу пришлась ему по душе.

Марци Папир в наброшенной на плечи шубе главного швейцара походил на важного генерала. Однако за внешним радушием, которое он оказывал гостям, можно было заметить подозрительность.

— Ты действительно храбрый парень, — сказал Марци Папир, теребя жирными пальцами подбородок. — Да и твой друг тоже.

— Называйте меня просто Лаци.

— И Лаци тоже. Потому что в армии шутки плохи… Но вы это и без меня поняли. Здесь места хватает, и мы искренне рады принять вас. И еда найдется, с голоду не помрем. Но что будет с нами, если русские не придут сюда?..

— Что вы, дядя Марци! Это невозможно… — Йене нервно рассмеялся. — Если от Сталинграда дошли до берегов Дуная…

— Да, но теперь немцы хотят применить какое-то новое чудо-оружие.

— И вы верите в эту глупость?

— Дорогой сынок, я немало чудес повидал на этом свете… Всего можно ждать.

Жена Папира налила ребятам чаю. Потом подлила в него рома. Напиток пришелся им по вкусу.

— Покажи-ка, отец, ребятам ванную комнату.

После плотного ужина Лаци и Йене помылись. Рядом с кухней находилась комнатка для служанки, в которой тетушка Бориш, застелив постель чистым бельем, уложила парней спать.

На следующее утро они проснулись очень поздно. Тусклые лучи солнца только к обеду достигали окон, выходивших в глубь двора. В комнате почти весь день стояла приятная для глаз полутьма. Тепло, идущее от батареи центрального отопления, и тишина как нельзя лучше располагали к отдыху.

Дни проходили незаметно. Иногда в подвальную комнатушку спускалась горничная, жившая где-то на этаже. Это была сухопарая сорокалетняя старая дева, с желтым от частых абортов лицом. Она болтала с тетушкой Бориш, порой заговаривала и с ребятами, но никогда не спрашивала их, почему они здесь и до каких пор останутся. Тетушка Бориш посвятила ее в некоторые детали, и горничная свято хранила тайну, потому что за долгую жизни в семье его превосходительства она многое видела и слышала, но молчала.

Весь день ребята читали книги. Вечерами Марци Папир рассказывал им новости, услышанные за день, и, не стесняясь, вслух говорил, что, бог даст, все останется так, как было до сих пор.

— Я слышал, новое чудо-оружие немцы намерены применить под Дебреценом, — сказал он как-то, неторопливо хлебая суп. — Это будет нечто похожее на снаряд, который заберет кислород из воздуха и заморозит все вокруг. И как бы русские ни были сильны, они все равно ничего не смогут сделать, так как дышать им будет нечем. Да они просто превратятся в ледышки.

Лаци посмотрел на Йене. У того дрожали губы.

— А все те, кто будет находиться от русских недалеко, но по эту сторону фронта, останутся живы, так как у них будет воздух и они не замерзнут?.. Так, дядя Марци? И вы верите в этот бред?!

— Именно поэтому немцы и будут стараться подальше оторваться от русских, — упрямо стоял на своем Марци Папир.

— Где же вы все это слышали?.. — спросил Йене.

— Мой кум Фери говорил. Он член партии нилашистов «Скрещенные стрелы», а ему это известно от немецкого командования… Словом, ему верить можно.

Лаци в спор не вмешивался, боялся себя выдать, однако Йене не мог себя сдержать.

— Послушайте, дядя Марци, вся германская империя находится сейчас в громадных клещах. Народы всего мира ополчились против гитлеровцев и теснят их со всех сторон. Англичане и американцы высадились в Европе, русские успешно продвигаются вперед, линия Арпада тоже прорвана… Я не стану утверждать, что мне недостает русских. Поймите меня правильно. Но надо считаться с реальностью…

— Так, как… — пробормотал хозяин и стал смотреть в одну точку. Лоб его покрылся морщинами. Чувствовалось, что этот хитрый мужик с подвижным мясистым лицом обременен заботами. — Дадут и нам в руку колхозный котелок. Жены и те будут общими.

— Не надо верить болтовне… Наговорят черт знает чего, — заметил осторожно Лаци.

— Наверное, все врут?.. Только враг не врет, а? — с издевкой спросил Марци Папир.

Лаци промолчал. Вспомнил, как Фери, приехав в отпуск, рассказывал о том, что хортистские солдаты уничтожали на Украине целые села. Но разве можно спорить с этим тучным мужиком, прислужником господ…

Они не спорили о том, что будет, когда кончится война и строительство социализма начнется и в Венгрии. Разумеется, директора «Фортуны» сразу арестуют, как капиталиста и банкира, а в лучшем случае пошлют ко всем чертям. Пусть идет орудовать лопатой. Тогда не будет ни виллы, ни бесплатной квартиры, в которой живет Марци, ни подаренных на рождество поплиновых рубашек с господского плеча, ни швейцарских свитеров для жены. Не будет ни желтолицей горничной, ни шубы швейцара с золотой шнуровкой…

— Спасибо за ужин, я пойду лягу, — сказал Лаци и встал.

Марци Папир изумился:

— Так рано?..

— Что-то заболела голова.

Войдя в комнату, Лаци закрыл за собой дверь и лег на кровать, не зажигая огня.

И как долго они должны будут выслушивать такие разговоры? Этот глупый, темный мужик спорит каждый день, словно провоцирует их. Зачем он это делает? И до каких пор им вот так скитаться? Ведь облава может захватить их и здесь. Не спасет и частная вилла директора.

Шуханг, Колар, Фюлеп — все куда-то исчезли, словно сквозь землю провалились. Все, словно кроты, прячутся под землю. Сидят в подвалах и слушают, как в небе гудят самолеты противника.

Лаци сел. Сквозь щели дверей пробивался свет. Были слышны обрывки все еще продолжавшегося спора между Йене и Марци Папиром.

Йене знал, что гитлеровцы так или иначе потерпят поражение, но он не хотел прихода в Венгрию большевиков. Он так и сказал, как думал: «Я не стану утверждать, что мне недостает русских. Поймите меня правильно. Но надо считаться с реальностью». Не ждет он и англичан. Он хочет только освободиться от гитлеровцев, от фашизма.

В своих рассуждениях он мало чем отличается от своего дяди, который не хочет никаких перемен. Лаци провел рукой по лицу.

«…Боже мой, как же я глуп! Йене находится в точно таком же положении, как и я. Он такой же дезертир, и я нисколько не лучше его».

Лаци вспомнил, как однажды утром они с Йене сидели на берегу Дуная и удили рыбу. Потом нарыли картошки. А вечерам Клари рассказала им, что Хорти сложил с себя полномочия и что нилашисты пришли к власти. Оказывается, пока они удили рыбу, история не стояла на месте.

Лаци разделся и лег. Он уже задремал, когда в комнату вошел Йене.

— Спишь? — спросил он.

— Нет. Который сейчас час?

— Половина одиннадцатого.

— Долго же вы беседовали.

Йене не ответил. Лаци слышал, как он снял ботинки, разделся, как заскрипела кровать.

Лаци уже хотел пожелать другу спокойной ночи, когда Йене заговорил, словно продолжая начатый разговор:

— Сейчас никто точно ничего не знает.

— Могу я что-то сказать тебе? — Лаци задумался: как бы это помягче выразиться, чтобы не обидеть Йене. У него чуть было не сорвалось с языка: «Твой дядя большой дурак», но он сказал так: — Видно сразу, что твоего дядюшки Марци не было в очереди, когда господь наделял людей умом…

— В тот момент там многие отсутствовали, — ответил Йене, и нельзя было понять, кого именно он имел в виду. — Было бы страшно, если бы Марци думал и поступал точно так же, как поступаешь и думаешь ты. Разреши тебя спросить: а что будет делать дядюшка Марци без своей «Фортуны»? Специальности у него нет, земли тоже…

Больше они не говорили.

Утром Лаци проснулся первым. На улице было еще темно, но в кухне горел свет. Марци Папир уже ушел на работу. В коридоре, немного дальше туалета, находилась ванная. Лаци направился туда. Слышалось журчание воды. Он остановился перед дверью. Секунду колебался, потом наклонился к замочной скважине и посмотрел в нее.

Жена Папира стояла в ванне и намыливалась. Лаци отчетливо видел ее фигуру. Это была высокая полноватая женщина с пышной, но упругой грудью. Казалось, она только что сошла с полотна Рубенса.

Лаци охватило желание, но он взял себя в руки и быстро отошел от двери.

Магду Лаци любил чистой любовью. Она заполнила все его существо. О других женщинах он не думал.

Вскоре Йене уже беззаботно болтал на кухне со своей родственницей. Лаци отчетливо слышал их голоса. Одеваясь, Лаци вспомнил, что в бумажнике у него лежит письмо Магды. Он вынул сложенный в несколько раз лист бумаги и стал рассматривать красиво выведенные буквы и прямые строчки. В этом письме была вся Магда. Правда, тюрьма во многом изменила ее. Вспомнилось, что в самом начале их знакомства она без колебаний оставила его, Лаци, как только получила телеграмму от Роби Радаи. И как ловко она тогда обманула его, сказав, что едет в Терексентмиклош к больной тетке…

Все это Лаци почему-то вспомнил теперь и стал перечитывать письмо.

«Дорогой мой, я очень люблю тебя. Верь мне, придет время, когда мы будем по-настоящему счастливы. И нам никто не будет мешать. Но когда это будет?

Я хотела бы закончить свое письмо просьбой: научись терпеливо относиться к людям и ко мне тоже. Прости, если я иногда бываю нервной. Прошу, напиши мне, если я что-нибудь пишу не так.

На этом кончаю. Много раз целует тебя та, которую ты называешь «дорогой девушкой».

Лаци сложил письмо и спрятал в карман.

Любовь, как и человек, имеет свой возраст: у нее может быть детство с типичным детским лепетом, юношеская пора, наполненная романтикой, большими идеалами и планами, зрелость — с ее реальной красотой, без всяких прикрас. Спустя два года на все смотришь иначе.

Перед обедом неожиданно появился Марци Папир. Тетушка Бориш с удивлением уставилась на него.

— Что с тобой, папочка?

Запыхавшийся, он стоял в дверях в своей длинной шубе со шнуровкой, которой так гордился. Вся шуба была перепачкана известью и грязью. На лице — тревога.

— Нет больше «Фортуны». Не существует. Ночью разбомбили здание. Одни развалины остались.

Жена подошла к нему, расшнуровала ботинки, подала тапочки, помогла снять шубу. Она обращалась с ним, как с малым ребенком.

— Построят новое здание, — успокаивала она мужа. — Деньги у хозяина есть, ты же сам знаешь.

— Как ты не понимаешь, несчастная, что нет больше хозяина?! — нервно выкрикнул Марци Папир. — Часть его состояния находилась в деревне, за Тисой, а вся эта территория уже в руках русских.

— Но ты-то жив, и это главное. Ляг и отдохни.

— Не могу я сейчас отдыхать…

Йене стал выяснять подробности.

Через некоторое время в полуподвал спустилась горничная.

— Бориш, дорогая, иди быстрей, поможешь господам уложить вещи. Они очень спешат, в Вену уезжаю?! И меня берут с собой!

— Ой-ой! Останется особняк без присмотра!

— Вас они оставляют присматривать за домом.

— Что я здесь один без господ? Нет у меня никакой власти!

Лаци подумал, теперь Марци Папир поймет, что мы, венгры, потерпели поражение в этой войне.

Но старик думал несколько иначе.

На второй день после отъезда господ, когда парни пошли на кухню завтракать, на столе рядом с кофейником лежал свежий номер газеты «Вирадат», украшенный эмблемой нилашистской партии. На первой странице крупным шрифтом во всю ширину газеты был набран лозунг: «Смерть дезертирам и укрывателям!»

Тетя Бориш разлила парням кофе, стараясь не смотреть на них. Марци Папир важно восседал во главе стола и, ни на кого не глядя, грыз хлебную корку. Йене покраснел до корней волос. Лаци, глядя прямо перед собой, пил свой кофе.

— Какой трус, этот Марци!..

— Ты ждал от него, что он из-за нас встанет перед дулом гитлеровского автомата?.. — Лаци криво улыбался.

— Но как он все это подло устроил… Нас он не выгоняет, ни слова не говорит, но зато подсунул к утреннему кофе газету. Смотрите, мол, сами.

До сих пор он был уверен, что дом генерального директора никто не осмелится обыскать. Но господин директор теперь укатил в Вену, и, следовательно, риск сразу увеличился. Такую ответственность он на себя брать не хочет.

— Свинья! Мерзкий прислужник!

— Таков он и есть. А теперь давай подумаем, куда нам деваться.

— Куда хочешь, но я не хочу после этого находиться с ними под одной крышей.

— Я думаю, — указал Лаци, — нам нужно подождать до вечера. Сегодня обещала прийти Магда. Может быть, она что-то придумает. Во всяком случае, дяде своему скажи, что сегодня мы от него уйдем. Пусть он не трясется от страха.

Магда пришла под вечер, продрогшая от холода.

В каморке горничной втроем обсудили сложившуюся ситуацию.

— На этой неделе я встретилась у тетушки Риго с Арпадом Шомошем! Он сказал, что у него есть родственница, которая живет в городе на улице Аттилы у жениха, а тот — унтер-офицер и живет в келенфёльдских казармах. Завод Мессершмитта срочно эвакуируют, часть завода размещают в винных подвалах в Кёбанье, а часть вывозят в Австрию. Братья Шомоши принимали присягу и, следовательно, тоже должны уехать с заводом.

— А как поживают сестры Видоцки? — поинтересовался Лаци.

— Они так и застряли в Сигетчепе, а он якобы уже в руках Советской Армии. Ребята, милые, русские уже совсем близко. Вчера они обстреливали Кишпешт из пушек. Один трамвай взорвался прямо на линии, и теперь они ходят только до площади Катона.

— Теперь уже действительно недолго ждать.

— Так что же нам делать, Магда?..

— Если вам надоело у Марци, переселяйтесь на улицу Аттилы. Унтер свой человек и может даже раздобыть для вас документы.

— А это не…

— Хотя, честно говоря, я не в восторге от того, что вы будете находиться в Буде. Русские раньше освободят Пешт, в Буде же бои могут затянуться, и я не успокоюсь до тех пор, пока не найду для вас надежного уголка в Маргитвароше. Я говорила со своим братом, он кое-что пообещал, но нужно ждать дня два. Пока же вы побудете на улице Аттилы.

Лаци привлек к себе Магду, прижался к ее холодной щеке.

— Я думаю, без тебя мы бы уже пропали.

Йене сказал хозяевам, что они уходят.

Марци Папир был ошеломлен.

— Почему бы вам не остаться? Места хватит всем. Вы нам нисколько не мешаете. Почему так внезапно? — Но по лицу старика было видно, что он доволен.

Жена его стояла у плиты. Лаци хотелось увидеть на ее лице выражение сочувствия.

— Бедные мои мальчики!.. Уходите хоть в надежное место? Будьте осторожны: в городе сейчас неспокойно, — проговорила тетушка Бориш, с трудом сдерживая зевоту.

2

В кромешной тьме они разыскивали нужный дом. Магда хотела проводить их, но Лаци не разрешил.

Йене тактично шел впереди, чтобы дать влюбленным возможность попрощаться.

Мимо них по улице, скрежеща гусеницами, ехали танки. От грохота моторов дрожали стекла в окнах домов; из выхлопных труб вырывались языки пламени, освещавшие ночь. Танковые пушки пугали в темноте своими размерами. Небо над Пештом обшаривали лучи прожекторов.

Лаци и Магда поцеловались.

— Послезавтра жду тебя. Если будут осложнения, не приходи. Поняла?! И вообще лучше не приходи! — Они снова поцеловались.

Послышались чьи-то размеренные шаги: может, военный патруль, а может, полицейский. Магда пошла на площадь Кальмана Селл. Через несколько секунд ее поглотила темнота. Лаци вошел в подъезд дома, где его с нетерпением ждал Йене.

— Всему есть предел, — пробормотал он сердито. — Сколько можно?

— Ладно, ладно, подожди, и ты, толстокожий, когда-нибудь влюбишься. Тогда узнаешь, что это такое!

Они поднялись на четвертый этаж.

— Влюбленным и я был, не в этом дело, — продолжал возмущаться Йене. — Я не верю, что мы останемся живы, а вы тут под выстрелами любовь крутите. Хорошо еще, что не лезете на гору Геллерт полюбоваться луной.

И Лаци и Йене были рады, что так легко отделались от гостеприимства Папира.

Подойдя к двери, они позвонили. Ждать пришлось недолго. Открылось смотровое окошко, и женский голос спросил:

— Что вам угодно?

— Я Йене Риго, мне нужен Арпи Шомош или Йошка.

— Войдите.

Дверь за ними захлопнулась. Хозяйка включила свет. Щурясь от яркого света, ребята огляделись. Перед ними стояла светловолосая девушка в халатике, очень похожая на Клари Видоцки.

Йене протянул девушке руку:

— Мы с вами уже встречались, у дяди Шомоша и в Сигетчепе, этим летом, не так ли?

— Я сразу узнала вас, да и сестра Клари говорила мне, что вы у них жили. Оставьте здесь свои вещички к входите в комнату.

Девушка протянула руку Лаци. Тот стал извиняться за столь поздний и неожиданный приход, но девушка прервала его:

— Ничего… Здесь всегда шумно, столько людей приходит за день, что никто не обратит внимания на ваше появление.

В дверях показался Арпи Шомош. Он по-дружески пожал руку Йене, обнял его. Похлопал по плечу Лаци.

— Наконец-то вы здесь! Я боялся, что вы застрянете в лисьей норе старика Папира, — сказал Арпи.

Это был высокий парень в очках. Он ловко скрутил цигарку и протянул ребятам кисет с табаком. Йене отказался, а Лаци из вежливости скрутил уродливую толстую цигарку.

— Собственно говоря, мы только теперь по-настоящему начнем работать, — сказал Арпи. — Все — ребята, которым нечего терять. Если нас схватят — или расстреляют, или загонят на фронт. Мы решили действовать. Сколько же можно ждать?

— А сколько вас таких? И какие у вас планы?

— Прежде всего, входите в комнату и располагайтесь.

В комнате была большая кафельная печь, излучавшая тепло. Йошка, брат Арпада, лежал на тахте; возле печки, без кителя, закинув ногу на ногу, сидел какой-то солдат, а рядом с ним — худой и бледный молодой человек с тоненькими усиками.

Арпи представил пришедших.

Первым поднялся солдат. Протянув руку, он сказал:

— Унтер-офицер Каради. Добро пожаловать, ребята. Чувствуйте себя здесь как дома.

Молодой человек с усиками приподнялся и, вяло протянув свою большую руку, представился:

— Михай Надь. — И скороговоркой добавил: — Об остальном потом, а вообще-то, я электромонтер.

Йошка Шомош встал с тахты и тоже подошел здороваться.

— Ребята в курсе дела и согласны с нашим планом, — сказал Арпи, присев на ручку кресла. Оба они из Маргитвароша, мои соседи, и я отвечаю за них головой.

— Хорошо, хорошо, это мы сразу поняли, но не это сейчас главное, — перебил Арпи Михай Надь. — Понимаем, что они дезертировали вовсе не затем, чтобы слушать музыку. Оружие у вас есть?

— Нет.

— А документы?

— Ну, как тебе сказать…

— Значит, нет. Вот это-то и есть главное. С перочинным ножом не будешь бросаться на гитлеровцев. А без документов вы и шагу не сделаете в городе.

— Слушай… Это мы и без тебя знаем. Поэтому мы и пришли к вам, — сказал Лаци. — Ему был неприятен этот парень, который словно хотел показать им свой ум.

— Ребята, давайте не будем спорить, — вмешался Арпи. — И лучше подумаем, что можно сделать.

— Если бы вы были солдатами, я бы достал вам хорошие удостоверения, — пробормотал Каради.

— Но они в гражданском. Достань им лучше оружие.

— Хорошо. Завтра принесу два пистолета.

— А ты, Михай, достань им документы. Ну, например, справки, что они работают на военном заводе.

— Постараюсь!

— Нужно торопиться, а то послезавтра мы хотим провести одну акцию.

Михай Надь встал, надел свое поношенное пальто. Вытащив из кармана большой револьвер, осмотрел его и, сняв с предохранителя, снова сунул в карман.

— Я спешу, — сказал он. — Завтра вечером принесу вам документы. Если не приду — не ждите. Значит, что-нибудь случилось.

— Кто этот парень? — спросил Лаци у Арпи, когда Надь ушел.

— Рабочий. Мы вместе с ним работали на заводе. В одном цеху были: он — электромонтером, я — техником. Он был страшным болтуном и выдавал себя за сочувствующего фашистам. Мне хотелось избавиться от него. Но я не мог ни к чему придраться, потому что работал он хорошо. Я стал следить за ним. В мои обязанности входило проверять пулеметы, которые потом устанавливали на самолетах. Один раз совсем случайно я обнаружил, что он вмонтировал в систему кабель, рассчитанный на более низкое напряжение. По цвету и по сечению он был нормальный, но при работе быстро перегорал. Я очень обрадовался.

«Теперь-то я с этим жуликом рассчитаюсь, больше он не будет отравлять здесь атмосферу!» — решил я. Мне это было на руку. Я тогда регулярно носил на завод листовки, и мне нужно было как-то отвести от себя подозрение. Я сразу же побежал в контору цеха позвать инженера, но на полпути остановился.

«А вдруг кабели поменяли на складе наши же товарищи?»

Я никому не сказал ни слова, но стал следить за этим типом. И в последующие дни он все время монтировал один и тот же кабель. Узнал, что у нас на складе такого кабеля не было. Значит, он его приносил со стороны. В воздухе, когда пилоты начинают стрельбу из пулеметов, кабель перегорает, и «мессеры» остаются беззащитными. Но дело не только в пулеметах: когда кабель перегорает, в электросети самолета происходит замыкание, а к чему это ведет в полете, и говорить не надо.

Придумано все это было по-умному. Теперь-то я догадался, с кем имею дело.

Однажды вечером после работы я подождал Михая у проходной.

— Пойдем выпьем по кружке пива, — предложил я ему. Он согласился.

Зашли в корчму. Надь с удивлением смотрел на меня.

— Хочу вас попросить, коллега, дайте мне рекомендацию в нилашистскую партию, — сказал я ему.

— А зачем вам туда вступать? — удивился он.

— Я думаю, там вам дают кабель, который вы монтируете…

С тех пор мы работаем вместе. Договорились, что никто об этом не узнает.

«Теперь он вон какой храбрый, — подумал Лаци. — Пистолет в кармане носит со снятым предохранителем…»

— У Михая есть документы, выданные ему нилашистами. Он и нам достал неплохие справки. Надь считает, что настало время вступить в борьбу. Достанем документы, оружие — и на улицу. Нас теперь уже шестеро, и кое-какая база у нас есть. Дверь из комнаты горничной ведет во двор, а затем в сад, откуда можно попасть на улицу Погоди. Все это значит, что мы можем свободно входить в дом, нас даже дворник не увидит.

— Послушай, не люблю я громких слов. Но все же скажу, что теперь, кажется, сбудутся мои чудесные сны, мои мечты…

Йене тем временем разговаривал с Йошкой и Каради.

Йошка, младший из братьев Шомошей, был менее выдержанным, чем его старший брат Арпи, который руководил не только братом, но и всей группой. Оба работали на одном заводе: Йошка — чертежником, Арпи — техником. Их отец, дядюшка Шомош, старый металлист, был очень привязан к своим чадам и разделял их взгляды.

Унтер-офицера Лаци не знал.

— Ну что тебе о нем сказать? — Арпи скрутил себе новую цигарку. — Он сын крестьянина, у него ясная голова и трезвый ум. Работает шофером, возит своего полковника.

— Почему он не женится на этой девушке? — спросил Лаци.

— Ждут, пока кончится война, да и начальство его возражает против женитьбы в такое время.

Арпи замолчал. Снял очки и, внимательно осмотрев их, заботливо протер белым носовым платком.

— Собственно говоря, и у нас так обстоят дела с Клари и Марчи, — сказал он тихо. — Не знаю, насколько ты успел узнать их там, на хуторе, но они очень славные девушки. Обняв Лаци, он продолжал: — Жаль, дружище, что они застряли в своем Сигетчепе. Я даже не знаю, что с Клари. Там теперь фронт.

Ночью Лаци спал беспокойно.

Утром все позавтракали и стали расходиться кто куда. Каради явно нервничал: боялся опоздать к своему полковнику, который любил пунктуальность.

Арпи вышел за газетами. В кармане у него лежал членский билет нилашистской партии, и, следовательно, он мог свободно ходить по городу. Прежде чем уйти, он показал билет Лаци. Тот не без зависти рассматривал зеленый кусок картона с фотографией. Надпись на венгерском и немецком языках свидетельствовала о том, что предъявитель сего билета является членом особого отряда нилашистской партии. Местные власти должны оказывать ему всяческое содействие.

— Не бойся, и вы получите надежные удостоверения. А в обед Каради принесет оружие, и тогда все будет в порядке.

Каради, однако, пришел раньше. Он принес венгерский автомат.

— Ребята, дела наши плохи. Юци, оденься потеплее и быстро сложи самое необходимое! Да пошевеливайся же! А я пока расскажу, что случилось. Нам нужно уезжать в Австрию! Немедленно — полковник сказал. Я еле отпросился на час домой, чтобы взять с собой Юци и кое-какие вещи.

Юци засуетилась, сбросила с себя халатик и в одной нижней рубашке сновала перед ребятами. Она бросала в чемодан рубашки и платья, заглядывала в ящики.

Лаци и Йене недоуменно переглянулись. Йошка остановился перед унтером.

— Послушай, если ты уедешь в Австрию, война тебя и там догонит, и ты погибнешь. Не это сейчас надо делать, Карчи!

Унтер-офицер нервно бегал по комнате и выкрикивал:

— И куда мне прикажешь спрятаться? Под мамину юбку? Как ты мне посоветуешь? Через час за мной приедут, если меня не будет в казарме. Ты не знаешь старика! Он меня из-под земли достанет! До вечера здесь не должно быть ни души. Вас всех тоже разыскивают! Так куда же мне идти? Юци, ты готова?!.

— Не паникуй, Карчи, — успокаивал его Йошка. — Сейчас придет Михай, он даст нам какой-нибудь адрес. Найдем место и спрячемся!

— А если твой Михай не придет? Что тогда?.. Я сделал все, что мог. Идем, Юци, нельзя терять ни минуты! Я не хочу рисковать своей шкурой.

В этот момент в комнату вошел Арпи, держа в руках газеты и напевая что-то себе под нос.

Йене коротко обрисовал ему сложившуюся ситуацию.

Арпи швырнул газеты на пол и в растерянности прислонился к стенке.

— Карчи прав. Нужно уходить. Другого выхода нет, — сказал он. — Все наши планы были связаны с этой квартирой. Хозяином ее был военный — шофер полковника. Яснее ясного, что если он выходит из игры, то мы не можем оставаться здесь ни минуты. Если он уезжает, то и нам нужно немедленно уходить отсюда. Если бы здесь был Михай, возможно, мы придумали бы что-то более умное. Но Карчи не может ждать. Нужно решать!

— А что, если нам ухлопать твоего полковника? Выследить его и хлопнуть… Тогда и тебе, Карчи, не надо будет уезжать, и нам.

У Карчи глаза на лоб полезли от удивления.

— Ничего тут не поделаешь. Торопись в казарму, — заявил Арпи. — Так будет лучше.

— Прощай, дружище, прощайте, друзья. До вечера вы можете переждать здесь, а до тех пор решите, куда вам податься.

Лаци показалось, что унтер-офицер с облегчением вздохнул при мысли, что он уедет отсюда.

Время тянулось медленно, а Михай Надь все не возвращался. Когда стемнело, Лаци предложил, чтобы Арпи сходил к нему на квартиру.

— Я никогда у него не был и даже не знаю, где он живет, — заколебался Арпи. — Потом, неужели ты думаешь, что он сидит дома, делает нам фальшивые документы и ждет, когда его схватит полиция?

— Пожалуй, ты прав.

На улице стало совсем темно. О чем только не переговорили ребята за это время… И о том, где сейчас находятся англичане, и о том, удержат ли гитлеровцы Пешт, и о том, можно ли рассчитывать на восстание. О чем думают жители Пешта, сколько нилашистов имеется сейчас в стране, до каких пор хватит электроэнергии в городе…

— Видимо, с этим парнем что-то случилось, — сказал Арпи.

— Мы вместе работали на заводе, его благонадежность не вызывает сомнений.

Йошка встал и, потянувшись, сказал:

— Давайте решать, что же нам теперь делать. Здесь мы оставаться не можем.

— У меня есть предложение, — заговорил Лаци. — Вечером придет Магда. Она пообещала найти нам надежную квартирку. И вы с нами пойдете.

— У меня тоже есть предложение, — сказал Йошка. — Поедемте в Сигетчеп.

— А линия фронта?

— Перейдем через нее. А то переплывем через Дунай, река там неширокая. Утром будем на хуторе есть яичницу с окороком.

— Это очень рискованно, — заметил Йене.

— А здесь не рискованно?..

— И все же нельзя торопиться. А как же наши планы относительно активных действий? Все забыть… бросить?..

— Без Карчи, без Михая, без надежной квартиры, без хороших документов и оружия мы ничего не сделаем.

Все понимали, что Арпи прав.

— А если спрятаться в каком-нибудь разрушенном доме? В городе столько развалин… — предложил Лани.

— А соседи на второй же день донесут на нас. Или замерзнем в первую же холодную ночь…

Спорить дальше было бессмысленно, и все замолчали. Магда пришла после семи часов.

— Брат нашел вам квартиру… — начала она, — с отдельным входом, в Маргитвароше, на улице Ловаш, в глубине двора. Хозяйка дома — вдова, живет одна в доме. Женщина она симпатичная. Муж ее в девятнадцатом году был моряком, умер сразу после революции.

Лаци посмотрел на Арпи и сказал:

— Вы слышите, как обстоят дела? Вы можете жить с нами, пока не найдете что-нибудь получше. Магда и вам поможет. Я не настаиваю, но поверьте — мы вас приглашаем по-дружески и по-товарищески, как вы приняли нас в тяжелую минуту… Даже если нас осталось четверо… В Маргитвароше можно найти надежных ребят…

Предложение Лаци ребята не приняли.

Лаци, Йене и Магда спустились в подъезд.

— Нравятся мне эти Шомоши, ребята они хорошие, но… откровенно говоря… Словом, мне обидно, что они не пригласили нас с собой. Мы бы, конечно, не пошли с ними. Слишком рискованно переходить фронт или переплывать Дунай в такую погоду.

— Это самая настоящая авантюра… — вставила Магда.

— Лично у меня создалось впечатление, что они просто хотели избавиться от нас, — сказал Лаци.

— Я тоже так думаю, — заметил Йене.

Некоторое время шли молча. Первым заговорил Йене:

— Может быть, они и правы… У них надежные документы… Не то что наши справки с военных заводов…

— Нужно быть справедливым, — тихо проговорила Магда. — Когда вам во что бы то ни стало нужно было уйти от Папира, Арпи сам предложил вам убежище.

Она была права.

Сели в трамвай. Поехали по улице Губачи. Рядом безмятежно дремал кондуктор. На остановке «Военный завод» кондуктор вдруг очнулся и сказал, ни к кому не обращаясь:

— На развилке дорог полиция проверяет документы. Подозрительных арестовывает.

Ребята на ходу спрыгнули с трамвая вместе с другими пассажирами, которые тоже не хотели попасть в лапы полиции. Через час они безо всяких приключений добрались до улицы Ловаш. Там их ждала жарко натопленная комната.

Братья Шомоши покинули квартиру Карчи вскоре после ухода Магды с ребятами. На Арпи и Йошке — брезентовые куртки, на ногах — сапоги. Они благополучно добрались до Сигетчепа. Прошагав километров десять по размокшей, грязной дороге, к рассвету пришли на хутор.

И вдруг все вокруг содрогнулось от сильного артиллерийского грохота. Один из снарядов разорвался неподалеку от них.

Вскоре их остановили патрули. Тщательно проверили документы. От нилашистских патрулей они узнали, что Сигетчеп прошлой ночью после упорного и кровопролитного боя снова стал венгерским.

Кроме роты эсэсовцев в бою за хутор принимало участие подразделение нилашистов.

В доме Видоцких не было ни души.

— Послушайте, да они, видимо, все в подвале!.. — сообразил Йошка.

Братья побежали в подвал, где и нашли дрожащих от страха, плачущих сестер и тетушку Видоцки.

— Если бы вы только знали, что нам пришлось пережить за эту неделю!.. — причитала тетушка Видоцки. — Дорогие мои сыночки, наконец-то вы здесь. Отца забрали гитлеровцы, и остались мы, три беззащитные женщины, одни…

В этот момент раздался оглушительный грохот. Земля вздрогнула. А еще через несколько секунд затрещали пулеметы, защелкали винтовочные выстрелы.

— Ну, начинается! — крикнул Марчи Йошке на ухо. — Вот уже целую неделю так!

— Пойду посмотрю, что делается наверху. — И Йошка полез наверх по ступенькам.

— Не смей, неужто тебе жизнь не дорога! — взвизгнула тетушка Видоцки.

Однако не успел Йошка добраться до середины лестницы, как сильная взрывная волна сорвала двери подвала, а его бросила на пол.

Йошка с трудом встал на ноги, ощупал себя. К счастью, при падении он только поцарапал лицо да содрал кожу на руке. Он смущенно улыбнулся, вспомнив, как всю дорогу думал, что здесь они будут в полной безопасности.

Йошка присел на скамейку и, притянув к себе Марчи, сказал:

— Если мы все это переживем, поставлю свечку святому Анталу.

Светало. Постепенно грохот канонады утих.

— Ну, теперь надо посмотреть, что там творится, — сказал Арпи. — Вы пока сидите тут, — обратился он к женщинам. — Пошли, Йошка.

Тяжелые тучи ползли по серому осеннему небу. Откуда-то с окраины все еще доносились треск пулеметов и разрывы ручных гранат.

— Смотри-ка какая дыра, — Йошка показал на зияющую в стене дыру. — Вот это рвануло! Даже оконную раму вырвало.

Арпи, перешагивая через обломки, прошел в дом. Йошка за ним. Братья осмотрелись и вдруг услышали чьи-то шаги.

В дверях стоял советский солдат. Видимо, он вышел из кухни. Автоматом солдат подал братьям знак поднять руки вверх. Его товарищ, который появился через несколько секунд, подошел к ним и обыскал. Солдаты отобрали у них пистолеты и удостоверения нилашистов, на которых бросались в глаза скрещенные стрелы и надписи на венгерском и немецком языках.

«Об этом-то мы забыли», — мелькнуло в голове у Арпи. Вдруг он почувствовал сильную слабость. «Если бы я мог хоть что-нибудь сказать по-русски…»

Солдат, который обыскал братьев, движением автомата дал им знак выйти из дома. Их провели в конец сада, к большому стогу соломы. Уже рассвело, и было видно, что за стогом лежит советский офицер, сраженный пулей. Офицер был очень молод. Светловолосый безусый лейтенант.

Арпи с ужасом смотрел на убитого русского офицера.

«Неужели они думают, что это мы?..» — мелькнула у него страшная мысль.

— Арпи, скажи им, что это не мы!.. Арпи, скажи!.. — испугался Йошка.

— Товарищ! Мы нет! — собрав весь свой запас русских слов, выкрикнул Арпи. — Товарищ! Мы нет!.. Это фашисты… Мы нет!

— Пошли в штаб, там разберемся, — бросил старший из солдат и повел братьев в соседний дом, возле которого стояло несколько штабных машин и взад и вперед сновали русские солдаты и офицеры.

3

Охранник задвинул дверь вагона и, погремев засовом, запер ее на замок. Узников в вагоне оказалось двадцать человек. В большинстве своем это были люди, приговоренные к различным срокам заключения. До этого они сидели в тюрьме, находившейся на проспекте Маргит. Их осудили за измену родине. Среди них были офицеры, инженеры, учителя и неопытные антифашисты. Это были настолько разные люди, что посвящать их в план побега вряд ли имело смысл.

Антифашисты — а их в вагоне оказалось восемь человек — держались вместе, расположившись в одном из углов вагона. Все они прислушивались к удалявшимся шагам охранников, которые о чем-то оживленно говорили, но о чем именно — разобрать было невозможно.

— Ну, может, начнем? — тихо спросил Йоцо Надь.

— Подожди. Пусть поезд тронется, — одернул его Хамош.

Вместе с ними было еще трое молодых рабочих из Маргитвароша.

Пишти Хамош был осужден на три года. Часть этого срока он отсидел в пересыльной тюрьме, а часть — в сегедской, которую все почему-то называли «звездой». В январе этого года Хамоша выпустили на свободу. Еще находясь в камере, Пишти узнал каким-то образом адреса новой явки. Но когда он явился по этому адресу, выяснилось, что человека, к которому он шел на связь, за несколько дней до освобождения Пишти увезли в больницу в состоянии беспамятства. Хамош растерялся. Он боялся разыскивать своих старых знакомых, потому что не знал, за кем из них установлена слежка. Боялся своим появлением навести полицию на след товарищей.

Почти целую неделю Хамош бродил по городу, пока совершенно случайно не встретился на улице с Лукачом, с помощью которого ему снова удалось установить связь с ушедшими в подполье коммунистами. Хамош получил партийное задание немедленно перейти на нелегальное положение и, поселившись в Маргитвароше, начать организацию Партии Мира.

После того как гитлеровцы заняли столицу, партия поручила Хамошу сколачивать военные ячейки и группы из коммунистов. С помощью Шаньо Кертеса, служившего в батальоне связи (его казармы находились на Будафокском проспекте), Пишти удалось связаться с остальными ребятами. После соответствующей пропагандистской работы удалось вовлечь в организацию несколько прогрессивно настроенных унтер-офицеров, а через них достать военное снаряжение и оружие.

Командир отделения Габач на чем свет стоит ругал гитлеровцев. Работал он на военном складе. Несколько раньше способствовал крупным хищениям, которые были совершены группой офицеров. Офицеров разоблачили и арестовали. У Габача дома во время обыска был обнаружен целый ящик ручных гранат. На следствии Габач выдал всех членов антифашистской группы, которых знал лично. Хамоша арестовали, когда он пришел на место условленной встречи с товарищем. Поскольку для полиции он был старым знакомым, его сразу же заковали в кандалы и продержали в них пять долгих месяцев. После нилашистского путча Хамоша перевели в другое место, а в конце октября водворили в тюрьму на проспекте Маргит.

По указанию начальника генерального штаба судил Хамоша военный трибунал.

В зале заседаний военного трибунала на стене все еще красовался огромный портрет Хорти, а большинство офицеров — членов трибунала ненавидели нилашистов.

В ходе судебного разбирательства ни председатель трибунала, ни прокурор, поддерживавший обвинение, не перебивали подсудимых, дав им выговориться до конца. Те в своих выступлениях доказывали, что коммунисты вовсе не являются изменниками родины, поскольку борются за свободу и независимость венгерской нации.

Защитником обвиняемых был назначен адвокат, носивший на рукаве нилашистскую повязку.

В конце концов получилось так, что смертной казни они избежали, но получили десять лет тюремного заключения.

В ноябре тюрьмы начали освобождать от заключенных. Уголовников сразу же направляли на фронт, а осужденных по политическим мотивам волей-неволей пришлось направить на работы в различные мастерские. В мастерских они достали инструмент. Вскоре стало известно, что всех их скоро переведут в комаромскую крепость, а оттуда — в гитлеровский концлагерь. Товарищи с воли передали им указание партии совершить побег, сообщив при этом место и время встречи.

Самым трудным было пронести с собой в вагон и спрятать инструмент, однако и это удалось сделать. Теперь у каждого в руках было долото, отвертка, нож и пилка…

Состав плавно тронулся, постепенно набирая скорость.

— Золотые руки, видать, у машиниста, — проговорил Йоцо Надь. — Вы небось и не знаете, какое это искусство вот так плавно стронуть железнодорожный состав с места?

Хамош, прижав лицо к стенке вагона, в щелочку следил, когда состав окажется на открытом месте.

Пишти понимал, что Йоцо вовсе не собирался всерьез расхваливать паровозного машиниста. Он просто хотел как-то скрыть охватившее его волнение.

— Уж коли у него такие золотые руки, кати с ним до самого Бухенвальда… — съязвил Пишти.

— Я не об этом.

Через несколько минут проскочили семафор.

— Ну, ребята, теперь за работу!

Начало смеркаться. Все работали с таким усердием, что очень скоро на руках появились кровавые волдыри. Пот лил ручьями.

Когда состав подходил к Келенфёльду, дыра была такой, что через нее без особого труда мог пролезть человек.

Ими Пинтер хотел было начать операцию пораньше, но Хамош не разрешил: не хотел, чтобы кто-нибудь попал под колеса или сломал себе шею.

Вслед за восемью коммунистами через ту же дыру сбежали еще четверо осужденных. Одиннадцать человек благополучно скатились с железнодорожной насыпи, и только последний, двенадцатый, угодил головой в телеграфный столб. Столпившиеся у дыры узники ясно слышали громкий, нечеловеческий вопль несчастного. После этого никто уже больше не рискнул выпрыгнуть.

Все держались вместе. Шли по мокрой от дождя пахоте, обходя стороной селения и дороги. Наконец вышли к берегу Дуная.

У воды было свежо. Холод, казалось, пробирал до костей.

— Снег, видно, пойдет, — заметил Хамош. — Так ломит ноги!

— Где ты их застудил? — сочувственно спросил Шаньо Кертес.

— В тюрьме отморозил.

— Прямо в камере?

— Ну, да, в Сибири.

— Там, должно быть, ужасные холода.

Несколько минут все шли молча.

— Убивать человека можно самыми различными способами, — заговорил после паузы Хамош.

В лицо дул сильный холодный ветер.

— Не могу я идти так быстро. — Запыхавшийся Ими Пинтер остановился.

— Нужно спешить, а то все тут замерзнем. Не будешь шевелиться — в два счета схватишь воспаление легких, — сказал Хамош.

Не успели они сделать нескольких шагов, как Йоцо Надь остановился как вкопанный.

— Ребята! Беда! Мы сейчас находимся на этой стороне Дуная, а как мы переправимся на тот берег?!.

Все, разумеется, знали, что Келенфёльд находится на Будайской стороне, но в суматохе никому не пришло в голову, что им во что бы то ни стало нужно перебраться на Пештскую сторону.

— Пошли вдоль берега, пока не найдем какую-нибудь лодку, — предложил Хамош.

— Ну и сказал! Мы ведь не на пляже… Где ты здесь найдешь лодку? — проговорил Йоцо, прыгая на одном месте, чтобы хоть немного согреться.

Пройдя довольно приличное расстояние вдоль берега, они наконец увидели старую заброшенную рыбацкую хижину, неподалеку от которой на песке лежала перевернутая вверх дном лодка. Сдвинуть лодку с места сразу не удалось: она здорово примерзла к земле. Пришлось всем колотить ее ногами. Спустили лодку на воду, но она так рассохлась, что сразу же камнем пошла ко дну. Хорошо еще, что никто не успел сесть в нее, а то пришлось бы искупаться в ледяной воде.

Все с тоской смотрели на широкий Дунай. Холодный ветер пробирал до самых костей. В воздухе кружились первые хлопья снега.

— Вот и переправились!

— Ничего, переправимся!

— Вез воспаления легких нам не обойтись.

— А я и плавать-то не умею.

— Перетащим на себе.

— Как собака щенков?

— Не идиотничайте.

— Ладно, пошли дальше, может быть, дорогой что-нибудь придумаем.

И они снова пошли дальше.

— Послушайте-ка, а не вернуться ли нам обратно, ведь по железнодорожному мосту пешеходы не ходят.

— К тому же мост охраняют часовые.

— Часовых снимем.

— Я его отвлеку чем-нибудь, а ты в этот момент трахнешь его по голове.

— Как в ковбойском фильме.

— Точно так.

— Да, но на той стороне тоже стоит часовой. Он нас еще издалека заметит, когда мы будем идти по шпалам. Вот ему радости-то будет!

— А я вам кое-что другое предложу. На тот берег мы переберемся на поезде. Ведь каждый эшелон перед въездом на мост замедляет ход.

Погода помогала беглецам: когда они подошли к Ладьманьошу, повалил мокрый снег. Взобрались на железнодорожную насыпь неподалеку от моста и, распластавшись на земле, стали ждать поезда.

Ждать пришлось недолго. Сначала они услышали протяжный паровозный гудок, а потом перестук вагонов.

— Если пассажирский, пропускаем мимо, — приказал Хамош.

— Что ты сказал? — спросил Йоцо Надь, который из-за шума приближающегося состава не расслышал его.

— Садимся только на товарняк! Передай товарищам!

Мимо, замедляя скорость, прошел паровоз, обдавший беглецов паром. Кочегар в этот момент как раз забрасывал в топку уголь, отчего на паровозной будке плясали отблески кроваво-красных языков пламени.

Сразу за паровозом был прицеплен пассажирский вагон. В окнах его виднелись лица гитлеровских солдат. А за ним шли открытые платформы, на которых стояли орудия, тягачи и еще какие-то машины без бортов. Паровоз уже въезжал на мост.

Ребята, словно по команде, вскочили на последнюю платформу и сразу же распластались на ее грязных мокрых досках.

Через несколько секунд с боков замелькали железные фермы моста. Часового нигде не было видно: возможно, он залез в свою будку, чтобы не мокнуть зря.

Когда состав отъехал от моста, а паровоз, отдуваясь, начал набирать скорость, смельчаки один за другим скатились под откос.

— Я ведь совсем близко отсюда живу, рукой подать, — заговорил первым Пинтер, когда все собрались. В голосе Пинтера было столько тепла, что все поняли, как он рад, что им, а особенно ему, удалось избавиться от купания в Дунае.

— Оно и правда, что рукой подать, — согласился с Пинтером Шаньо Кертес. — И трех километров не будет.

— Я бы отсюда и на руках дошел до дому, — вздохнул Пинтер.

К вечеру беглецы добрались до Маргитвароша.

Вскоре все сидели в доме старого Пинтера. Старик спустился в подвал и принес оттуда припрятанную на всякий случай бутылку рома. Тетушка Пинтер нажарила сала и вскипятила чай. Нежданные гости грелись возле весело потрескивающей печки.

— Хорошо еще, что совсем не окоченели, сынок…

Ими повернулся к отцу и сказал:

— Послушай, отец, пока мы будем спать, собери-ка ты наше барахлишко да зарой-ка его где-нибудь поглубже в землю. Я не уверен, что на нас нет насекомых.

На следующий день к вечеру, хорошенько отдохнув, Хамош пошел к табачной лавке, что за футбольным полем. Там он должен был встретиться со связным партии. Хамош сильно нервничал. В такие минуты он всегда волновался: думал, с кем теперь будет поддерживать связь, какое задание ему доверят. И часто мысли кружились возле недоброго — как бы не провалиться. Слишком свежо в памяти предательство Габача.

Площадь была пустынной. Старик хозяин табачной лавочки, еле шевелясь и лениво позевывая, собирался закрывать свое заведение.

Чтобы как-то оттянуть время, Хамош решил заговорить с ним.

— «Симфония» у вас есть, господин?..

— В этой паршивой лавочке ничего нет.

— Чем же вы тогда торгуете?

— Да ничем. Утром открываю лавку и сижу в ней как истукан. Лишь бы день поскорее прошел.

Через площадь шел какой-то мужчина.

— Который час, господин?

Лавочник вытащил из кармана огромные часы «Докса».

— Ровно четыре часа. Идут точно.

Хамош коснулся полей своей шляпы и попрощался, думая, что он, видимо, пришел несколько раньше.

Человек, к которому шел Хамош, должен был стоять у второго дерева от лавочки. К дереву Пишти подошел почти одновременно с мужчиной, который только что пересек площадь.

— Ради бога, не найдется ли у вас спичек? — попросил незнакомец.

— Спички-то есть, да вот отсырели в такую погоду, — ответил Хамош.

С площади уходили вдвоем. Незнакомца звали Янош Колар. Он был секретарем маргитварошской организации строителей.

— Мне поручено сообщить, что тебя избрали в подпольный ЦК Союза молодежи. Принято решение о сформировании вооруженной группы. Организовать эту группу и возглавить ее поручено тебе. Пока в нее кроме тебя входят: Франци Бордаш, Деже Ситаш, Магда Ач и те трое товарищей, которые пришли вместе с тобой.

— Ситаш… Ситаш… Я что-то не помню такого.

— Ты наверняка должен знать его отца. Он работал у нас, строителей. По специальности он каменщик.

Хамош не был металлистом. И потому Колар, хитро сощурив один глаз, отчего был очень похож на филина, следил за выражением лица Хамоша.

Но Хамош не заметил шутки. Он думал о порученном ему задании и боялся выдать свою взволнованность.

— А сына Ситаша мы воспитали в своей среде, — продолжал Колар. — До сих пор он ни разу не проваливался, ни в чем не подозревается. Живет в казарме на улице Карой. Там располагается отдельная саперная рота, которой строго приказано установить минное поле. До этого Ситаш служил в комендатуре и помог нам достать несколько комплектов военного обмундирования, различные бланки и печати со штампами. Отсюда ты пойдешь прямо к нему домой, там и заночуешь. Живет он на улице Сабадка, в доме номер семнадцать, вторая квартира, вход со двора. У него молодая жена. Она состоит в молодежной организации строителей. Пока вы сидели в тюрьме, молодежная организация металлистов провалилась и была разогнана. Теперь ей на смену пришла новая гвардия. (Дело в том, что между маргитварошскими металлистами и строителями постоянно были трения, и вот даже Колар и тот не удержался, чтобы не подковырнуть металлистов.)

— Каково положение в городе? Где проходит линия фронта?

— Советские войска совсем близко, им удалось продвинуться до Шорокшара и Кишпешта. Вечеш они уже взяли. Вот на этом участке они и закрепились. В южной части Чепеля и вокруг Сигетчепа идут ожесточенные бои. Следующий удар русские наносят в направлении Ваца. По мнению военных специалистов, русское командование стремится окружить Будапешт. Само собой разумеется, немцы и нилашисты будут оборонять город до конца, так что нам нужно быть готовыми к самому худшему. В создавшемся положении чрезвычайно большую и важную роль будут играть группы Сопротивления. Если мы создадим внутренний фронт, возможно, нам удастся спасти нашу столицу от разрушений, а население города — от излишних страданий. Если же осада города затянется, мирному населению придется голодать. Уже сейчас в магазинах почти нет продуктов. Продовольственные склады пусты: последнее забрали для армии.

Колар сделал паузу. Это был крепкий мужчина с широким лицом и светлыми рыжеватыми волосами. Говорил он медленно, что еще больше подчеркивало невозмутимость.

— Некоторые наши товарищи тешат себя иллюзиями. Ждут, что в один прекрасный день вспыхнет всеобщее восстание… — Колар сдвинул на затылок шляпу. Брови полезли вверх. Это было верным признаком того, что он готов к спору. Но через несколько секунд он снова нахмурился. Они вышли на людную улицу, и Колару не хотелось обращать на себя внимание прохожих. — Вот постоишь в очереди за хлебом и поймешь, о чем говорит народ. Женщины на чем свет клянут войну и нилашистов. Но рисковать собственной шкурой никто не хочет. Рассчитывать на всеобщее восстание, как это было, например, в Варшаве, не приходится. Сторонники Хорти за двадцать лет своего господства завели народ в заблуждение и партию нашу основательно потрясли. Сколько мы потеряли хороших коммунистов! Собственно говоря, мы должны рассчитывать только на свои силы, если, конечно, трезво смотреть на создавшееся положение, на солдат, которые дезертировали из частей и которым теперь и море по колено. Им терять уже нечего. Но и тут масса проблем. Беглецы скрываются кто где. Многие из них не знают, как попасть к нам. Оружия у них, как правило, нет. Да мало ли трудностей!

— Одним словом, положение тяжелое, — перебил Колара Хамош.

— Оно и раньше было нелегким. — Колар улыбнулся и по-дружески сжал Хамошу руку. — Ну, нам пора расставаться. С завтрашнего утра начнешь действовать самостоятельно. Указаний сверху не жди. В центр обращайся в случае крайней необходимости. Ну, удачи тебе, Пишти!

У беглецов с первого же дня жизни у тетушки Линды сам собой установился твердый распорядок дня. Умывание, бритье, кипячение чая, завтрак. Потом до самого обеда чтение. Затем приготовление обеда, обед, послеобеденный сон, перед вечером разговоры. После ужина снова разговоры или чтение. И так каждый день.

Местом затворничества ребят была комнатушка, дверь которой выходила в угол двора. На день комнатушку снаружи закрывали на замок, чтобы создать впечатление, что там никого нет. Сюда, к тетушке Линде, и был определен на житье Кальман Фаркаш, который работал на Чепеле, и днем его никогда не было дома.

Днем беглецы и носа не высовывали из своего убежища, чтобы кто-нибудь из соседей случайно не заметил, что у тетушки Линды проживают какие-то люди. Правда, место это было далеко не безопасным, и в основном приходилось уповать на счастливую случайность. Во время любой дневной облавы жандармы или полицейские могли запросто взломать дверь. Не было никакой гарантии, что подобное не произойдет ночью. Во время воздушной тревоги ребята не могли спускаться в бомбоубежище. Да если посмотреть на фальшивые документы, которые для беглецов раздобыла Магда, то не нужно было быть очень проницательным, чтобы не понять, что они липовые. Для улицы они еще с горем пополам могли сойти, но если их рассматривать как следует… А полиция и жандармерия во время облав не торопилась и смотрела в оба…

Кальман Фаркаш обещал принести заводские удостоверения с трубопрокатного, но так и не выполнил своего обещания.

Ожидать много от Кальмана, который больше заботился о своей шкуре, было нельзя. Он был тугодумом и без конца повторял, что, как только кончится война, он уедет в Америку, в единственную, по его мнению, страну, где рабочий, если он не лодырь, может неплохо заработать. Он любил повторять, что ненавидит и гитлеровцев и нилашистов, и потому, мол, его нечего агитировать.

— Война только началась, а в Германии уже нечего жрать, — философствовал Кальман. — Военными маршами народ не накормишь! — А сам в этот момент заталкивал в рот маковую булочку, испеченную тетушкой Линдой. Любая политика, по мнению Кальмана, — сплошной обман. Под конец разговора Кальман всегда просил оставить его в покое.

Тетушка Линда была худа. Точно определить ее возраст было невозможно. Вполне вероятно, что ее худоба в сочетании с добродушием делали ее моложе и женственнее. Она ужасно много курила, а сигареты для себя набивала сама. Готовить она согласилась только на Фаркаша, который был ее старым жильцом и не скупился при расплате. Тетушка Линда отвечала на это тем, что кормила Фаркаша только очень вкусными блюдами. Лаци поначалу подумал, что здоровяк Кальман помимо плодов кулинарного искусства тетушки Линды пользуется и еще кое-чем, но спустя несколько дней понял, что ошибался. В доме тетушки Линды роль ее любовника играл не Кальман, а сосед Криштофа Ача, отец Ирен Кечкеш по имени Тодор.

Два раза в неделю, в строго определенные дни, Тодор, обутый в неизменные сапоги, проходил в кухню, где тетушка Линда подавала ему домашние тапочки, которые держала специально для таких визитов. Возможно, эти тапочки некогда принадлежали ее мужу, а может, одному из прежних квартирантов.

— Садись, Тодорка, небось находился за день-то так, что ноги болят, — глухим, прокуренным голосом говорила тетушка Линда, усаживая черноволосого мужчину в кресло, а сама присаживалась на табуреточку.

Кечкеш водружал на нос очки и принимался просматривать газеты, которые обычно приносил из города Кальман, затем слушал последние известия, передаваемые по радио. Говорил он очень мало, при этом имел обыкновение поглядывать на собеседника поверх очков, отчего походил на хозяина дома.

— Эти гитлеровцы будут бесчинствовать до тех пор, пока маршал Сталин как следует не надает им по заду. Скажи же и ты что-нибудь, Тодор… — начинала разговор тетушка Линда, постукивая кулаками по бедрам.

— Маршал Сталин… Этот грузин хоть куда… — выдавливал из себя Тодор, поглядывая на Линду из-под очков.

— Русский он человек… Ты только так говоришь. Пошла я от тебя, — говорила тетушка Линда, а сама не двигалась с места.

Беглецы в такие моменты обычно говорили хозяйке традиционное «Спокойной ночи» и шли в свою комнатушку. Уходил к себе и Кальман. В доме гасили свет, чтобы ребята могли незаметно выйти из дому.

Спустя добрый час после этого Лаци слышал скрип сапог Кечкеша, когда тот проходил по двору.

«Вот черт! — думал Лаци про Тодора. — Дома жену как прислугу держит, а к тетушке Линде ходит разговляться. Дома измывается над старухой женой, плетью лупит родную дочь. Короче говоря, грубый, серый крестьянин, и вот — на тебе — завоевал сердце тетушки Линды, которая была намного добрее и культурнее его».

Как-то ночью Лаци, крадучись, вышел во двор. Город потонул во мгле. Нигде ни огонька. Где-то совсем близко послышалась автоматная трескотня, а вслед за ней ухнуло несколько пушечных выстрелов. И лишь где-то высоко в небе стрекотал советский самолет-разведчик. Проворные лучи прожекторов сновали по темному небу, а вслед за ними его прошивали трассирующие пулеметные очереди, но безрезультатно. Через минуту прожекторы погасли, а самолет погудел еще немного и улетел в сторону Чепеля.

На рассвете в городе объявили воздушную тревогу.

— Хорошо день начинается, — заметил Лаци.

Когда жители скрылись в бомбоубежище, Лаци подошел к двери. Над городом показалось несколько эскадрилий штурмовиков и двухмоторных бомбардировщиков. Зенитки открыли по ним огонь. Несколько штурмовиков отделились от общего строя и, ведя огонь из автоматических пушек, пошли в пике на зенитные батареи. Так повторялось несколько раз, пока зенитки не замолчали.

«Это уже настоящая осада Будапешта», — подумал Лаци.

Самолеты сделали еще один заход. Земля гудела, дребезжали стекла в окнах. У одного из самолетов загорелся левый мотор. Из него вырвалось ослепительное желтое пламя.

Лаци с замиранием сердца следил за самолетом и думал: «Только бы дотянул, а там уже свои, пилоты могут спрыгнуть с парашютом. Каким мужеством и хладнокровием должен обладать пилот, чтобы сидеть в тоненькой кабине из плексигласа над городом противника, когда в тебя стреляют зенитки, а тут еще мотор горит!..»

Вечером пришла Магда. В корзине под тряпками она принесла горшок с фасолевым супом, кусок черного хлеба, сало и копченое мясо. Все это тетушка Риго прислала парням на завтрак и обед.

— Мама сегодня целых полдня простояла в очереди за фасолью. И нужно же было случиться так, что через несколько домов от лавки осколком снаряда убило женщину и ребенка. А после обеда она стояла в очереди за хлебом. Стояли они стояли, и вдруг подъехали гитлеровцы на грузовике и забрали весь хлеб. Женщины чуть было не разорвали пекаря на куски, но что он мог поделать… Домой мама пришла вся в слезах.

— А это что? — спросил Лаци, показывая на кусок черного хлеба.

Магда сначала растерялась, но потом быстро взяла себя в руки.

— В хорошем доме всегда должен быть запас на черный день…

Разве могла Магда признаться, что в этом куске, оставленном доброй старушкой специально для Лаци, и вчерашний и сегодняшний ее паек.

Ребята ели фасолевый суп, в котором не было ни кусочка мяса, и хвалили его, хотя он с трудом лез в горло.

А Магда все рассказывала и рассказывала о событиях в городе. Власти хотели было очистить Чепель от рабочих, но те забастовали и остались на своих местах. Нилашисты озверели еще больше. Что ни день, то новые облавы. На площади Петефи они поймали какого-то дезертира и тут же расстреляли его. Несчастный бежал домой из Эстергома.

— Если бы у людей было оружие… — проговорил Лаци, и его рука с ложкой замерла на полпути: снова перед его взором встало туманное осеннее утро, когда его выведут во двор, чтобы расстрелять.

— Хорошо бы достать настоящие документы, такие, как были у ребят из группы Шомоша, — заметил Йене. — Вот то документы! С ними человек может побродить, увидеть что-то, а не сидеть взаперти, как крот…

— Это верно, — перебил друга Лаци. — Нет ли известий от братьев Шомошей?

Магда покачала головой:

— Тетушка Риго тоже интересовалась, спрашивала дядюшку Шомоша, но и он ничего не знает. Да и откуда ему знать?

— Хотел бы я находиться в такой же безопасности, как эти двое ребят… Смелые ребята, упрямые. Уж если что взбредет им в голову, они так и сделают.

Магда собрала посуду и надела пальто.

— Уже уходишь? — с болью в голосе спросил Лаци.

— Мне пора, дорогой… Мама волнуется, как бы со мной чего не случилось. Темень такая, а мне придется идти через луг, что возле озера. Знаешь, там обычно ни души, одни цапли разгуливают по болоту…

— Об этом я не подумал. Торопись. — Лаци встал и, подойдя к девушке, добавил тоном, не терпящим никаких возражений: — До ворот я тебя провожу.

— Хорошо, — согласилась Магда.

Она шла первой. Выйдя во двор, остановилась, прислушалась и только потом позвала:

— Можешь идти.

Лаци выскользнул из комнаты и прижался к стене дома. Остановившись в самом темном углу двора, они начали целоваться.

— Я все время думаю о тебе, — шепнул Лаци. — Как было бы хорошо, если бы не этот Йене…

— Наберись терпения… Еще столько будем вместе, что надоем тебе.

— Никогда!

— Тсс… тихо, ты, глупый, кричишь, словно осленок, когда он есть просит…

Лаци крепко прижал к себе девушку и стал с нежностью смотреть в ее красивое лицо. Магда немного отклонилась назад. Она смотрела на юношу тем неподвижным влюбленным взглядом, каким смотрят все девушки, когда рядом с ними находится их возлюбленный.

Через миг они уже целовались. Страстно и жадно. Вдруг Магда положила голову на грудь юноше.

— Да ты меня задушишь, вздохнуть не даешь… — Она погладила Лаци по щекам. — Нам нужно с тобой серьезно поговорить. Отвечай мне, но только представь, что перед тобой не я, твоя Магда, а кто-то совсем другой, ну, например, командир, который построил своих солдат для того, чтобы вести их в бой против фашистов… Понимаешь, Лаци?

— Понимаю, — серьезно ответил юноша, — и можешь смело сказать тому, кто меня об этом спрашивает, что он может всегда и во всем положиться на меня.

— Я знала, что ты так скажешь. И все же должна была спросить тебя об этом. И еще одно: этот же вопрос ты должен задать своему другу.

— Я знаю его, знаю, он тоже…

— Подожди, не спеши, пусть он сам скажет о себе. Если он согласится работать вместе с нами, будешь за него отвечать.

— Я за него ручаюсь.

— Ну, а теперь иди. Через ворота я пройду одна. Встретимся завтра, в это же время.

— Будь осторожна, — тихо сказал вслед девушке Лаци.

Он стоял на месте до тех пор, пока легкие шаги Магды не стихли.

Когда Лаци вошел в комнату, Йене что-то читал. Лаци не знал, как ему начать разговор с другом. Нужно было сказать ему только то, что на них надеются, рассчитывают, и с завтрашнего дня они должны быть готовы действовать. Вот и пришел конец их затворнической жизни.

Ни один из них не любил патетических высказываний, но сейчас нужно было быть формалистом. Этот разговор должен был начаться примерно так:

«Знаешь, Йене, на нас рассчитывают…»

«Кто рассчитывает?»

«Есть люди, которые…»

— Я вот сейчас сижу и думаю, — голос Лаци стал твердым, — хватит ли у нас смелости, мужества драться с врагами, если в руках у нас окажется оружие. Сможем ли мы выстоять, не сказать ничего, никого не выдать, если провалимся и попадем в лапы гестапо, где нас будут пытать…

— Брось ты свои вечные фантазии. — Йене махнул рукой. — Надо взять себя в руки и не нервничать. Вот ребята из группы Шомоша, какими героями себя считали, а когда обстановка осложнилась, когда не все стало ладиться, они, ну как бы тебе сказать, чтобы ты не обиделся… они выбрали вариант, который был сопряжен с наименьшим риском: перейти через линию фронта, выйти в район, где уже нет никаких боев, зато есть хорошая еда и даже девушки. И унтер их удрал. А ведь ты был прав, когда предлагал найти какой-нибудь разрушенный дом, залезть в подвал и переждать там некоторое время. Но… Видишь теперь, как выглядят герои вблизи…

Электрическая лампочка, горевшая у юноши над головой, вдруг погасла.

— Интересно, есть здесь керосиновая лампа?.. Но тогда нужны спички… — Лаци начал шарить руками по столу.

— Не ищи. В темноте тоже можно разговаривать. Все равно скоро ляжем спать.

— Это верно. Верно и то, что ты только что сказал. Но ведь есть и настоящие герои. Помнишь арестованных, которых охраняли гитлеровцы? Мы встретили их, когда шли в Сигетчеп. Помнишь, как один из узников с кулаками бросился на вооруженного автоматом гитлеровца? Помнишь?

— Конечно помню. Могу сказать тебе и другое. Ты, может быть, думаешь, что тетушка Линда не читала в газете объявления о том, что лица, укрывающие дезертиров, отдаются под суд военного трибунала и расстреливаются?! И все-таки она нас приютила. Не думаю, чтобы ты не понимал, как сильно она рискует. И это настоящее геройство, если хочешь! Правда, сама тетушка Линда вовсе не считает это геройством. Или взять хотя бы твою Магду, которая каждый божий вечер идет по пустынному лугу вдоль озера, чтобы принести нам супу или еще чего-нибудь, а потом возвращается в Буду… Вот такие люди, мой дорогой, и есть самые настоящие герои. Если бы я был писателем, написал бы о них после войны хорошую книгу… Книгу о женщинах, которые часами простаивали в очередях за куском хлеба, а потом попадали под обстрел и умирали вместе с маленькими детьми. Книгу о простых людях, которые делают самую обычную работу…

Йене задумался. Лаци хотел было что-то сказать, но друг опередил его:

— Знаешь, когда у меня кровь в жилах застыла? Когда Арпи сказал унтер-офицеру, что твоего старого полковника, который выхлопотал тебе квартиру, нужно убить.

— Это он просто шутил. Он сам потом говорил, что пошутил.

— Да, но шуткой это оказалось только потому, что сделать этого было нельзя. Я тогда понял, что все это чепуха. Мысленно я видел перед собой старого полковника. Из-под фуражки его выбилась прядь седых волос, а он стоит под дулом автомата. Он, возможно, тоже ненавидел гитлеровцев, и ему надоела эта проклятая война. И вот я представил, как полковник трясется в своем автомобиле, а я стою на перекрестке и очередь за очередью стреляю в него из автомата.

— В такие моменты начинаешь верить, что есть бог на земле, который спас тебя от такого ужаса, — заметил Лаци. В нем родилось подозрение, и он решил спросить друга, как бы тот действовал в нужный момент. — Ну, а теперь на самом деле представь себе, что в руках у тебя автомат, из которого тебя научили стрелять. И тебе вдруг говорят: «Вот здесь недалеко, за соседними домами, расположилась наша зенитная батарея, из-за которой под угрозой находятся жизни многих жителей и их жилища, потому что батарея эта ведет огонь по самолетам противника, а они именно поэтому и охотятся за ней, обстреливают этот район из пулеметов, бросают бомбы. Так вот мог бы ты…

— Нет, не мог бы.

Наступила тишина.

— Да ты с ума сошел, — только и смог произнести Лаци.

— Ничего я не сошел. Нет никакого смысла дальше философствовать на эту тему. Я вот что тебе скажу. Я не могу представить себе, чтобы я своими руками мог убить своего соотечественника. У меня перед глазами все время стоит тот полковник. Мне кажется, я вижу, как кровь течет у него из раны прямо на сиденье автомобиля.

— Хочу тебе напомнить слова, которые ты сказал мне, а я тогда еще удивился, как это ты смог опередить меня, сказав то, до чего я еще не додумался. Когда мы ехали на поезде, ты сказал мне, что в жизни каждого человека бывает момент, когда он должен решиться на что-то, должен пойти на большой риск, если потом не хочет стыдиться самого себя…

— Мы живем в хаосе и разрухе. Раньше у нас была нация. Теперь ее нет. Раньше у нас был народ, а теперь от него остались жалкие остатки.

На этом разговор кончился. Настроение у Лаци сразу же испортилось, и он молча начал раздеваться. Сейчас он был даже рад, что свет погас и они не видят друг друга. Продолжать спор дальше не имело смысла: уж слишком неподходящим был момент для агитации. Лаци начал думать, доверится ли ему Йене, и ему сразу стало легче.

4

Ночью, в первый раз за зиму, выпал снежок. Пушистым слоем он лег на землю, на крыши домов, на мостовые. Но и он не смог сделать красивее этот бедный рабочий район, над которым низко нависло мрачное свинцовое небо. В глаза бросались серые неприглядные стены домов, деревья стояли какие-то черные, а мокрые обшарпанные заборы и изгороди, казалось, отгораживали этот район от настоящей жизни.

Старый Мартин вышел во двор дать собаке немного хлебных корок. На душе у него было неспокойно. Чувствовалось приближение зимы: пахло снегом. Собака тоже была встревожена. Она то совала нос в снег, то, весело отфыркиваясь, начинала бегать вокруг старика.

— Ну, разыгрался… — заворчал Янош Мартин на пса, но в голосе старика не было злости.

Мартин распрямился и огляделся. Кругом — тишина. Воздух был чистый: не чадили заводские трубы.

Старик задумался. Вспомнил далекие волжские просторы, небольшую деревушку, старого Москаленко с кривыми ногами, озера, покрытые сверкающим льдом. И тут же в памяти всплыла фигура красивой русской бабы, которая удивительно хорошо вписалась в зимний русский пейзаж. Той самой бабы, которая спасла его — дала меховые рукавицы и тулуп, без которых бы он замерз.

— Все, что ни делается, к лучшему… — пробормотал себе под нос Мартин. — Так-то оно так…

И он пошел в сарай набрать ведро угля. Хорошо, если зима будет мягкой: топлива хватит до весны. Когда в доме тепло, тогда и голод не так чувствуешь. Но что делать с едой? Где достать продуктов?.. Вот уже несколько недель старик не мог попасть в город: трамваи не ходили, да и на улицах стреляли. Хорошо еще картошка была припрятана, да жена, словно предвидя события, сохранила немного кукурузы и фасоли.

Только бы поскорее кончилась эта распроклятая война. Кто бы мог подумать, что она продлится так долго. Кто знает, как долго русские, полностью окружившие город, будут ждать. Как бы там ни было, но долго так продолжаться не может.

Взяв ведро с углем, старик пошел в дом. Однако, дойдя до двери, остановился и прислушался.

Кругом по-прежнему было тихо. Вот уж дня три-четыре в окрестностях не слышно никакой стрельбы, а шум боя доносился лишь издалека, со стороны Пилиша. Позавчера все вышли из бомбоубежища: надоело, как слепым кротам, сидеть в подвалах. Помылись. Жена Мартина сварила обед. Оба с облегчением вздохнули.

Пес во дворе с жадностью поедал хлебные корки и остатки супа. Он весело помахивал хвостом и добродушно пофыркивал, показывая свое хорошее расположение.

Мартин мысленно перебрал события последних лет, которые принесли много страха и страданий.

Вот и русские уже стоят, можно сказать, у ворот. Прошли немалый путь от Сталинграда до Дуная… Раз фронт рядом, значит, для нас война закончилась. Быть такого не может, чтобы нашлась сила, которая сможет отогнать русских обратно… Такого не может быть…

Самое тяжелое уже позади. Еще самая малость — и все плохое останется позади…

Нужно все это пережить. Нужно.

— Прожить эти несколько дней, а уж там… — Мартин вздохнул.

И в тот же миг раздался такой грохот, что у Мартина даже уши заложило. В окнах жалобно зазвенели стекла, с крыши свалилось несколько черепиц, а пес во дворе от страха распластался на земле. Вслед за первым взрывом последовали другие. Вздрогнули провода, и с них посыпался снег. И тут же застрочил пулемет, да так громко, словно стреляли на соседнем дворе.

Мартин побледнел и рывком открыл дверь.

— Мать! Мать! Да идите вы скорее, разве не слышите, как стреляют? А где Пишти?!

— Пошли быстрее, сынок! Сними кастрюлю с печи да залей огонь водой… — Тетушка Мартин схватила хлеб и кастрюлю с вареной картошкой, Пишти заливал огонь в печи, и только старый Мартин стоял как изваяние.

— Здесь сдохнем, если… Бомбы сыплются, как…

— Это из пушек стреляют, папа, а не бомбы, — объяснил деловито Пишти. — От бомбы никуда не спрячешься… У нас разве убежище…

— А ну заткнись, а то как дам по губам!.. — прикрикнул старик, но сам и пальцем не пошевельнул.

Из дома Мартин вышел последним, предварительно раскрыв в доме все окна и двери, чтобы их не разбило воздушной волной.

Пишти во дворе дожидался отца. Они вместе побежали в подвал соседа Абеля, оглушенные взрывами ручных гранат и шумом стрельбы.

Мартину казалось, что он, как раньше, лежит в окопе, где-то на заснеженном поле Галиции, где жизнь висела на волоске и где после очередного взрыва веселый друг-сосед в мгновение превращался в кровавый кусок мяса.

Мартину вдруг стало страшно от сознания того, что сейчас и с ним может случиться такое.

В последние дни война подошла к ним совсем близко, и жители уже как-то привыкли к опасности. Женщины как ни в чем не бывало ходили в очереди, мало обращая внимания на стрельбу. Потом на несколько дней наступила полная тишина. Все вдруг стали верить, что мир не за горами. Многие полагали, что фронт перекатился через них, а за линией фронта нет тебе уже ни артиллерийской канонады, ни воздушных тревог… Один лишь покой да тихая мирная жизнь…

— Черт бы все это побрал! Этак и околеть недолго!.. — ругался старый Мартин.

— Как стреляют! — выговорил на бегу Пишти.

Дядюшка Мартин сначала было рассердился на сына, но через мгновение все зло прошло.

— Стреляют!.. — согласился он.

В подвале было тихо и спокойно. Прошло каких-нибудь четверть часа — и снаружи все стихло. Мужчины вылезли во двор и стали прислушиваться к далеким редким выстрелам, которые, казалось, доносились откуда-то с неба, из-за туч.

Перед самым домом Абеля хромой дядюшка Кокаш объяснял окружившим его людям:

— Проехало четыре танка. Я видел их собственными глазами. Один из них был подбит у меня на глазах. Я как раз вылез из подвала. Сил уже моих не было сидеть там. Пошел я за кукурузой, есть у меня еще несколько курочек…

— Заберут русские твоих курочек, — перебила старика толстая, как тумба, тетушка Юнг.

— Ничего они не заберут, — сказал Мартин. — Нужны им куры господина Кокаша… Какая ерунда!

— Я своих всех давно порезала да съела.

— Жирные, наверное, были куры, — пробормотал Мартин.

— Если русские придут, я сам порубаю своих курей и отдам им! — не унимался Кокаш. — Пусть только приходят, я им такое жаркое сготовлю! Мне для них ничего не жалко…

— А они тебя отблагодарят за это… Возьмут и уведут в Сибирь… — шипела тетушка Юнг.

— Это с моей-то деревянной ногой! — Дядюшка Кокаш усмехнулся.

— А им все равно, безногий ты или нет. Женщин они всех изнасилуют… Я слышала, говорили, что насилуют целой ротой…

— Тогда чего же ты, кума, до сих пор туда не побежала? — спросил Мартин болтливую соседку. Его уже начала раздражать эта глупая толстая женщина. — Может, и тебя пропустят через такую роту… Им только тебя и не хватает…

— А вы слышали, что произошло в конце улицы? — перебил Мартина Ижак. — Говорю вам, там один танк подбили, а четыре остальных повернули и уехали. Потом из разбитого танка вылез солдат. Бедняжка, наверное, один в живых остался…

— Ну и что с ним стало?

— Что стало?.. Лежит возле танка да стонет…

— Ну а ты?.. — не выдержал Мартин. — Может, он еще живой…

— А что я один мог сделать?.. Смел ли я?.. Кто на такое отважится… Вражеский солдат все-таки… не свой.

— Черт бы вас побрал! Дали бы бедняге воды или еще чего-нибудь! — нервно выкрикнул Мартин. — Так чего же мы тут стоим как истуканы? Пошли, люди!..

Советский солдат был молод. Он лежал лицом вниз. Дядюшка Мартин осторожно перевернул его на спину: гимнастерка в крови, лицо выпачкано грязью и копотью. Солдат был без сознания. Люди недоуменно переглядывались, не зная, что делать.

— Ну что вы уставились, черти! Солдат как солдат! Несите быстрее воды! — закричал Мартин.

— Кокаш уже несет, — проговорил Ижак.

— Если в живот ранен, воду давать ему нельзя! — с тревогой в голосе проговорила: тетушка Юнг.

— Откуда тебе известно, что он ранен в живот! — прикрикнул Мартин на тетушку Юнг, но ремень раненому все же расстегнул. На животе никаких следов ранения не было. Рана была в груди.

— Поблизости и врача-то нет, — сказал Ижак. — Нужно внести его в дом, перевязать.

— Военного врача нужно найти, — посоветовала тетушка Фаркаш, — он ведь военный…

— Но он русский. Они на своих танках стреляли по нашим, об этом вы забыли? Думаете, наши так просто… — с прерывающимся от волнения голосом говорила тетушка Юнг.

— Ну и надоела же ты со своей болтовней, — перебил ее Мартин.

— Лучше будет, если женщины уйдут отсюда, — сквозь зубы процедил Пишти.

Тетушка Юнг открыла было рот, чтобы взорваться, но тут же закрыла его — от возмущения у нее перехватило дыхание.

«Здесь, на улице, на венгерской земле, лежит какой-то русский, а ей еще говорят, что…» — Лицо женщины так побагровело, что Кокаш испугался, как бы бабу не хватил удар.

Мартин дал солдату попить, и тот открыл глаза.

«Похож на Николая, внука старого Москаленко, — подумал Мартин. — Только тот немного старше».

— Если втроем возьмем, спокойно донесем его до дома Кокаша: один будет держать за плечи, другой — за ноги, третий — за поясницу, — задумчиво сказал Мартин.

Ему никто не ответил. Мартин удивленно поднял голову и заметил, что все были заняты другим: высматривали что-то на пашне.

По тропинке, что бежала с поля между домов, шел гитлеровец. Увидев русского солдата, он грубо оттолкнул плечом тетушку Юнг и сорвал с плеча карабин.

Мартин подлетел к немцу и закричал:

— Что ты делаешь?! Он же раненый! Не видишь разве?! Это раненый!

Тетушка Фаркаш заслонила раненого грудью и замахала на гитлеровца руками.

— Убери ты свою винтовку! Креста на тебе, что ли, нет? Как ты можешь стрелять в бедолагу…

Гитлеровец растерялся.

— Зверюга! Как же можно убить безоружного! — негодовал Ижак.

— Беги за танками, там и геройствуй! — прошипела тетушка Юнг.

Жители тем временем вплотную окружили раненого русского.

Пробормотав что-то, гитлеровец повесил карабин на плечо и пошел прочь.

Раненого перенесли в дом к Кокашу. А когда некоторое время спустя мимо дома проезжали венгерские солдаты, жители упросили их взять раненого и отвезти на санитарный пункт. Русского положили на повозку и повезли.

Дядюшка Мартин пошел домой.

— Как ты думаешь, отец, он выживет? — с тревогой в голосе спросил Пишти.

— Бог его знает, сынок… А что еще можно было сделать? Столько людей видело это, ото всех не спрячешь… Да и кто осмелился бы на такое? Всю семью в расход пустить могут… А если через час он умер бы?..

Пишти не знал, что ответить отцу, и промолчал, хотя вид у него был явно недовольный.

Янош Мартин вздохнул.

У него никогда не было желания стать героем. «Лучше быть живым зайцем, чем мертвым львом», — не раз говорил он своим сыновьям, когда те приставали к нему с расспросами о войне, ожидая увлекательных рассказов о героических событиях. То же, что отец рассказывал о годах, проведенных им на фронте, лишало войну романтического ореола, а боевые действия представали перед мальчиками как тяжелая и неприятная работа. А ведь Янош Мартин был здоровенным детиной, храбрецом. Дети недоумевали: почему их отец вернулся с фронта без медали «За храбрость»? По-настоящему Лаци понял своего отца только тогда, когда сам стал принимать участие в рабочем движении. Разумеется, младший по возрасту Пишти смотрел на отца глазами подростка, анализировал каждый его шаг и, как правило, не одобрял. Живым примером мужества и стойкости был для Пишти его старший брат Лаци, который не испугался ни тюрьмы, ни пыток и стал членом молодежной подпольной организации. Теперь он ловко избежал службы в хортистской армии и, как надеялся Пишти, совершал сейчас героические дела… Несмотря на рассказы Магды о брате, в которых все было просто и обыденно, Пишти считал, что на самом деле брат делает что-то очень важное и героическое. Разумеется, спрашивать об этом не стоит, так как ему все равно правду не скажут. Пишти знал, что коммунисты умеют хранить тайны.

Далее мысли Пишти шли далеко в сторону, и он снова стал думать о том, что если случится так, что Лаци погибнет, то, само собой разумеется, он, Пишти, выполнит свой долг и возьмет Магду в жены.

Остаток дня прошел спокойно. Поздно вечером пришла Магда. С тех пор как Лаци ушел из дому, она всегда заходила в дом к Мартинам через два-три дня, чтобы узнать, нет ли каких новостей о нем, не случилось ли с ним чего, а то и просто поинтересоваться, не нужна ли старикам ее помощь.

На этот раз старый Мартин был у Ланиека и, пользуясь его отсутствием, Пишти рассказал девушке про русского раненого танкиста, подчеркнув, что отец показал себя в этой истории исключительно смелым и решительным человеком.

— Это же замечательно! — радостно воскликнула Магда. — С пустыми руками отогнать гитлеровского солдата!..

— Отец так разозлился, — продолжал рассказывать Пишти, — что все думали, он вот-вот ударит гитлеровца… Я только сказал, что будет лучше, если он уберется подобру-поздорову.

К Магде подошла тетушка Мартин. Положив руки девушке на плечи, она сказала:

— А я, доченька, хочу тебя кое о чем попросить.

— Ради бога, тетушка Эржике…

— Дорогая Магдушка… Сводила бы ты меня разок к сыночку… Мне бы только увидеть его… До руки его дотронуться… Услышать голос…

Добрая старушка так смотрела Магде в глаза, что невозможно было уйти от ее взгляда, тем более невозможно было отказать ей. Магда расчувствовалась и сначала хотела было пообещать старушке выполнить ее просьбу, но, поразмыслив, стала отказываться.

— Да, но… А почему вы думаете, что я знаю, где он находится?..

— А оттуда же, дочка моя, откуда птички небесные знают, что осенью им нужно отправляться в дальние края.

Магда задумалась и мысленно стала перечислять имена тех, кто знал, где находится Лаци Мартин, а об этом знали: тетушка Линда, Кальман Фаркаш, старый Кечкеш, сама она и еще несколько ребят.

«Одна мать ничего не знает. А правильно ли это?.. Может, завтра случится такое, что они больше никогда не увидят друг друга?»

Пишти внимательно следил за выражением лица обеих женщин. Уж кто-кто, а он-то знал, что Лаци находится в безопасном месте… Но мать?..

— Хорошо… — вдруг согласилась девушка. — Но учтите, об этом не должна знать ни одна живая душа… Даже мужу своему ничего не говорите…

— Да что ты, Магдушка!.. Ему-то я ни за что не скажу! Тогда конец всему…

Пишти бегом отнес ключ отцу, сказав, что тетушка Ач приболела и они с матерью идут навестить ее, домой вернутся скоро. К счастью, старик ничего не заподозрил: в этот момент он был занят тем, что рассказывал соседу о сути Женевской конвенции, в которой предусмотрено, как следует обращаться с военнопленными.

— Можно идти, — сказал Пишти, вернувшись к женщинам.

Когда после условленного стука Магды Лаци открыл дверь и увидел за спиной девушки фигуру матери, он прямо-таки остолбенел. И тут же с заговорщической улыбкой в комнату проскользнул Пишти. Девушка вошла последней.

— Мама! Как вы сюда попали? А ты, длинноухий…

— Ты не сердишься? — начала Магда, наслаждаясь видом Лаци: тот по-прежнему не верил своим глазам.

— Дорогая мама… — Лаци никак не мог успокоиться… — Пожалуйста, садитесь вот сюда, поближе к печке, здесь потеплее. Но ведь это же очень опасно… А если вас здесь застанет облава?..

— Я им тогда так и скажу: «Забирайте меня вместо с сыном!»

Пишти поставил возле печки объемистый вещевой мешок.

— Из сарая унес. Отец ничего не знает.

Старушка Мартин вытирала слезы.

— Вот я и расквасилась… — проговорила она. — Отец ничего не знает… А то бы всю ночь ворочался да ворчал, что, мол, он в свое время тоже был солдатом, но вот живой остался и вернулся домой, а его родной сынок, который до этого был таким храбрым, вдруг дезертировал из армии, заставив всю семью трястись от страха, и не только за него, но и за самих себя…

— А разве брат не член нашей семьи?.. — перебил мать Пишти. — По мнению отца, с Лаци может произойти что угодно, лишь бы семью не беспокоили. Так?

— Да нет, дядюшка Мартин все это понимает иначе, — примирительным тоном сказала Магда.

— Разумеется, иначе, — подтвердила старушка. — Он думает, что Лаци совсем взрослый человек и в состоянии позаботиться о себе, даже если он в солдатах.

— Жестокая философия у него, — пробормотал Пишти.

— А ты еще мал, чтобы осуждать отца, — замахала рукой мать на младшего сына.

— Ты бы лучше рассказал, что сегодня случилось на улице, — попросила Магда Пишти.

Лаци с интересом выслушал рассказ брата.

— Выходит, русские совсем-совсем близко?.. А отец каков, а?! Так защищать раненого!..

— Если бы ты видел, как он смотрел на фашиста, того и гляди, бросится на него. Откровенно говоря, я такого от отца не ожидал.

— Ну вот видишь, а ты еще недоволен отцом.

— Знаю, что человека узнать не так-то просто, — согласился Пишти.

— Когда речь идет о жизни, человек способен на многое. Господь бог не дает в обиду храбрых… — проговорила старушка.

— Да… что касается Лаци… то отец не очень-то с ним возится…

Лаци засмеялся, а тетушка Мартин начала вынимать из корзины провизию.

— Вот тут кое-что из еды… Паштет из печенки, сыр, копченая колбаса… В магазинах хоть шаром покати. Сахар забыли когда был…

— У нас все есть, нам больше ничего не нужно… — начал Лаци.

— Знаю, знаю. Это все Магдушка, добрая душа…

Пишти, как щенок, крутился возле старшего, брата.

— Хороший ты парень, братушка. Я знал, что ты скрываешься.

— Как ты, с отцом не споришь? — Лаци потрепал брата по голове.

— Да когда как… Не понимаю я его. Стоит только где-нибудь разорваться гранате, он, как сумасшедший, кричит: «Пишта! Черт бы тебя побрал, скорее в подвал!.. А то все подохнем!» И такое я слышу чуть ли не каждый день.

— Потерпи еще немного, скоро конец войне…

— Нам пора уходить, тетушка Эржи… До дома я вас проводить, к сожалению, не смогу, — сказала Магда.

— Меня проводит Пишти…

Стали прощаться.

— Теперь я успокоилась. Вот только о Ференце нет никаких известий. Ни письма тебе, ничего. Но, может, и его господь не оставит своей милостью.

Лаци смотрел на мать и думал: как она постарела, сколько новых морщин появилось на ее красивом лице. Оно и не удивительно: один сын на фронте, другой — в бегах, а дома нужно заботиться о муже и младшем сыне. А там еще жена Фери Илонка, тоже вроде бы не чужая. И откуда только у матери столько доброты, столько энергии, что ей хватает времени и сил на все…

Когда тетушка Мартин и Пишти ушли, Магда задержалась еще на несколько минут.

— Ну как дела? — спросила она.

— На Йене рассчитывать не стоит. Он против вооруженной борьбы. Говорит, что в венгров стрелять не сможет, — ответил Лаци.

— Ничего. Большой беды я в этом не вижу. Все равно завтра вечером я отведу тебя к Ситашу. Там тебе дадут военную форму, настоящие документы, с которыми ты сможешь спокойно ходить. Короче говоря, товарища обо всем побеспокоились.

— Я буду вместе с тобой?

— Наш начальник Иван Хамош, я тоже вхожу в его группу, но… я делаю кое-что другое. Запомни раз и навсегда: где бы мы с тобой ни встречались — мы друг друга не знаем.

— А что будет с Йене?

— Он пока останется здесь. Еду ему я буду приносить.

Лаци и Магда вернулись в дом.

Когда Йене узнал, что он останется один, он очень расстроился:

— Выходит, я теперь один буду… Положение мое будет нелегкое.

— Русские войска уже совсем близко. Бои вот-вот должны прекратиться, Йене. Скоро мы с тобой увидимся! — утешал друга Лаци.

Магда еще какое-то время посидела у ребят. Потом она вместе с Лаци вышла во двор. Он был безлюден. Они быстро дошли до ворот.

Сильный ветер бросал в лицо колючие снежинки. Из-за горизонта показался кроваво-желтый диск луны, осветив рваные контуры домов, силуэты деревьев и изгородей.

Было очень тихо, и можно было подумать, что фронт не рядом, а где-то далеко-далеко.

— Просто не верится, что бомбардировщики не используют такую погоду, — прошептал Лаци девушке, когда они шли через двор.

В воротах они поцеловались. Расстались с трудом, потому что тем для разговоров у них хватало, а в присутствии Йене разве поговоришь, при третьем лишнем и слова-то на язык не идут.

— Смотри, как кругом красиво, все словно заворожено! — проговорил Лаци. — Я не люблю зиму, но эта луна… А воздух какой чистый. Мне кажется, что если бы взять дедушкину шубу да завернуться в нее, то мы с тобой незаметно просидели бы всю ночь напролет, глядя на луну да на эту красоту…

— Завтра ты будешь любить туман, снежный буран, сильный мороз, — сказала Магда. В этот момент лицо ее было особенно красиво. Такой ее Лаци видел, когда они сидели на кургане и смотрели, как из-за горизонта медленно выплывал месяц.

Вдруг девушка высвободилась из объятий Лаци. Лицо ее стало серьезным. Она вся превратилась в слух.

— Что такое? — спросил Лаци.

— Мне показалось, что кто-то идет.

Оба прислушались.

— Никого. Это только так кажется, нервы напряжены…

— Возможно… Сейчас и я ничего не слышу.

— Но будь осторожна.

Магда пошла, а Лаци закрыл калитку на запор и пошел в дом.

«…Значит, завтра… Завтра я уже…» — повторял про себя Лаци и уже думал не столько о девушке, сколько о том важном деле, которое ему поручат, об ответственности.

Йене уже спал или, быть может, делал вид, что заснул. Лаци быстро разделся и, нырнув в постель, стал смотреть на луну, на призрачные тени от вещей и предметов. Лаци понимал, что начиная с завтрашнего дня вся его жизнь пойдет по-другому, завтра он будет уже бойцом, а не беглецом, который всего боится, от всего прячется. Он сможет бороться, сможет защитить себя.

«…Уж если драться, то драться как следует, вцепившись противнику в горло…» — эта мысль не оставляла Лаци. Он улыбнулся. Никакого страха он не чувствовал, потому что его ждала новая жизнь, к которой он так стремился.

Зато у Магды, когда она осталась одна, появилось чувство страха. До дома осталось всего-навсего несколько сот метров, а путь казался ей все еще долгим. Пошел двенадцатый час, а ровно в девять в городе начинался комендантский час. Девушка невольно подумала о том, что ей нужно было идти вместе с тетушкой Мартин и ее сыном. Не было никакого смысла оставаться с Лаци. Франци Бордаш как-то сказал на семинаре про нее: «Единственной отрицательной чертой Магды Ач является то, что она очень чувствительна, часто ее чувства, а порой и поступки рождаются под влиянием ее сентиментальности. Это большой недостаток, характерный для мелкобуржуазных представителей революции. Мы же, коммунисты, отличаемся тем, что следуем только здравому смыслу, рациональности…» Магда тогда начала энергично протестовать, говоря, что нет никакой беды в том, если у человека доброе сердце и если помимо разума он не лишен еще и человеческой теплоты…

И вот теперь она рисковала, чтобы побыть немного с Лаци… Разумеется, это было неразумно, и в следующий раз она такого не сделает…

Она никогда не говорила Лаци, что путь ее опасен и до девяти часов. Сначала нужно идти по длинной безлюдной улице в полной темноте. Из подворотен на тебя то и дело бросаются собаки, завывают они так, что на лбу холодный пот выступает. А уж если кто схватит ее — кричи не кричи, все равно никто не услышит и не придет на помощь… А потом нужно идти лугом, по узенькой извилистой тропинке. Вокруг ни деревца, ни кустика. Лишь на озере разгуливают цапли, издавая странные, пугающие звуки. Затем нужно обойти озеро, прыгать по острым камням, где, того и гляди, угодишь по колено в ледяную воду. И снова по улице. А придешь домой — родные сидят голодные, злые… Отец и мать на ладан дышат. Утром едят картофельный суп, в обед — фасолевый, а на ужин — пустые галушки без грамма жира. И так уже не одну неделю. Свою часть Магда часто оставляет для Лаци. В этом доме Лаци считают за своего, за родного, хотя и не говорят о нем, и потому даже жадная Эржи никогда и слова не скажет, если увидит, что что-то откладывают для Лаци. Уже давным-давно Лаци не дразнят Лацикой с птичьей головой, более того… Когда осенью Лаци заходил к ним в дом, Эржи с любопытством разглядывала парня, а когда он заговаривал с ней, она всегда краснела. Магда с удивлением смотрела на сестру и в душе даже злилась на нее.

Но где теперь та осень?..

Мать разливает суп по тарелкам. Магда не ест, а только смотрит на остальных. Уж лучше она поест вместе с Лаци, когда принесет ему вечером еду. Вдвоем как-то веселее, да и Лаци ест с большим аппетитом. Но когда она принесет Лаци еду, скажет, что поужинала дома.

Вот и луг. Высоко в небе гудит самолет, только на этот раз за ним не гоняются лучи прожекторов и по нему не стреляют зенитки. Где-то недалеко справа железнодорожное полотно, по шпалам которого они часто расхаживали с Лаци, любуясь летним закатом. А сейчас за железной дорогой — русские солдаты. Тарелки стучат в сумке Магды. Может быть, даже одна из них разбилась, но девушка не останавливается, а, напротив, прибавляет шагу, чтобы поскорее миновать этот страшный луг. Летом здесь колосится пшеница. Однажды вечером они забрели сюда с Лаци, зашли в пшеницу. Стрекотали кузнечики.

Когда-то здесь снова будет колоситься пшеница? Только бы, поскорее миновать этот луг…

Вот где-то здесь была небольшая канава, глубиной о метр. Магда влетела в нее, ноги по щиколотку увязли в липкой грязи. Она с трудом выбралась на берег.

Магда вдруг вспомнила, как, стоя с Лаци у калитки, она испугалась. Тогда ей показалось, что она явно слышала чей-то разговор, хотя знала, что это всего-навсего была галлюцинация.

Теперь осталось пройти улицу.

И вдруг перед Магдой, словно из-под земли, выросли фигуры трех солдат. На груди у среднего на цепочке висела фосфоресцирующая таблица, какие обычно носят полевые жандармы, на шапке развевались петушиные перья.

Сначала Магда остолбенела и не могла даже сдвинуться с места. Постепенно она взяла себя в руки.

«Может, они видели, как я вылезала из канавы?» — подумала девушка.

— Следуйте за нами, — приказал жандарм. — Если попытаетесь бежать, будем стрелять без предупреждения.

— Но… ведь я живу на соседней улице. Родные ждут меня…

— В девять часов начался комендантский час.

— Я была у больной тети…

— Не болтай попусту… пошли!

Магде ничего не оставалось делать, как следовать за жандармом. Она понимала, что бегство — равносильно самоубийству, а объяснения все равно ничего не дадут. На миг в голове пронеслась мысль, что, может быть, ее здесь специально поджидали. Может быть, провалился кто-то из группы Хамоша, а может, жандармы уже побывали у них на квартире и вот теперь поджидали ее здесь.

«Но куда они меня ведут? В здание суда? А что, если казнят, а на грудь повесят табличку с надписью: «Так будет с каждым предателем!» А быть может, я случайно налетела на патруль, и меня задержали за нарушение комендантского часа?»

Вдруг Магда вспомнила, что у нее носки Лаци. Она взяла их постирать. Эти носки могут выдать ее. Нужно как-то выбросить их. Магда незаметно пошарила в корзине и выбросила носки на землю.

— Барышня, вы что-то уронили, — сказал вдруг солдат, шедший сзади. Подняв носки, он отдал их Магде.

Вскоре Магда поняла, что ее вели на другой конец города, где было новое кладбище. Дома стали попадаться все реже и реже. Пошли огородные участки. В воротах каждого дома стояли сторожа. Чувствовалась близость фронта.

Вот позади остался последний дом. Солдаты ввели Магду в землянку с бревенчатым перекрытием.

— Входите! — приказал девушке жандарм.

Воздух в землянке, освещенной керосиновой лампой, был тяжелый. В углу виднелась раскаленная докрасна железная печка. На нарах лежал полураздетый мужчина.

Жандарм сделал несколько шагов вперед и по-военному доложил:

— Господин старший лейтенант, покорнейше докладываю — мы задержали на улице эту подозрительную женщину.

— Идите, я сам ее допрошу.

Офицер сел и с любопытством стал разглядывать Магду.

— Ну, барышня… Что скажете?

Магда рассказала историю о больной тетушке.

— Значит, вы русская шпионка, которую они забросили к нам через линию фронта?

Офицер сверлил девушку суровым взглядом. Трудно было определить его возраст. У него были пышные усы и редкие, зачесанные набок волосы. Когда он встал, Магда увидела, что это был мужчина небольшого роста со сгорбленной спиной, в довершение всего он волочил одну ногу.

— Я вас сейчас обыщу, — сказал офицер тоном, не терпящим возражений. — Не вздумайте бежать, за дверью стоят вооруженные часовые…

— Но, господин старший лейтенант… Вот мои документы, я здесь живу, здесь живут мои родители, соседи меня хорошо знают, я здесь работаю…

— Я должен вас обыскать, — снова повторил офицер. — Выньте все, что у вас лежит в корзине. Хочу вас предупредить…

Магда выложила на стол тарелки и горшок, в котором приносила Лаци суп, ложку, остатки еды, носки и скатерку.

Офицер бросил беглый взгляд в пустую корзину и приказал:

— Снимите пальто!

Магда сняла пальто. Офицер быстро осмотрел его, ощупав каждую складочку, вывернул карманы и провел рукой по спине девушки. При этом выражение лица офицера сразу же изменилось: глаза стали масляными, и он даже клацнул зубами.

— Отпустите меня домой, господин старший лейтенант… — попросила Магда. — Мама будет волноваться…

— Хорошо, хорошо, — автоматически повторил офицер. — Садитесь.

Девушка продолжала стоять.

— Я вам говорю, садитесь. Разве непонятно?! — выкрикнул офицер. Лицо его исказилось.

Магда села, со страхом смотря на офицера. Он тоже присел на край нар и закрыл лицо руками. Через несколько секунд он подошел к полке и налил в стакан палинки. Дрожащей рукой поднес стакан к губам и жадно, одним глотком выпил.

— Здесь фронт. В каких-нибудь тридцати шагах — передовая. Смерть совсем рядом, — проговорил офицер.

— Дайте мне какую-нибудь справку, и я пойду домой, — сказала Магда, чтобы хоть что-нибудь сказать.

— Справку? Я справок не даю. Это вам не канцелярия. Здесь фронт. А близость смерти заставляет…

Офицер подсел к столу, подперев голову кулаками. Магда с ужасом следила за каждым его движением.

— Вот вы живете здесь, в этих домах, в этом городе. Готовите себе обед, стираете белье, едите, стоите в очередях за продуктами, а совсем рядом, можно сказать прямо у вас на глазах, умираем мы, солдаты. Мы здесь воюем, а в двух шагах от нас вы, живущие мирной жизнью. Правда, иногда случается, что шальная пуля попадает в кого-нибудь из местных жителей. Тогда вы повздыхаете над его трупом, попричитаете, поплачете и разойдетесь как ни в чем не бывало… Для вас эта война — ничто, — продолжал офицер. Казалось, он не говорил, а думал вслух. — Для вас судьба венгерских солдат, защитников родины, ничего не значит.

— Это почему же? — запротестовала Магда. — Мы уважаем венгерских солдат…

— Вам всем война эта до чертиков надоела. Вы только и делаете, что ждете не дождетесь, когда кончится этот хаос, чтобы вы, как свиньи, могли спокойно разлечься… — Голос офицера снова стал грубым. — А ведь мы пока еще здесь. Каждый час, каждую минуту умирают сотни солдат. Так неужели наши отцы и матери произвели нас на свет только для того, чтобы вы ненавидели и презирали нас…

— Каждый сам выбирает себе путь в жизни, — перебила Магда офицера.

Офицер искоса посмотрел на девушку и улыбнулся.

— А-а… хорошо. Но у солдата еще есть и совесть. Солдат ничего не может выбирать, он должен только выполнять приказ. А иногда так хочется забыться. А ты, крошка, для того и находишься здесь, чтобы…

— Что?.. Как вы смеете! — забормотала Магда.

— Не перебивай меня, а то ударю, — сквозь зубы процедил офицер. — А ты, крошка, для того здесь и находишься, чтобы мы с тобой одержали верх над смертью.

— Да вы с ума сошли!

— Возможно. Женщины, которых приводят мои люди, как правило, понятливы и нежны.

Офицер встал и обошел стол. Магда вскочила. Офицер схватил ее за талию и, притянув к себе, настолько приблизил свое лицо к ее лицу, что усы кольнули щеку девушки. Магда вырвалась из объятий офицера и забилась в угол.

Офицер, скрестив руки на груди, приблизился к ней.

— Насиловать тебя я не хочу. Сама отдашься. Подумай, может быть, завтра меня уже не будет в живых. Тебя ведь просит венгерский офицер…

— Это вы себя называете венгерским офицером?! Да знаете, кто вы такой?! Бандит и насильник!

Офицер ударил девушку по лицу.

— Потаскуха!..

Постояв немного, он потащил ее к нарам. Офицер тяжело дышал, а его руки, словно железные клещи, срывали с девушки одежду.

Магда рыдала, кричала, сопротивлялась. Еще момент — и офицер овладел бы девушкой, но в это время кто-то ворвался в землянку и крикнул:

— Тревога!.. Русские перешли в атаку!.. Боевая тревога!..

Старший лейтенант мигом вскочил на ноги, накинул на себя шинель, схватил пояс и каску. Все это он делал машинально, словно заведенный.

— У этой землянки тонкое перекрытие, — бросил он девушке. — Позади — бункер… Иди туда и сиди там, пока не кончится атака… — Через секунду офицера уже не было в землянке.

Наверху все грохотало и стонало. Комья земли сыпались между бревен прямо в землянку.

Магда выскочила из землянки и побежала в бункер.

Там горел фонарь. Обстановка здесь была такая же, как в землянке.

Девушка присела на нары и прислушалась. Снаружи доносился приглушенный шум боя.

«Бежать? А если схватят? Тогда мне уже ни за что не освободиться: наверняка примут за шпионку. Да и куда бежать, когда кругом стреляют?»

Веки Магды, казалось, налились свинцом.

«…Только бы не заснуть. Только бы не заснуть!» — думала девушка.

Через какое-то время в бункер кто-то вошел. Это был офицер. Пошатываясь, он подошел к столу и бессильно опустился на стул. Магда в испуге вскочила, но офицер махнул рукой:

— Не бойтесь. Я вас не трону.

Лицо у офицера было пепельно-серое. Дрожащими руками он вытирал мокрый лоб.

— Прорвался советский танк, — с трудом выговорил офицер, — один-единственный танк Т-34. Смял проволочные заграждения, сбил несколько бетонных надолб. Противопехотные мины рвались под ним, и хоть бы что… Из двух фаустпатронов по нему палили, сбили пулемет, и только. А он вел огонь из пушки и другого пулемета. От страха все наши солдаты попрятались в окопах, головы не поднимают. Танк начал утюжить их гусеницами. Бруствер одного окопа обвалился и присыпал трех моих солдат… Среди несчастных оказался и тот жандарм, который привел вас сюда… Какой человек был, вернее пса… Все это произошло у меня на глазах. Пуля попала мне в каску…

Это не жизнь, а черт знает что… А танк выбрался из полуобвалившегося окопа и ушел как ни в чем не бывало… Все это было похоже на страшный сон… Это какие-то варвары…

Через несколько минут офицер уже крепко спал, положив голову на стол.

Магда прилегла на нарах, свернувшись калачиком. Перед глазами у нее все еще стояла картина, которую ей нарисовал офицер.

«Наверное, это был разведывательный танк. Но почему они не наступают?.. Когда же наконец русские возьмут Будапешт? Почему все так долго тянется?..»

Сон и нервное напряжение взяли свое, и Магда уснула.

Проснулась она от того, что почувствовала, как кто-то навалился на нее. Началась борьба.

— Подлец! Вот чего стоят твои слова!..

В этот момент то ли от страха, то ли от отвращения у Магды пошла горлом кровь. Старший лейтенант мгновенно вскочил на ноги.

— Почему ты не сказала, что больна…

Магда села: ее душил приступ кашля. Прижимала к губам носовой платок.

— Боже мой… да у тебя, наверное, чахотка… — с отвращением проговорил офицер.

Он вышел из бункера, оставив плачущую девушку одну.

В голове у Магды кружились мысли одна печальнее другой. Чего она только не передумала за эти несколько минут! То ей казалось, что она умрет и никогда больше не увидит своего Лаци, то ее мучила мысль, что Лаци теперь отвернется от нее.

Магда встала и, подойдя к полке, взяла ковш с водой. Умылась.

Потом снова уселась на нарах, решив будь что будет. Магда была в каком-то полузабытьи. В себя она пришла от холода.

Встала, подошла к открытой двери. Начало светать. Ухо уловило шаги и голоса солдат. Неожиданно на пороге показалась фигура старшего лейтенанта.

— Ты еще здесь?! — удивился он. — Немедленно убирайся… — И с этими словами он снова исчез.

Магда с трудом поднялась по ступенькам и поплелась домой.

На земле лежал густой туман.

«Мама, наверное, уже искала меня. Но где? Наверняка у Лаци», — подумала Магда и первым делом направилась к нему. И она не ошиблась: старушка действительно оказалась у Лаци.

Магда рассказала, что с ней случилось. Умолчала только о том, что у нее горлом пошла кровь.

— Как хорошо, что ты здесь, — шептала мать, гладя дочь по руке. — Я все смотрела на часы: одиннадцать, два часа ночи, три, а тебя все нет. Я думала, с ума сойду. Слышу, и старик потихоньку плачет. Поначалу держался, а потом не выдержал… А утром приходит к нам Кечкешне и рассказывает, что где-то в окопах нашли труп девушки. Я бегу туда, гляжу и вижу, что это не ты. Чего я только не передумала…

— Ну, если этот офицер попадется мне в руки, я ему морду разобью! — негодовал Лаци. И, словно обращаясь к Йене, продолжал: — А ведь он тоже венгр. Есть у меня право пристрелить его или нет?!

— Лаци, успокойся, не горячись, — перебила друга Магда.

Через несколько минут Магда и тетушка Ач пошли домой. Магде нужно было выспаться, чтобы вечером быть в состоянии снова вернуться сюда и перевести Лаци на новое место, как ей приказали в организации.

Марци Папир давно уже понял, что гитлеровцы проиграли эту войну. Своим тугим крестьянским умом он, хоть и не сразу, дошел, что недалеко время, когда этот Йене будет для него дороже мешка золота. Он понимал, когда сюда придут русские и узнают, что он во времена фашистов и нилашистов скрывал у себя беглого солдата, он сможет извлечь из этого большую выгоду. Такого человека новым властям не жалко будет назначить привратником на какую-нибудь богатую виллу на проспекте Пашарети в Буде, а уж что это значит, знает каждый. На такую должность назначают только своего человека, на которого всегда можно положиться. И само собой разумеется, человек, скрывавший у себя дезертира, — а за это грозит смертная казнь — никак не может быть другом нилашистов.

«Он укрывал у себя своего дальнего родственника и его друга, коммуниста, который чуть ли не каждый день рассказывал ему о Ленине и говорил, что им, коммунистам, нужны такие люди, как Марци Папир. Этим самым он покажет остальным, чем занимался тогда, когда многие все еще верили в силу гитлеровской армии и болтали о чудо-оружии. И вот теперь этот самый коммунист ушел из его дома».

— Скажи, старушенция, — обратился он к жене. — Неужели этим ребятам было плохо у нас? Уж мы ли не старались для них? Может, чем обидели их? Газеты и те каждый день приносили. А как утешали?!

А однажды, когда Марци стало совсем невмоготу, он пошел в Маргитварош и там стал жаловаться матери Йене, говоря, что не успокоится до тех пор, пока Йене снова не поселится у него. Тетушка Риго, разумеется, сказала об этом Магде, ну а что касается самого Йене, то его не пришлось долго упрашивать. Парню после ухода Лаци так надоело сидеть одному в своем «укрытии», что он с радостью согласился переселиться в пустую будайскую виллу, где он будет чувствовать себя в большей безопасности.

По дороге к Ситашу Магда разговаривала с Лаци.

— За тебя, дорогой, отвечаю я и Колар. Об одном тебя прошу — будь дисциплинированным. Тебе ведь еще не приходилось работать в нелегальных условиях, когда особенно важен принцип: все за одного и один за всех. Успех каждой операции порой зависит от точности.

Однако в действительности не всегда и не все удавалось проводить так, как планировалось. Бомбардировки, артиллерийские обстрелы, перемещения войск, частые проверки документов — все это нередко заставляло менять планы и сроки их проведения в жизнь.

Все ребята в группе Колара для маскировки носили военную форму. Франци Бордаш отпустил усы. По документам он числился лейтенантом запаса. Рац-Уйфалуши выдавал себя за капитана.

За исключением Деже Ситаша, который жил в здании школы, все остальные члены группы жили в подвале разрушенного дома. Дом этот, находившийся на площади Петефи, был разбомблен еще в начале апреля. Однако для полной безопасности Лаци написал табличку: «Неразорвавшаяся бомба! Опасно для жизни!» Ее установили возле развалин дома.

Несмотря на отличные документы, члены группы старались показываться на улице днем как можно реже. Обязанности разведчицы и связной выполняла Магда. Составляли списки людей, которых можно было вовлечь в работу, чертили схемы с обозначением местонахождения военных объектов.

Лаци с большим желанием включился в работу. К военной форме привык довольно быстро, потому что во время сборов допризывников прошел курс одиночной подготовки солдата со всеми ее премудростями.

Каждый раз, когда кто-нибудь из членов группы собирался на улицу, Франци тщательно осматривал товарища. Иногда делал такие замечания:

— Последняя пуговица на шинели у вас вот-вот оторвется, господин унтер-офицер! На шинели, я сказал! И подкладка на погоне отпоролась. Вы похожи на цыгана, а не на солдата! Марш обратно! Если такое повторится еще раз, не выпущу!..

Провинившийся хохотал, но тут же шел пришивать пуговицу и приводить в порядок погоны.

Лаци во всем старался походить на Бордаша, который был одним из опытнейших бойцов группы. На него всегда и во всем можно было положиться.

Однажды вечером, когда небо затянули темные тучи, ребята вышли из своего убежища и пошли в сторону Кишпешта. Вдруг по дороге проехала грузовая машина и остановилась у одного из домов. Франци схватил Лаци за руку и потащил за угол дома. Из машины выскочили двое мужчин. Разговаривали они по-немецки. Оба вошли в дом.

— Не думаю, чтобы здесь был какой-нибудь штаб: тогда у ворот стоял бы часовой. Эти вояки наверняка пришли к своим возлюбленным, — заметил Франци.

Ребята обошли машину, заглянули в крытый тентом кузов: никого.

— Заляжем в противоположном кювете и бросим в мотор две гранаты. А когда гитлеровцы выйдут из дома, пристрелим обоих! — распорядился Франци.

На деле же все произошло совсем не так, как мыслил Франци. От взрыва гранат машина загорелась, но немцы из дома и носа не показали. Лаци слышал, как в соседнем доме кто-то гремел засовом, слышал, как кто-то разговаривал.

— Бежим, а то как бы нам не влипнуть в какую-нибудь историю, — прошептал Лаци другу. — Мне послышалось, что сюда уже бегут.

— Подожди ты, — Франци махнул рукой.

Пламя, охватившее машину, хорошо освещало улицу, поэтому подойти к машине незамеченным было нельзя. Вдруг Лаци заметил сбоку от ворот голову одного из гитлеровцев. Лаци и Франци лежали в кювете, и их не было видно.

«Хитрые, собаки, — подумал Лаци. — Выползли из дома по-пластунски».

Лаци прицелился из своего револьвера в гитлеровца, но Франци не дал ему стрелять.

Через несколько минут немцы, уверенные в том, что поджигатели давно сбежали, встали в полный рост и, держа автоматы наготове, приблизились к машине. Один из гитлеровцев что-то сказал другому, но тот в ответ только махнул рукой.

— Огонь! — скомандовал Франци.

Оба сделали по четыре-пять выстрелов. Один из гитлеровцев неестественно подпрыгнул и рухнул на землю, а другой сделал несколько шагов и тоже упал.

Ребята вскочили и, как угорелые, помчались прочь. Перепрыгнули через какой-то забор и очутились на соседней улице.

Когда они проходили возле одного из домов, их окликнул мужской голос:

— Кто там ходит?

Дух они перевели только через две улицы.

— Ну а теперь давай отряхнем друг друга, а то мы, как черти, все в пыли, — сказал Франци.

И только позже, когда друзья оказались в полной безопасности, Лаци подумал о том, что, если бы они бросились бежать, как он предлагал Франци, гитлеровцы без труда перестреляли бы их из автоматов.

В последние дни Лаци часто думал о том, как хорошо сложилась его судьба: он наконец делает то, к чему стремился уже несколько месяцев. В то же время он задавал себе вопрос: хватит ли у него мужества перенести все трудности борьбы. Опасность провала, возможность попасть под пулю или под суд военного трибунала существовали и теперь. Весь романтический налет, которым раньше в мечтаниях была покрыта борьба с фашистами, слетел, и теперь борьба предстала перед ним во всей строгости.

Лаци на всю жизнь запомнил свою первую вооруженную акцию.

На улице Левендула жил один нилашист, по фамилии Грос, которую он сменил на Капувари, чтобы она звучала более по-венгерски. Этот самый нилашист еще в марте арестовал заместителя председателя профсоюза Мате, который с тех пор словно в воду канул. Он же помог арестовать и Олаха, который дезертировал из армии и пришел на одну-единственную ночь домой, чтобы провести ее с женой. Олаха взяли прямо с постели, и Капувари лично расстрелял его.

Однажды вечером, когда стало совсем темно, ребята решили «навестить» нилашиста, чтобы рассчитаться с ним. Шаньо Кертес остался сторожить перед домом, нацепив на рукав нилашистскую повязку. Звонить у калитки не пришлось, потому что она была не заперта. Шаньо подошел к кухонной двери и постучал, а когда ее открыли, вошел в кухню и закрыл за собой дверь. Лаци и Франци остались за углом дома.

Погода в тот вечер была сырая. Скупой лунный свет с трудом пробивался сквозь густую пелену облаков. В саду пахло прелыми листьями. Время от времени с голых кустов срывались крупные капли. Лаци внимательно прислушивался к звукам, доносившимся из дома. Там разговаривали, но разобрать слова было невозможно.

«И чего он тянет, черт бы его побрал! А может, нилашист дома не один? Тогда…» В голову Лаци приходили самые невероятные мысли, но он молчал, боясь, что, если он заговорит с Франци, у него застучат зубы, а потом товарищи будут подсмеиваться над ним.

Через минуту Лаци с трудом выговорил:

— И чего только мы теряем время… — прошептал он, но так тихо, что Франци ничего не разобрал.

— Чего ты там бормочешь?

В этот момент открылась кухонная дверь. Первым вышел Шаньо, за ним шел какой-то высокий мужчина.

— Только поскорее возвращайся домой. И будь поосторожнее!.. — крикнула вдогонку мужу женщина.

— Хорошо… хорошо… — недовольно пробормотал Капувари (а это был он). — Закрывай-ка лучше дверь, а то квартиру выстудишь.

Оба направились к калитке. Вдруг резким прыжком Шаньо отпрыгнул в сторону, осветив карманным фонариком опешившего нилашиста.

В этот миг Лаци и узнал нилашиста. Когда-то он жил на их улице. Работал он тогда на бойне мясником, и Лаци, каждый раз встречая его, удивлялся, как такой слабый на вид человек может разделывать огромные мясные туши. Капувари был в хороших отношениях с отцом Лаци: они частенько разговаривали, курили трубки. Во время таких бесед оба ругали мастеров. У Капувари был приятный голос, и Лаци нравилось слушать их разговоры, так как он узнавал из них много любопытного о немцах, о технике. Внешне Капувари вел себя так, как обычно вели себя социалисты.

Но в один прекрасный день Капувари куда-то переехал, куда именно — этого не знал и старый Мартин. И только через год совершенно случайно Мартин встретился с Капувари. На нем была черная нилашистская форма.

— За нами будущее, господин Мартин, наконец-то мы отвоевали у евреев свои права, — сказал Капувари.

Старик Мартин со злости сплюнул.

Лаци и не думал, что мясник Капувари и нилашист Капувари — одно и то же лицо. Но как только увидел лицо нилашиста в свете фонарика, сразу понял, что он не заблуждался.

— Потуши фонарь, черт бы тебя побрал! — крикнул Лаци. — Потуши!

Лаци и Франци вышли из-за угла и оба почти одновременно выстрелили в нилашиста из револьверов. Все произошло мгновенно. Лаци только почувствовал, как руку его, в которой он держал оружие, подбросило вверх, а из дула револьвера вырвалось пламя.

— Мне пришлось ждать, пока он кончит ужинать, — начал объяснять друзьям Шаньо, когда они были уже далеко от дома нилашиста. — Фасолевый суп с мясом… Обсасывал каждую косточку…

— Небось и не думал, что это его последний ужин, — перебил друга Франци.

— А жена у него — толстая бабища… — продолжал Шаньо.

Лаци уже не слышал друга: после упоминания о жене Капувари на него нахлынули воспоминания.

Когда они вернулись в свое убежище и улеглись, Лаци натянул на голову одеяло, но сон не шел. Зато события прошлого одно за другим вставали в памяти.

…Во время работы на бойне Капувари хорошо зарабатывал: он потихоньку таскал мясо и продавал его. Деньги текли Капувари в руки, но он легко расставался с ними: через день они с женой ходили в кино, шили кое-что, а маленькую дочь Ольгу даже водили к преподавателю на уроки немецкого языка. И тем не менее жена Капувари не так уж редко приходила занимать деньги к тетушке Мартин, которая на более скромные средства содержала большую семью. Разумеется, долг Капувари всегда отдавали вовремя.

Жена Капувари, отправляясь в кино, всегда сильно душилась, надевала туфли на высоких каблуках и гордо шла, держа мужа под руку.

Тетушка Мартин не раз осуждала соседку: занимает деньги, а корчит из себя госпожу. Смены постельного белья не имеет. Но в глаза об этом тетушка Мартин своей соседке не говорила, так как считала неудобным: как-никак обе протестантки, вместе ходят по воскресеньям в церковь.

Капувари дружили с немцами. Однажды — было это двадцатого августа — они поехали в Шорокшар в гости, а чтобы их Ольге не было скучно, взяли с собой и Лаци. Сколько же ему тогда было лет? Лет десять-одиннадцать, может двенадцать. Он уже проходил допризывную подготовку. Ребята из Маргитвароша не дружили с детьми немцев. И Лаци побаивался, что немецкие ребята отколотят его. Поэтому в гости он шел с большой неохотой.

В большом зале для гостей играл духовой оркестр. Многие уже танцевали. Окна в зале были открыты настежь, и из сада доносился запах зелени.

На столе было множество бокалов из-под пива. А гости все заказывали и заказывали.

— Пей, Лацика, и ты, — угощал мальчика Капувари. — Живем-то один раз. Черт бы побрал этот мир! Пей, от пива все равно не опьянеешь…

Лаци видел, что сам Капувари уже опьянел. Вскоре Капувари пошел танцевать с немкой, а жену его тоже кто-то пригласил.

Напротив Лаци сидела Ольга, молчаливая хрупкая девочка с льняными волосами. Лаци нравилось, что она не умничает, не кривляется.

«Нравилась она мне только потому, что я тогда был совсем сопливым мальчишкой, и ничего не понимал. К женщинам и подходить-то боялся, девочки на меня не смотрели, потому что одежонка у меня была латаная-перелатанная. А Ольга эта была похожа на цыпленка».

Лаци разозлился на себя за то, что думал о какой-то ерунде и никак не мог заснуть.

Лаци прислушался. Франци сопел. Кто-то похрапывал.

«…Так, наверное, и не усну», — с раздражением подумал Лаци и сел, обхватив колени руками. Но вскоре ему стало холодно, и он снова залез под одеяло. Лежал на спине, положив руки под голову, и все вспоминал, вспоминал…

…В зале играл духовой оркестр, танцевали пары. Не танцевали только он и Ольга. От нечего делать Лаци уже выпил бокал пива и принялся за другой. Оба смотрели друг на друга и чего-то ждали.

Лаци понимал, что нужно было бы пойти потанцевать, но он еще ни разу в жизни не танцевал и, разумеется, не осмеливался пригласить Ольгу на танец.

Оркестр сначала играл польку, вальсы и фокстроты, потом заиграл что-то новое.

Лаци встал и, отодвинув стул, спросил Ольгу:

— Хочешь потанцевать?

Девушка согласилась. Они кружились с ней, поддавшись очарованию музыки.

«…Как же плохо я тогда танцевал… Не танцевал, а прыгал как козел. Но пожалуй, так самозабвенно я ни разу в жизни не поддавался очарованию музыки, — подумал Лаци, и в памяти его всплыли танцующие пары, улыбающиеся лица женщин. Лаци почувствовал запах духов, которыми благоухала госпожа Капувари, и хотя этот запах был ему чужд, он все же казался ему приятным.

Вечером Капувари были приглашены на ужин в одну немецкую семью. Шли по безлюдной улице. В домах остались одни старухи, так как все остальные разошлись и о вечеринкам.

На хозяине был синий фартук. Он только что подоил корову, чтобы утром продать молоко на рынке, покормил птицу. За стол сели только тогда, когда освободился хозяин. Он шумно хлебал мясную лапшу, бросая любопытные взгляды на госпожу Капувари.

Поев, все пошли в корчму, где танцевали и веселились до самого утра. Домой возвращались на рассвете. Шли через поле по узкой дорожке, минуя виноградники.

Ольга пошатывалась: ей очень хотелось спать. Отец взял ее на руки и пронес, но совсем немного, так как тащить такую здоровенную девицу было нелегко.

Тогда Лаци взвалил Ольгу себе на спину и понес. Девушка обхватила его за шею, положив голову ему на плечо. Лаци чувствовал теплоту ее дыхания через рубашку. И тогда он, по-детски расчувствовавшись, решил, что, когда он станет большим, обязательно возьмет Ольгу в жены.

…Выстрелив в нилашиста, Лаци озверел. Потом он нажимал и нажимал на спусковой крючок, пока не кончились патроны…

«Неужели это был тот самый Капувари, который так хорошо танцевал и пел тогда на вечеринке?»

«Поскорее возвращайся домой! И будь поосторожнее!..» — Эти слова произнесла толстуха Капувари, от которой всегда пахло духами. Быть может, и Ольга в это время тоже была дома. Нужно будет спросить Шаньо, не видел ли он девушку.

Но этот Капувари убил Мате, лично расстрелял Олаха. И как только человек дошел до такого?..

Голова у Лаци была такой ясной, что о сне нечего было и мечтать. Думать об Ольге ему не хотелось. Еще совсем недавно Лаци считал, что после успешной операции он будет петь от радости, но теперь петь ему почему-то не хотелось. Скоро кончится война, и еще одна женщина и девушка останутся без мужа и отца…

Перед самым рассветом, многое передумав, Лаци пришел к твердому убеждению, что они поступили совершенно правильно, убрав с пути нилашиста, которой был их врагом.

В эти дни главный врач Элек Радаи не знал ни минуты покоя. Он все время был в пути, помогая раненым и больным. Большинство его коллег было мобилизовано в армию. Других, навесив им на грудь желтые шестиконечные звезды, отправили в гетто, в концентрационные лагеря или же в рабочие команды. Все, кто мог каким-то образом увернуться от мобилизации в армию, увертывались. Кто по возрасту, кто по какой-нибудь другой причине. Все эти люди стремились поскорее попасть на Запад. Если же этого нельзя было сделать, уезжали в провинцию к родственникам и скрывались там.

Радаи было нелегко. Он видел, как страдали люди, и ничем не мог помочь им, разве только успокоить словами, что скоро настанет мир, откроются больницы и всех больных возьмут туда на излечение.

Радаи по состоянию здоровья был освобожден от службы в армии, а местный бургомистр по договоренности с властями добился, чтобы Радаи списали по чистой.

И Радаи и бургомистр Сантоди-Чукаш любили этот город, но каждый по-своему: Радаи прирос к нему, как к чему-то очень дорогому и близкому, потому что здесь он спас жизнь не одной сотне жителей; Сантоди-Чукаш в течение многих лет повелевал жителями города. Радаи остался в городе, надеясь на его возрождение. Сантоди-Чукаш был готов отдать город на уничтожение из пустого господского бахвальства.

Доктор Радаи был противником существующего режима по убеждению, а господин Сантоди-Чукаш считал, что он, господин Маргитвароша, является слугой власти. Приход к власти нилашистов Сантоди-Чукаш воспринял только как смену власти. Его черный «мерседес» можно было видеть в самых различных местах города. Бургомистр сидел рядом с шофером и внимательно разглядывал жителей и городские развалины. Он был господином окруженного противником города. Он выезжал в районы, где жители строили оборонительные укрепления, отдавал распоряжения относительно уборки трупов, распределял продовольствие, спал в машине, часто напивался, чтобы хоть немного забыться.

Радаи уже давно не спорил с бургомистром: это было далеко не безопасно. Старые дружеские нити, которые некогда связывали этих двух людей, давно порвались.

Доктор Радаи весь ушел в работу, отгородился от всего мира. На Сантоди-Чукаша он смотрел как на человека, который мчится навстречу собственной гибели. Такими же глазами он смотрел на тех, кто метался из стороны в сторону, пытался маневрировать.

Доктор ни во что не вмешивался. Он лишь ждал возрождения, надеясь на то, что он еще не выполнил возложенную на него судьбой миссию, которую он должен выполнить в ближайшем будущем.

Доктор сторонился даже своих близких. К жене его привязывало лишь чувство человеческой доброты. Некогда он страстно любил эту женщину, терпел от нее всевозможные упреки («он сам губит свою карьеру»). Окончательное отчуждение произошло из-за жестокости, которую она проявила в отношении Магды Ач, на которой их сын Роби хотел жениться.

Часто, бродя по улицам разрушенного города с санитарном сумкой в руке, доктор Радаи вспоминал последний скандал, устроенный женой. Роби рассказал отцу, что Магда была у них дома, и мать оскорбила ее. Доктора взорвало, и он невольно подумал о том, что эта женщина умеет только одно — все разрушать и портить. Для нее нет ничего святого.

Теперь у Радаи уже не было ни сил, ни желания жить так, как он жил раньше.

Отец учил сына беречь дорогие человеку чувства, уважать их. Из разговора с сыном, который состоялся на берегу Балатона, отец понял, что Магда и была той самой девушкой, которую по-настоящему полюбил его Роби.

Доктор Радаи обрадовался счастью сына. Он понял, что в душе его сына есть много хорошего. И Радаи с готовностью протянул Роби руку. Собственно говоря, именно тогда они по-настоящему сдружились. Эгоизм же и заносчивость жены разрушали все.

Для доктора Радаи скандал, устроенный женой, которая ни за что на свете не соглашалась, чтобы Магда вошла в их дом, был той последней каплей, которая выплеснула наружу все то, что накопилось в душе за долгие годы. Все хорошее и красивое, что когда-то было в их жизни, было разрушено. Жена для него больше не существовала. Эта женщина сама растоптала все хорошее, что некогда связывало их. Роби на следующий же день после скандала уехал в Дьер и добровольцем пошел в армию. Мать, родная мать своими собственными руками испортила ему карьеру. Ведь он уже был принят в политехнический институт.

Роби осознал всю ложь и пустоту, в которой жила их семья. Семейное благополучие было показным. Оно разрушилось после первой же стычки. На отца Роби не сердился, да и не мог сердиться.

С тех пор доктор Радаи не раз видел Магду: иногда он встречал ее в вязальной мастерской Хайагоша, иногда на улице. Она ходила с тем самым рабочим парнем, с которым доктора познакомил на балу Йене Риго.

Доктор не мог забыть, что эта девушка могла бы стать женой его сына.

Долгое время после скандала жена Радаи вела себя вызывающе. Характер у нее был упрямый, и муж почти всегда уступал ей, лишь бы только избежать сцен. Теперь же ему было наплевать и на жену и на ее характер. И когда наконец жена решила пойти на примирение с ним, он отверг все ее попытки, стойко выдержав целую серию истерических припадков.

На людях они показывали, что у них хорошая семья, но дома, когда они оставались одни, старались как можно меньше общаться друг с другом. После обеда доктор Радаи обычно уходил к себе в кабинет или же шел к пациентам. Разводиться с женой он не хотел: жалко было оставлять пятидесятилетнюю женщину одну.

Роби же попал на фронт. Он был свидетелем катастрофы 2-й венгерской хортистской армии под Воронежем, но ему посчастливилось остаться в живых. Он вернулся на родину и демобилизовался. Фронт сильно изменил его. На многие вещи он стал смотреть совсем другими глазами. Изменилось его отношение к матери — злости к ней уже не было. Роби стал замкнутым. Жизнь семьи, казалось, мало интересовала его. Не любил он рассказывать и о своих фронтовых впечатлениях, а если, выпив несколько рюмок коньяку, и говорил, то очень скупо. Как-то он рассказал об отступлении венгерской армии и прочих фронтовых ужасах. А когда мать пыталась восторгаться патриотизмом сына, Роби грубо обрывал ее и замолкал.

Однообразие жизни Роби скрашивала дочь Хайагоша. Эви была замужем за адвокатом Кёфалви, но муж ее уже давно служил в армии, и потому она считала себя свободной.

Однажды доктор Радаи взял сына к Хайагошам, чтобы тот не торчал все время дома, погрузившись в свои невеселые мысли. Доктору нужно было навестить Хайагоша и заодно посмотреть его парализованную жену. Даже и в такое тяжелое время не стоило терять связей со старыми друзьями.

После того как Хайагош побывал из-за Петера Абеля в застенках гестапо, многие знакомые отвернулись от него. А Радаи, словно нарочно демонстрируя свою верность другу, регулярно навещал его.

В дом, где Хайагоши жили раньше, попала бомба, и теперь они переселились в здание мастерской под защиту толстых кирпичных стен.

Доктору пришлось долго стучаться в обитую железом дверь, пока на лестнице послышались чьи-то шаги. Через несколько секунд дверь открыл сам хозяин с неизменной сигарой в зубах.

— А, дорогой доктор… проходите в нашу крысиную дыру… У меня припрятан коньячок, есть несколько сигар. Представьте себе, настоящих «трабуко»…

Роби с усмешкой слушал, как Хайагош и отец делились впечатлениями о военных событиях, оглядывал равнодушным взглядом хозяйку дома, которая, словно мумия, лежала в кровати, но тем не менее довольно энергично руководила всей жизнью дома.

Вскоре показалась принарядившаяся Эви. Она сразу же заговорила с Роби. Сначала юноша отвечал ей вяло, безо всякого желания, но потом их взгляды вдруг встретились, и словно какая-то магическая искра коснулась Роби: у него появилось желание поухаживать за Эвикой.

Во время разговора с Хайагошем доктор, словно мимоходом, спросил друга:

— Старина, нет ли у тебя теплого шерстяного свитера, а то сынок мой все свои вещи бросил на берегах Дона, и что потом по дороге достал, у него все подчистую отобрали во время демобилизации. Вот пока и носит мое старье.

— Что вы, папа… Мы ведь не за этим пришли, а в гости… — перебил отца Роби.

— Вот именно, мой дорогой. Это и есть самый настоящий дружеский разговор, — успокоил Роби Хайагош. — Сходите с Эвикой в лавку и посмотрите под прилавком… Насколько я помню, там есть пуловер твоего размера… Хорошенько поищите! Эвика, не забудь взять с собой свечу!

Окна в лавке были доверху заложены мешками с песком, так что днем приходилось работать со светом. Роби и Эви шли между вязальными станками. Пахло машинным маслом. Роби коснулся руки Эвики. Молодая женщина сильно сжала его руку. Юноша притянул Эвику к себе и хотел поцеловать.

— Только не здесь… — прошептала Эви.

Они спустились по лестнице в лавку и заперли за собой дверь. Они были одни.

— Всегда… — начал было Роби, желая сказать что-нибудь банальное, но Эви перебила его:

— Ничего не говори. Сейчас нельзя… словами все равно ничего не скажешь… — И, обвив шею юноши руками, молодая женщина стала целовать его.

Роби давно уже не испытывал близости разгоряченного женского тела с нежной, словно бархатной, кожей, от которой пахло духами…

Довольно быстро они нашли свитер и вернулись в комнату.

Рыжие, словно на картине у Тициана, волосы Эви и нежная, матовая кожа отодвинули образ Магды на второй план.

В отчем доме Роби прожил всего несколько месяцев. Потом его снова призвали в армию. Письма от него приходили довольно редко, и все равно из них нельзя было понять, где он и что делает…

После отъезда сына доктор Радаи все свое время проводил на работе и почти совсем не видел жены, которая, казалось, уже смирилась со своей участью.

Однажды после ужина она попыталась было прочитать мужу мораль:

— Такова судьба всех женщин. Долгие годы супружеской жизни стирают чувства, лишая человека счастья…

Однако доктор Радаи не пожелал слушать жену. Он встал и, бросив скомканную салфетку, молча вышел из-за стола. Закрывая за собой дверь, доктор услышал: «…за былое счастье нужно расплачиваться…»

«Какая сентиментальность, — подумал он и усмехнулся. — Она и думать-то может не иначе как пустыми, избитыми фразами. Ей и в голову не придет, что все разрушила сама, сама виновата во всем…»

Доктор долго сидел в своем кабинете, склонившись над письменным столом и закрыв лицо руками.

Как же все это могло случиться? Он был молод. Жена красива, умна, дочь благородных родителей. Он тогда мечтал о головокружительной карьере. Сначала работа в каком-нибудь частном санатории, потом он будет подниматься все выше и выше по служебной лестнице. Отец жены, преподаватель университета, пожадничал, дал за дочерью небогатое приданое, зато в обещаниях протекции не скупился. Умер старик совершенно внезапно от сильного кровоизлияния.

Доктор Радаи с трудом добился места в Маргитвароше. Жизнь его пошла по другому руслу. Он увидел, как живут тысячи простых рабочих. Жена постоянно донимала его, подсмеивалась над ним, злилась. Так он прожил не один десяток лет.

Но теперь — он решил это твердо и бесповоротно — всей прошлой жизни конец.

Ну а что же будет дальше? Свободное развитие личности? А может, бомба или снаряд, которые мгновенно решат все вопросы?

Однажды, придя домой, Радаи застал жену за упаковыванием вещей.

— Что это значит? — спросил он.

— Мы уезжаем в Шопрон. Завтра нам дадут грузовик. Русские совсем близко. Если они окружат Будапешт, мы или умрем здесь, или нас угонят в Сибирь, и мы сдохнем там.

— Я никуда не поеду. Вы можете ехать, путь свободен. Я останусь здесь.

Жена пошла за Радаи в его кабинет. Рыдала, умоляла.

— Я уже сказал, что вы можете ехать.

Несмотря на скандал, она никуда не уехала, осталась вместе с мужем, пожертвовав, как она выражалась, своей жизнью ради него.

Изменилось только одно — они переселились в подвал, а квартиру их занял немецкий врач — капитан, который, вселяясь, рассыпался в извинениях за причиняемое им беспокойство.

Однажды в декабре, темным сырым вечером, доктор Радаи, возвращаясь домой, встретил на улице неподалеку от своего дома молодую женщину. Доктор сразу узнал ее: это была Магда Ач.

— Господин доктор, извините меня за то, что я вот так на улице обращаюсь к вам… — робко начала девушка.

— Не извиняйтесь, я вас знаю.

— Прошу вас, помогите тяжелобольному… Я вас очень прошу, умоляю… Срочно…

— Хорошо, идемте. Только куда?

— Я вас провожу.

Некоторое время шли молча.

Доктор чувствовал, что ему нужно сказать девушке что-то, как-то успокоить ее, чтобы она не думала о нем плохо. Если бы Магда и Роби… Но для этого нужно бросить жену, разойтись с ней.

— Я очень сожалею, что все так получилось, — выговорил наконец доктор. — Но поверьте, я очень сожалею…

— Это было так давно, господин доктор…

— Да… Кажется, фамилия того высокого паренька, с которым я вас как-то видел, Мартин?

— Да. Лаци Мартин. Снова молчание.

— А как Роби?.. — спросила Магда некоторое время спустя.

— Его снова забрали в армию, и мы о нем ничего не знаем.

Они шли к окраине города. На дома спускалась темнота. И хотя до комендантского часа было еще далеко, на улицах почти не было прохожих. Люди в то время неохотно выходили из домов. Иногда мимо них на большой скорости проходил военный грузовик или тягач тянул орудие на новые огневые позиции.

Они шли мимо развалин домов по пустынным, словно вымершим, улицам. После сильных бомбардировок в апреле многие жители Будапешта уехали из города, кто в провинцию, кто за границу. Люди понимали, что жить недалеко от оружейного завода, от заводов Манфреда Вайса и других крупных промышленных объектов далеко не безопасно. Авиация союзников русских в первую очередь обрушивала свои удары на рабочие кварталы Будапешта: союзническое военное командование считало, что лучший способ вывести из строя промышленные предприятия — уничтожить рабочих, без которых не сможет работать ни один завод, ни одна фабрика.

У завода Вольфнера часовой потребовал у них документы. Проверив, разрешил идти дальше.

— Кто же заболел?

— Мой друг. Он ранен. Шальной пулей… в ногу…

— Когда его ранило?

— Сегодня утром. Он с трудом добрался до дому, потерял очень много крови.

— Тогда нужно спешить!..

И доктор зашагал быстрее. Магда еле успевала за ним. Она закашлялась.

— У вас запущенный бронхит, — покачав головой, констатировал доктор. — Я дам вам одно лекарство. Я не говорю — выпишу, потому что в аптеках ничего нет.

— Все забрали гитлеровцы.

— И венгры тоже. Я имею в виду нилашистов. Их в городе полным-полно.

Магда боялась быть откровенной с доктором: ей не хотелось рисковать. И все же она осторожно спросила:

— Господин доктор, а вы не боитесь русских?

— Давайте передохнем. — Доктор остановился. — Знаете, барышня…

— Пожалуйста, зовите меня просто Магдой.

— Знаете, Магда… Жаль, что я не могу закурить. Это мое единственное спасение. Да вам этого не понять. Но вы, наверное, помните Хайагоша, который всегда курил «трабуко»…

Магда посмотрела на доктора и слабо улыбнулась.

— Русские… Дитя мое, в тысяча восемьсот двенадцатом году солдаты Наполеона, бежавшие из Москвы, уже в Вильно ели мясо своих же солдат. А ведь это были сыны культурной французской нации… Голод и морозы… Роби рассказывал мне, что после разгрома под Воронежем… — Он внезапно замолк. Потом сказал: — Пошли. И одна минута опоздания может оказаться роковой… Еще далеко?..

— Минут пятнадцать.

Несколько минут они молчали. Первым заговорил доктор:

— У меня в доме живет немецкий врач, капитан. Представитель высшей расы, офицер вермахта, баварец. Он побывал под Ленинградом и рассказывал, как эсэсовцы — а их там целая дивизия — на развилке дорог остановили нескольких русских пленных. Одного из них поставили лицом в определенном направлении и приказали вытянуть одну руку вперед, а потом облили его водой. На сорокаградусном морозе живой человек мгновенно обледенел. Для гитлеровцев он стал путевым указателем… Направление на Ленинград… Вы читали роман Катаева «Время, вперед!»? Или русские записки Иллеша?..

— Вы же знаете, господин доктор, что эти произведения у нас читают в рукописях…

— В Союзе молодежи?..

— Да.

— Тогда почему же вы думаете, что я их боюсь… В старую Европу приходит новая цивилизация. Собственно говоря… у меня нет никаких иллюзий… И вообще, я далеко не в восторге от того, что у нас происходит… — Говорил он это так, будто убеждал самого себя. — Когда я был молодым человеком, тоже шла война. Я воевал. Но тогда существовали такие понятия, как «фронт» и «тыл». В ту пору мирное население Венгрии не имело ни малейшего представления о том, что бывает и как бывает, когда армия неприятеля врывается в город. Дамы слушали рассказы о подобных ужасах, но не представляли их себе, словно происходили они на другой планете…

— Но ведь нас бомбят, — перебила Магда доктора.

— О, это совсем другое. Жертвой первого воздушного налета была тысяча человек. За какие-нибудь полчаса был уничтожен один процент населения. Самолеты улетели, сделав свое дело.

Доктор замолчал. Тем временем они пришли на улицу Эстергом.

В голове у девушки промелькнула мысль: «А что же я скажу доктору? В конце концов ему нужно будет что-то сказать. А если он мне не поверит? А найти другое место для группы будет очень трудно».

— Этот город нужно было сдать противнику. Не только этот район, а весь Будапешт. Бесчеловечно прятаться за спины женщин и детей… А если сдать его без боя, тогда удастся избежать ненужного кровопролития. Тогда в город войдут части, которые будут вести себя совсем не так, как ведут солдаты, взявшие город боем… Когда на глазах у солдата убивают его лучшего друга… А эти русские дивизии идут с берегов Волги и из-под Москвы. Они прошли по обезображенной гитлеровцами родной земле и горят желанием отомстить врагу за все. И теперь оказывается, что противником русских являемся мы, венгры, которых они и должны уничтожать.

Доктор остановился, повернулся к девушке и продолжал уже спокойным тоном:

— Боюсь я, Магдушка. Не за себя боюсь, не за свою жизнь… Нет. И не русских я боюсь, нет…

— Советской Армии, господин доктор…

Доктор сделал рукой резкий жест и продолжал:

— Знаю. Вы еще молоды… Пропаганда и действительность — не одно и то же. Все равно. Мы это заслужили.

— Но все же вы, господин доктор, никуда не бежали, остались в городе…

— Пошли, — перебил ее доктор. — Время дорого.

Теперь Магда шла впереди. На площади Петефи они обошли обломки сбитого самолета. Прошли мимо таблички с надписью: «Неразорвавшиеся бомбы! Опасно для жизни!»

— Не бойтесь! Здесь никаких бомб нет, — шепнула девушка Радаи.

Они вошли в полуразрушенный дом. По ступенькам спустились в подвал. Кто-то шел им навстречу:

— Это ты, Магдушка?

— И доктор тоже.

Кто-то протянул доктору руку и повел его за собой.

— Еще две ступеньки, господин доктор. Осторожно!

Вошли в какую-то дверь. Под ноги доктора посветили карманным фонариком.

Они прошли в помещение. На столе стоял фонарь «летучая мышь». За столом сидело человек пять-шесть солдат. Двое склонились над лежащим на матраце.

Доктор подошел к раненому. Стал щупать пульс. Раненый был без сознания.

— Посветите мне.

Откинув одеяло, доктор увидел, что нуждающийся в его помощи человек был ранен отнюдь не в ногу, как говорила Магда. Живот раненого был перевязан бинтом, который насквозь пропитался кровью.

— Помогите мне кто-нибудь, — сказал доктор, снимая с себя пальто, пиджак. Засучив рукава сорочки, достал из чемоданчика вату, спиртом протер руки. — Поднимите раненого повыше, чтобы я мог осмотреть спину.

Шаньо осторожно подняли. Он открыл глаза и вскрикнул от боли.

— Шаника, потерпи немного, здесь доктор, он тебе поможет, — ласково проговорил один из солдат.

Доктор обработал рану.

— Можете осторожно положить больного.

— Пуля прошла навылет, в теле ее нет, — заметил один из солдат.

— Это мне ясно.

Радаи достал из чемоданчика шприц, а из кармана — ампулу морфия. Сделал раненому укол в руку.

— Сейчас ему станет легче.

Раненый забылся и уснул.

— Доктор, рана не опасна? — спросила Магда. — Ведь пуля вышла.

Доктор промолчал. Уложив инструмент, оделся.

— Будьте добры, проводите меня, — попросил доктор высокого солдата.

Магда тоже пошла провожать доктора. Во дворе они остановились.

— В больницу мы его положить не можем, — начал объяснять солдат, — его ранил гитлеровец. Мы просим господина доктора…

— Вы нам скажите, как за ним нужно ухаживать и… — перебила его Магда.

— Раненый не выживет, умрет, — сказал Радаи. — Пуля пробила печень, перебила кишки и даже аорту. С таким ранением его не спасут ни в одной больнице, так что пусть вас совесть не мучает. Я впрыснул ему морфий, чтобы хоть немного облегчить его страдания.

Настала тишина. Первым заговорил солдат:

— Магда, ты иди обратно, а я провожу доктора.

— Не беспокойтесь, я найду дорогу.

— Нет, я провожу вас до площади.

Солдат и доктор пошли.

— Я, господин доктор, вместе с вашим сыном служил в саперном батальоне, — заговорил солдат. — Сдружились мы с ним, хотя и был он вольноопределяющимся. Ваш Роби мне очень нравился.

Доктор от изумления остановился.

— Зовут меня Франци Бордаш. Передавайте сыну от меня привет. Он не раз заступался за меня, несмотря на то что я был на подозрении у полиции.

— И вы здесь… боретесь против немцев?..

— Как видите, господин доктор.

— И не боитесь, что я… Вы ведь не знали, что я…

— Вас-то мы хорошо знаем.

Они пришли на площадь Петефи. Радаи протянул солдату руку:

— Хватит, Франци, дальше я пойду один.

— Мы не забудем, господин доктор, вашей доброты. А вот вам я советую забыть, где и у кого вы сегодня были. Большое вам спасибо. — Доктор почувствовал крепкое рукопожатие.

Радаи пошел дальше, погруженный в свои мысли. Эти несколько минут, которые он провел с солдатами, произвели на него сильное впечатление.

Доктор и раньше слышал, что в городе есть группы, которые борются против нилашистского режима. Об этом ему как-то говорил Сантоди-Чукаш.

Город был забит частями СС, частями вермахта с самой разнообразной техникой, жандармами, хортистскими частями, нилашистами, и потому доктор Радаи считал, что подорвать всю эту махину изнутри просто невозможно. Свобода должна прийти извне. Любое сопротивление, по его мнению, было бы равносильно самоубийству.

И вот он встретился с молодыми людьми. Среди ник Магда, Франци… Среди них доктор увидел и того паренька, который, наверное, ухаживает за Магдой.

«Как же звали раненого, — пытался вспомнить доктор. — Ах да, Шаньо… Его ранили немцы. Значит, правду говорят, что по ночам в городе завязываются перестрелки. Но стоит ли приносить такие жертвы? Оправдываются ли они? Эти молодые люди вряд ли в состоянии здраво оценить обстановку, они просто смелы…

Может, нужно было сказать им, что они и в будущем могут рассчитывать на меня… Но как сильно они рискуют… Да и сам Франци сказал, чтобы я забыл, где только что был. Они, разумеется, знают, что я пользуюсь уважением у отцов города, и думают, что вряд ли соглашусь работать с ними. Но ведь они и не просили меня об этом…»

Случившееся казалось Радаи каким-то сном, в который трудно было поверить.

В то же время доктор почувствовал страх, который сжал его сердце. Ему казалось, что он совершил грех. Большой и тяжелый грех. Если его сейчас спросят, где он был, ему нужно будет что-то ответить. И тут он решил: скажет, был у старика диабетика. А вдруг ему скажут: «Хорошо. Пошли посмотрим на твоего диабетика». Тогда он поведет их к дядюшке Герману, но он был у него не сегодня, а вчера. «Так где же вы были час назад, господин доктор?» — спросят его.

«Гулял, дышал свежим воздухом».

«Но минуту назад вы говорили совсем другое. Мы уже не один день следим за девушкой. Магда встречалась с вами час назад… Следуйте за нами…»

Доктор остановился, снял шляпу и платком вытер лоб.

«Я врач, приносил присягу врача… Не буду же я спрашивать документов у умирающего…»

«Но вы гражданин и должны знать постановления правительства. Тогда почему вы сразу не заявили?..»

Доктор осмотрелся. Оказалось, он уже пришел на свою улицу. Ни одному человеку, ни одной собаке нет никакого дела до того, где был только что доктор Радаи.

И все же доктору всю дорогу казалось, что рядом с ним идет какой-то человек, который постоянно терзает его вопросами. Вот и сейчас он спрашивает его:

«А вы все же чего-то испугались, господин доктор? Вон и пот у вас выступил на лбу… Отчего бы это?»

Доктор надел шляпу и пошел дальше.

«А вы трус, господин доктор!»

Доктор натянуто улыбнулся.

Калитку своего собственного дома доктор открывал, как вор, тихо, чтобы никто не услышал, что он пришел. По бетонной дорожке, ведущей к дому, шел на цыпочках. Когда он проходил мимо окон спальни, закрытых жалюзи, услышал голоса. Окна были открыты, и голоса были слышны отчетливо.

По голосам Радаи сразу узнал, что его постоялец Курт Вильгельм Вексель разговаривал с Францем Бошем, младшим врачом с детским личиком.

Радаи прислонился к стене, боясь пошевельнуться: не хотел, чтобы его услышали.

Вексель говорил добродушным грудным голосом. Стоило доктору услышать его голос, как перед глазами у него сразу же встал образ низенького полнеющего мужчины в пенсне, который всегда мучительно долго зачесывал свой сильно полысевшие волосы набок, чтобы не видно было лысины. Вексель носил сапоги с высокими голенищами, а на френче, в подражание самому фюреру, красовался один-единственный орден — Железный крест.

Радаи без труда заметил, что немецкий врач как-то по-садистски груб со своими подчиненными. Однажды Вексель официально пригласил доктора Радаи сходить с ним в немецкий военный госпиталь, который находился на улице Салаи, и посмотреть, как они там работают.

Радаи, подгоняемый любопытством, согласился. Когда они шли по госпитальному коридору, Вексель, как сумасшедший, напал на раненого солдата, ковылявшего на костылях, только за то, что тот курил в неположенном месте. В операционной Вексель действовал как отличный хирург, а его ассистент, подобно точной и умной машине, помогал ему.

Однако имелся один-единственный человек, с которым капитан Вексель был предупредителен и даже нежен. Правда, нежность эта была какой-то странной. Этим человеком оказался младший врач госпиталя Франц Бош — худой высокий молодой человек с холодными голубыми глазами. С ним Вексель всегда разговаривал по-отечески дружелюбно, затрагивая порой область интимных отношений. Доктора Радаи это не удивляло: он и раньше слышал, что в гитлеровской армии развелось много гомосексуалистов.

Разговор, доносившийся из-за раскрытых окон, невольным свидетелем которого он стал, убедил доктора в том, что он не ошибался.

— Я страсть как обожаю старых женщин, — проговорил Вексель. — А если она еще истеричка или богомолка, то еще лучше. Такие отдаются мужчине с чувством сознания совершаемого ими греха, а это только увеличивает удовольствие. Женщины эти впадают в отчаяние и как бы растворяются в наслаждении. Молодые женщины или девушки с нормальной психикой — совсем не то. У набожной женщины в этом отношении нет никакого опыта, и потому она не знает никаких границ. Если уж такая свернет однажды с пути истинного, потом не сможет снова обрести душевное равновесие. Такая все разрешает. С ней можно делать все, что угодно. Вкусив наслаждение, она будет верной собачкой того, кто дал ей это наслаждение.

Вексель помолчал немного. Потом продолжил:

— Старые женщины… Собственно говоря, что значит старые? Грудь у них, как у девушек, а темперамент, как у хорошей цыганки-проститутки. Все дело в том, что затворническая жизнь где-нибудь в келье, беспрестанные моления душат все чувства, но уж если такая проснется — берегись.

— Вы, разумеется, нравы, дорогой Курт. Мать семейства связывают моральные принципы…

— К любому замку можно подобрать ключ. Если женщина найдет для себя оправдание, в два счета сбросит все моральные оковы и бросится тебе в объятия. Так будет и на этот раз. Этот остолоп каждый божий день оскорбляет свою жену… Но одного этого недостаточно. Нужно еще дернуть за веревочку с приманкой перед самым ее носом.

— У вас железная логика, дорогой Курт.

— А потом я перепасую ее тебе. В удобный момент она и тебя примет. Кажется, стало свежо, а мой ревматизм…

«Какой тип! Ведет себя словно… А какие выражения: «…потом я перепасую ее тебе». Он, оказывается, не только гомосексуалист, но и самый настоящий развратник…»

Спустившись в подвал Радаи услышал голос жены, который вернул его к действительности.

— У меня добрая весть. Вексель обещал посодействовать нам в деле Роби. Скоро наш сын снова будет дома…

Глаза худощавой высокой женщины засветились радостью.

Кровь прилила доктору к голове, но он взял себя в руки и сдержался.

— Вексель — самый обычный офицер вермахта, капитан медицинской службы, и не более. Временно исполняет обязанности хирурга в госпитале, который находится черт знает в каком пригороде. Что ты хочешь от этого паука?..

— Один друг капитана из генштаба разыщет Роби по номеру полевой почты. Вексель устроит нашему мальчику отпуск, а когда он сюда приедет, даст ему такую справку, что…

— Да ты с ума сошла! — Доктор распалялся все сильнее. — Любой военный госпиталь в любой момент могут эвакуировать. Дорога в Австрию еще не перерезана. Сядет твой Вексель в машину — и поминай как звали…

— Вексель — порядочный человек…

— Дает честное слово офицера, не так ли? — с ехидцей проговорил Радаи. — А если он сегодня ночью получит приказ на эвакуацию и утром его уже здесь не будет, что тогда?!

— Мы говорили только о том, что реально. Я прекрасно знаю его возможности. Ты почему-то считаешь меня дурой, которая ничего не понимает и ни в чем не разбирается. Однако, по словам Векселя (а информация у него точная), Будапешт будет для русских своеобразным ответом на Сталинград. Здесь будет применено новое секретное оружие…

— И ты еще веришь в эти глупости?.. — Радаи резко отодвинул от себя тарелку и дрожащими пальцами взял сигарету. Закурил. — Эта армия превратилась в самум настоящую орду, которая еще кое-как держится только благодаря немецкой организации и фашистскому фанатизму. Армия, которая совершала убийства по всей Европе, народ, который все ненавидят, с которым хотят рассчитаться за все…

— …И который, как и твой родной сын, — перебила Радаи жена, — истекает кровью на венгерской земле. Однако, как я вижу, немецкие сигареты ты куришь с удовольствием…

— Курю только потому, что фашисты разграбили все, и у нас ничего не осталось. Но ты права. — Радаи со злостью загасил сигарету. — Мне лично с немецкой кухни больше ничего не давай. Я есть не стану. Буду сидеть на кукурузе, как тысячи других венгров.

Оба замолчали. Радаи до чертиков надоели эти споры. Они еще больше разжигали взаимную неприязнь. Радаи тяжело дышал: так с ним бывало уже не раз, когда он сильно нервничал.

Он молча стал смотреть на жену и вдруг заметил, что в ней появилось какое-то самодовольство и сила, чего он уже давно не замечал в ней. Казалось, она чувствовала прилив сил и рассталась с присущей ей сентиментальностью. Все ее поведение говорило о том, что она чувствовала за собой поддержку и теперь сама могла нападать самым коварным способом.

Да, она явно помолодела.

И вдруг Радаи осенило. Подозрение было столь явным, что у него закружилась голова.

Циничные слова капитана Векселя все еще звучали у него в ушах.

«Боже мой! Значит, это правда! Жена изменяла ему с фашистом!..»

Рот женщины скривился в улыбке. В глазах сверкала злоба.

Радаи встал. Он чувствовал себя одиноким и беззащитным.

— Видите ли, я хотел попросить вас об одном… — начал было он. Голос его дрожал, а голова кружилась так сильно, что ему пришлось сесть на диван.

Жена заметила, что мужу плохо, однако не проявила и и малейшего желания помочь ему, даже стакана воды не подала. Она стояла перед Радаи, подбоченясь, и смотрела на него взглядом, полным тайного превосходства.

Доктор с трудом дотянулся до стакана. Налил воды и жадно, обливая пиджак, стал пить. Напившись, поставил стакан на пол и лег на диван. Взгляд его был устремлен в потолок.

— Ты что-то хотел сказать… — проговорила она.

— Так… Это совсем неважно… Я только хотел предупредить вас относительно «реального» взгляда, как вы изволили выразиться. Не следует забывать, что в момент, когда в армию призываются все возрасты — от подростков до стариков калек, никто не станет демобилизовывать из армии молодого здорового офицера. Это говорю вам я, отец, которому сын дорог так же, как и вам.

— О, конечно, конечно. Только ты никогда ничего не сделаешь для него, — отрубила госпожа Радаи.

— Вы же, разумеется, готовы ПОЙТИ НА ВСЕ, не так ли?..

— Совершенно верно, я готова ПОЙТИ НА ВСЕ! — не своим голосом закричала госпожа Радаи. — Понимаешь? НА ВСЕ! Для меня сын — святыня, и я готова ради него пожертвовать всем.

Радаи встал, подошел к жене, чтобы ударить ее, но не ударил. Несколько секунд смотрел на ее искаженное злобой лицо, потом снова лег на диван.

— Придет день, когда вы поймете, что вашему сыну может помочь только алиби. Когда же вы осознаете свои ошибки — сами наложите на себя руки. — Все это доктор проговорил бесстрастным тоном, уставившись в потолок.

Что было дальше, доктор почти не помнил. Жена кричала ему что-то, но он уже не слышал ее, потому что принял двойную дозу снотворного и через минуту крепко спал.

В последующие дни доктор был очень занят: раненые все прибывали и прибывали. Бургомистр Сантоди-Чукаш организовал еще несколько новых больниц, реквизировав у населения соломенные матрацы и постельное белье.

Целые дни напролет доктор Радаи пропадал на работе, а порой случалось так, что он оставался ночевать в подвале городского магистрата. Что делалось дома, он не знал. Да, казалось, его это уже мало интересовало.

И в то же время он очень сильно переживал. Стоило ему представить жену в объятиях похожего на паука капитана Векселя, а то, быть может, уже и Боша, как он начинал сходить с ума. Ведь как-никак это была его жена.

Радаи всегда презирал чувство ревности, считая, что культурный человек не должен быть ревнивым, ведь он не какое-нибудь дикое животное. Он всегда старался жить честно, открыто. И только теперь понял, что вся его жизнь была полна компромиссов. Он не смог дать счастья ни самому себе, ни жене, ни родному сыну.

Радаи чувствовал свою беспомощность. Выяснилось, что капитан Вексель был знаком с бургомистром Сантоди-Чукашем. Они были с ним даже на «ты». Поэтому руками бургомистра капитан мог убирать его из собственного дома тогда, когда требовалось. «Этот остолоп каждый день оскорбляет свою жену…» — эти слова не выходили из головы доктора Радаи.

Он сам предоставил жене возможность поступать так, как она хотела. С каждым днем они все больше и больше отдалялись друг от друга…

И все же это была его жена, которая родила ему сына, которая отдала ему свои молодые годы, свою красоту… Уж слишком сильно вошла она в его жизнь…

В подвале своего дома Радаи чувствовал себя так же, как и раньше. Казалось, ничего особенного не произошло. Капитан Вексель при встрече по-дружески здоровался с доктором. Радаи чувствовал, что жена стала ненавидеть его еще сильнее, как это умеют делать женщины, которые всю свою вину перекладывают на мужа.

Доктор Гадай превратился в злого, мрачного человека.

Однажды вечером, когда он возвращался домой, неожиданно из темноты перед ним выросла Магда Ач.

Радаи понял, что девушка специально поджидала его.

— Ну что у вас, барышня?.. Появился новый больной?

— Нет, господин доктор, я хотела поговорить с вами совсем о другом…

— Говорите, но только побыстрее, у меня нет времени…

Девушка заколебалась.

— Прошу меня извинить, господин доктор… я хотела вам сказать… но в двух словах не объяснишь… Не проводите ли вы меня до угла?..

Доктор Радаи чуть было не крикнул: «Нет. Оставьте меня наконец в покое. У меня нет времени…» Однако он преодолел нахлынувшую на него злость и молча пошел за девушкой.

Магда растерялась. Ведь не кто-нибудь, а она посоветовала обратиться за помощью к доктору Радаи. Она внутренне чувствовала, что на него вполне можно положиться, и вот теперь услышала: «Ну что у вас, барышня?.. Говорите, но только побыстрее, у меня нет времени». Эти слова можно понять только так: у доктора для нее нет времени. Но уж раз она взялась за дело, нужно довести его до конца.

— Я очень коротко… Помните, господин доктор, парня, которого вы…

— Конечно помню, — не дал ей договорить Радаи.

— Он умер сегодня на рассвете. Пришел в сознание, сильно страдал.

— Понимаю, но у меня была только одна ампула морфия…

— Так вот перед смертью Шаньо Кертес просил нас… чтобы мы вырвали из гетто его младшего брата. Ему недавно исполнилось десять лет. В гетто он попал вместе с матерью. Шаньо очень любил Золи — так зовут его братишку, — и мы обещали ему…

— Что вы, как черкесы выкрадете мальчика из гетто?

— Нет, но…

Доктор остановился. Нервы у него были напряжены до предела, но усилием воли он взял себя в руки.

— И вы решили, что я пойду в гетто и на руках вынесу оттуда ребенка с желтой шестиконечной звездой на груди?.. Да вы в своем уме?! Вы что, не читаете приказов, которые расклеены на каждом столбе? В них, по-моему, ясно написано, что каждый, кто окажет евреям хоть какую-нибудь помощь, будет…

— Я вам пока ничего такого не говорила, доктор, — перебила Радаи Магда.

— Ну так говорите, говорите…

— Мы думали, что вы, как главный врач, имеете право войти в гетто. Ну, к примеру, для проверки, нет ли там признаков заболевания тифом. При желании причину всегда можно найти… Это гетто, оно небольшое, находится на улице Мункачи. В нем всего несколько домов, они огорожены, а у ворот стоят часовые. Но сзади через забор можно перелезть… Нужно только предупредить тетушку Кертес, чтобы вечером, когда вы с ней поговорите, она спорола с одежды мальчика желтую звезду и сказала Золи, чтобы он перелез через забор. А мы будем ждать его по эту сторону забора. Потом спрячем в надежном месте.

— А если мальчишку схватят, и он не успеет попасть к вам?.. Или его схватят там, где вы его спрячете?..

— На тетушку Кертес можно положиться. Ради сына мать готова пойти на все.

— Я все это прекрасно понимаю, но мое появление в гетто покажется более чем странным.

Оба замолчали. Первой нарушила молчание Магда:

— Значит…

— Это равносильно самоубийству. У меня жена, сын… На постое у меня немецкий офицер. Может быть, за мной следят. Вы сами сделаете лучше…

— Я вас понимаю, господин доктор… Вы только не обижайтесь… Всего вам хорошего, господин доктор.

— Вам тоже…

Через минуту девушка скрылась в темноте. Радаи все еще стоял на прежнем месте, глядя прямо перед собой.

«…Безумцы. Это уже чересчур… Так злоупотреблять моим доверием… Глупцы! Им, видите ли, захотелось исполнить последнюю волю умирающего… А мне Сантоди-Чукаш рассказывал, как кто-то из христиан проник в гетто, принес кое-что из продуктов. Нилашисты сразу же схватили безумца, нашили ему желтую звезду и оставили в гетто.

Так рисковать жизнью из-за какого-то мальчишки… А что эта гитлеровская орда делает с венграми и здесь, и на фронте? А мясорубка в Нови Саде? Шофер Сантоди-Чукаша был там, рассказывал такие ужасы… Кто спасет наш народ? И Будапешт — жемчужину Дуная…»

Нет, рисковать из-за какого-то мальчишки он не будет. И так отдал последнюю ампулу морфия, которую берег для себя… Да и вообще, хватит с него всего этого… Надоело…

И все же случилось так, что все последующие дни мысль о мальчике из гетто не выходила у доктора Радаи из головы. Мысль эта толкала его посмотреть гетто на улице Мункачи. Людей там должно быть мало. В Маргитвароше вообще почти не осталось евреев, так, немного старух, стариков да детей.

Радаи не знал, как приступить к этому делу. Он прекрасно понимал, что, если обратиться с этой просьбой к бургомистру, он ему ответит так: «У тебя что, нет дела поважнее, чем таскаться по гетто?!»

И вот в один прекрасный день Сантоди-Чукаш сам завел с доктором разговор. Сначала он угостил Радаи сигарой, а потом, как бы мимоходом, спросил:

— Ну, что слышно от сына? Понравился он мне… Помню, когда ему было года три-четыре… встретились мы с ним в коридоре… Я сильно раскашлялся, а он подбежал ко мне, обнял и сказал: «Дядя, ты болен…» И потащил меня за руку, говоря: «Пойдем, папочка тебя оследует…» Он так и сказал — «оследует». Потом ко мне подошла твоя супруга и сказала, чтобы я не запускал болезнь… Ты выписал мне какое-то лекарство, ты тогда был еще практикантом…

Радаи не знал, что и отвечать. Стал вспоминать, когда пришло последнее письмо. В этот момент в кабинет бургомистра вошла секретарша Ленке и сказала, что наместник хочет поговорить с ним по телефону. Радаи посмотрел вслед удаляющемуся бургомистру и пошел следом за Ленке, затянутой в синее шелковое платье. Все офицеры местного гарнизона в тот или иной период были любовниками Ленке. Однако была у нее и постоянная привязанность — сам бургомистр. Худой и глуповатый муж Ленке работал тут же в магистрате, в налоговом управлении. Он сидел, обложившись толстыми книгами, и ждал новых благодеяний со стороны бургомистра.

«Шаньо обожал Золику… — вспомнил Радаи слова Магды. — А если бы сейчас речь шла не о нем, а о Роби? А если бы в свое время он женился бы не на дочери известного профессора, а на еврейке-однокурснице Саре Вольфнер?..»

Несколько дней эти мысли не давали Радаи покоя. Не выдержав, доктор пришел к бургомистру и сказал:

— Прошу тебя, дай мне пропуск в гетто, я хочу провести медико-санитарное обследование… Разумеется, я не стану придираться к мелочам. Но возможности вспышки эпидемии тифа или другой эпидемии существуют…

— Какое еще гетто?! — удивился бургомистр.

— Что на улице Мункачи…

— Его уже не существует.

— Как изволишь тебя понимать?

— Наместник приказал отдать эти дома семьям, дома которых разбомбила авиация, и под воинские казармы. Но будет совсем неплохо, если ты проведешь обследование.

— А куда же дели евреев?

Бургомистр недоуменно пожал плечами:

— Это уже дело военных начальников и нилашистов… А тебя-то почему это интересует?..

Бургомистр с подозрением посмотрел на Радаи. Тот выдержал этот взгляд и с иронией проговорил:

— Я тоже несу ответственность кое за что, раз уж я остался в городе… Думаю, тебе об этом известно.

Выйдя из магистрата, доктор направился на улицу Мункачи.

Несколько невзрачных на вид домов, стоявших посреди улицы, были обнесены забором. Это и было маргитварошское гетто. Ворота уже кто-то разобрал на топливо. Зато на досках забора все еще красовалась шестиконечная звезда и висел приказ, из которого явствовало, что лица, укрывающие евреев, подлежат смертной казни.

Доктор вошел на территорию гетто. Обошел все здания, осмотрел пустые комнаты с заплесневелыми стенами и выбитыми стеклами. Вышел во двор. С тыльной стороны гетто забор выходил на темную пустынную улицу.

«Интересно, куда дели всех обитателей гетто? Что с ними стало?.. Риск, конечно, был… Но ведь я мог что-то сделать…»

Мог бы, но не сделал — опоздал.

Когда Радаи вышел на улицу, с ним кто-то поздоровался. Это был Шандор Якоб, которого доктор лечил когда-то. Радаи угостил Шандора сигаретой.

— Что стало с этими? — спросил доктор у Якоба, ткнув пальцем в сторону гетто.

— Их увели отсюда неделю назад. Я живу тут по соседству. Ночью проснулся от шума, когда их уводили. Узники гетто кричали, плакали, спрашивали, куда их ведут.

Один из нилашистов отвесил две оплеухи самому любопытному и сказал: «В Иерусалим!»

— Там теперь они и находятся. В этом самом Иерусалиме.

— Где?!

Якоб как-то странно улыбнулся.

— В Дунае, вот где! Это нилашисты так его назвали. Выстроили всех вдоль набережной, а потом дали очередь из автоматов. Вот и плывут они теперь до самой Палестины.

Радаи, не сказав ни слова, пошел прочь от старика.

Доктор и представить себе не мог, что такое возможно!

Что же происходит в этом городе?..

После встречи с доктором Радаи Магда пошла к Франци Бордашу. Настроение у девушки было плохое.

— Он отказался…

— Я же говорил тебе, что он не возьмется за это дело, а ты свое твердила… В его-то положении… Я, например, нисколько не удивлен. Разве можно было ждать чего-то другого?

— Да ты со своим здравым смыслом говорил, что из-за какого-то мальчишки вообще не стоит затевать все это…

— Я и сейчас говорю, это твое личное дело и не следует вмешивать в него группу. Из-за мальчугана я не буду рисковать всей группой.

В конце концов Магда нашла выход; вспомнила, что у жены ее брата, Эллы, есть родственник, который живет по соседству с гетто. Однажды вечером Элла Лакотош на велосипеде поехала к своему родственнику и из его двора перебросила через забор письмо в гетто на имя тетушки Кертес. В письме говорилось, где именно и когда должен быть мальчик.

Утром письмо подобрал один из узников гетто и отдал тетушке Кертес. Сначала Золика никак не хотел уходить от тетушки Кертес, и она чуть ли не силой заставила его перелезть через забор.

Золика со слезами на глазах добрался до дома Лакотоша. И нужно же было случиться, что за день до появления мальчика к Элле приехала сестра мужа, которая эвакуировалась из района, занятого русскими. Она рассказывала страшные истории о русских солдатах. Родственница привезла копченой колбасы и несколько килограммов сала.

Увидев оборванного грязного мальчика, она сразу же невзлюбила его.

— А это что за еврейский выродок?! — спросила она с возмущением.

— Это сын моего старого друга, они здесь живут по соседству, — пролепетал Лакотош, подмигивая жене. — Никакой он не еврей, в нем больше немецкой крови, чем венгерской.

Жена Лакотоша вывела мальчика во двор и сказала:

— Видишь, какая тварь к нам приехала… Тебе у нас оставаться нельзя. Она завтра же может заявить в полицию…

Мальчику не оставалось ничего другого, как вернуться в гетто к матери. Та при виде его чуть не лишилась чувств.

В середине декабря Магда сообщила Хамошу, что ему назначена явка.

На встречу с Хамошем пришел широкоплечий человек невысокого роста. Обменявшись паролем и отзывом, оба стали «прогуливаться».

— Я получил задание связать вашу группу с советским военным командованием, — сказал связной.

— Вы знаете русский язык?

— Лучше, чем венгерский. Мы должны разработать план освобождения города. В соответствии с этим планом будут задействованы все группы Сопротивления. Для сохранения конспирации группы пока не будут иметь связи друг с другом.

Великан (так про себя прозвал Хамош нового связного) говорил простуженным голосом и время от времени поглаживал свои густые черные усы. Было в этом человеке что-то такое, что настораживало: то ли чересчур большая уверенность в себе, то ли пренебрежительная улыбка, то ли слишком сухой тон, которым он передавал указания свыше. Одним словом, Хамошу он почему-то не нравился.

— Не буду распространяться о деталях, — продолжал связной, — но замечу, что, если фронт здесь будет прорван, судьба Будапешта будет предрешена. Операция наша — назовем ее условно «Молот» — настолько важна, что возложить всю ответственность за ее проведение на одного человека нельзя. Именно поэтому создан комитет, возглавляемый Коларом, которому и поручено тщательно разработать операцию. Когда план будет готов, я передам его советскому командованию. Вашей группе надлежит определить место и время перехода линии фронта советскими подразделениями. — Он замолк. Потом, улыбнувшись своей пренебрежительной улыбкой, продолжал: — Ясно? Или есть какие-нибудь вопросы? Нет. Тогда успешной вам работы, товарищи. — Пожав руку Хамошу, он добавил: — Меня можете называть Тевишем.

Натянув шляпу на глаза и заложив руки за спину, он медленно пошел по дорожке.

Пошел сильный снег. Хамош шел погруженный в мысли о только что состоявшемся разговоре. Когда он дошел до угла, перед ним, словно из-под земли, вырос жандарм.

— Ваши документы, господин унтер.

Хамош козырнул и протянул документы. Жандарм внимательно просмотрел документы и положил их себе в карман.

— Пройдемте со мной, там разберемся!

За углом под присмотром другого жандарма собралось человек десять солдат и гражданских, которых тоже задержали.

— Давно здесь стоите? — спросил Хамош, пристраиваясь в хвост колонны.

— Я торчу здесь с полудня.

— Прекратить болтовню! — прикрикнул на них жандарм.

«Только этого мне и не хватало, — подумал Хамош с досадой. — Какой же я олух! Сам вошел в клетку. Ведь еще вчера было известно, что старые документы объявлены недействительными. Я ведь говорил Ситашу, чтобы он выдал нам новые, сегодня даже говорил».

Снег пошел еще сильнее. Стемнело.

— Равняйсь! Смирно! Пойдем в казарму! Кто попытается бежать, будем стрелять без предупреждения! — прорычал унтер-офицер. — Шагом марш!

Хамош внимательно следил за охраной. Унтер-офицер вместе с другим унтером шел впереди колонны. Замыкал шествие нилашист с автоматом. В этот момент они проходили мимо домов. Калитка одного из домов оказалась открытой.

Поравнявшись с калиткой, Хамош быстро нырнул в нее и спрятался за дверь. Охранник, шагавший сзади, не заметил его исчезновения, а из задержанных никто не проронил ни слова.

Когда колонна удалилась на почтительное расстояние, Хамош осторожно выглянул на улицу. Никого.

— Фу-ты! — с облегчением выдохнул Хамош и быстро зашагал в противоположном направлении.

Последующие дни прошли в работе. В первую очередь нужно было разыскать Колара, который очень часто менял свое местонахождение, и уже через него связаться с надежными товарищами, хорошо знающими город. А тем временем специальная группа разрабатывала план операции. Члены этой группы работали на квартире у Пали Репце, который еще летом переселился в Маргитварош, потому что дом в Шорокшарах разбомбило. Здесь же его почти никто не знал. На время, когда группа собиралась вместе, Репце отсылал детишек к тетке, а жена шла к соседям. Сам же Репце забирался на чердак и оттуда следил за окрестностями.

Планом предусматривалось на рассвете перед рождеством подготовить проход для советских частей на участке от холма Менеши до берега Дуная. На этом участке действовала рота гитлеровцев, усиленная танками и артиллерией. В ночь перед операцией артиллерийская батарея должна была занять огневую позицию на холме и оттуда открыть огонь по немецким танкам и артиллерийским позициям. А в это же самое время группа Хамоша во взаимодействии с другими вооруженными группами коммунистов, действующими в городе, разделится на две группы. Одна группа займет школу и перережет путь, по которому гитлеровцы могут получить подкрепление, другая же нападет на фашистов с тыла.

Решающую роль в проведении операции будут играть два человека: унтер-офицер с артиллерийской батареи Бодолаи и Тевиш. Группе Хамоша совершенно случайно удалось установить связь с Бодолаи, у которого на батарее служил хороший товарищ Ситаша. Через этого-то молодого артиллериста Хамошу и удалось связаться с Бодолаи, который уже побывал на Восточном фронте и не скрывал своих симпатий к русским.

Франци Бордаш встретился с Бодолаи на квартире у Ситаша.

— Сейчас уже все видят, что война проиграна, — сказал Франци. — Будапешт не сегодня-завтра будет полностью окружен советскими войсками, и никому не удастся вырваться из этого котла.

— Это уж точно, — согласился Бодолаи.

— Я говорю сейчас с вами как представитель одной из групп Сопротивления. Скажите мне честно и откровенно, согласитесь ли вы со своей батареей открыть огонь по гитлеровцам или…

Унтер-офицер задумался. У него было красивое лицо с маленькими коротко подстриженными усиками.

Франци интуитивно чувствовал, что, если этот человек пообещает что-то, на него вполне можно положиться.

— Можете на меня рассчитывать, — поразмыслив, ответил унтер-офицер. — На батарее у меня есть несколько надежных солдат, а остальные не осмелятся не выполнить мой приказ. Вся загвоздка будет в командире батареи, господине лейтенанте Гулачи, который, как пес, предан фашистам и нилашистам.

— Мы его знаем, — заявил Франци. — О нем не беспокойтесь. Когда нужно будет действовать, он нам уже ничем не сможет помешать.

Готовый экземпляр плана операции был передан Тевишу, которого Бодолаи провел на участок «ничейной» земли.

Прежде чем двинуться в путь, Тевиш несколько раз прочел сообщение, разобрался в схеме местности, после чего и то и другое отдал Франци.

— Еще не хватало, чтобы эта бумага попала в руки врага. Я и так все запомнил.

— Ты это серьезно?

— У меня очень хорошая зрительная память. Могу сейчас слово в слово пересказать все, что здесь написано.

Через два дня Тевиш должен был вернуться с ответом советского командования и на этом же месте сообщить все Франци.

И действительно, через два дня в условленное время Тевиш перешел линию фронта и оказался на «ничейной» земле. Последние несколько сот метров он прополз по-пластунски. Несмотря на маленький рост, Тевиш был очень сильным и полз быстро. Это был опытный и закаленный товарищ, побывавший не в одной тюрьме. Мужества ему не занимать, однако и для него переход линии фронта, да еще дважды, был делом нелегким.

Но все обошлось благополучно, и через несколько минут Тевиш увидел в условленном месте у березы знакомый силуэт унтер-офицера Бодолаи.

— Бодолаи?

— Я.

Тевиш встал. Однако не успел он и слова сказать, как оказался крепко связанным жандармами.

Позже выяснилось, что один из солдат Бодолаи рассказал о готовящейся операции лейтенанту Гулачи, который и сам давно заметил, что его унтер не очень-то хорошо настроен по отношению к немцам. Лейтенант взял Бодолаи на подозрение, приказав одному из своих унтеров не спускать с него глаз. Унтер, на удивление злобный и завистливый, бывший крестьянин, во сне и наяву мечтал об ордене и повышении по службе. Ради этого он не пощадил бы даже своих родителей, если бы они были замешаны в чем-нибудь противозаконном. Когда Тевиш шел к русским, этот унтер как раз подстраховывал его переход через линию фронта.

Унтер-офицер Бодолаи был порядочным человеком, с чувством собственного достоинства. Ни к званиям, ни к орденам он не рвался. Будучи на фронте, он не раз видел жестокость гитлеровцев, видел, как гитлеровцы грабили мирное венгерское население. Постепенно в нем проснулось чувство ответственности за судьбу родины, и он решил помочь венгерским коммунистам. Ненависть к фашистам и нилашистам росла в нем день ото дня, и скоро он уже не мог скрывать ее от других.

Жандармы после доноса командира батареи сразу же арестовали его и начали избивать.

Когда же лейтенант Гулачи поинтересовался, как у них идут дела, один из жандармов ответил:

— Не беспокойтесь, мы его как следует проучили…

Сначала у Бодолаи ничего не спрашивали. Сразу же начали избивать его. Избивали долго и бесчеловечно, как это умеют делать полевые жандармы.

После «соответствующей подготовки», так на жандармском лексиконе назывались пытки, Бодолаи повели на допрос. Допрашивал его жандармский унтер-офицер. Бодолаи еле стоял на ногах и с трудом ворочал языком.

— Кто твои сообщники?

— Я… один…

— Ну в таком случае поддайте ему еще, да смотрите не убейте совсем! — приказал жандармский унтер.

И на артиллериста обрушился град ударов. Когда Бодолаи снова предстал перед жандармским унтером, он уже не был похож на человека.

— Ситаш… — простонал артиллерист, — глотая кровь, которая все время заливала ему рот. — Улица Сабадка… семнадцать…

Арестовали Ситаша. Его тоже били, пытали, но он молчал. А время между тем шло к вечеру. На рассвете следующего дня Тевиш должен был вернуться от русских. Чтобы окончательно сломить Ситаша, жандармы арестовали его жену. Стали пытать ее, грудь жгли огнем. Женщина не выдержала издевательств и рассказала все, что знала.

В тот же день утром тетушка Ач стояла в очереди за хлебом и услышала, как соседка Ситашей рассказывала об аресте соседей.

— …Забрали не только мужа, но и жену… — рассказывала словоохотливая старушка.

— Это кого же забрали?

— Ситашей.

— Это какого же Ситаша?

— Да Деже, сына каменщика Ситаша.

Тетушка Ач сразу же поделилась этой новостью с мужем. Ее рассказ случайно услышала Магда.

Магда помчалась как угорелая к Колару. Тот сразу же оповестил всех членов своей группы, приказав им скрыться кто куда может. Сама Магда побежала в убежище Хамоша, в развалины дома на площади Петефи. В подвале никого не оказалось.

Магда похолодела от мысли, что всех арестовала полиция.

Девушка снова бросилась к Колару, которому уже удалось узнать, что Ситаш арестован. Узнать, что же сталось с Тевишем, не удалось.

Ситаш до последней минуты надеялся, что ребятам из группы Хамоша удастся освободить его. Надеялся он и на то, что, возможно, советские войска перейдут в наступление и освободят его.

Фантазия у него была богатая, и он размечтался. Кончится война, и он с семьей поедет куда-нибудь на юг. Сядет на огромный белый пароход и поплывет по синему морю. Увидит берег с зелеными пальмами. На песчаный пляж будут набегать волны. Он будет купаться в теплой воде или лежать в шезлонге на террасе, потягивая лимонад со льдом. Вот когда у него будет время вдоволь наговориться с сыном, которому он и расскажет, как его отца и мать пытали жандармы.

Ничего не добившись от Ситаша, полевая жандармерия передала его дело в военный трибунал. Вести расследование по этому делу было трудно, так как советские войска полностью замкнули кольцо вокруг Будапешта, и тут было не до расследования. В городе то и дело проводились облавы.

Операция «Молот» провалилась, так и не начавшись, а группы Сопротивления потеряли всякую связь с советскими войсками. Группа Хамоша распалась на совсем маленькие группки, которые, разумеется, не могли проводить крупных операций.

Бодолаи, Ситаша и его жену жандарму расстреляли. Тевиш умер во время допроса за день до казни. Четыре трупа привезли на площадь к зданию магистрата и выставили для устрашения, повесив каждому на грудь дощечку с надписью: «Так будет с каждым предателем родины!»

Спустя четверо суток после казни отцу Ситаша разрешили забрать трупы. Он закопал их у себя во дворе.

5

В ту ночь Лаци Мартин спал плохо: сильно хотелось есть. После роспуска группы Лаци и Бордаш нашли себе новое убежище неподалеку от озера на самой окраине. Консервы, которые им принес Ситаш, кончились.

Выполняя приказ о сохранении конспирации, ребята ни с кем связи не искали. Магда тоже потеряла их след.

— Так оно, может, и лучше, — пробормотал Франци — По крайней мере ни за кого не нужно отвечать. Как-нибудь перебьемся до прихода русских товарищей…

Вот уже несколько дней подряд земля содрогалась от взрывов. Русские обстреливали город артиллерией, бомбили.

— Не понимаю, чего они так долго копаются! — нервничал Франци. — Русская артиллерия — самая лучшая в мире, а «катюши»…

— Тогда бы они разбили город в пух и прах, похоронив под развалинами все мирное население, — заметил Лаци. — Видимо, в Москве тоже думают о венграх. Русские не забыли, что тысячи венгров-интернационалистов принимали активное участие в Октябрьской революции и в гражданской войне.

— Пустой разговор, дружище, война есть война…

— Только не скажи, что союзники русских правильно поступали, когда сбрасывали тонные бомбы на рабочие кварталы…

— Я не говорю, что они правильно делали. Хочу только заметить, что мы с тобой умрем здесь от голода…

Однажды ребятам повезло. Гитлеровские самолеты сбросили своим окруженным войскам продовольствие на парашютах: шоколад и витаминизированную пастилу. Ребятам удалось прихватить кое-что, но за свою дерзость они чуть было не поплатились: к месту падения грузов на мотоциклах подъехали полевые жандармы и ребята с трудом унесли ноги.

Как ни экономили они, скоро кончился и шоколад.

— Придется залезть в какой-нибудь магазин, — предложил Лаци.

— Ерунда, гитлеровцы давным-давно все забрали, — Франци недовольно махнул рукой.

— У тебя все ерунда, что бы я ни сказал…

Завязался спор.

— Ладно, поговорим утром, — бросил Франци, натянув одеяло на голову.

Лаци ворочался на своем тюфяке, ругая про себя друга за зазнайство.

Утром Лаци встал рано. Вышел во двор. Его так и подмывало оставить Франци, даже не попрощавшись с ним.

Вдруг он услышал шум приближающегося автомобиля. Осторожно выглянул из-за кучи кирпичей и обломков.

Перед большой воронкой от авиабомбы автобус остановился. Из него стали выходить жандармы.

Лаци побежал за Франци. Тот, схватив под мышку шинель и брюки, в одном нижнем белье выскочил во двор.

Было ясно, что кто-то выдал их. Но видимо, жандармам сказали только название улицы, и вот теперь они осторожно продвигались от одного разрушенного дома к другому. К счастью, развалин было так много, что Франци и Лаци без особого труда перебегали с одного места к другому незамеченными.

Миновав несколько улиц, они забежали в часовню. Там Франци оделся.

— Не будь мимозой, — сказал он, — если нам удастся вырваться отсюда.

Лаци пошел к тетушке Линде на улицу Ловаш, у которой он уже скрывался однажды вместе с Йене Риго.

Добрая старушка без лишних расспросов приняла парня. Сама сходила к Магде. Та принесла Лаци гражданский костюм. На кухне тетушки Линды Лаци провел двое суток.

А как медленно тянулись эти сутки! Казалось, они никогда не кончатся. Через два дома артиллеристы установили орудие и били из него; от грохота, казалось, лопнут барабанные перепонки.

«К концу войны все артиллеристы оглохнут, — думал Лаци. — Как это стало с дядюшкой Йошкой, который был номером у 320-миллиметровой гаубицы».

Стекла в окнах дома звенели. Немецкой артиллерии отвечала советская. Снаряды рвались неподалеку.

На третий день утром, появилась Магда.

— Здесь ты дальше оставаться не можешь. Место слишком ненадежное, — решительно заявила девушка.

— Это, пожалуй, единственное место, где я могу считать себя в безопасности.

— Этот район бомбят, обстреливают из пушек, — прервала Лаци Магда. — Пойдешь к нам. У нас во дворе есть глубокий подвал, стены выложены плитами, сверху толстое перекрытие. В нем сидит вся наша семья и семья Фюлепа. До прихода русских осталось совсем немного, дня два-три… Там ты будешь в безопасности…

Подвал напоминал подводную лодку: он был узким и очень длинным. Люди сидели, тесно прижавшись друг к другу; как-никак целые две семьи. В углу — железная печурка, которую топили чем попало. Тиби старался разжечь ее, но она не разгоралась, а только чадила. Через крошечное окошечко — трубу, словно через перископ, можно было увидеть кусочек неба. Воздух в подвале тяжелый, спертый, и проветрить нельзя: выдует все тепло, потом не натопишь. Выходить во двор опасно.

Тетушка Ач варит кукурузу в несоленой воде. Каждому достается понемногу. У жены Йошки Фюлепа есть кукурузная лепешка, которую она испекла еще давно. Она отламывает кусок лепешки и протягивает его мужу. Все с завистью смотрят, словно это не лепешка, а кусок торта. Фюлеп не выдерживает и дает кусок лепешки Лаци, тот передает его Магде, а девушка отдает старику Криштофу, который в свою очередь делит ее на всех и раздает.

Наступает ночь. Слабый огонек керосиновой лампы искажает человеческие лица. От неудобного положения тело затекло. От духоты колотится сердце. Временами снаружи слышатся выстрелы и далекая артиллерийская канонада. В полночь тетушка Ач не выдержала и пошла в дом. Легла на свою кровать и накрылась с головой пуховым одеялом. Лаци сквозь дремоту слышал, как она уходила, но ничего не сказал.

Некоторое время спустя старый Криштоф всполошился. Не обнаружив рядом с собой старухи, он сразу же пошел в дом и привел ее обратно.

На рассвете Тиби решил посмотреть, что делается на улице. Увидел гитлеровских солдат. Те сновали взад и вперед, но скоро скрылись.

Лаци стало невмоготу сидеть в подвале. Он вышел во двор.

Шел снежок. Подмораживало. Серое зимнее небо. Покрытые снегом крыши. Все кругом бело и радует глаз.

Тихо. Лишь иногда тишину нарушают взрывы мин, которые летят со страшным душераздирающим свистом и падают почти по отвесной траектории. Значит, стреляют откуда-то недалеко.

Лаци остановился на ступеньках, которые ведут в дом. Лениво потянулся, вдохнув всей грудью свежий морозный воздух.

— Ну-ка ты, смельчак, живо возвращайся обратно! Разве не слышишь, что стреляют?! — крикнул ему из погреба Йошка Фюлеп.

«Ну и пусть…» — подумал Лаци, но ничего не сказал. Нервы у Йошки совсем сдали: стоит ему услышать стрельбу, как он сразу же бледнеет. Это он не разрешает проветривать подвал, так как чувствует себя в безопасности только тогда, когда дверь плотно закрыта. Разумеется, от прямого попадания снаряда и этот подвал никого не спасет. Это была бы готовая могила для всех, кто в нем сидел.

Лаци медленно идет в подвал, спускается по ступенькам и закрывает дверь.

— Думаешь, если до сих пор тебе везло, так и теперь ничто не страшно… — ворчал Фюлеп.

В этот момент раздался сильный взрыв. Все посмотрели на Лаци.

— Это где-то совсем рядом, — тоном знатока объяснил дядюшка Криштоф.

Позже, когда все вылезли во двор, увидели, что мина разорвалась как раз там, где стоял Лаци: на крыльце дома. От взрыва разлетелась входная дверь, лестница, а стены дома почернели от пороховой гари.

— А я в рубашке родился, дядюшка Йошка, — сказал Лаци старику Фюлепу.

— Черт бы тебя побрал, — добродушно проворчал старик, скручивая цигарку и протягивая ее Лаци. — Ты уж поставь свечку святому Анталу…

Вскоре семья Ачей перебралась из подвала в кухню. Вслед за ними переселились в свой домишко и Фюлепы. Лаци внимательно разглядывал развороченную лестницу и большой осколок мины, застрявший в обожженной пороховой гарью стене. После этого минометного обстрела у всех как-то притупилось чувство страха. Даже Йошка Фюлеп, которого, казалось, и трактором не вытащишь из подвала, утром распивал чай в кухне собственного дома.

Лаци стоял на крыльце и смотрел на одноэтажные домишки, огороженные покосившимися старыми заборчиками, на убогие акации и редкие, еще более жалкие, фруктовые деревья, которые с трудом приживались на скудной земле, на редкие колодцы и многочисленные сарайчики, пустые свинарники — на все то, что было знакомо до мельчайших подробностей и ассоциировалось с понятием родины. Маргитварош — рабочий район большого города, в котором проживает сто тысяч человек. Здесь за одну только пятницу третьего апреля во время одного-единственного налета авиации союзников русских погибла тысяча жителей, то есть один процент населения района.

Как странно выглядит сейчас этот район! И вдруг Лаци понял: странной была внезапно наступившая тишина, мертвая тишина. Нигде ни взрывов, ни выстрелов, ничего.

Лаци прислушался. Где-то в соседнем доме открылась дверь. Кто-то вышел во двор. Потом послышался раздраженный женский голос:

— Карчи! Придешь ты наконец или нет. Я вот покажу тебе, как ходить босиком по двору!

Потом залаяла собака, отрывисто и громко.

А через минуту на улице появилась старушонка с сумкой в руках.

«Черт возьми! Который же теперь час?..» — Лаци хотел посмотреть на часы, но они стояли с тех пор, как он, убегая от жандармов, ударил их о столб.

Вот распахнулась калитка — и в нее влетел Пишти, младший брат Лаци. Рожица его так и светилась от радости. Не успел Лаци опомниться, как Пишти уже висел у него на шее.

— Ну, пошли скорее к матери, а то она мне без тебя не поверит!

— Что?… Что ты сказал?

— А ты что, не знаешь, что весь город забит русскими солдатами? Гитлеровцы ночью дали трепака.

— Не дури… Здесь недавно… видели двух фрицев…

— Да ну тебя. Иди сам посмотри! Возле бойни проходят окопы, но в них уже никого нет. Люди повылазили из своих домов, ходят куда хотят, разыскивают родственников… Знаешь, что творится…

Лаци, ничего еще толком не понимая, в знак согласия кивает головой, будто ему и в самом дело известно, как выглядит город, только что освобожденный от врага.

Лаци охватывает ни с чем не сравнимое чувство свободы. Каждый может идти туда, куда хочет. Нет теперь гитлеровцев, ни полевых жандармов, ни нилашистов. Если хочешь, можно орать во все горло «Интернационал». Никто тебя за это не повесит перед зданием магистрата. Теперь этот город уже находится по другую сторону фронта. Он свободен.

Какое странное, опьяняющее чувство — свобода! Если хочешь, можно бежать домой… То, что вчера еще было опасно для жизни, сегодня — приятная прогулка… Как прекрасно, что ночной ураган смел старый, вчерашний мир! Все стало на свои места. Наступила нормальная жизнь…

Лаци все еще стоял на ступеньках крыльца, погруженный в свои мысли. Потом вдруг схватил Пишти, подкинул его вверх и, услышав его радостный писк, закрутил вокруг себя.

— Перестань, у меня голова закружилась! — взмолился Пишти.

— Который час, Пишти? И какое сегодня число?

— Половина восьмого. А числа я не знаю. Дни так летят! Знаю, что январь. Может, восьмое, может, девятое, а то и одиннадцатое января.

Вскоре к Ачам пришли Фюлепы. Все бросились целоваться. Во дворе начались танцы.

Маленькая Эржи так закружилась в чардаше, что юбка у нее поднялась колоколом, обнажив красивые стройные девичьи ноги.

«И как же быстро подросла эта птичка! — подумал Лаци. — Да вот и Тиби уже настоящий подросток! Боже мой, за годы войны люди, кажется, перестали замечать друг друга».

Старый Криштоф, худой, как щепка, крутится возле молодежи. Он так растроган, что то и дело вытирает слезы и твердит одни и те же слова:

— Вот это да… настал и этот день…

Несколько минут спустя Лаци разыскал старика в кухне. Тот сидел, облокотясь на стол и глядя неподвижным взглядом прямо перед собой. Лаци наклонился над ним и обнял за плечи.

— Ну что, дядюшка Криштоф? Уж не заболели ли вы?

— Знаешь… Так только… Я всю свою жизнь ждал этого дня… Даже сказать тебе не могу, как ждал…

В кухню вошла тетушка Ач.

— Лацика, дорогой, для такого светлого денька припрятано у меня немного муки, а Кечкешне дала мне ложку свиного смальца. Сварю-ка я горячей болтушки. Поешь?

— Кечкешне дала тебе смальца? — Криштоф поднял голову. — Откуда у нее взялся смалец? Еще вчера она плакалась, что у нее, кроме мармелада, ничего нет…

— Под утро у нее были два немца… Утром оба вышли от нее в гражданском платье. Как ты думаешь, кто им дал одежду?

— Так откуда же у Кечкешне смалец? Это такая спекулянтка… — возмутился Криштоф. — Небось от гитлеровцев смалец. Знаешь, мать, я этот суп есть не стану…

Однако тетушку Ач нелегко было вывести из себя. Недоуменно пожав плечами и подмигнув Лаци, она сказала:

— Если не будешь есть, отец, ноги скоро протянешь. Делай как знаешь, но ребят я покормлю.

— Дядюшка Криштоф, ведь и фашисты и нилашисты уже сбежали из города… Теперь ни бояться, ни саботажничать не нужно…

В доме соблазнительно пахнет супом, и дядюшка Криштоф скоро дает себя уговорить. Через минуту он уже сам хлебает горячий суп. Закончив есть, вытирает тыльной стороной ладони рот, поднимается и надевает на себя зимнее пальто.

— Куда это ты? — удивилась тетушка Ач. — Не сидится тебе в тепле. Разве не знаешь, что по улице не пройдешь: кругом одни развалины.

— Погляжу только, что делается на белом свете. Зайду к товарищам, вдруг понадоблюсь…

— Будто без тебя не обойдутся.

Лаци и Магда тоже вышли пройтись.

На углу стояло брошенное гитлеровцами орудие. Оно было нацелено на восток. Снаряд, видимо, попал прямо в дуло: металл раскорежило так, что он был похож на распустившуюся лилию.

Навстречу Лаци и Магде шел советский солдат. Это был высокий молодой человек с открытым крестьянским лицом. Солдат остановился и, приставив автомат к ноге, стал сворачивать козью ножку.

— Ты знаешь, я его сейчас расцелую, — с волнением проговорил Лаци. — Он поймет меня.

Лаци подошел к русскому и громко сказал по-русски одно-единственное слово, которое не раз слышал от отца:

— Товарищ…

Обняв солдата, Лаци быстро поцеловал его в обе щеки, потом долго и крепко жал ему руку. Солдат стоял и улыбался. Табак сыпался у него из цигарки, но он не замечал этого. Потом он сказал что-то, но ни Лаци, ни Магда ничего не поняли. Магда тоже поцеловала совсем растерявшегося русского.

— Наверное, это выглядело несколько театрально… — проговорил Лаци. — Остановили посреди улицы, ничего не сказали и на́ тебе…

Шагалось так легко, словно у обоих за спиной выросли крылья. Шли и глядели по сторонам. Редко попадался дом, которого не коснулся снаряд. Иногда можно было увидеть повозку с трупом убитой лошади, от которой, собственно говоря, остался один только живот — ноги кто-то уже отрубил и унес домой.

На площади Петефи — два длинных ряда могил. Убитых хоронили прямо на площади. Были здесь и безымянные могилы. На некоторых стояли грубые деревянные кресты, на других — просто палка с куском фанеры, на котором карандашом было нацарапано: «Яника Сабо 3-х лет. Спи спокойно, дорогой сынок!»

Лаци смотрел на улицы и дома так, будто никогда раньше не видел их.

На одной из улиц — группа советских солдат-гвардейцев, чья часть первой ворвалась в город. На ногах у солдат сапоги гармошкой, на голове — круглые меховые кубанки с красным бархатным верхом. Временами откуда-то доносятся короткие автоматные очереди: это русские прочесывают дома и подвалы. Вдоль улицы связисты тянут связь. Крепкие лошади тащат повозки, груженные патронами, ящиками с гранатами, которые никем не охраняются, будто русские прибыли в дружественную страну.

— Я вот посмотрела на русских солдат, — начала Магда, — и удивляюсь, как это немцам до сих пор еще удавалось сопротивляться. Смотри, какие эти русские крепкие, здоровые, веселые… Все хорошо вооружены. Патронов у них сколько хочешь, стреляй, да и только…

Янош Мартин стоял у калитки своего дома и курил трубку, Лаци приготовился было объяснять, как он сюда попал, но это оказалось ненужным: отец вынул трубку изо рта, обнял, расцеловал сына и сказал:

— Сынок… с приездом тебя… — И, повернувшись к девушке: — И тебя, дочка…

Старик, видимо, уже знал, что сын его находится где-то неподалеку.

Лаци и Магда направились к дому, а Мартин на секунду задержался, чтобы переброситься несколькими словами с русскими солдатами, которые в это время проходили мимо дома.

— Куда идете? — спросил их Мартин по-русски.

— Вперед, папаша! — весело ответил один из солдат.

Мартин заспешил в дом. Настроение у него было превосходное. Старик бегал по дому словно юноша. Рубил дрова, носил воду из колодца, у порога шумно счищал с сапог грязь, чтобы не пачкать пол, одновременно ругал за что-то собаку. При этом он не выпускал изо рта своей трубки, которая чадила как паровоз. Потом бросился чинить забор, на который наехал гитлеровский грузовик. Через минуту на ломаном русском языке он уже объяснял солдату, чтобы тот не бросал без присмотра ящики с гранатами, а то, чего доброго, детишки по недомыслию стащат одну-другую гранату и погибнут.

— Ну и солдат, — добродушно ворчал старик, — бросил боеприпасы, и хоть бы что. Я тоже был на фронте, но у нас такого не было…

— Да брось ты, отец! Тебе во все нужно сунуть свой нос, — ругала его жена. — Как будто русские не знают, что им делать.

— Нужно, вот и сую…

Лаци, усевшись возле печки, с удовольствием вдыхал запахи родного дома. Горела печка, отбрасывая красные отблески на пол и потолок. В кастрюле варилась картошка в мундире.

Тетушка Мартин подошла к Лаци, взяла его руку и ласково погладила ее.

— Греешься, сынок?.. Как хорошо, что ты дома! Как мало нужно человеку. Мир, тишина, тепло, чтобы можно было надеяться на лучшее…

В этот момент Лаци думал о том, как трудно человеку обрести душевный покой.

Около полудня старый Мартин наконец остался наедине с Лаци.

— Послушай-ка, сынок, — начал отец, раскуривая свою трубочку, — а ведь этой девушке ты обязан тем, что остался в живых.

— Знаю, отец.

— Я не потому говорю, что ты этого не знаешь. Я твой отец и говорю тебе как сыну: теперь ты должен ее спасти. Мать заприметила, что она кашляет с кровью.

Лаци окаменел. Несколько секунд он не мог проронить ни слова. Наконец с трудом выдавил из себя:

— Как вы сказали?

— Магда просила мать не говорить тебе об этом…

— Даже так…

— Да, так.

Лаци стал испытывать угрызения совести. Он понимал, что безотказная Магда бралась за любую работу, охотно шла к нему, неся что-нибудь поесть, хотя путь ее не всегда был гладок: порой она попадала под проливной дождь, порой подолгу лежала на сырой земле, выжидая удобного момента, потом возвращалась в Буду… И в снег, и в стужу в стареньком демисезонном пальтишке. Нужно было найти убежище для Лаци — она его находила. Нужно было раздобыть еду — она находила и это. И ни разу даже не заикнулась, что она больна.

А он, глупый, слепой, никогда ничего не замечал. Заметила только мать и рассказала об этом отцу.

— Дома, бедняжка, часто недоедала, отдавая свою порцию то братишке, то сестренке, — продолжал отец.

Лаци смотрел на отца. Ему захотелось подойти к нему и поцеловать его старую, натруженную руку.

— Вдвоем вам легче будет… — сказал отец. — Жить пока будете у нас…

Вдруг стекла в окнах задрожали. Лаци выскочил во двор. В направлении Пешта летело несколько русских штурмовиков. Самолеты летели так низко, что на крыльях и фюзеляжах отчетливо были видны красные звезды.

— С ферихедьского аэродрома летят, — заметил отец.

Война продолжалась.

По разбитым дорогам, завывая и буксуя, шли военные грузовики. Они везли наступающим частям Советской Армии продовольствие и боеприпасы. Громадные Т-34, лязгая гусеницами и гремя моторами, мчались вперед. Счетверенные зенитные установки обшаривали небо. На перекрестках улиц русские девушки в военной форме, размахивая флажками, регулировали движение.

Такая громадная силища, несмотря ни на что, двигалась вперед, тесня отступающие фашистские войска, рвалась к логову врага — к Берлину.

Над Пештом, где-то в районе площади Борарош, к небу поднимался огромный черный столб дыма. А на запад все летели и летели советские самолеты.

Война все еще продолжалась…

Передовые части красных успешно продолжали очищать город от гитлеровцев и нилашистов. Один младший сержант и один рядовой, обойдя двор, проникли в мастерскую Хайагоша.

Пал Хайагош не ошибся, когда решил, что за толстыми кирпичными стенами мастерской вся его семья будет в большей безопасности, чем в доме. Да и как можно было нести в убежище парализованную жену, которая не могла даже повернуться на другой бок.

Когда Хайагош услышал, что в его квартиру попала бомба, еще раз подумал о том, что не ошибся, решив перейти жить в мастерскую.

— Пропади она пропадом эта квартира вместе с мебелью, — сказал Хайагош. — Важно остаться в живых.

Хайагоша больше беспокоило золото и драгоценности, которые он спрятал под полом в мастерской. Думал он и о том, что Эви Радаине, которую он взял к себе под крылышко, защитит его от русских, а те, как он знал, никогда не трогают ни врачей, ни священников.

Увидев русских солдат, Каролинка, забилась в угол комнаты парализованной хозяйки.

— Не поднимайте паники, этим вы только разозлите солдат! — рявкнул на служанку хозяин и, дрожа от страха, пошел открывать дверь.

Каролинка еще утром, вернувшись из города, сказала хозяину, что русские заняли город, и тут же добавила, что на окраинах они насилуют всех женщин, о чем ей по секрету якобы сказал официант из ресторана «Урания».

— Ха-ха-ха! — не удержался Хайагош. — Если это действительно так, тогда эти парни молодцы. — Однако страх у него не прошел. Он понимал, что война есть война, и во время войны люди ведут себя не так, как в мирное время. Хайагош знал, что и венгерские солдаты, не говоря уже о гитлеровцах, взяв какой-нибудь русский город, были не прочь поживиться. Так что нет ничего удивительного…

Когда фронт начал быстро приближаться к Будапешту, Хайагош потихоньку раздобыл учебник русского языка и с грехом пополам выучил несколько фраз. Русский алфавит и тем более грамматика показались ему неприступной стеной. Он и по-венгерски научился говорить не без труда: в то время, зная немецкий, можно было вполне обойтись и без венгерского. Но крестьянское упрямство, унаследованное от предков, помогло ему и в этом.

Хайагош подбадривал себя тем, что он, по сути дела, антифашист. Все соседи прекрасно знают, как его забрали в гестапо и пытали там. Он помогал подпольщикам. Более того, как говорит сама Каролинка, он никогда не гнушался простой работы, частенько сам вставал за станок, так что он совсем не похож на капиталиста…

Однако сейчас, когда в дверь к нему стучались русские солдаты, а не английские, о чем недавно хвастался Черчилль по радио, от оптимизма Хайагоша не осталось и следа.

Открыв дверь, он отошел в сторону, пропуская солдат. Оба солдата были с автоматами. Войдя в дом, они огляделись.

— Немцев нет?.. — спросил один из них.

— Нет, немцев нет! — радостно ответил Хайагош и, показывая свои руки, добавил: — Капиталистов тоже нет. Здесь только рабочие… — Ткнув себя пальцем в грудь, он добавил: — Работать. Много работать я сам.

Младший сержант, обходя мастерскую, с ухмылкой слушал Хайагоша. Увидев больную, лежавшую на кровати в углу, сержант остановился. Хайагош мигом подскочил к нему.

— Жена, это мой жена. Она очень больна.

Сержант сказал что-то солдату, и оба ушли.

— Слышали, как я с ними разговаривал по-русски, — торжествовал Хайагош. — Все поняли, до последнего слова. Оба очень сожалели, что у меня в доме такая больная жена…

— Господин Хайагош, вы вели себя как настоящий герой! — восхищалась хозяином Каролинка. — Вы нисколечко не боялись. А как вы разговаривали с ними! Словно настоящий русский!.. Если бы они меня о чем-нибудь спросили, я умерла бы от страха…

— Перестаньте, радоваться еще рано, — простонала больная. — Немцы еще могут вернуться, да и вообще мало ли бед может обрушиться на наши головы.

Когда стало темнеть, в дверь мастерской снова кто-то постучал.

— Не пускайте никого! — взвизгнула Каролинка, напуганная рассказами о грабежах и насилиях.

Хайагош с опаской подошел к двери.

— Нас хотите отдать на поругание?..

Эти слова Каролинки еще больше разозлили хозяина, и он, подойдя к двери, отодвинул засов.

На пороге стоял русский сержант, который был здесь утром. Он подошел к столу и положил на него банку консервов и буханку хлеба в форме кирпича.

Из слов сержанта Хайагош понял одно — «жена». А чтобы было понятнее, сержант показал пальцем на больную. Не успел Хайагош прийти в себя, поблагодарить сержанта, как тот удалился.

— Может, хлеб отравили, — высказалась Каролинка.

— Ты ничего не получишь, — огрызнулся Хайагош. — Это могут есть только те, кто симпатизирует русским.

Вид у хозяина мастерской был очень довольный. Большую часть мясных консервов он сразу же съел. Наевшись, пошел в угол и принес оттуда последнюю бутылку коньяку. Налил себе пол рюмочки, выпил и сказал:

— Если эти солдаты еще придут ко мне, я угощу их коньяком. Нравятся мне эти русские ребята. С этими русскими в свое время не мог справиться Наполеон. Они немного наивны, несколько неотесанны, но это дело поправимое. Сейчас настало их время, а швабам пора катиться ко всем чертям.

— Но что будет с нами?.. — сокрушалась жена Хайагоша. — С мастерской, с делом…

— А если бы нас разбомбили американцы? — вопросом на вопрос ответил Хайагош. — Или если бы меня замучили в гестапо, как беднягу Абеля?..

Затуманенным взглядом он уставился в одну точку. Потом встал и пошел прятать бутылку с коньяком.

— А-а, как-нибудь проживем. Работать я еще могу.

Утром в дверь снова застучали. Хайагош встал с постели и пошел открывать.

— Иду, иду, черт бы вас побрал! — бормотал он, шлепая к двери.

За дверью тоже ругались и так колотили ногами, что посыпалась штукатурка. Хайагош открыл задвижку. Дверь резко толкнули. Хайагош зажмурился: в лицо ему посветили: карманным фонарем. В тот же момент кто-то с силой ударил его по лицу.

— Вот ты где, грязная тварь!.. Спрятался, думал, не найдем тебя! Надеялся, что все уже прошло?! Место твое на виселице, контра проклятый!

И снова последовал удар:

— Буржуй паршивый!

Вошедшие навели на женщин автоматы и скомандовали:

— Никому не шевелиться! При сопротивлении будем стрелять!

Хайагош ничего не мог понять: все эти ругательства выкрикивали на чистом венгерском языке.

— Одевайся! Быстро!..

Хайагош натянул на себя пальто.

Когда вышел из мастерской, увидел грузовик. Прикладами его подталкивали в кузов.

Машина тронулась. Хайагош с болью в сердце посмотрел на дом. Проехали памятник Кошуту. Повсюду следы войны: разрушенные дома, сожженные машины, танки, порванные провода. Только сейчас Хайагош увидел, как сильно пострадал город от войны. И, как это часто бывает в минуту большой опасности, стал вспоминать всю свою жизнь.

А жизнь у него до сих пор была интересной, с неожиданными поворотами… Хайагош вспомнил кондитерскую Бреннера со старой вывеской. Вспомнил, как вместе с молодой женой Идой работал в мастерской, работал упорно.

Вспомнил, как в первый раз потихоньку пробирался из комнаты Каролинки. Потом перед глазами встала Магда Ач. Она дружит с рабочими, ждет, когда у нас совершится революция.

Кто эти люди? Вооружены автоматами, но разговаривают по-венгерски… Куда они везут его? Они уже выехали из города. По шоссе едут куда-то на восток. Возможно, его сейчас расстреляют…

Хайагош решил спросить, куда же его везут. Спросил. Но ему ничего не ответили.

Машина мчалась по шоссе. Навстречу им то и дело попадались лошадиные упряжки с боеприпасами. По обе стороны от шоссе виднелись хутора, но никто не мог помочь ему. На перекрестках машину часто останавливали, проверяли документы. Рядом с шофером сидел молодой мужчина в меховой шапке, у которого были документы. Показывая их патрулю, он весело говорил по-русски:

— Фашист… Буржуй… Венгерский фашист!

В полдень приехали в Сольнок. Машина остановилась у здания полиции. Хайагоша толкнули в одиночную камеру. Сопровождавшие его ушли обедать, а Хайагош сегодня даже не успел позавтракать.

Через час с небольшим поехали дальше. Поздно ночью приехали в Дебрецен. Хайагош стал разглядывать виллу, из которой вышли какие-то люди.

— Ну чего ждешь, сволочь? Вылезай!..

Хайагош спрыгнул на землю и тут же упал: ноги за время долгой езды совсем онемели, затекли и не удержали его. Руки были связаны за спиной. Он так и распластался на мерзлой, припорошенной снегом земле. Кто-то схватил его за шиворот и поставил на ноги.

— Что с ним делать?

— Посадите вместе с остальными фашистами. Завтра разберемся.

И тут Хайагош отважился заговорить:

— Простите, но я никакой не фашист! Меня хорошо знают в Маргитвароше, я никогда фашистом не был! Меня самого пытали в гестапо. Тут какое-то недоразумение…

Мужчина в меховой шапке подошел к Хайагошу вплотную и бросил ему в лицо:

— Если нужен маргитварошский свидетель, так, пожалуйста! Я оттуда! Вы на это не рассчитывали? Вот тебе и мат, старая сволочь! Уведите его!

Хайагоша вели по длинному коридору, а он кричал:

— Прошу вас… мне по нужде сходить надо…

«Венгры это, — думал Хайагош. — Здесь в Дебрецене находится Временное революционное правительство. Видимо, у них есть и суд. Допросят меня… разберутся и освободят… Вот только бы поесть дали…»

Но в этом Хайагошу не повезло: ужин заключенным давным-давно роздали. С пустым животом Хайагош лег на нары. Через несколько минут почувствовал, как по телу кто-то начал ползать.

Утром ему дали кружку жидкого кофе и кусок черного хлеба. Все это Хайагош жадно проглотил и почувствовал, что голод не только не прошел, а, наоборот, стал еще сильнее.

Допрашивал его мужчина, который ехал в машине рядом с шофером. На нем был военный френч, подпоясанный ремнем с портупеей, на котором висела кобура с пистолетом.

Хайагош очень боялся допроса, но утром все же заставил себя немного успокоиться. В глубине души он еще надеялся, что все обойдется. Огляделся. В комнате стоял большой книжный шкаф, письменный стол с резными ножками и несколько кожаных кресел. Чувствовалось, что эта комната принадлежала богатому господину. На стенах, видимо, еще совсем недавно висели картины, теперь их сняли, о чем свидетельствовали светлые четырехугольники на стенах. Разбитые стекла были заклеены полосками коричневой бумаги. Вокруг двери кое-где отвалилась штукатурка. На паркете и на стенах виднелись пятна рыжего цвета.

А теперь он находится в руках этих плебеев. Но кто они такие?..

Если этот мужчина действительно из Маргитвароша, то, возможно, еще удастся все выяснить…

Хайагош стал присматриваться к мужчине. Он показался ему знакомым. Но где он его видел?..

Мужчина сел за стол и стал читать какую-то бумагу. Потом спросил:

— Вы Пал Хайагош, владелец вязальной мастерской в Маргитвароше?

— Так точно, это я.

— Не выводите меня из терпения. Отвечайте «да» или «нет».

— Так точно, да.

— Признаете ли вы, что, находясь в гестапо, вы выдали Абеля?

— Позвольте… — залепетал Хайагош. — Никогда… это клевета… Абель был мне другом… Я протестую…

Мужчина вскочил и ударил Хайагоша по лицу хлыстом. Хайагош инстинктивно закрыл лицо руками. Однако ремень скользнул по лицу, оставив багровый след от подбородка до самого лба.

— Я тебе покажу, негодяй! — закричал мужчина. — Контра проклятая! — Мужчина позеленел от злости. Сел, но тут же встал и вышел из-за стола. — Мы коммунисты, а ты провокатор и доносчик. Скажи спасибо, что мы не повесили тебя на первом же дереве… Благодари Советскую Армию, командование которой запрещает заниматься самосудом. С тобой обойдутся по закону.

Меня ваши не так допрашивали. Из меня кровь так и хлестала. Ну ничего, ты свое получишь сполна. У нас есть доказательства… Ты знаешь, кто я?! — Мужчина приблизился к Хайагошу. — Не узнаешь?

По спине Хайагоша пробежал мороз: он узнал этого человека.

Мужчина сел за стол и продолжал:

— Ты, конечно, все будешь отрицать. Вы все такие, трусы поганые! А я, когда меня допрашивали в гестапо, смело сказал, что я коммунист. А такие, как ты, чувствовали себя героями до тех пор, пока… У тебя в лавке я не раз видел и твоего друга, палача Сантоди-Чукаша. Доктор Радаи, начальник полиции Вари и им подобные частенько бывали у тебя в доме. И в то время как вы обжирались, пили коньяки да покуривали гаванские сигары, мы голодали. «Ничего, — думал я тогда, глядя на ярко освещенные окна вашего дома, — придет когда-нибудь конец вашему царству». Я уже тогда знал, что придет! Я, простой слесарь, знал об этом!

Хайагошу стало страшно. Все это казалось ему каким-то страшным спектаклем, в котором он играл незавидную роль. И что самое ужасное, парень этот действительно из Маргитвароша! Он видел его… А этот тип все знает: кто и когда у него бывал. Хайагош недолюбливал Чукаша. Не любил он и Радаи, который для всех хотел быть хорошим. Но здесь все это не имеет никакого значения. Важно одно: он буржуй, а не пролетарий.

В этот момент в дверь постучали. Вошел солдат и, щелкнув каблуками, доложил:

— Товарищ майор, покорнейше докладываю, что арестованный прибыл.

— Введите!

Послышался какой-то странный стук и шарканье. Хайагош оглянулся. В комнату вошел человек на костылях, даже не взглянув на Хайагоша, остановился. Сорвав с головы шапку, застыл по стойке «смирно»:

— Господин майор, арестованный Маркович покорнейше докладывает…

— Замолчите. Вы знаете этого человека? Посмотрите на него внимательно.

— Я со спины его сразу узнал. Это Пал Хайагош, владелец вязальной мастерской в Маргитвароше.

Хайагош с облегчением вздохнул: это был его приятель, которому он делал столько добра. Уж кто-кто, а Маркович его не подведет.

— Повторите свое показание!

Маркович повернулся к Хайагошу и, глядя ему в глаза, выпалил:

— Пал Хайагош давал деньги членам движения хунгаристов. Он был их доверенным человеком, дружил с бургомистром Сантоди-Чукашем, который со своей стороны тоже поддерживая эту националистическую организацию. Больше того, он числился в списке секретных агентов партии.

— Увести арестованного!

Маркович поклонился и, с трудом переставляя костыли, вышел.

— Ну, сколько свидетелей должны вас уличить, господин Хайагош? — торжествовал майор. — Жена Абеля рассказывала, что, когда ты пришел к ним, дом их уже был окружен полицией. Так, значит, доносчик — ты! Ты привел жандармов к дому Абеля! Ты присутствовал при мнимом самоубийстве Абеля! Мы разгадали все твои грязные трюки!

Хайагош побелел как полотно. Встал. До него только сейчас дошло, что теперь надеяться ему не на что. И все же, подняв голову, он решил испытать последнее средство.

«А вдруг поможет Магда Ач, — мелькнуло в голове у Хайагоша. — У Магды был какой-то друг из подпольщиков, а он, Хайагош, всегда уважал и ценил Магду. Если майор знал Абеля, то, значит, он должен знать и…»

— Товарищ майор, я пошел тогда к Абелю, чтобы предупредить его, спасти…

Майор грубо оборвал его:

— Что?! Я тебе не товарищ!

— Воды! Стакан воды! — попросил майор, опускаясь на стул.

Солдат, который привел Хайагоша на допрос, принес майору воды. Он же вывел Хайагоша из кабинета.

В камере Хайагош увидел Марковича. Пока не ушел солдат, одноногий стоял по стойке «смирно». Когда же дверь захлопнулась, он сел на нары, приставив костыли к стене.

— Снова была атака? — проговорил одноногий и дружески подмигнул Палу.

Хайагош не верил своим ушам.

«И эта свинья еще смеет смотреть мне в глаза! Ему следовало бы надавать по морде, да руки марать не хочется…»

— С такой сволочью, как ты, Маркович, я и разговаривать-то не желаю, — дрожащим от возмущения голосом выговорил Пал.

— Не нужно так ерепениться, начальник! — скривив рот, сказал одноногий. — Я ни одного слова неправды не сказал. Давали вы деньги хунгаристам? Давали. И нечего обижаться.

Маркович замолчал. Чувствовалось, что он хотел что-то сказать, но колебался. Наконец он решился.

— Будем откровенны! — начал он. — Меня, инвалида Марковича, уважаемый господин Хайагош, надеюсь, не заподозрят в убийстве. Нилашистом я был, не отрицаю, но про меня ни одна душа не скажет, что я кого-то выдал или продал. Оружия в руки я никогда не брал. Я затем все это говорю, чтобы вам, господин Хайагош, была ясна ситуация.

Хайагош отвернулся к стене. Чего ему теперь ждать? Только виселицы. В лучшем случае — ссылки.

«А вот этот настоящий венгерский фашист выживет. Я затем все это говорю, чтобы вам, господин Хайагош, была ясна ситуация!» Слова-то какие придумал. Хайагошу хотелось подойти к Марковичу и задушить его.

Несколько дней ни Хайагоша, ни Марковича никуда не вызывали. Наконец однажды Хайагоша снова вызвали на допрос.

— Ну, Хайагош, вывели вы меня прошлый раз из себя, — спокойно начал майор. — Надеюсь, теперь вы поняли, что со мной шутки плохи. Надеюсь, вы осознали, что отпираться нет никакого смысла. Так вот, садитесь-ка к столу. Бумага и ручка перед вами. Пишите все как было, кто вас завербовал в гестапо, с кем вы поддерживали связь, как предали Абеля. Если будете откровенны, сохраните себе жизнь.

Хайагош сел за стол, обмакнул ручку в чернила, уставившись неподвижным взглядом на чистый лист бумаги. Потом не без труда написал: «Показание Пала Хайагоша». Что писать дальше — он не знал.

Перед глазами встала фигура Абеля, которому в июле месяце он давал деньги на подпольную работу. Когда ночью жандармы ворвались в дом Абеля, тот не выдержал и застрелился. Перед этим Абель в ресторане «Урания» встретился с Сантоди-Чукашем, который назвал его большим мерзавцем. Той же ночью он, Хайагош, пошел к Абелю, чтобы предупредить его, но было уже поздно: жандармы напали на след Абеля, и тот застрелился, а его, Хайагоша, забрали в гестапо и увезли на гору Чиллаг. Там пытали, потом выпустили, так как он действительно ничего не знал о подпольной работе Абеля. Деньги он давал ему, но давал взаймы, у него даже сохранились расписки Абеля. Может быть, когда он попал в гестапо, за него замолвил словечко Сантоди-Чукаш? Это вполне возможно…

Но разве он сможет все это изложить на бумаге, если у него подкачала грамота?

Стоит ли писать о том, что в свое время Абель выручил его, Хайагоша? Ведь в Будапешт наниматься на работу на фирму «Робин и Шнеллер» он пришел совсем еще зеленым крестьянским пареньком. И защищал его тогда от нападок Далуша не кто иной, как Абель… Под влиянием Абеля он записался тогда в профсоюз текстильщиков. В то время как раз бушевал экономический кризис.

Позже пути их разошлись. Когда Абелю понадобились деньги на подпольную работу, он снова разыскал его, и Хайагош безо всяких колебаний дал деньги. Правда, он давал деньги и Марковичу, чтобы не портить отношений и с нилашистами. Но Абелю он давал деньги от чистого сердца…

Все это мог подтвердить один-единственный человек — Абель, но он был мертв.

Воспоминания, вернее, обрывки воспоминаний не давали Хайагошу покоя.

«…Дружище, сюда первыми придут англичане… Между Сталиным и старым Черчиллем имеется соглашение, согласно которому английские войска займут Италию и все Балканы и уже оттуда прямиком в Венгрию, в Будапешт…»

«…А ты, оказывается, хороший стратег, — заметил тогда Абель. — А если все же придут русские, что ты тогда будешь делать?»

Абель состоял в подпольной организации маргитварошских коммунистов, которые уважали и ценили его. Но что они могли знать о нем, Хайагоше? Может быть, одна только Магда знает, да и то, что она может сказать о нем, кроме того, что каждый год, в день взятия Бастилии, он выпивал бутылку французского коньяку, и только…

Хайагош смотрел на лист бумаги, не зная, что делать. Потом положил ручку и дрожащим голосом обратился к майору:

— Господин майор! Если вы собираетесь расстрелять меня, расстреливайте.

Лицо майора исказилось.

— На что ты надеешься, буржуазный прихвостень? Мне известен каждый твой шаг. Я внимательно следил за тобой и за твоей любовницей, которую ты держал в доме возле парализованной жены. Ха-ха! На это ты не рассчитывал? Ты ведь до сих пор не узнаешь меня. Я Лёринц Рабиц! Вместе с отцом я строил у тебя летнюю кухню. Кормили нас вместе с прислугой. Я никогда не забуду твоей доброты! Помню, как однажды ты похлопал меня по плечу, когда я тащил тяжеленное ведро с раствором цемента. Мне хотелось тогда плюнуть тебе в лицо!

И вдруг Хайагоша осенило. Конечно, этот парень приходил к нему со старым Рабицем, ему тогда еще бросилась в глаза его физиономия. Зная, что Рабиц сидел по делу коммуны и что положение у него незавидное, Хайагош нанял его, рассчитывая заплатить меньше.

Зазвонил телефон. Рабиц снял трубку:

— Да, это я. В секретариат? Хорошо, сейчас буду.

Рабиц надел шинель и, повернувшись к Хайагошу, бросил:

— Чтобы к моему приходу все было написано!

Хайагош остался в комнате один. Однако ни одного слова больше он так и не написал.

Примерно через час в комнату зашел какой-то лейтенант.

— Это вы, господин Хайагош? — спросил вошедший.

— Так точно, я.

— Извольте следовать за мной.

— Но я еще…

— Сейчас это не важно.

Когда они сели в «джип», лейтенант угостил Хайагоша сигаретой. Хайагош боялся ловушки, но в то же время в нем теплилась надежда. Выкурив сигарету, он почувствовал себя лучше.

— Куда вы меня везете, осмелюсь покорнейше спросить?

— В госсекретариат. Да бросьте вы наконец это свое «покорнейше»… Я ведь вам в сыновья гожусь.

Хайагош остаток пути молчал.

— Если разрешите, я пойду первым, — проговорил лейтенант, когда они вылезли из машины.

— Как вам будет угодно.

Они вошли в комнату на первом этаже. У окна, лицом к свету, стоял высокий мужчина. Услышав шаги, он повернулся:

— Добрый день, господин Хайагош. Как поживаете?

Мужчина по-дружески пожал Хайагошу руку. Лицо его показалось владельцу мастерской очень знакомым — продолговатое, худое. Крупная прядь волос спадает на лоб, взгляд острый и в то же время добрый.

— Не узнаете меня? А ведь мы с вами уже встречались, и не где-нибудь, а в Маргитвароше. Я Фюлеп — секретарь одной парторганизации компартии.

— Конечно, конечно! — воскликнул Хайагош, хлопая себя по лбу, хотя фамилия эта ему абсолютно ничего не говорила.

— Однажды я покупал у вас пуловер жене, у вас тогда как раз был этот идиот Маркович. Я еще тогда не удержался и вмешался в разговор, когда Маркович начал взахлеб говорить о новом секретном чудо-оружии гитлеровцев. Мне тогда очень понравилось, что вы ничего не сказали, только молча покуривали сигару и загадочно улыбались.

— О, да! Конечно, я очень хорошо это помню! — воскликнул Хайагош, хотя на самом деле он этого случая не помнил, да, откровенно говоря, он и самого Фюлепа не помнил. Мало ли покупателей бывало у него в лавке, считай полгорода, всех не упомнишь. — Вот это встреча!

— И она не случайна. Мы вас долго разыскивали.

У Хайагоша перехватило дыхание, и он застыл на месте.

Фюлеп начал крутить цигарку. Предложил закурить и Хайагошу. Тот до сих пор презирал всех курильщиков, за исключением тех, кто курит сигары, но на сей раз он с радостью согласился на самокрутку.

— Хороша махорочка, не правда ли? — спросил Фюлеп и с сожалением посмотрел на Хайагоша, цигарка которого готова была рассыпаться. — Правда, с непривычки дерет в горле, но постепенно привыкаешь.

— Это верно. В такое время лучше махорки и табаку ничего не бывает, — льстиво согласился Хайагош.

— Да что же мы тут стоим, пойдемте-ка лучше ко мне, — предложил Фюлеп.

Они прошли в гостиницу. Вошли в хорошо натопленную комнату Фюлепа. Хозяин сразу же выставил на стол бутыль самогонки.

— Не ахти какая палинка, но, как вы только что сказали, в такое время и это хорошо. — Фюлеп наполнил рюмки. Вынул колбасу и буханку крестьянского хлеба. — Ну, выпьем по маленькой! Ваше здоровье, господин Хайагош! Давайте еще по одной, чтобы почувствовать вкус! Ваше здоровье!

Хайагошу показалось, что у него глаза на лоб лезут. Такой крепкой самогонки он никогда еще не пил: внутри все так и обожгло. Вторая рюмка прошла лучше, а третья показалась не хуже французского коньяка.

— Знаете, был у меня один приятель… Он каждое утро, прежде чем идти на работу, выпивал пятьдесят граммов палинки. Здоровый был мужчина. А однажды корчмарь по ошибке налил ему купоросу. Перепугался бедняга: что-то теперь будет? На следующее утро зашли мы с другом в корчму. Он подходит к корчмарю и говорит: «Налейте-ка вы мне вчерашней палинки, уж больно хороша была!»

Хайагош захохотал, даже хлопнул себя по коленям, а на глазах у него показались слезы:

— Эту историю я обязательно расскажу жене!

И тут Хайагошу пришло в голову, что он, собственно говоря, не знает, зачем его сюда привели. Фюлеп пристально посмотрел на него.

— Я был связным Абеля, он мне много говорил о вас. Мы относили вас к числу людей, на которых можно рассчитывать… Да что я развел антимонию… Сервус[1], дружище, если ты не возражаешь…

— Сервус… — Лицо Хайагоша осветилось счастливой улыбкой.

— Мы сейчас, — уже серьезным тоном продолжал Фюлеп, — хотим создать Народный совет с привлечением в его состав всех прогрессивно мыслящих людей. В него войдет и социал-демократ Соллар и священник Мате. Привлекая в совет представителей тех или иных партий и групп, мы руководствуемся не личными симпатиями или антипатиями, а… Возьмем, к примеру, очень порядочного человека, ну да что я вам рассказываю, доктора Радаи… Мы назначили его бургомистром…

— Ого! — воскликнул Хайагош.

— Ты нам тоже нужен. Я заберу тебя в Маргитварош, совет за тебя ручается и я лично.

Некрасивое лицо Фюлепа озарилось улыбкой и стало привлекательным.

Теперь Хайагош понял, что от него хочет секретарь компартии. Пал так расчувствовался, что с трудом подбирал слова:

— Видишь ли, я не Робеспьер и не Гёте, даже пишу с ошибками, но все же хочу сказать, что ты всегда можешь рассчитывать на меня. — Последние слова Пал произнес уже радостно: — И еще одно, Йошка Фюлеп, запомни, что Пал Хайагош никогда не забудет того, что ты для него сделал!..

— Не говори ерунды!.. — засмущался Фюлеп.

— Не сердись, но я хочу спросить тебя, по чьей вине я попал в это идиотское положение? Почему меня обзывали фашистом. Чтобы Хайагош оказался шпионом, доносчиком… — Пал стал ударять себя пальцами по лбу. — Никак не могу понять!

Фюлеп встал и, подойдя к окну, стал смотреть на заснеженную улицу. Хайагош решил, что он не желает отвечать на этот вопрос. Фюлеп, однако, повернулся и заговорил:

— Я тут ни при чем. Всякие люди бывают на свете. Старик Рабиц в тысяча девятьсот девятнадцатом году был членом директории, после падения Венгерской советской республики его избили до полусмерти, бросили в лагерь для интернированных лиц, занесли в черный список, но он, несмотря на все это, не отошел от рабочего движения. Старик всегда оставался человеком. У него два сына, оба сидели в тюрьме за свои политические убеждения, надежные люди. А вот Лёринц какой-то странный. Как бы тебе объяснить, чтобы ты лучше понял?.. У него все разложено по полкам: на одной полке — пролетарии, на другой — буржуи, а между ними тянущиеся к буржуям мещане… Примитивен он очень…

— Но я, я-то как попал в число…

— А ты, по его представлениям, продал пролетария, стал буржуем. Значит, ты и Абеля продал. Буржуазия хитра, но мы должны быть еще хитрее, чтобы разгадать все их махинации. Все это я только что выслушал от него. Он тут кричал как оглашенный.

— Ну а ты? — спросил Хайагош. — Ты почему не веришь ему? Где гарантия, что… Видишь ли…

Фюлеп снова повернулся к окну. Он стоял сгорбившись, заложив руки за спину. Не поворачиваясь, он продолжал говорить:

— Сейчас в Маргитвароше разрушенных домов больше, чем целых. Нет воды, нет электричества, нет продуктов, не работает городской транспорт. Нет медикаментов. Ничего нет. Но зато есть люди, голодные, оборванные, измученные люди, которые хотят жить. Они мечтают о квартирах, о еде, о кино, но пока ничего этого нет, есть только одна работа. Если таким, как Лёринц Рабиц, дать власть, они завтра же арестуют священника Мате, врача Радаи, Соллара, потому что все они, по их мнению, проклятые оппортунисты, ну а потом… потом, возможно, очередь дойдет и до меня…

Фюлеп подошел к Хайагошу и рукой сжал его плечо.

— Забудь это. Постарайся забыть…

Вечером, когда Фюлеп вернулся домой после какого-то официального совещания, Хайагош спросил его:

— Что же я должен делать? Вступить в компартию?

— Да какой из тебя коммунист, Хайагош… Ты из своей шкуры не выскочишь, да и ни к чему это.

— Но я знаю, что такое труд! — обиженно воскликнул Пал. — Я состою в профсоюзе! Черт бы побрал таких капиталистов, каким был я. Я сам работал у машины, стоял целыми днями, как простой рабочий! Так неужели я ни на что не гожусь?

— Мы тут присмотрели кое-что для тебя, — серьезно проговорил Фюлеп. — Плохо, что у нас в Маргитвароше нет мелких хозяев. В этом огромном пролетарском районе еще никому не пришло в голову создать партию независимых мелких хозяев. Вот в этом-то и будет заключаться твоя историческая миссия. Ведь без мелких производителей не может быть коалиции.

На следующее утро Фюлеп с Хайагошем выехали в Маргитварош на черном «мерседесе» Сантоди-Чукаша. Машина бывшего бургомистра была реквизирована Народным советом. Рядом с шофером сидел советский солдат, которого советский комендант дал Фюлепу для сопровождения. У Хайагоша было такое чувство, будто он настоящий государственный деятель и не его спасли от смерти, а он сам спас Йошку Фюлепа от смерти.

Хайагош закрыл ворота. Еще глубже надвинул на уши мягкую шляпу, поднял воротник пальто и еще раз бросил беглый взгляд на ворота, где была приколота бумага, в которой говорилось, что, согласно распоряжению советского коменданта подполковнике Гладкова, этот дом никем не может быть занят, а жильцы дома не могут быть выселены из него.

Многие завидовали Хайагошу, удивлялись, как это ему удалось достать такой документ. Владелец небольшого кинотеатра Барат не давал Хайагошу покоя: без конца упрашивал его достать ему такую же бумагу.

— Ты в хороших отношениях с советским комендантом. Это же тебе ничего не стоит… — умолял Барат Хайагоша.

— Разумеется, я постараюсь. Уж кому-кому, а тебе я в этом не могу отказать, — обещал Хайагош.

Однако через несколько дней Хайагош объяснил, что и ему такая бумага выдана отнюдь не как частному лицу, а как председателю новой партии.

— Я много раз надоедал Гладкову. Переводчик даже одергивал меня, говорил, чтобы я не беспокоил коменданта по пустякам. Так что ты не сердись на меня, Тони. Ремонт электростанции или снабжение детей молоком — дела поважнее…

— Разумеется, общественные дела важнее, — пробормотал Барат, однако по лицу его было видно, что он обиделся.

— Есть только один способ — если и ты займешь какой-нибудь общественный пост, — проговорил Хайагош, с наслаждением наблюдая за Баратом. Тот стал красный как рак.

Да разве заставишь Барата взяться за общественную работу, когда в Буде еще идут бои, а гитлеровцы готовят сильное контрнаступление. На такой риск может пойти только он, Хайагош. Так стоит ли портить отношения с Гладковым из-за бумажки для Барата? Ничего я не буду просить у коменданта для него. Говорят, отец Барата лишь при Гёмбёши решил изменить свою фамилию, чтобы она звучала по-венгерски, а этим летом Барат снова собирался взять свою старую, немецкую фамилию.

Возвращаясь в город после бурно проведенной ночи, Хайагош с неприязнью смотрел на темные от дождя заборы, на забитые досками окна. Он осторожно обходил выбоины на дороге. Во рту горчило. Хайагош решил, что такие увеселения уже не для его возраста.

Хайагош шел в советскую комендатуру. Но его опередил доктор, а ныне бургомистр Радаи, который каким-то образом узнал, что сегодня у коменданта день рождения. Радаи быстро оповестил руководителей города об этом событии, и вечером в комендатуре толпились люди. Все они пришли поздравить Гладкова.

Собрались все офицеры комендатуры. Русские как раз одержали большую победу над гитлеровцами, и всем хотелось отметить заодно и ее.

Когда представители магистрата преподнесли Гладкову в качестве подарка фарфоровый сервиз, он растрогался. Стал всех обнимать и целовать. Комендант уже сработался с этими людьми, и они в свою очередь ценили его, потому что о городе он заботился так, как заботился о ребенке строгий, но заботливый отец. Все, к своему удивлению, узнали, что Гладков прекрасно играет на рояле. Выпили много водки, съели целый бочонок селедки.

Рядом с Хайагошем сидел капитан с Урала, у которого был шаляпинский бас. Капитан обнял Хайагоша и начал что-то объяснять ему.

— Да, да… — отвечал Хайагош, делая вид, что понимает капитана.

Фюлеп благодаря матеря, славянке, научился хорошо говорить по-русски и поэтому принимал в разговоре активное участие.

Радаи разговаривал с Гладковым по-французски, и улыбка не сходила с лица нового бургомистра. Пил Радаи очень мало: недавно пролежал в постели несколько недель. Каждый несет свой крест. Для Радаи таким крестом была жена: характер у нее был ужасный.

После полуночи гостей стали развозить по домам на комендантском «джипе».

Приехав домой, Хайагош зашел в спальню к жене. Вместе с ней спала дочь. Жена еще не спала: на тумбочке горела лампа с абажуром.

— Ты почему не спишь? — тихо спросил Хайагош жену, целуя ее в щеку.

— Ты же знаешь, что я не могу заснуть, когда тебя нет дома. Дождь идет?

— Идет.

Хайагош с жалостью посмотрел на измученную, высохшую от болезни жену. Дочь Эви спала на другой кровати. Ей было жарко, и она высунула одну ногу из-под одеяла. Хайагош невольно подумал, как не повезло его дочери с замужеством. Муж ее, адвокат Кёфалви, был хорошим парнем. Когда Кёфалви женился на Эви, отец с облегчением вздохнул: теперь не нужно было бояться, что дочь принесет ему незаконнорожденного. Первый ребенок родился мертвым, а второй осенью погиб во время бомбардировки.

«Конечно, хорошо иметь внуков, но… пришла похоронная, в которой сообщалось, что доктор Кёфалви погиб, защищая родину… Вот и осталась бы сейчас Эви с двумя детьми. А кому нужна вдова с двумя малыми детьми, да еще в такое время… А сейчас она вроде бы девочка… Хорошо бы снова выдать ее замуж…»

Пожелав жене спокойной ночи, Хайагош пошел в холл, где он, по обыкновению, спал на кожаном диване. Мысли увели Хайагоша к Каролинке.

«Глупости, — подумал он, — нет никакого смысла снова начинать то, от чего с трудом освободился».

Время, проведенное в мастерской во время осады города русскими, несколько отдалило его от Каролинки. А однажды ночью, когда Хайагош сидел в дебреценском подвале, он решил, что никогда больше не будет изменять жене, если выберется на свободу. Но… Жизнь снова забила ключом…

Хайагош встал, оделся и, крадучись, вышел в коридор.

А жена Хайагоша все еще лежала с открытыми глазами. Затаив дыхание, она стала прислушиваться к шагам мужа. Дверь из спальни была немного приоткрыта, и она явственно слышала шарканье шлепанцев мужа. Всего пять-шесть шагов. Именно столько шагов нужно сделать, чтобы дойти до двери комнаты, где спала Каролинка. Вот уже десять лет, как она, законная жена, знает о шашнях мужа с горничной и терпит. Но что она может сделать, парализованная, больная.

«…А что, если жена услышит!.. — думал Хайагош. — Скажу, что выходил подышать свежим воздухом, много выпил…»

Вернувшись к себе в комнату, он нырнул под одеяло и быстро уснул.

А утром он почувствовал себя совсем другим: каким-то обновленным, смотрел на людей иначе, чем вчера. Подсознательно он чувствовал, что все это происходит с ним от сознания обретенной власти. Его собственные слова и поступки стали казаться ему более важными и весомыми, чем слова и поступки других людей. Он даже ходить стал как-то смелее, решительнее, больше смеялся, чем раньше.

В голове появилась мысль, что в партии мелких хозяев очень мало людей, которые прошли через пытки гестапо, как это было с ним, которые по-настоящему сотрудничали бы с коммунистами, которые по-настоящему оказывали бы сопротивление хортистскому режиму. К мнению Хайагоша прислушивались даже государственные деятели, он вел переговоры по важным вопросам с Фюлепом. И он, Пал Хайагош, никогда не забудет, чем он обязан этому человеку.

«…Не может быть, чтобы жена слышала, как ночью он ходил к Каролинке, ведь она никогда ничего не замечает. Доброе сердце у бедняжки», — с этими мыслями Хайагош проснулся утром. Во рту появилась горечь. Он вылез из-под одеяла, прокашлялся и с видом нашкодившей собаки поплелся к жене.

По глазам женщины было заметно, что ночью она плакала.

— Почему ты не разбудила меня, не сказала, что тебе плохо. Сколько раз я говорил тебе, что, если плохо почувствуешь себя, немедленно буди меня, — залепетал Хайагош и, наклонившись, поцеловал ее. Чувствуя, что жена все знает, ему вдруг до боли в сердце стало жаль эту прикованную к постели женщину.

Скоро в спальню вошла Каролинка. Девушка так и светилась здоровьем и молодостью. Она приветливо поздоровалась, очаровательно улыбнулась, поправила подушку под головой у больной, навела в спальне порядок. Причем все это она делала с настроением. Хайагошу стало не по себе, и он вышел из спальни.

Поев ветчины, Хайагош немного успокоился. В голову снова пришла мысль о новом замечательном лекарстве, с помощью которого можно вылечить любую болезнь. Благодаря ему спасли Черчилля от воспаления легких. И это лекарство — пенициллин. Радаи сейчас бургомистр и сможет достать что угодно. С помощью пенициллина наверняка удастся вылечить Иду. Мысль о том, что недуг жены будет побежден и что спасителем ее будет не кто-нибудь, а он сам, вытеснила из души Хайагоша мрачные мысли. На очередное утреннее заседание в совет он пошел с легким сердцем.

На улице Петефи два вооруженных автоматами полицейских сопровождали на работу арестованных. Одеты полицейские были кто во что, однако это нисколько не роняло их авторитета, потому что на груди у них висели автоматы как символ высшей власти.

Хайагош с любопытством разглядывал арестованных, ища глазами, нет ли среди этих бледных, с осунувшимися лицами людей знакомых.

И вдруг увидел Сантоди-Чукаша. Нет, Хайагош не ошибся. Это был действительно он, еще недавно полновластный хозяин целого города Сантоди-Чукаш. И вот теперь он плелся с арестованными по одной из главных улиц города на виду у всех прохожих, которые с удивлением и ужасом смотрели на него.

Это был Сантоди-Чукаш, в руках которого была судьба целого города. Он не сбежал на Запад, спасая собственную шкуру, а остался в городе, считая, что должен погибнуть под развалинами вместе с остальными. Но гитлеровцы бежали из города, даже не предупредив его об этом, а умирать смертью героя-одиночки в городе, взятом русскими войсками, у него не было ни малейшего желания.

Его нашли под шезлонгом в квартире Ленке. Служащие городского магистрата потом долгое время рассказывали, покатываясь со смеху, о своем бывшем бургомистре, которого вытащили из-под шезлонга. Рассказывали и те, кто еще вчера готов был лизать бургомистру пятки.

Хайагош остановился и долго смотрел на толпу, которую гнали на работы, и среди этой безликой толпы как простой уголовник плелся Сантоди-Чукаш, который еще совсем недавно верхом на коне ездил в магистрат, и горе тому зазевавшемуся мальчишке, который вовремя не успевал убраться с дороги: хлыст бургомистра безжалостно опускался на его спину.

Это был тот самый Сантоди-Чукаш, руки которого были испачканы кровью Абеля. Именно здесь, в кафе «Урания», что на другой стороне улицы, Чукаш говорил прошлой осенью ему, Хайагошу:

«Вчера прибыла искусственная пряжа. Как ее распределить? Всем все равно не хватит. Товар хороший, но очень уж его мало. Уж кто наверняка не получит ни грамма пряжи — так это Абель. И зачем вы знаетесь с этим мерзавцем?..»

Бургомистр прекрасно знал о той ловушке, которую жандармы готовили Абелю. Но и он сам тоже расставлял ловушки. Однажды бургомистр зашел к Хайагошу в лавку и со смехом сказал:

— Ну, друг мой Пал, судьба твоя решена. Принято решение сделать из тебя представителя одной солидной организации.

Как хорошо, что он тогда не принял это предложение, а то брести бы теперь ему в этой толпе да таскать весь день бревна для строительства моста через Дунай.

Сантоди-Чукаш заметил Хайагоша. Он впился в него взглядом, который, казалось, говорил: «Вот видишь, до чего мы докатились, я стал мучеником… жертвой…»

И бывший бургомистр заученным жестом приподнял шляпу, приветствуя Хайагоша.

И в тот же миг полицейский, шагавший рядом с ним, влепил Сантоди-Чукашу здоровенную оплеуху.

— Мать твою так, ты что, думаешь, что ты все еще бургомистр, а?!

А Хайагош все смотрел на проходивших мимо него арестованных. В задних рядах заметил знакомого священника.

Ну и силен же новый начальник полиции, этот Фрезлер! С ним, видать, шутки плохи! Но все же вести священника вот так по улице вместе с другими арестованными вряд ли имеет смысл. Да и Сантоди-Чукаша тоже.

Хайагоша бросило в жар. Нет, во взгляде бывшего бургомистра не было ни тени насмешки, когда он приподнял шляпу.

На заседании Национального комитета выступил Радаи. Он заявил, что только что получено известие от заготовителей, которые собрали в области Бекеш два вагона продовольствия. Вся загвоздка в том, как это продовольствие доставить в столицу. Если подполковник Гладков даст грузовики, все будет в порядке. Хайагош, как председатель, объявил заготовителям благодарность и предложил послать к советскому коменданту делегацию во главе с товарищем Фюлепом.

Хайагош еле дождался перерыва. Отведя в сторонку Радаи, он тихо сказал:

— Послушай меня, дорогой доктор, ты можешь достать пенициллин?

— Насколько мне известно, в настоящий момент в Венгрии пенициллина нет. Разве что у советского командования…

— А это правда, что им можно вылечить сифилис?

Радаи рассмеялся:

— Проводили эксперименты, и не безрезультатно… Но тебе-то зачем он понадобился? Уж не схватил ли ты чего?

— Да нет! Я вот думаю, если этим лекарством можно вылечить даже сифилис, тогда оно наверняка вылечивает и от других болезней… Ведь жена тяжело больна. — И Хайагош схватил доктора за пуговицу пиджака. — Хоть из-под земли, но достань мне пенициллин, дорогой доктор!

— Твоей жене пенициллин не поможет, — ответил доктор. — Я тебя, Петер, прекрасно понимаю, но пенициллин в данном случае бессилен.

Хайагош стоял опустив голову. Потом повернулся и поплелся в коридор.

После совещания Радаи сразу же пошел на службу. Несколько наиболее важных управлений магистрата, здание которого было разрушено, расположились в здании женской гимназии. В магистрате почти каждый день появлялись новые сотрудники, заводились новые дела, требовавшие скрепления подписью и печатью бургомистра. Ежедневно проводилось по нескольку совещаний и собраний, на которых должен был присутствовать бургомистр, нужно было принимать множество делегаций с заводов и фабрик, слушать выступления и самому выступать. К вечеру голова у Радаи раскалывалась на части.

Став первым отцом города, Радаи лично осматривал все его районы. Он безо всякого сопровождения ходил по улицам города, заходил в дома, в которых никто не жил, видел множество трупов и прекрасно понимал, что их нужно немедленно похоронить, так как, стоит чуть-чуть потеплеть, может вспыхнуть холера.

Он видел разорванные трубы водопровода, исхудалые бледные лица людей, одетых в какие-то лохмотья, и прекрасно понимал, что нужно начинать строить с тем, что есть.

Ради любопытства он заглянул в один двор. Посреди валялся мерзлый труп собаки. Все квартиры пусты. Ни людей, ни мебели — одни голые стены да разбитые стекла в окнах. На этажи он подниматься не стал. В конце двора особняком стоял домик. Радаи охватило какое-то странное чувство, которое заставило его войти в этот домик.

Доктор толкнул дверь и вошел. Скупой свет зимнего дня упал на фигуру немецкого солдата, прислонившегося спиной к стене. Сквозняк играл белокурыми волосами гитлеровца, а его большие голубые глаза остекленело смотрели прямо перед собой, словно умоляли о чем-то.

Это был Франц Бош. Офицерский френч застегнут на все пуговицы, вместо брюк — кальсоны, а ноги босые.

Радаи вошел, затворил за собой дверь. Что же могло произойти здесь?

Радаи вспомнил, как за несколько дней до освобождения города советскими войсками оба врача, жившие у него в доме, вдруг исчезли куда-то. Если бы замерзший Бош мог говорить, он, видимо, рассказал бы, что именно было у капитана Векселя с женой доктора.

Любопытство заставило Радаи подняться этажом выше. Он стал заглядывать подряд во все комнаты и вдруг в одной из них увидел Векселя. Тот валялся на полу, широко раскинув руки. Штанов на капитане тоже не было. По полу растеклась лужица крови.

«Как они сюда попали? Что здесь случилось?..» — думал Радаи.

Вернувшись вечером домой, Радаи сказал жене:

— В городе полно трупов… Вексель и Бош тоже…

— Вы их убили? — спросила доктора жена, с отвращением глядя на него.

— Как же, у меня другого дела нет, как организовывать казни… Но если вас интересует, можете взглянуть на них… Вексель уже начал пухнуть…

— Замолчите!.. — Жена зарыдала.

Жили они уже не в подвале, а в самом доме. Радаи пошел в кабинет, сел за письменный стол и написал Фюлепу письмо, в котором попросил его составить план мероприятий, которые необходимо немедленно провести в городе. Разумеется, прежде всего нужно восстановить общественный порядок… Дать ток, принять меры по борьбе с мародерами… согласовать с Гладковым план совместных патрульных обходов… Сбор трупов… ремонт водопровода… Пустить пекарни… Обеспечить население хлебом…

Облокотившись на стол, Радаи смотрел на лежавший перед ним чистый лист бумаги и чувствовал, что сейчас он не в состояний написать ни строчки. В ушах все еще стояли рыдания жены. В душе росла злость, ненависть.

«И кого она оплакивает? Пули на нее не жалко».

В висках у доктора стучало. Сердце сжалось.

В этот момент дверь кабинета открылась и на пороге появилась заплаканная жена в ночной сорочке.

— Что вам угодно?.. — набросился было доктор на жену, но она перебила его:

— Ваша подлость…

— Подлость?.. Старая песенка… Я не хочу слушать вас! Понятно? Не хочу! Вы мне уже все сказали… Мне вам сказать нечего.

— А мне есть что! И я имею право на то, чтобы вы выслушали меня. Я хочу говорить…

— Только не со мной, — бросил Радаи и встал, чтобы выйти.

Женщина упала на пол и, громко крича, начала биться об пол.

Радаи застыл в изумлении: такого с ней еще не было. На игру не похоже, на истерику тоже.

— Встаньте и говорите то, что вы хотели мне сказать. — Радаи сел в кресло.

Госпожа Радаи, все еще всхлипывая, на четвереньках подползла к креслу и села, закрыв лицо руками.

— Ну, будете вы говорить или нет?

Жена подняла на него глаза. Во всей ее фигуре было что-то по-детски беззащитное.

— Теперь ты торжествуешь? Поднялся на вершину… Ты во всем оказался прав. Все твои предвидения оправдались. Все лежат перед твоими ногами. И я тоже. Лежат попранные, униженные. Но что тебе до того, что погибли люди…

— Интересно… Вы считаете, что я был прав?.. Это с вашими-то взглядами на мир?

— Вся моя вина заключается в том, что я берегла себя… Для меня была одна святыня — сын… Но что он для вас… Да и я ничего не значила для вас!.. Никогда! Вы смотрели на меня, как на пустое место…

— Это интересно… Только на самом деле все было наоборот… — Радаи посмотрел на жену и резко спросил: — Вы что всерьез так думаете? Теперь я вас спрашиваю, кто помешал счастью Роби и Магды?.. Не будем ворошить далекое прошлое, ладно… Кто нагло заявил мне, что ради сына он готов на все, на все?! Ты тогда сказала…

— Что сказала?.. Я сказала тогда, что, если потребуется, отдам за сына жизнь! И в этом ты меня обвиняешь? Но ты исказил мои слова!.. — И она снова зарыдала.

Радаи не знал, что делать. У него даже появилась мысль, что, может быть, он действительно напрасно подозревал жену во всех смертных грехах.

Радаи подошел к столу и, запустив пальцы в волосы, задумался. Обрывки мыслей сменяли друг друга…

Открыв шкаф, он налил рюмку палинки.

— Выпейте, а то еще простудитесь, и все кончится воспалением легких. — Радаи протянул рюмку жене.

Госпожа Радаи покорно подчинилась. Доктор наполнил другую рюмку и выпил сам.

— А теперь идите и лягте в постель! — Он взял ее под руку и повел в спальню, уложил в кровать.

Госпожа Радаи успокоилась, поняв, что теперь уже никто не сможет выдать ее, разболтать ее тайну, потому что оба свидетеля мертвы. Все это было, прошло и канула в вечность.

6

Лаци положил на стол кисточку и вклеил в стенную газету последнюю статью. Из соседней комнаты вышла Жужи Шюте, которая печатала эту статью на машинке. Она остановилась за спиной Лаци и через плечо смотрела на большой, красиво разрисованный лист ватмана.

— Ну, как газета, господин редактор? — поинтересовалась девушка.

— Не хуже «Правды». Есть только одно серьезное упущение: на этой неделе читатели не найдут в газете нового стихотворения Жужи Шюте. Из-за этого, собственно, следовало бы выпустить номер в траурной рамке…

— Я вот поддам тебе сейчас, тогда узнаешь! А за твои шуточки я с сегодняшнего дня ни строчки не буду писать в вашу газету.

Задрав нос, она с обиженным видом вышла из комнаты.

— Не глупи! — крикнул ей вдогонку Лаци, но дверь за девушкой уже захлопнулась.

Лаци и Жужи тянулись друг к другу. Жужи писала в газету страстные стихи, бичующие фашизм, и сентиментальные стихи о пролетарских девушках; она всегда всем помогала, кто бы к ней ни обращался, печатала на машинке заявления с просьбой на получение квартиры, различного рода доклады, зажигательные речи, помогала натирать полы, заклеивать бумагой выбитые стекла в окнах, вела протоколы на партийных собраниях, горячо спорила о политике и восхищалась хорошими стихами.

Это была очень чувствительная, но мужественная девушка. Она старалась убедить себя в том, что сознательная девушка из рабочей семьи должна быть принципиальной в борьбе с классовыми врагами. Высокая и худощавая, с плоской грудью, она не очень нравилась парням, однако Лаци украдкой поглядывал на ее бедра и сильные длинные ноги. Ему нравилось, что Жужи хвалила его статьи. У них находилось много общих тем для разговоров. Они часто оживленно беседовали, спорили.

Вскоре Жужи вернулась.

— Я посоветовала бы тебе до прихода Фюлепа газету не вывешивать. Меня беспокоит твоя статья о Хайагоше. Может быть, он не такой уж проходимец, каким ты нарисовал его в своей статье. Он мещанин, но всегда тянулся к демократии, и немцы пытали его…

— И при всем своем демократизме он наделал столько пакостей! Можешь мне поверить!.. — взорвался Лаци.

— Каких таких пакостей?

Лаци почему-то вспомнил тот случай, когда Хайагош, встретив Магду, бросился целовать ее, но разве мог он рассказать об этом Жужи?

— Не будем об этом, — махнул он рукой. — Главное не это, а принципы и убеждения. Неужели это правда, что в Национальном комитете он напал на Фрезлера только за то, что священник Ковальски был арестован и посажен в лагерь?

— Напал на Фрезлера… Просто сказал, что водить каждый день по улицам священника нехорошо…

— Хорошо, ты лучше знаешь. — Лаци встал. — Если хочешь, можешь показать статью Фюлепу, а я пока схожу в магистрат…

— Ну и иди!

Жужи не стала спрашивать Лаци, что за дело у него в магистрате.

Радаи принял Лаци очень тепло и радушно. Лаци обратил внимание на доброту Радаи давно, еще когда они в первый раз встретились на балу в гимназии. Радаи не играл в равноправие. Он держался просто и естественно.

Вот и сейчас, увидев Лаци, он встал, вышел из-за стола и поздоровался с ним.

— Последний раз мы виделись мельком. Было это в подвале разрушенного дома, помните?.. Вы позвали меня к раненому… Звали его Шаньо, так кажется? Только тогда вы были в военной форме. Помню, за мной зашла Магда, только я уже ничем не мог помочь бедняге…

— Утром он пришел в сознание. Сильно страдал, кричал. Смотреть на него было страшно, — проговорил Лаци.

— Мне говорили. А с остальными что сталось?

«Разумеется, говорили, — подумал Лаци. — Еще просили помочь, вызволить из гетто братишку Шаньо, но ты не согласился. Правда, группа вскоре была распущена…»

— Вместе мы были недолго… Тогда жандармы, нилашисты охотились за нами… Кого убили, кого арестовали… Потом группа была распущена, и каждый был предоставлен самому себе. Наш командир Франци Бордаш рассказывал, что и он был тогда таким наивным, что пошел к русским в военной форме, ну и, разумеется, сразу же угодил в колонну военнопленных. Ему стоило большого труда объяснить, кто он такой… Потом ребята быстро нашлись и сразу же включились в работу.

— Прошу садиться. — Радаи показал на кресло. — Закуривайте, вот сигареты, достались мне от моего предшественника. — Дав Лаци прикурить, Радаи спросил юношу: — Чем могу служить?

Лаци не знал, как начать. От волнения на лбу выступили капельки пота.

— Я бы хотел жениться! — выпалил Лаци.

— Великолепно, поздравляю. — Радаи улыбнулся.

— Мы уже давно собирались, — быстро заговорил Лаци, — любим друг друга несколько лет, но при фашизме было не до этого, вот и… словом, всему свое время.

— Прекрасно! Так чем же я могу вам помочь?

— Загса, как такового, еще нет. А вы бургомистр, вот я и прошу…

— Да, да, конечно… — рассмеялся Радаи. — Не сердитесь на меня, пожалуйста, я совсем забыл об этом.

Радаи задумался. Потом сказал:

— Подождите-ка… Мы как-то беседовали… Да, да… Йене Риго говорил мне, что ты пишешь какую-то социографическую работу… Ты ведь работал на заводе у барона Ачаи.

«Сейчас было бы уместно сказать, — думал Лаци, — что мне очень приятно, что Радаи вспомнил об этом».

Но Радаи, казалось, и не ждал от него такого проявления чувств.

— Тогда мы говорили, что рабочий класс — самый интересный класс, — продолжал Радаи, воодушевляясь. — Если бы я был на десяток лет помоложе… Венгерское село уже описали, а городские пригороды еще нет…

Радаи замолк и начал рассматривать пепел на сигарете. Сейчас он показался Лаци похожим на поэта Ади: длинные черные волосы с посеребренными висками, смуглая кожа и большие круглые глаза.

— Газету нужно издавать, — проговорил Радаи, словно обращаясь к самому себе. — А почему бы нам не издавать газету?.. Газету для города, о самом городе. Думаю, ты смог бы стать одним из ее сотрудников. Может быть, даже одним из главных. Что ты на это скажешь? Даже не верится, ведь мы об этом даже не мечтали. У нас есть типография… бумага… мы можем издавать газету. У тебя есть желание поработать в новой газете, а?

— Я с радостью! Но ведь, кроме стенной газеты, я ничего не выпускал.

— Не беда, я тоже никогда не был бургомистром. — Радаи рассмеялся. Потом вдруг вскочил. — Чуть было не забыл о самом главном: о вашей женитьбе. Извини, я выйду на минутку, посмотрю, есть ли в здании нотариус…

И доктор Радаи оставил Лаци одного. Юноша огляделся. На громадном книжном шкафу стоял покрытый пылью глобус, а напротив, над диваном, обитым желтым плюшем, висела картина. На ней была изображена важная дама. Возможно, это был портрет основательницы первой в городе женской гимназии. Лаци стал внимательно рассматривать даму. Живыми казались только руки. Красивые, нежные руки, покоившиеся у нее на коленях.

И вдруг Лаци поймал себя на мысли, что руки дамы кажутся ему похожими на руки Магды.

Лаци стал думать о женитьбе. Несколько лет назад женитьба, вернее, свадьба была большим событием. Лаци помнил, как на свадьбе брата Фери гости гуляли до рассвета. Бедный Ференц погиб где-то на берегах Дона. Теперь женитьба выражается в том, что делают соответствующие записи в книге записей гражданского состояния. И только.

Утром, выходя из дому, Лаци совал в карман две вареных картофелины, а вечером приносил их обратно, так как целый день мотался по разным учреждениям и не осмеливался вынуть их и съесть…

Взгляд Лаци снова остановился на картине. «Эти люди жили в богатых особняках, в роскоши, в тишине, с дворецкими…»

Лаци не заметил, когда вернулся Радаи.

— Интересная картина, не правда ли? — спросил бургомистр. — Особенно хороши руки дамы. Не место ей здесь, снять бы ее, но, говорят, она написана рукой Ласло Фюлепа.

Радаи вспомнил, что его друзья, бывавшие у него в рабочем кабинете, все, как один, говорили, что его жена поразительно похожа на изображенную на портрете даму, а однажды жена дома завела с ним разговор об этом портрете, намекая, что хотела бы посмотреть на него, но Радаи запретил жене появляться у него на работе.

Тот вечер, когда он снова увидел в супруге женщину, оставил глубокий след в жизни Радаи. Он почувствовал, что во многом был виноват сам.

Теперь он спокойно выслушивал ее, спорил с ней, разъясняя ошибочность ее мнения. Часто госпожа Радаи пыталась защищать бывшего бургомистра Сантоди-Чукаша.

— …Ты очень многим обязан ему, — говорила она. — Ты не можешь отрицать, что стал врачом не без его помощи. И хотя в свете существующего режима он является преступником, все же он… Не будь таким упрямым, безразличие и холодность тебе не идут…

За этими словами жены Радаи разглядел новые политические веяния, появившиеся в городе, который возрождался к новой жизни.

Вязальная мастерская Хайагоша стала местом сбора сторонников старой жизни. Была создана партия мелких частных хозяев, но пока она была создана только на бумаге. Оставалось вдохнуть в нее жизнь, заставить ее действовать.

Связи владельца кинотеатра Барата с Сантоди-Чукашем были известны всем. Сам же Барат через жену Хайагоша воздействовал на мужа, от которого ниточка шла к жене доктора Радаи.

И если Радаи хотел пользоваться доверием всей коалиции, ему следовало вести себя очень осторожно. Он, разумеется, понимал, что власть сейчас в основном сосредоточена в руках венгерских коммунистов, которые опираются на помощь Советской Армии. В той обстановке выступать в защиту Сантоди-Чукаша было опасно, и Радаи не имел ни малейшего желания впутываться в это дело.

Удерживали его от этого вмешательства и другие причины. В те дни работы было очень много, и он не имел ни минуты свободного времени, чтобы оглянуться назад и взвесить собственные поступки. Однако один случай никак не выходил у него из головы — случай с еврейским мальчиком, которого он должен был спасти, но не сделал этого. Он тогда колебался, выжидал что-то, и все потому, что находился в какой-то степени под влиянием все того же Сантоди-Чукаша. Этот случай как бы воздвиг непреодолимый барьер между ним и бывшим бургомистром.

Радаи смотрел на портрет и думал, что не копаться в своем прошлом, примириться с ним, пойти на сделку он может, но в то же время он не в состоянии навсегда вычеркнуть из своей памяти это прошлое.

— Юриста я нашел, — сказал Радаи. — Отдела, как такового, у нас пока нет, а все книги записей актов гражданского состояния остались под развалинами здания старого магистрата. Придется произвести раскопки, достать книги, изготовить ленту цвета национального флага, которую юрист во время регистрации браки надевает через плечо. А без этого ни о какой регистрации не может быть и речи. В конце этой недели отдел регистрации браков будет уже работать. Так что можешь быть спокоен.

Тепло попрощавшись с Лаци, Радаи проводив его до дверей.

Лаци направился к зданию партийного комитета. Он шел и думал о том, что через несколько дней Магда станет его женой, а потом у них появятся дети. Нужно будет выхлопотать квартиру. Фюлеп наверняка поможет ему в этом деле. Может, и Шуханг посодействует. Да и Радаи был так любезен с ним.

Свидетелями во время регистрации брака Лаци решил пригласить Шуханга и Фюлепа. Нужно будет поговорить с ними об этом.

Лаци огляделся по сторонам. Вид был далеко не привлекательный: повсюду виднелись развалины. Лаци глубоко вдохнул сырой воздух, в котором не было обычной копоти и гари, распространяемых сотнями заводских труб. Сейчас заводы стояли. Ни трамваи, ни автобусы не ходили.

Лаци казалось, что для того, чтобы восстановить все и сделать жизнь такой, какой она была, потребуется не менее десяти лет.

«Наивно и глупо было бы думать, что сразу же с приходом частей Советской Армии, которая только что разбила фашистские орды, магазины будут ломиться от товаров и жителям не придется терпеть никаких лишений, а советские солдаты прямо с брони башен будут раздавать направо и налево шоколад и копченую колбасу. Как можно забыть о том, что советские войска с кровопролитными боями дошли до Пруссии и Венгрии; русским нужно кормить свою многомиллионную армию, а ведь немалая часть территории Советского Союза сильно пострадала от оккупантов.

Советские солдаты и сейчас делятся своим пайком с голодными венгерскими детишками и стариками.

Человек всегда ждет, что вот-вот свершится чудо — и начнется новая жизнь. Освобождение Венгрии произошло совсем не так, как об этом мечтали многие в течение долгих лет: оно свершилось стремительно, в ходе тяжелых сражений, которые велись не на жизнь, а на смерть.

Лаци пришлось видеть и озверевших гитлеровских солдат. А теперь ему посчастливилось встретить жизнерадостных, здоровых, хорошо вооруженных советских солдат, которые принесли венгерскому народу свободу.

Перед зданием партшколы Лаци остановился, посмотрел на фанерный стенд, укрепленный красной звездой, на который обычно вывешивали стенную газету. Газеты еще не было. Почему Жужи не вывесила ее? Фюлеп наверняка давно уже пришел, а когда ему дают газету на просмотр, он никогда не задерживает ее.

«Неужели Жужи оказалась права?» — подумал Лаци, входя в секретариат. Жужи была на месте и разбирала какие-то бумаги. Увидев Лаци, она как-то странно посмотрела на него и сказала:

— Заходи, Фюлеп тебя ждет.

— Подождет. — Лаци скривил рот. — Он не мой начальник.

Это была правда и неправда. Лаци с утра и до позднего вечера пропадал в партшколе, зарплаты не получал, работал бесплатно, а такому, как ему казалось, никто не может приказывать, но в то же время он был коммунистом, а для коммуниста партийная дисциплина прежде всего.

Фюлеп сидел за столом и сворачивал цигарку. Прядь волос упала ему на лоб, из-под которого на Лаци смотрели умные глаза.

— Где пропадал, Лаци? Как дела?

— У бургомистра.

— По партийным делам?

— Нет, по личным. Я хочу… одним словом, я женюсь…

— На Магде?

— Да.

Фюлеп помолчал немного, потом протянул Лаци портсигар и сказал:

— Закуривай…

Лаци ловко скрутил цигарку. Этому искусству он научился у Франци, когда они прятались по подвалам.

«Интересно, что задумал секретарь? — промелькнуло у Лаци в голове. — Уж не говорил ли он об этом с Шухангом. Тот ведь считал, что женитьба будет только лишней помехой для работы: женатый человек уже не тот работник, мысли его часто заняты домом и семьей. Но Фюлеп не Шуханг. Он образован, воспитан, лучше понимает людей. Но почему тогда он улыбается?»

Лаци захлопнул портсигар и спросил:

— А ты что скажешь на это, дядя Йошка?

— Что я скажу? А то же, что сказал бы ты, когда я вместе с Магдой пошел бы в загс?..

Лаци тяжело вздохнул и сказал:

— Остроумнее ничего не придумал?

— Я сейчас в остроумии не упражняюсь, — уже серьезно отрезал Фюлеп.

— Удивляюсь.

— Я не хочу, чтобы ты советовал мне не совать свой нос в твои дела.

— Понятно.

— Что я могу тебе сказать, если ты готов вместо меня направлять всю политику в городе. — В руках у Фюлепа была статья, в которой Лаци раскритиковал Хайагоша. — Кто тебе поручал писать такую статью?

— Но… я думал, что… я слышал, что… А разве я не являюсь редактором стенной газеты?

— Послушай, ты, умник… Я являюсь секретарем партийной организации, однако могу делать только то и так, как постановила парторганизация. А если мы с тобой будем вывешивать подобные статьи для общего обозрения, то нам с тобой такого пинка дадут под одно место, что мы будем катиться до Великой китайской стены.

— Я ведь и на завод могу вернуться, — сказал Лаци. — Кстати, Репце уже звал меня обратно.

— Разумеется, там и пайки дают, а будущему главе семьи нужно думать о будущем…

— Не об этом речь. Но ты мне ответь: выступал Хайагош с нападками против Фрезлера или не выступал? Пытался он освободить из-под стражи священника Ковальски или не пытался?..

— Я, дружище, лично присутствовал на том совещании и должен тебе сказать, что у Хайагоша более острое политическое чутье, чем у Фрезлера. Мы еще должны поблагодарить его за то, что он предупредил нас об опасности антикоммунистической пропаганды в адрес коммуниста — начальника полиции.

Стало тихо. Лаци не знал, что сказать. Он любил и уважал Фюлепа, и вот теперь попал в такое неудобное положение. Да и что ему можно сейчас сказать? Пообещать, что впредь он будет более осторожным?.. Смешно! Да Фюлепу такие обещания и не нужны.

— Надоело мне порядком, дружище, постоянно исправлять ваши ошибки, — рассерженно сказал Фюлеп. — Я с большим трудом разыскал этого Хайагоша, вырвал его из рук озверевшего Лёринца Рабица, а ты тут начинаешь подкапываться под него, нанося тем самым удар по фронту единства. А кого я завтра найду на место Хайагоша? Кого?

— Почему «постоянно»?.. Я, например, споткнулся первый раз, — возразил Лаци.

— Если бы ты один такой был… Ты представь себя на моем месте… Я, как угорелый, мчусь в Дебрецен за Хайагошем. К счастью, встречаю там знакомого в секретариате, вместе с которым в свое время сидел в тюрьме… А какой-то Рабиц всех называет оппортунистами, угрожает, но мне все же удается вырвать Хайагоша. Тут появляешься ты со своей статьей. Хорошо еще, что у Жужи больше здравого смысла, чем у тебя, а то быть бы беде. А завтра мне снова нужно ехать в Дебрецен, помогать освобождать уже самого Лёринца Рабица.

— Освобождать?!

— Заявляется ко мне, представь себе, отец Лёринца и говорит, что сына его арестовали русские. Просит, умоляет: «Езжай, Йошка, скорее в Дебрецен, спаси сына, а то, чего доброго, загонят его русские в Сибирь, тогда уж его оттуда не выцарапаешь». Посмотрел я на старика, и жалко мне его стало: как-никак отец, а отцу сына всегда жалко, даже если тот идиот. Крутится около меня старик, покоя не дает: «Йошка, что же это такое? Неужели опять власть у буржуев оказалась? Разве мой сын не воевал за новую жизнь?» Пришлось объяснять старику, в чем суть целей пролетариата, который, прийдя к власти, не все старое ломает и прочь отметает…

— Не понимаю я, почему русские товарищи арестовали Лёринца? — Лаци обрадовался, что разговор перешел на другую тему.

— Да потому, что он перенес свою деятельность за Тису и начал арестовывать там богатых крестьян да сельских судей, но ведь и те могут найти на него управу в Дебрецене! А уж поскольку мы выступаем единым фронтом с партией мелких хозяев, нам никак нельзя нарушать единство. Вот почему я тебе и сказал, что снова еду в Дебрецен исправлять ошибки, которые натворил там Рабиц…

Фюлеп встал из-за стола, подошел к Лаци и протянул ему злополучную статью, заметив:

— Не понимаете вы, как чувствительны люди, а пером можно нанести очень тяжелую рану. — Положив руку на плечо юноши, добавил: — Послушай, я тебе действительно надаю тумаков, если ты не пригласишь меня свидетелем на твое обручение…

— Мне нужны два свидетеля… одним будешь ты, другим — Шуханг, — быстро сказал Лаци.

Фюлеп подошел к окну и выглянул на улицу, заслонив собой почти все окно.

— С Шухангом мне будет не особенно приятно идти в церковь. Ты же знаешь, что он не любит священников. Он так радовался, когда увидел Ковальски под конвоем полицейских.

— В церкви мы венчаться не будем, зарегистрируемся в магистрате, и все…

— А, это совсем другое дело. Тогда можно и с Шухангом. — Фюлеп протянул Лаци руку и уже дружелюбно сказал: — Но, смотри, в следующий раз ты уж советуйся со мной по поводу таких статей. В нашей работе мало зарядить винтовку. Нужно еще знать, и знать точно, в кого ты будешь целиться. Ну, привет.

Когда Лаци вышел из кабинета Фюлепа, Жужи с любопытством посмотрела на него и спросила:

— Ну как, здорово тебе досталось?

— Мне?.. Очень мило побеседовали с товарищем Фюлепом.

— Господин редактор, вы уж мне не морозьте голову… Что с Хайагошем?..

— Ты имеешь в виду статью? Вот она, пожалуйста.

— А что с ней делать?

— Брось в корзину для мусора.

Жужи победоносно рассмеялась, а Лаци с безразличным видом вышел из комнаты.

Поздно вечером он вместе с Жужи возвращался домой.

Вечер был теплый. Чувствовалось приближение весны.

Мимо прошел русский патруль. У каждого солдата на рукаве была красная повязка. Солдаты шли в ногу, сжимая рукой ремни, на которых за спиной висели карабины.

Чувствовалось, что город начал жить мирной жизнью. Жужи посмотрела на полную луну и заговорила о литературе.

— Скажи, ты почему пишешь стихи? — спросил ее Лаци.

— Потому что я не могу не писать их. Скажи, а почему ты пишешь свои статьи в стенную газету?

— Это совсем другое дело.

Некоторое время они шли молча. Потом Жужи продекламировала вслух стихотворение Аттилы Йожефа, На площади они остановились. Как раз на этом месте много лет назад упал истребитель, которым управлял знакомый парень Ирен Кечкеш. Обломки самолета тогда сразу убрали. Теперь же площадь была обезображена воронками от бомб и снарядов.

Луна заливала площадь своим ярким светом. Жужи прочла юноше еще одно стихотворение. Читала она очень выразительно.

Лаци захотелось поцеловать эту девушку, но он пересилил себя.

Жужи молча шла рядом с ним. Они остановились у калитки дома, в котором жила Жужи. Лаци снова захотелось привлечь девушку к себе и поцеловать. Но вдруг он почувствовал, что, если попытается сделать это, девушка оттолкнет его. Постояв немного, Жужи печально сказала:

— Жаль, что ты уходишь от нас.

— Как ухожу? Куда?

— Не притворяйся… Ведь Радаи предлагал тебе сегодня перейти работать в настоящую газету. Ты согласился? Правда, ты только что говорил, что публицистика это совсем не то, что поэзия. Сколько людей ушло от нас… Кто в Пешт, кто на работу в провинцию, кто в министерство… Иди и ты, редактор!..

И девушка скрылась за калиткой.

Лаци побрел дальше, думая о Жужи, которая наверняка все знает. Радаи, наверное, вспомнил о необходимости издания газеты совершенно случайно. Ведь у него сейчас тысячи дел. Возможно, он давно уже собирался поговорить с ним об этом, да все забывал, а тут вдруг вспомнил. Поговорил с ним, а потом, вероятно, позвонил Фюлепу, посоветовался с ним. Сейчас действительно идут большие перемещения работников: одни куда-то уходят, других переводят. Многие сделали такую карьеру, которая им даже не снилась. Так, быть может, и он сделается журналистом, и все будут называть его господином редактором.

Лаци стало жарко. Он вспомнил слова матери: «Великий венгерский художник Мункачи начинал свою творческую жизнь учеником столяра. Не горюй, выйдет из тебя учитель истории или еще кто… Ты еще станешь тем, кем захочешь. Талант у тебя есть, самое главное — береги свою честь, а уж бог тебя не забудет, вот увидишь».

А может, мать и права: сейчас многое возможно, даже если нет диплома об окончании гимназии.

Жужи жила неподалеку от Магды. Магда снова перебралась к своим родителям, как только тетушка Мартин поправилась. Криштофа еще не было дома, а тетушка Мартин уже легла спать, так что Магда и Лаци могли спокойно поговорить в прихожей.

Тетушка Ач возлагала большие надежды на освобождение. Теперь не стало никаких забастовок, и муж приносил домой полную зарплату. Известие о намерении Лаци жениться на Магде обрадовало старушку, но в то же время прибавило ей массу забот: ей хотелось, чтобы у дочери было подвенечное платье с фатой, хорошее постельное белье, короче говоря, все то, чего не было у нее самой.

Криштоф, когда Лаци сказал ему о своем намерении, сразу же заявил, что у Магды ничего нет, а потом стал говорить о тяжелой жизни пролетария при фашистском режиме.

Лаци перебил старика:

— Я Магду возьму и без ничего. Заверну в простыню и унесу.

Тетушка Ач заплакала, запричитала, что было бы неплохо немного подождать, но в конце концов согласилась.

— Помнишь мать, мы с тобой тоже начинали жить без ничего, — утешал жену Криштоф. — Со временем они сами все наживут… Да и мы поможем…

В воскресенье старый Мартин вырядился в черный костюм, начистил ботинки и, взяв под руку жену, пошел к Ачам на смотрины. Когда же обе семьи собрались вместе, дядюшка Мартин обратился к Лаци:

— Вышли бы вы ненадолго, сынок, а мы тут без вас потолковали бы.

Лаци и Магда послушно вышли в прихожую. Вскоре старик показался на пороге, за ним тетушка Ач. Старушка со слезами на глазах бросилась Лаци на шею, запричитала:

— Дорогой сынок…

Тетушка Мартин тоже то и дело вытирала глаза платком, нервно покашливала. Она расцеловала Магду, пожелав ей счастья и радостей.

— Все как на рождестве… Прилетел ангел… — забормотал Криштоф.

Ко дню регистрации брака все было готово. Франци Бордаш направил одну ударную бригаду на разборку развалин магистрата. Вскоре из-под обломков кирпича вытащили большой шкаф с книгами регистрации браков. В том же шкафу оказалась и лента — необходимый атрибут нотариуса при регистрации брака. Доктору Радаи удалось выхлопотать для молодоженов квартирку из одной комнаты и кухни. Удалось приобрести и недорогую мебель.

Регистрация брака была назначена на десять утра. Лаци поминутно смотрел на часы.

— Не волнуйся, дружище, теперь все в порядке, — утешал его Фюлеп.

С получасовым опозданием все направились в магистрат.

Стоял чудесный весенний день. Ярко светило солнце. Дул легкий ветерок.

— Если весна будет буйной, может вспыхнуть эпидемия холеры: много трупов еще не погребено, — заметил Фюлеп по дороге в магистрат.

— А чего ждать? Пусть бургомистр быстрее поворачивается! — бросил Шуханг. — Если зараза попадет в колодцы, вымрет весь город… Водопровод еще не скоро заработает…

— Поворачивается… Не успевают зарывать, — проговорил Фюлеп. — Нужно будет подбросить на погребение еще несколько бригад.

— Если нужно, подбросим.

Магда сидела в вестибюле магистрата. На коленях у нее лежал маленький черный ридикюль. На ногах — новенькие шелковые чулки. Длинные волосы завиты. На голове бордовая велюровая шляпка с широкими полями.

Увидев Лаци, она поднялась и сразу же оказалась в его объятиях.

Во время церемонии бракосочетания Лаци всеми силами старался не рассмеяться, потому что нотариус попался маленький, похожий на гномика, лысый, с усиками и большим квадратным подбородком. Голос у него оказался на редкость неприятным. Наконец дело дошло до изъявления согласия взять в жены и выйти замуж. Молодые расписались в специальной книге, после чего последовали поздравления и поцелуи.

В новой квартире новобрачных и гостей встречала тетушка Мартин. На столе стояла вареная ветчина, которую дядюшка Мартин достал каким-то чудом, и большая плетеная бутыль вина.

Но самым большим сюрпризом оказалась эмалированная плитка, которую можно было топить дровами. Лаци уже несколько дней подряд искал такую плитку, но безрезультатно. Пришлось купить высокую чугунную печку, но огонь в ней горел где-то на самом дне, так что варить на ней было невозможно. Магда попробовала было сварить суп, но он даже не закипел. Она расплакалась. Лаци утешал ее, говоря, что все как-нибудь обойдется.

Выручил молодоженов Шуханг, доставший им эмалированную плитку.

Плитка эта была торжественно вручена Магде.

В то время в жизни многих знакомых Лаци произошли большие изменения: Пали Репце был избран председателем профкома, Колара перевели на работу в министерство строительства. Более того, многие даже из тех, кто стоял далеко от рабочего движения, были выдвинуты на ответственные посты. Доктор Радаи, например, был избран бургомистром, Хайагош — председателем Национального комитета. Фрезлера назначили начальником столичной полиции. Многие работники фракции были посланы на работу в области, кто на должность нотариуса, кто советником в налоговое управление. Шуханга назначили начальником работ по расчистке разрушенных зданий. Должность, прямо сказать, не из завидных. Нужно было доставать повозки, лошадей, рабочих…

Лаци как-то сказал об этом Фюлепу. Секретарь, нахмурившись, ответил:

— Только пусть это останется между нами. Шуханг не хочет учиться, просит не беспокоить его. А что делать? Силой я заставить не могу.

— Это верно, силой учиться не заставишь, — согласился Лаци, но про себя подумал, что Фюлеп недолюбливает Шуханга и потому не заботится о его продвижении.

Плитку Шуханг, попросту говоря, стащил у кого-то из квартиры, и теперь хозяин, если он вернулся домой, наверняка ругал вора.

— Не будьте вы такими сентиментальными. Революция — это не детский утренник. Может, хозяин этой плитки давным-давно сбежал на Запад, а ты тут строишь новую жизнь.

После обеда все пошли в горком на собрание партийного актива, на котором якобы должен был выступать Матиас Ракоши. Магда тоже хотела было идти, но Лаци уговорил ее остаться дома: уж очень много было дел. Магда согласилась.

Перед домом Лаци собралось несколько десятков маргитварошских активистов, которые должны были идти на актив. Время еще было, и Шуханг, который жил через несколько домов, предложил зайти на несколько минут к нему.

На столе сразу же появилась бутыль с кислым вином.

— Пей, дружок… — угощал Шуханг.

Выпили и пошли на актив.

Совещание началось под вечер. Ракоши произнес длинную речь, в которой остановился на жгучих вопросах сегодняшнего дня: завершение разгрома фашизма, восстановление разрушенного, борьба с реакционными силами, сплочение всех прогрессивных сил. Свое выступление он закончил здравицей в честь товарища Сталина. Последние слова оратора потонули в аплодисментах.

Когда Лаци пришел домой, Магда еще не спала. Ждала его.

Семейная жизнь прибавила Лаци много новых забот. Одной из таких забот была забота о топливе. И хотя повсюду висело постановление бургомистра, запрещающее растаскивать на топливо бревна и доски разбитых зданий, их все-таки растаскивали. И Лаци пришлось принимать участие в таких «набегах».

После свадьбы прошло несколько недель. Магда окрепла, даже немного располнела. Лаци настаивал, чтобы она никуда не ходила, пока полностью не поправится. Врач тоже рекомендовал ей полный покой, хорошее питание и прогулки на свежем воздухе. Однако Магда в полной мере могла воспользоваться лишь последним советом. В легких у нее ничего не обнаружили, а кровотечения, которых теперь не было, объяснили перенапряжением и расстройством нервной системы.

Магда плохо спала. По ночам ей снялись страшные сны, в которых она переживала ужасы прошлых месяцев. Днем забывала обо всем на свете, так как работы было по горло.

Лаци уже несколько недель не видел Франци Бордаша. Тот возглавлял молодежную бригаду, работавшую с раннего утра и до позднего вечера на восстановлении железнодорожной линии.

Однажды Лаци встретился с Йене Риго, который рассказал, как он вышел из своего убежища, как несколько дней помогал советским саперам. Через Дунай его перевез лодочник, которому, однако, пришлось отдать за это зимнее пальто. Домой Йене добрался в одном пиджачке, продрогнув до костей.

— Знаешь, я решил в партию не вступать, хотя прекрасно понимаю, что это единственная порядочная организация у нас в стране. И не вступлю только потому, что хочу сохранить независимость своего духа, — объяснил Йене Лаци, сидя у него в новой квартире.

— Одним словом, ты решил укрепить нашу партию, — съязвил Лаци.

— Как так?..

— А вот так. Ленин в свое время писал, что партия только укрепляется, когда очищается от неустойчивых оппортунистических элементов…

— Брось, не ерунди, а то Йене поймет тебя не так… — перебила Магда мужа.

На следующий день друзья пошли в Пешт посмотреть, что делается в городе. Прошли по Бульварному кольцу. Затем свернули к набережной Дуная.

— А чем сейчас занимается дядюшка Шомош? — поинтересовался Лаци.

— Дядюшка Шомош… поехал в провинцию. Назначен секретарем райкома. Делит сейчас землю между крестьянами…

Это сообщение произвело на Лаци большое впечатление. Старик, недавно потерявший двух взрослых сыновей, нашел в себе силы пойти на ответственную партийную работу.

— Ну вот видишь, какая же ты дрянь, Йене, вместе с независимостью собственного духа. Дядюшка Шомош вон чем занимается, а ты… — спокойно и тихо сказал Лаци товарищу.

Друзья прошли почти до самого моста Эржебет. С перекрестка улицы Кидьо советские артиллеристы обстреливали королевский дворец, стоявший на горе за Дунаем. Мост Эржебет был взорван и из свинцовых волн реки торчали его опоры.

Друзья остановились перед книжным магазином, из которого то и дело выходили люди с книжками. Лаци и Йене тоже вошли в магазин. Повсюду валялись книги. Каких книг тут только не было! Выбрав себе по книге, друзья вышли, утешая себя тем, что это не грабеж.

Прошло несколько дней, и Йене вдруг решил вступить в партию: то ли на него подействовал разговор Лаци о Шомоше, то ли юноша сам дошел до этого.

Несколько дней спустя Лаци и Йене вместе пошли на партийное собрание.

— Ты хорошо подготовился к выступлению? — спросил друга Лаци.

— Кое-какие заметки у меня есть, но я, пожалуй, буду, говорить без бумажки. Так доходчивее…

Сам Лаци готовился тщательно. Все свое выступление он написал полностью, но его смущало, что слушать его будет много народу.

Лаци сидел в президиуме за столом, покрытым красным сукном, и страшно волновался.

— Дорогие товарищи, — сказал секретарь, открывая собрание, — сейчас с докладом выступит товарищ Мартин.

Лаци встал и начал говорить. Волновался ужасно. Но постепенно взял себя в руки, и речь его обрела силу и убежденность. Свое выступление Лаци закончил под дружные аплодисменты собравшихся.

На следующее утро Лаци пошел на работу. Поскольку в городе уже налаживался порядок, советское командование кое-какие функции передало местным властям. Так, подполковник Гладков договорился с бургомистром города, что впредь распределение на работы гражданского населения будут производить местные власти.

Большую группу граждан в тот день направили по распоряжению бургомистра в госпиталь, расположенный на улице Кельчеи.

Во дворе госпиталя стояло несколько машин с красным крестом, на конных повозках привезли продовольствие для раненых. Распоряжался разгрузкой старший лейтенант. По двору без дела слонялись несколько человек.

Лаци подошел к старшему лейтенанту и с помощью переводчика сказал ему:

— Я венгерский коммунист и прошу вас дать мне работу, которую неохотно выполняют другие.

Русский офицер смерил юношу строгим взглядом. Тогда Лаци достал из кармана свой партбилет в красной обложке со звездой и показал старшему лейтенанту, чтобы тот не сомневался.

Офицер что-то сказал по-русски.

— Он сказал, — перевел переводчик, — что до сих пор ему такую книжицу показывали только тогда, когда хотели увильнуть от трудной работы.

Русский сержант провел Лаци в палаты, из которых на носилках нужно было переносить раненых в операционную. По коридору расхаживали раненые. Были здесь и такие, у кого не было одной руки или ноги. Лаци невольно вспомнил тех веселых, здоровых молодых гвардейцев-казаков в шапках-кубанках с красным верхом и сапогах гармошкой, которые первыми ворвались в город. Казаки, опьяненные победой, стреляли в воздух из автоматов, а жители угощали их вином.

За Дунаем, вокруг озера Балатон, еще шли тяжелые кровопролитные бои. Когда же кончится эта проклятая война… Сколько здоровых красивых мужчин она сделала калеками… Сколько людей погибло…

Вот на носилки осторожно положили солдата с татарским лицом, у которого была забинтована вся грудь. Отнесли в операционную и положили на операционный стол. И тотчас же раненого окружили врачи в белых халатах, в белых марлевых масках на лицах, а сестра начала снимать с раненого бинты.

Оказалось, что солдата обожгло из огнемета: кожа на груди обгорела. Врачи удалили остатки обгорелой кожи. Солдат молчал, а из глаз его текли слезы.

В обед Лаци получил миску густого крупяного супа с мясом и большой кусок черного хлеба. Лаци ел суп, а сам думал о том, что теперь всегда, когда он будет вспоминать ужасы войны, перед глазами у него будет стоять мужественное лицо русского раненого с сжатыми губами и беззвучно катящимися по щекам слезами…

Наступила настоящая весна.

Штат редакторов постепенно был укомплектован. Главным редактором был назначен Йозеф Удварди, известный в городе человек. Все хорошо знали его по работе в газете «Непсава». Он активно включился в работу газеты «Маргитварош», которая первое время выходила раз в неделю. На Удварди и Лаци лежала основная тяжесть. Остальные сотрудники были внештатными. Желающих печататься в газете было немало. Даже Йене Риго, Радаи и Фюлеп хотели, чтобы их имена время от времени появлялись на газетных страницах.

Лаци написал свой первый репортаж о фабрике «Юта», дирекция которой не находила языка с городской администрацией, отчего предприятие нерегулярно получало сырье, что в свою очередь вело к невыполнению плана, а это являлось причиной задержки выдачи рабочим заработной платы.

— Новой газете обязательно нужна такая сенсационная статья, — с воодушевлением говорил Удварди. — Нам необходимо завоевать доверие рабочих масс…

Прежде чем сесть за статью, Лаци поехал на фабрику. Там встретился с председателем профкома, который провел его по цехам, показал ржавеющие от бездействия ткацкие станки.

— Будьте готовы выслушать в дирекции бесконечные жалобы на непоступление на фабрику сырья, в то время как большие склады буквально ломятся от сырья, — сказал Лаци председатель профкома. — Наши рабочие согласны работать, а страна очень нуждается в полотне. Поговорите с рабочими, сами убедитесь в том, что я прав. А у нас машины стоят… ржавеют…

В соседнем цехе Лаци обступили женщины.

— Товарищ журналист хочет написать репортаж о нашей фабрике. Передайте ему, пусть пишет… — услышал Лаци голос одной из ткачих.

До сих пор ему не приходилось видеть настоящих рабочих женщин. Нелегкий физический труд, умение обращаться со сложными машинами, постоянная борьба за повышение заработной платы, самостоятельность — все это сказалось на поведении работниц, которые ясно выражали свои желания. На Лаци смотрели сотни любопытных глаз. Ему приветливо улыбались.

Однако Лаци смущали не эти улыбки, а то, что к нему обращались как к «товарищу журналисту». Из рабочего паренька Лаци превратился в журналиста. «Но как должен вести себя журналист? Что он должен делать?» — думал Лаци.

Лаци сделал в записной книжке несколько пометок.

— Спасибо за разъяснения. — С этими словами он захлопнул записную книжку.

В этот момент Лаци увидел женщину, которая проталкивалась к нему через толпу.

— Эржике! Как ты сюда попала?

— Я здесь работаю. Меня сюда привела Ирен Кечкеш. Разве Магда не рассказывала?

— Не помню что-то. А почему ты сама не зашла и не рассказала?

— Не люблю я ходить. — Девушка смущенно засмеялась. — А я и не думала, что мой родственник — журналист…

— Неужели тебе нечем похвастаться?

— Это почему же?.. — Эржи пожала плечами.

— Ты лучше скажи что-нибудь такое, о чем я мог бы упомянуть в своей статье.

— Да уж я видела, как тебя окружили, словно мухи мед… Все уже рассказали. Да и неинтересно читать, что у нас нет масла, что мы с задержками получаем зарплату… Я знаю, женщины любят читать только о любви да разных приключениях…

Лаци с удивлением смотрел на девушку, которая еще совсем недавно была ребенком.

— Давненько ты не бывал у нас. — Эржи перевела разговор на другую тему. — Женился, так теперь и родственники не нужны?

— Ты хочешь сказать, что я тобой не интересовался? — схитрил Лаци.

— Ну, ты очень-то не задирай нос.

— А ты тоже давно бы могла зайти к нам.

— Меня никто не приглашал. Когда пригласите, тогда приду.

— Хорошо, я пришлю тебе письменное приглашение.

С фабрики Лаци поехал в город, где находилась дирекция фабрики. Подойдя к двери кабинета директора, Лаци на минуту остановился, стал думать, какие вопросы он должен здесь выяснить. По коридору взад и вперед сновали служащие в хорошо сшитых костюмах. Под мышками у них были толстые папки. Они любезно раскланивались со знакомыми. На лицах у них было такое выражение, словно они вершили здесь все дела фирмы. На самом же деле это были мелкие служащие, от которых практически ничего не зависело. Человек, с которым Лаци предстояло сразиться, сидел в кабинете за обитой кожей дверью.

Лаци немного походил по коридору, чтобы собраться с духом.

«В конце концов, я сам был на заводе и все видел. Да и вообще, чего мне бояться? Иди, Ласло Мартин, не теряй зря времени. Стрелять в тебя здесь никто не будет, а слова остаются словами…» — подбадривал себя Лаци.

В приемной его вежливо встретила красивая секретарша.

— Ах, это вы вчера звонили… Я сейчас же доложу о вас господину директору. Садитесь, пожалуйста…

И, прошуршав юбкой, секретарша направилась в кабинет директора. Лаци смотрел ей вслед: какие ноги, какая талия…

Через минуту секретарша вышла из кабинета директора и сказала:

— Господин директор ждет вас.

Навстречу Лаци из-за стола вышел симпатичный мужчина лет сорока. Протянул руку и, поздоровавшись, показал на кресло:

— Прошу вас, господин редактор, я в вашем распоряжении. — Он пододвинул Лаци большую шкатулку резного дерева: — Курите, сигареты, сигары…

Лаци закурил. Раскрыв записную книжку, стал задавать вопросы, стараясь быть корректным.

— Буду отвечать на ваши вопросы по порядку, — заговорил директор. — Как вам известно, джут выращивают в Индии. Во время войны мы регулярно получали сырье через Турцию, но начиная с лета прошлого года этот путь оказался для нас закрытым. Все, что у нас было на складах, мы переработали. В настоящее время запасы сырья составляют всего несколько тонн.

— Извините, но мне стало известно, что сырье можно было бы получать через оптовых торговцев Кохана и Зеллера…

— Вас неточно проинформировали… Запасы джута, которыми располагали Кохан и Зеллер, находятся в распоряжении советских войск, и мы не можем получить ни одного килограмма. Поинтересуйтесь у советского коменданта и проверьте справедливость моего заявления. Мы были бы счастливы, если бы… Фирма заинтересована в том, чтобы ее предприятия работали на полную мощность. Поверьте мне, господин редактор, мы делаем все возможное, однако чуда совершить и нам не дано.

Говорил директор просто и естественно. На нем был дешевенький костюм серого цвета. В целом директор производил благоприятное впечатление. Можно было подумать, что он говорит правду.

— Но как же тогда понимать заявления Бакаи и работниц с фабрики? Они вряд ли ошибаются… Ваша фирма входит в английский концерн, не так ли?

— Мне нет необходимости отвечать на ваш вопрос. — Директор улыбнулся. Щелкнув зажигалкой, закурил. — Данные о распределении капитала в фирме являются торговой тайной, но в настоящее время… Это уже не имеет никакого значения. И я смело могу сказать вам, что сорок семь процентов акций фирмы находятся в руках Брауна и Крофорда из Бирмингема, двенадцать процентов — в руках будапештского банка торговли, двадцать шесть процентов — в руках текстильной промышленности…

— Одним словом, львиная доля акций находится в руках Брауна и Крофорда? — перебил директора Лаци.

— Да, к нашему счастью. Только благодаря этому мы и во время войны регулярно получали сырье из Индии. В любом другом случае этого не было бы.

— А теперь?

— В самое ближайшее время мы намерены восстановить связи с нашими бирмингемскими коллегами. Я, видите ли, довольно оптимистично смотрю на будущее. И убежден, что очень скоро все проблемы будут решены.

— А как объяснить то, что рабочие не получают зарплаты? Разве у фирмы нет средств?

— Видите ли, господин редактор, такие продукты, как масло, картофель и тому подобное, фирма приобретает за готовую продукцию. Поскольку же в настоящее время у нас почти нет сырья, мы несколько свернули и производство. А вы можете предложить какой-нибудь другой выход?

— Мне кажется, настало время работать на отечественном сырье. У нас в провинции можно закупать лен, коноплю.

— О, здесь возникнет очень много препятствий. — Директор нахмурился. — В этом случае нам пришлось бы менять оборудование. А если за это время поставки джута возобновятся, машинный парк придется снова перестраивать. Это гигантский труд! Да, кроме того, мы сейчас не располагаем грузовым транспортом, на котором могли бы подвозить сырье из провинции: все наши машины угнали на Запад. А как перевезти это сырье? Да и чем же мы можем расплачиваться с рабочими, когда у нас, как я уже сказал, нет товара.

Спорить с директором было трудно, но Лаци все же хотелось на чем-то поймать его. Лаци невольно вспомнил о женщинах-работницах и их просьбе.

Лаци понимал, что английские партнеры до тех пор не дадут ни гроша, пока не убедятся, что их денежки и прибыли не обеспечены. Да и захотят ли они вообще способствовать развитию промышленности в стране, которая сошла с пути капиталистического развития? В то же время все, что тут говорил директор, опровергать невозможно.

Лаци поблагодарил директора за беседу. Директор любезно проводил его до дверей, пожал руку и сказал:

— В кассе на ваше имя выписан чек.

— Какой чек? — удивился Лаци.

— Ваш гонорар, господин редактор. Вы соблаговолили написать статью о нашей фирме, а за это полагается гонорар.

— Зарплату я получаю в газете. Всего хорошего.

Наконец до Лаци дошло, чего хотел от него директор. Ведь, взяв этот гонорар, Лаци уже лишался морального права критиковать директора.

Выйдя из кабинета, Лаци остановил первого попавшегося чиновника:

— Извините, коллега, я только что беседовал с господином директором… Я нанимаюсь на работу, но мне неудобно было спросить его о пайке…

— Могу вас успокоить, коллега, все работающие в управлении получают максимум, и всегда вовремя: масло, муку, картофель. У нас замечательный заготовитель… Фирма всегда заботится… Разрешите полюбопытствовать, в каком отделе вы будете работать?..

Лаци посмотрел на часы:

— Ой, извините, я очень спешу. Мы еще встретимся…

И Лаци пошел к выходу, думая о том, что в управлении сотрудники получают всего вдоволь, а рабочие голодают.

На следующий день Лаци написал репортаж.

Он не устраивал в нем разгона директору, ни словом не обмолвился о предлагаемом ему гонораре, но зато ярко описал бедственное положение женщин-работниц, сопоставив его с положением администрации, упомянул о связях с английскими компаньонами.

К главному редактору Лаци шел не без опаски: боялся, что материал покажется ему недостаточно боевым. Но Лаци ошибся. Удварди внимательно прочел статью. Вычеркнул всего несколько слов. Потом раскурил трубку и сунул статью в ящик письменного стола.

— Ну как?.. — не удержался Лаци.

— Великолепно, — ответил Удварди. — Убедительно, хорошо и намного серьезнее, чем я думал.

В первые дни после освобождения бригада Франци занималась восстановлением железнодорожной ветки. Но однажды их работу увидели два советских солдата. Они только покачали головами. Франци жестами объяснил русским, что когда-то он был минером и что сейчас им не хватает динамита, с помощью которого они могли бы быстро произвести необходимые работы и в короткий срок восстановить линию на Калочу.

На следующее утро, когда бригада Франци прибыла на место работы, там их уже поджидало целое отделение советских саперов. Они принесли с собой взрывчатку. Всем выдали специальные удостоверения, имея которые, можно было спокойно работать.

Бригада Франци жила в школе, находясь на казарменном положении, однако по вечерам, когда ребята были свободны, все ходили на виллу Леопольда. Там спорили о политике, слушали лекции по литературе. Была организована даже самодеятельность. Этим делом занимался музыкант из консерватории. Позже он организовал оркестр.

Было нелегко приучить парней правильно оценивать происходящее. В первые же дни после освобождения Будапешта Советской Армией ребята из подпольных молодежных групп организовали Союз коммунистической молодежи, в который входил узкий круг молодежи. Однако очень скоро было получено разъяснение компартии о том, что необходимо создать широкую молодежную организацию. Хамош объяснял, что в рамках новой организации необходимо будет вести перевоспитание всей венгерской молодежи на легальной основе.

— Вы, видимо, думаете, что все, кто вступит в вашу организацию, по мановению волшебной палочки сразу же превратятся в настоящих коммунистов… — заметил Франци. — Раньше мы, прежде чем принять парня или девушку в Союз молодежи, проверяли их, требовали при вступлении рекомендации двух членов союза, а теперь вы хотите, чтобы всех тех, кто еще вчера плевал на нас, безо всякого приняли в Союз коммунистической молодежи…

— Если рассуждать как ты, выходит, весь венгерский народ настроен профашистски, а коммунистов и так — кот наплакал…

— Ты сам знаешь, что я хочу этим сказать. Не принимай меня за идиота…

— А ты как раз такой и есть. Пойми же ты наконец, что мы создаем демократический союз. Неужели ты не можешь понять этого?..

Пишти Хамош не уставал объяснять положение о новом Союзе демократической молодежи. После долгих споров Франци наконец согласился с Хамошем.

Парни и девушки вступали в союз целыми группами, несмотря на попытки социал-демократов создать свою, сепаратную организацию молодежи.

На вилле Леопольда часто устраивали танцевальные вечера. Жизнь там кипела. Франци хотя и не танцевал, но чувствовал себя на таких вечерах очень хорошо. Он стоял, прислонившись к одной из мраморных колонн, и смотрел на танцующие пары.

Отец Франци настоял на том, чтобы юноша из школы, где жили все ребята, перешел жить домой.

Возвращаясь поздно вечером домой, Франци видел, как возле дома Тодора Кечкеша постоянно крутились солдаты, ухаживавшие за Ирен.

По ночам Франци думал о том, как сложилась бы жизнь Ирен, если бы после гибели унтер-офицера, ухаживавшего за Ирен, он все же женился бы на ней? Наверное, тогда в его жизни не все было бы так, как сейчас.

Франци чувствовал себя очень одиноким. Спал он на кухне на старой железной кровати, слушая, как отец храпит в комнате.

Однажды Франци встретился в парткоме с Жужи Шюте.

— Послушай, ты случайно не знаешь, где сейчас Мари Юхас? — спросил юноша. — Она ходила в профсоюз металлистов.

— Как же не помнить, я ведь тоже не в пансионе для благородных девиц воспитывалась… — съязвила Жужи.

— Я ее давно не видел.

— И не мог видеть. Она сидела в концлагере в Дахау. — Жужи порылась в своей картотеке и, посмотрев какую-то карточку, добавила: — Живет она на улице Сабадка, в доме сорок два. Ну, теперь доволен?

— Ты просто молодец, спасибо тебе!

— Беги к своей Мари. Только предупреждаю тебя, она так изменилась, ее не узнаешь…

Однако случилось так, что за делами Франци не смог в ближайшие дни разыскать Мари.

«Пусть она придет в себя, — говорил себе Франци, не зная, как подступиться к девушке. — Прийти просто так и сразу же выложить, мол, так и так Тиби Грюн погиб… мы можем поговорить с тобой… Возможно, девушка еще ничего не знает о гибели Тиби и все еще ждет его. А может, знает, но просто у нее новый кавалер…»

И вот в один прекрасный день Франци все же решился пойти на улицу Сабадка. Еще издали Франца увидел на террасе дома Юхасов худую незнакомую женщину. На звук открываемой калитки женщина повернула голову. Лица ее не было видно, однако Франц и сразу же узнал ее по голосу, когда она спросила:

— Франци, ты?

— Мари…

Франци старался не показать девушке своего изумления.

— Я слышал, что ты вернулась…

— Садись… Какой чудесный день, — произнесла девушка, подставив изможденное лицо солнечным лучам. — Мама целый день пичкает меня, но пока мало толку… Сейчас мне нужно очень беречься…

— Теперь легче будет, Мари. Ты с нами и…

— Тиби тоже скоро вернется, — перебила его девушка. — Все вы так любили его. Сколько в нем силы, твердости, хотя на вид он такой хилый. А какой он умный… Вот увидишь, он еще будет преподавать в университете…

— Послушай, Мари… В Дахау гитлеровцы уничтожили очень много узников… Война унесла много человеческих жизней.

Девушка обожгла Франци холодным, почти враждебным взглядом.

— Мне уже говорили об этом, но я не верю. Тиби жив. — Я чувствую вот тут, — она ударила себя в грудь, — что он жив. Все вы лжете. Все. Он не умер!

— Мари… Доктор Паунц видел, когда его расстреливали.

— То был совсем другой Грюн. Тиборов Грюнов в Венгрии полным полно. Но Тиби Грюн один… Понимаешь?.. И он не умер.

Франци хотел было встать и уйти, но сдержался.

— Послушай… Когда-то ты мне сказала, что я опоздал… А если Тиби все же…

Девушка резким движением сорвала с головы платок, обнажив бритую голову.

— Видишь, какая я?! Что ты хочешь?! — выкрикнула она. Страшная улыбка исказила ее лицо.

— Я еще зайду к тебе, Мари…

Франци не помнил, как дошел до дому, как бросился на кровать. Никогда еще он не чувствовал себя так скверно.

А утром он снова шел на работу со своей бригадой. В тот день работали на церковной площади.

Франци вспомнил, что неподалеку отсюда живет доктор Паунц. После работы он решил навестить его.

Квартира доктора была заперта. Увидев Франци, из соседнего дома вышла женщина в халате.

— Вы к доктору? Нет его…

— Умер?

— Отравился. Сделал себе какой-то укол и умер. Я его понимаю, уж очень он был одинок. Все вспоминал жену, детей… И не выдержал…

Франци, ничего не сказав, пошел прочь.

Вечером того же дня Франци разыскал Фюлепа и попросил:

— Йошка, пошли меня на работу в провинцию.

— Что, надоело возиться с молодежью?

— Надоело. Но есть и другая причина.

— Нам сейчас нужны полицейские, стражи нового порядка. Пойдешь?..

— Пойду.

Прошла неделя. Ференцу Бордашу было присвоено звание лейтенанта полиции, после чего его откомандировали в распоряжение начальника кечкеметской полиции.

7

Магда стояла у плиты и готовила обед. Вдохнув в себя запах только что поджаренной заправки, почувствовала, как ее замутило. «Ну вот, я в положении…» Лаци стоял спиной к жене и брился. Магда улыбнулась. Как сказать ему об этом?..

Только на второй день сказала мужу:

— Дорогой, большая радость…

— Что такое, говори быстрее.

— Ну… видишь ли…

— Ну говори же наконец!

— У нас будет маленький сынок.

Лаци привлек жену к себе, обнял ее и несколько минут стоял так, не, в силах произнести ни слова. Лаци как-то никогда не задумывался над тем, что настанет день, когда их будет трое. «Но как Магда перенесет беременность… Есть ли смысл рисковать…» — мелькнула мысль.

В то же время он понимал, что не сможет заговорить об этом с женой: глаза Магды светились радостью…

Осторожно приподняв жену, Лаци начал покрывать поцелуями ее лицо.

— Не обижайся, я просто потерял дар речи. Несколько минут спустя Лаци осторожно сказал жене о своих опасениях, но Магда и слушать не хотела.

Старики были безумно рады. Тетушка Ач стала все чаще заходить к молодым, чтобы помочь Магде убрать квартиру или еще что-нибудь сделать. А дядюшка Мартин с сияющим от счастья лицом приносил молодым то печени, то мяса. Лаци в эти дни с головой ушел в работу.

Магда радовалась столь быстрому продвижению мужа по служебной лестнице. Она несколько успокоилась, кошмары подполья уже не мучили ее по ночам.

Июльским днем Магда возвращалась домой из редакции, куда носила мужу обед. День был теплый, солнечный. Магда шла погруженная в свои мысли. Вдруг кто-то окликнул ее:

— Целую ручки, Магда.

Магда по голосу узнала Роби Радаи. На лице ее появилась радостная улыбка.

— Здравствуй, Роби, — тихо сказала она.

Роби сильно изменился: стал взрослым мужчиной, которому, судя по лицу, несладко пришлось за прошедшие годы.

— Знаете, я остался таким же сентиментальным, каким был раньше; а в том, что я в первый же день после своего приезда встретил вас, я вижу руку судьбы, — с улыбкой проговорил он.

— Только сегодня приехали? Откуда?

— Долгая история, я был на Западе.

— В плену?

— Нет. Нам нужно поговорить, я так много хочу сказать вам. Но я не спросил, есть ли у вас время.

— Есть.

— Могу я проводить вас?

— Я иду к матери, если вам по дороге…

Они пошли рядом.

— Магда… Я очень изменился за это время, — начал Гоби. — Знаю, что и здесь произошло много изменений… Как-нибудь я расскажу вам и о фронте, и о моем пребывании на Западе… Я стал больше уважать себя…

— Роби…

— Прошу вас, не перебивайте меня, дайте мне сказать все. — Роби шел рядом с Магдой, глядя себе под ноги. — Мне стыдно, очень стыдно, что в свое время я не смог оцепить вашу любовь. Я был слишком слаб и беспомощен. За это время я многое передумал. Я стал сильным и теперь уже смогу постоять за свою любовь. Я свободен и независим. — Роби остановился и повернулся к Магде. — А вы все такая же красивая, даже еще лучше стали. Прошу вас, будьте моей женой.

Магда не знала, как начать:

— Вам разве никто не говорил… ведь ваш отец знает… — наконец выговорила она.

— Я только сегодня приехал? Мы с ним еще ни о чем не говорили…

— Я вышла замуж, Роби.

Долго они шли молча.

— Разведитесь, Магда. Если человек всю свою жизнь стремится к счастью, но однажды делает неверный шаг, он вправе исправить его.

— Давайте поговорим о чем-нибудь другом, Роби.

— Вы так хотите?

— Мы с мужем любим друг друга, и очень счастливы.

— Вся моя прошлая жизнь была пустой, не имела никакого смысла. Вместе с доктором Варфони, находясь в Сомбатхейе, я помог бежать американским летчикам, которые попали к нам в плен. Их было двадцать восемь человек. Вместе с ними мы попали в Париж. Я сбежал от своей прежней жизни, от самого себя, из этой страны, которую начал ненавидеть. И вот я попал в Париж, куда давно стремился, но даже этот город показался мне печальным и каким-то чужим. Я и там не переставал думать о вас. Вместе с американцами я намеревался отправиться за океан. Но потом все бросил и вернулся домой. Чувствовал, что мое место здесь, на родине, рядом с вами.

Магда слушала Роби и удивлялась, как складно говорит он. Она чувствовала, что за эти годы он изменился внешне, но не внутренне: остался все тем же фантазером, который не в состоянии понять, что прошлого уже не вернешь.

— Вы ничего не говорите, только слушайте. Я прекрасно понимаю, что вы хотите этим сказать. Но тогда хотя бы расскажите мне, как вы жили здесь все это время. — В голосе Роби чувствовалось разочарование. — Вы теперь, наверное, большая фигура?

— Роби! Вы же знаете, что я никогда не стремилась к высоким должностям…

— Извините, я не хотел обидеть вас. Но все же, чем вы занимались все это время?

— У меня тоже было всякое… — запинаясь, начала Магда. — Когда-нибудь я расскажу вам. Сразу же после освобождения страны заболела… Потом вышла замуж… Муж мой журналист. Я ему помогаю, по мере сил…

Роби засмеялся.

— Готовите обед, стираете его сорочки, убираете квартиру, а когда он вечером возвращается домой, подаете ему домашние туфли, ставите обед на стол.

— Прошу вас не говорить так!

— Боже мой, вы вышли замуж за мещанина. За журналиста. — Роби снова засмеялся. — Ирония судьбы…

Взяв Магду за руку, он поцеловал ее.

— Я все понял, до свидания, Магда!

Повернувшись, Роби зашагал прочь.

Магда пошла своей дорогой, немного обиженная и в то же время смущенная.

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

Наступил апрель. С каждым днем все сильнее чувствовалось приближение весны, долгожданной и радостной, первой весны Освобождения. Дунай вышел из берегов. Его мутные воды тащили много разного хлама — обломки ящиков из-под снарядов, фляжки, предметы военного обмундирования и снаряжения. На территории Австрии еще шли ожесточенные бои, и потому нередко дунайские волны, воспетые бессмертным Штраусом, несли даже трупы людей, ставших жертвами войны. Разрушенные здания, перебитые артерии дорог, изуродованная воронками снарядов и бомб земля, а самое главное — измученные гнетом гитлеровской оккупации люди — все это свидетельствовало об огромных бедствиях, которые принес человечеству фашизм. Долга и темна была коричневая ночь, окутавшая порабощенные страны Европы, но тем долгожданное и радостнее было Освобождение. Его принесли солдаты с красными звездами на пилотках. Простые и искренние, сильные и мужественные, они принесли свободу, о которой так мечтали и герои этой книги, восторженно встретившие советских воинов-освободителей.

Апрель сорок пятого года… Разве можно забыть этот месяц! Ведь победа над фашизмом принесла нам то, что мы имеем сейчас. И не случайно в книгу об Освобождении я включил небольшую повесть о сегодняшнем дне, о жизни и работе военных летчиков венгерской Народной армии, которые в едином строю с советскими воинами берегут наши общие достижения, наше общее будущее. Героев обоих моих произведений, несмотря на разность судеб и фамилий, объединяет одно — страстное желание жить в мире и дружбе с героическим советским народом, который принес всем народам свободу весной сорок пятого года.

ГЕЗА МОЛЬНАР

ЛЮБОВЬ И ГИБЕЛЬ ЛЕТЧИКА-ИСТРЕБИТЕЛЯ

Очень многие говорят, что не любят военных повестей и романов. Я же не люблю саму войну и не думаю, чтобы здравомыслящие люди могли любить ее. Однако независимо от этого война не раз вторглась в жизнь нашего поколения. Она и сейчас продолжается в нескольких «горячих» уголках нашей планеты. Возможно, настанет время, когда будущие поколения людей будут считать время, в которое жили мы, военным временем.

Они будут думать о нас примерно так, как мы думаем о страшных временах ацтеков. Но до того времени по земле прокатится еще не один военный ураган. Все это мы очень хорошо знаем и потому выступаем против войны, но когда приходит приказ, мы надеваем каску, берем в руки винтовку и идем воевать. Идем, ясно сознавая, что мы и до этого, собственно говоря, воевали, воевали против идей чуждого нам капиталистического мира.

1

Земля уже погрузилась в темноту, а здесь, на высоте девяти тысяч метров, еще ярко светило солнце, заливая своим светом безоблачное небо. И только справа, над горами Матра, висели легкие молочно-розовые облака. Темнота, окутавшая землю, скрыла от взгляда пилота и уже начавшие желтеть пшеничные поля, и скатерти лесов, и город, и обсаженные деревьями дороги. Земля-матушка, дающая нам жизнь! Для нас, летчиков, земля и небо существуют нераздельно. Земля и небо дают нам то, что мы называем жизнью.

Мы летим на МиГ-21 в боевом строю. Мы — это Петер Моравец, Роберт Шагоди и я. Неразлучные друзья. Но если даже когда-нибудь мы и бывали недовольны друг другом, то, поднявшись в воздух, сразу же забываем обо всем. Летим мы клином: впереди Моравец, я — справа, а слева — Шагоди. Летим на минимально допустимом удалении друг от друга. Достаточно малейшего неточного движения ручки — и можно врезаться в машину друга. Но об этом ни один из нас не думает. Мысли об опасности или возможности катастрофы приходят лишь тогда, когда мы уже сидим на земле, а в воздухе все внимание пилота сосредоточено на полете.

Кабина истребителя заполнена множеством приборов, тумблеров, кнопок. Перед глазами танцуют стрелки, а в ушах раздаются то сигналы радиомаяка, то короткие реплики Моравеца и Шагоди, с которыми я связан по радио.

Оглушительно ревет газовая турбина, и отделаться от этого рева можно только тогда, когда перешагнешь за звуковой барьер. В полете все внимание летчика сосредоточено на приборах, и это золотое правило нельзя нарушать, так как глаза, уши и даже звезды могут подвести.

И все же пилот инстинктивно, автоматически, каким-то шестым чувством чувствует тягу двигателя. Если же двигатель отказал, остается стрелой лететь к земле или же постараться сманеврировать, пытаясь во что бы то ни стало вновь запустить двигатель. Когда же это не удастся, остается один-единственный выход — катапультироваться, если, конечно, позволяет высота…

О страхе мы не думаем, но где-то подсознательно в нас все же живет это чувство, которое подсказывает, что в принципе двигатель может отказать, и тогда моментально начнется борьба не на жизнь, а на смерть между машиной и человеком.

Пилот мгновенно чувствует остановку двигателя, и тогда в эфир летят слова: «Я — двадцать седьмой… Я — двадцать седьмой… отказал двигатель…» Услышав такое, радисты на радиомаяке плотнее припадают к своим аппаратам, а пилоты, находящиеся в воздухе, настраиваются на волну терпящего бедствие самолета…

Трудно сказать почему, но летчики, как правило, не любят покидать свой самолет и катапультироваться. И не хотят они этого, видимо, вовсе не потому, что «миг» — очень дорогая машина, стоящая несколько миллионов форинтов. Девять пилотов из десяти, попав в такую ситуацию, попытаются посадить машину на бетонную полосу аэродрома. Но из этих девяти только одному это удается, а иногда даже и одному не удается.

Когда пилоты в ожидании полетов сидят на аэродроме, играют в шахматы, шашки или слушают джазовую музыку из Монте-Карло, иногда разговор у них заходит о гидравлике, в случае отказа которой шасси не выпустишь, и тогда машину или нужно сажать на брюхо или же снова набирать высоту и катапультироваться. Но посадить газотурбинный «миг» на фюзеляж — дело очень сложное: машина может загореться и взорваться. И все же девять пилотов из десяти рискуют.

Агент государственного страхования не заключает с летчиками договоров на страхование жизни.

Когда какого-нибудь пилота снимают с самолета, для него это равносильно самой тяжелой операции. Для летчика возможность летать дороже всего.

…Вот уже и нас поглощает темнота. Мы летим на свою базу на дозвуковой скорости, летим спокойно, ведомые радиомаяком. Через тридцать секунд Моравец посадит свою машину на землю, за ним — я, а за мной — Шагоди.

Катастрофа обычно происходит тогда, когда ее никто не ждет.

Я смотрю вниз, на землю. Справа виднеются огни города, а рядом с ним — подсвеченная взлетно-посадочная полоса аэродрома. Первым должен был сесть Моравец, а мне и Шагоди нужно сделать еще по одному кругу.

Вот Моравец выпустил шасси, а мы, оставляя за собой след, обходим стороной своего ведущего. И вдруг машину Моравеца начало бросать из стороны в сторону. Я стал сближаться с Моравецом, но в тот же миг услышал в своем мегафоне его голос:

— Назад!.. Не приближайся ко мне!..

Я отчетливо слышал голос Моравеца, однако в сторону не отвернул. Мы еще не вышли из полосы света, и краем крыла я почти касался машины друга. Я видел, как Петя как-то неестественно согнулся, как он выплевывал что-то изо рта.

— Петя! Петя! Что с тобой? Ты меня слышишь, Петя?! Отвечай! Петя, отвечай!

Моравец повернул голову в мою сторону и что-то сказал, но до меня дошли только обрывки фразы:

— …Так-то, дружище… взошла луна, но она с ущербом…

Между тем оранжевый диск луны стал серебряным, еще миг — и мы нырнули в темноту.

— Включай сигнальные огни!

Машина Шагоди летит где-то над нами. Я уже не вижу Петиного лица. Виден только его силуэт. Я еще больше сближаюсь с машиной Пети, но сказать ему ничего не успеваю, потому что слышу в мегафоне строгий голос подполковника Черге:

— Пятнадцатый, вы меня слышите? Пятнадцатый, отвечайте, что случилось?..

Наступила длинная пауза, после которой пилот с трудом выдавил из себя:

— Не знаю что… Кровь идет горлом…

— Кровь?..

— Кровь горлом…

— Пятнадцатый, приказываю набрать высоту и катапультироваться!

И снова тишина. Затем:

— Я над городом, не могу…

— Пятнадцатый! Вы слышите меня? Отвечайте! Приказываю набрать высоту и катапультироваться.

И снова немая тишина. Может быть, я больше никогда уже не услышу Петиного голоса.

— Пятнадцатый, наденьте кислородную маску и наберите высоту! Тридцать третий, немедленно садитесь! Посадку разрешаю!

— Я — тридцать третий, вас понял, выполняю!

— Девятый! Девятый! Сделайте круг и садитесь! Как поняли? Прием!

— Я — девятый, вас понял, выполняю!

Машина Шагоди мелькнула светлячком в свете аэродромных прожекторов. Я выпускаю шасси и захожу на посадку. Еще несколько мгновений — и моя машина катится по бетонной полосе. Я гашу скорость и, съехав с бетонки, останавливаю машину. Выскакиваю на траву. Меня тотчас же окружают наши техники.

— Первым должен был сесть Моравец! Почему изменил порядок посадки? — доносится до меня голос старшего лейтенанта Барцы.

Я бросаю сигарету и сажусь на лесенку. Спичек у меня, разумеется, нет. Нет и зажигалки (не положено). Я не в силах произнести ни слова: в горле — спазмы, а глаза прикованы к посадочной полосе. Сердце сжала костистая лапа.

И вдруг мимо меня проносится ястребок.

— Куда?! Куда тебя несет, идиот?! — ору я как оглашенный, но меня, разумеется, никто не слышит. — Там нет бетонки, врежешься в забор!..

В мгновение ока истребитель скатывается с бетонки на взлетное поле и, зарывшись носом в землю, разваливается на части, словно игрушечный. А в следующий миг все это уж объято пламенем.

С оглушительным воем сирен к горящему самолету мчатся пожарные машины и «скорая помощь». Я срываюсь с места и бегу, не чуя под собой ног. Кто-то хватает меня за плечо. Я вырываюсь и бегу дальше, послав на ходу ко всем чертям того, кто пытался меня задержать.

— Назад! Товарищи, все назад! Сейчас начнут рваться боеприпасы! Назад!

Вскоре пожарникам удалось погасить пламя. Я стоял возле обгоревших обломков самолета и рыдал, как ребенок. Слезы ручейками текли по моим грязным от копоти щекам. Меня держал Черге.

2

Старший лейтенант Пулаи вышел из палатки и заспанными глазами посмотрел в сторону аэродрома, окинув взглядом заснеженное летное поле. Потом стал смотреть на голые ветки деревьев, покрывшиеся за ночь инеем.

— Брр… Холодно, черт возьми. — Пулаи вздрогнул и застегнул куртку. Невольно вспомнил, что вчера вечером земля была окутана туманом, а сегодня ярко светит солнце и небо чистое как стеклышко.

Поежившись от холода, офицер пошел к палатке. В голове носились обрывки событий вчерашнего дня. Перед входом в палатку Пулаи остановился и внимательно посмотрел на изуродованное воронками от бомб поле. В стороне стоял обгоревший остов «фрайзлера».

В полдень прилетел почтовый самолет. Никаких надежд получить письмо у Пулаи не было, но на фронте человек всегда надеется, что каким-то чудом получит из дому хотя бы открытку. Все окружили самолет. Капитан Хорански сломал печать на кожаном портфеле с почтой. В этот момент послышался гул самолетов противника. Они шли со стороны солнца. Все врассыпную бросились в близлежащий лесок, но было уже поздно: кругом рвались бомбы, трещали пулеметные очереди. Вокруг Пулаи тоже свистели пули. Он бросился в кусты, прижался к земле и начал царапать ногтями землю, желая зарыться в нее как можно глубже.

Позже, когда все стихло, он услышал крики товарищей и вылез из своего убежища. На опушке леса остановился. На поле горел почтовый «фрайзлер». От него к небу поднимался столб черного дыма. Языки пламени жадно лизали машину.

Пулаи вспомнил, как ему не раз приходилось на своем стареньком УИ-52 перелетать через зону заградительного огня, когда пули прошивали обшивку самолета, но такого панического страха, как теперь, он никогда не испытывал. Прошел через всю войну, а теперь вот нервишки сдали совсем.

Пулаи смотрел на горящий «фрайзлер», думая о том, что Биркаш наверняка сгорел в своей машине. Когда пилот подавал им мешок с почтой, Пулаи видел, что он был привязан ремнями к сиденью.

Долгое время Пулаи презирал летчиков почтовых самолетов вместе с их старыми тихоходными машинами. Но позже он стал завидовать им: на такой «керосинке» можно было лететь низко над землей, чуть ли не задевая крыльями верхушек деревьев, чувствуя себя в безопасности. Такую машину, если забарахлит мотор, свободно можно посадить на любую дорогу.

Старший лейтенант с трудом сделал несколько шагов: ноги, казалось, налились свинцом. Совсем рядом жалобно стонало раненное пулями дерево.

«…Хорошо бы уйти отсюда, пока не поздно», — промелькнула в голове у Пулаи мысль. И тут офицера охватило какое-то странное чувство: он пощупал штаны — они были мокрые.

— А я и не заметил, — проворчал Пулаи. — Я вообще ничего не заметил.

Осмотрел себя. Вид у него был такой, будто он только что вылез из лужи.

Рядом с Пулаи оказался унтер-офицер Чаба.

— Здорово продырявило беднягу Биркаша. Если бы он не был привязан ремнями к сиденью, его еще больше продырявило бы. Каким же дураком бывает человек в некоторые моменты! Вот, например, я сначала залез под самолет, а потом, сам не знаю как, попал под деревья.

Взгляд Чабы Кедеша остановился на брюках Пулаи.

— Я шлепнулся в какую-то лужу, — прошамкал офицер.

В глазах Чабы появились озорные огоньки.

— Я тоже втюрился в какое-то дерьмо, господин старший лейтенант. И что интересно — запачкал одни только штаны.

Ругаясь на чем свет стоит, унтер-офицер пошел в глубь леса к ручью, чтобы снять там запачканные штаны, а старший лейтенант направился в палатку, чтобы переодеться.

«Что-то принесет сегодняшний день? Гитлеровские самолеты давно базируются на аэродроме в Винер-Нойштадте, а мы все загораем в Пане. Дождемся, пока нас всех перебьют здесь…» — думал Пулаи.

От палатки весь аэродром был виден как на ладони. Вчера еще Хорански говорил, что сегодня сюда пришлют целую рабочую роту, которая засыплет все воронки, и тогда снова можно будет летать. Хорански долго спорил с Варьяшем относительно того, какие самолеты атаковали их. Хорански божился, что это были «харрикейны», другой уверял, что это были русские штурмовики, хотя ни тот, ни другой ничего не видели, потому что самолеты заходили со стороны солнца. Все это было не столь важно. Важным было другое — в воздухе не было ни одного своего истребителя, о чем все трусливо помалкивали.

Пулаи прошелся по летному полю и увидел между воронками узкий длинный коридор цельного поля, с которого при желании можно было поднять в воздух машину.

«Уж если мне повезет, как везло до сих пор, — долечу до самого Дебрецена… Самолет оставлю как подарок на аэродроме, а сам подамся домой, к жене».

Пулаи сильно затосковал по дому. Ему казалось, что он уже чувствует мягкие подушки, накрахмаленные белоснежные простыни, пуховое одеяло, чувствует аромат кофе и хороших сигарет, любуется каждым движением жены…

А дочка Катя! Она залезет к нему на колени и обнимет за шею детскими нежными ручонками. Уже больше двух месяцев от них нет никаких вестей.

Пулаи уже обо всем договорился с Кедешем. Если им разрешат лететь без прикрытия истребителей, он сегодня же попытается подняться в воздух. Машина у Пулаи, слава богу, в полной исправности.

Небо между тем стали заволакивать темные тучи. Может быть, хоть это помешает противнику сделать еще один налет на аэродром.

Перед обедом командир вызвал к себе всех офицеров. Выяснилось, что майор Варьяш тоже углядел спасительный коридор и уже отдал приказ заправить трехмоторный «юнкерс».

— Нам приказано доставить в Шопрон важного государственного деятеля. Хочу предупредить вас, господин старший лейтенант, что за своего пассажира вы отвечаете головой. — И майор показал на карте расположение полевого аэродрома возле Шопрона, куда необходимо доставить важного гостя.

«Чтоб ты сдох… — чертыхнулся про себя Пулаи, вытянувшись перед майором. — Эта свинья даже в боевой обстановке считает для себя унизительным обращаться с подчиненными на «ты». Под Харьковом майор сбил два русских самолета, за что получил Железный крест. После этого еще больше задрал нос.

— Все будет в порядке, господин майор, — осклабился в улыбке Пулаи.

Варьяш по-дружески похлопал старшего лейтенанта по плечу.

Самого Варьяша русские сбили под Воронежем. С горем пополам он посадил машину на брюхо, но сильно пострадал сам — получил перелом позвоночника. Несколько месяцев Варьяш пролежал в гипсе, затем его демобилизовали, но вскоре снова призвали, однако летать он уже не мог.

— Я знаю, на вас вполне можно положиться, — проговорил Варьяш. — Я считаю вас одним из лучших… На сборы даю вам двадцать минут.

— Слушаюсь! — ответил Пулаи и, отдав честь, вышел из палатки командира.

Отозвав в сторонку Кедеша, Пулаи сообщил:

— Ну, дружище, летим в Дебрецен. Повезем какую-то важную птицу. Положи автомат под сиденье и осмотри как следует самолет.

— Весь вопрос в том, кто будет радистом. — Кедеш задумался. — Неужели нам опять навяжут этого Лилингера?.. Ну и скотина же он…

— Ничего, автоматом и его можно утихомирить.

— Со стрелком хлопот не будет, — добавил Кедеш.

— Послушай-ка, унтер. Приказываю тебе держать язык за зубами. Вот когда прилетим в Дебрецен, тогда можешь открыть рот… — И старший лейтенант презрительно улыбнулся, разрешив Кедешу идти.

Вскоре техники выкатили из-под деревьев «Юнкерс-52» и установили его на чудом уцелевшей полоске аэродромного поля. Экипаж выстроился у левого крыла. Через несколько минут на дороге, ведущей из леса, показался черный «мерседес», за ним — шестиколесный «ботонд», набитый нилашистами.

Едва «мерседес» остановился, из него проворно выскочил генерал в очках, который обогнал шофера и сам распахнул заднюю дверцу. Из машины вылез энергичный мужчина в черной форме, стянутой портупеей. Нилашисты, ехавшие во второй машине, уже вышли из нее и окружили «мерседес».

— Брат, руководитель нации, майор Фридеш Варьяш покорнейше докладывает вам… — услышал Пулаи петушиный голос майора.

«Неужели это сам Салаши?! — удивился Пулаи. — И с ним какой-то генерал… Может быть, сам Берегори?.. Да если они что-нибудь заметят, не быть нам в Дебрецене… Правда, у нас есть автомат».

Подозвав к себе Кедеша, Пулаи шепнул ему:

— Как только наберем высоту, возьмешь их на мушку.

— Я вас не понял, господин старший лейтенант… — пробормотал Кедеш.

Говорить дальше было нельзя, так как приехавшие приближались к самолету. Лицо Пулаи, побывавшего до этого во многих переделках, стало непроницаемым.

Сделав шаг вперед, старший лейтенант приложил руку к головному убору и громко доложил:

— Брат, руководитель нации, старший лейтенант Карой Пулаи покорнейше докладывает, что самолет к полету подготовлен. Жду ваших распоряжений!

Салаши остановился и пронизывающим взглядом оглядел каждого члена экипажа. Ни один мускул не дрогнул на лице нилашистского главаря. Потом вдруг, резко повернувшись к генералу, Салаши бросил:

— Мы поедем на машинах.

Сев в машину, нилашисты укатили.

Варьяш топтался на одном месте и бормотал:

— Не понимаю, ничего не понимаю. Передумать в последний момент… Что произошло?

— Испугался самолета, господин майор. Или вражеских истребителей. Каждый шаг государственного деятеля связан с большой опасностью… — пытался утешить майора Пулаи, который сам не знал, что и подумать.

«Что мог заметить Салаши по их лицам? Почему он не сел в самолет? Неожиданно появился и так же неожиданно исчез. Не подумал бы этот дурак, Варьяш, что Салаши, как и все одержимые, инстинктивно почувствовал опасность. Разумеется, майора больше всего беспокоит то, как бы Салаши не посчитал лично его ненадежным или же его эскадрилью, которая, как таковая, существует, собственно говоря, только на бумаге…»

Днем из-за туч вдруг вынырнул советский самолет-разведчик, а когда зенитные батареи, стоявшие у Папы, открыли по нему огонь, самолет снова скрылся за тучами. Все ломали голову над тем, что бы это могло значить. Уж не ждать ли нового налета советской авиации?

— Небось снова замышляют какую-нибудь пакость… Готов биться об заклад, что снова нас пробирать будут… — ехидно заметил Кедеш.

Поговорив с майором, немцы вскоре уехали.

Майор Варьяш вызвал к себе Пулаи и сказал:

— Ночью полетите на Чепель. Частям в осажденном Будапеште необходимо оружие и боеприпасы.

— Я не понимаю вас, господин майор… — Пулаи уставился на майора.

— Чего вы не понимаете?

— Всем хорошо известно, что Будапешт полностью окружен русскими.

— Я, кажется, ясно сказал: на Чепеле есть возможность совершить посадку.

— Стоит ли это делать?..

Варьяш, разумеется, знал, что такая попытка была равносильна самоубийству. Сами гитлеровцы на подобное не отваживались и сбрасывали боеприпасы и оружие на парашютах. К тому же ходили упорные слухи, что южная часть острова Чепель уже захвачена русскими, а аэродром они держат под артобстрелом; если до Чепеля вообще удастся долететь, так как у русских сильная противовоздушная оборона. Много прожекторов, зенитных батарей… На этой старой колымаге, да еще с грузом, сманеврировать и то невозможно. Сиди себе в кабине и, обливаясь холодным потом, жди, когда тебя собьют…

— Боеприпасы и оружие, сброшенные на парашютах, не всегда попадают в руки тех, кому они предназначаются, — задумчиво проговорил майор. — Местные жители да партизаны… Положение в Будапеште очень серьезное.

В душе у Пулаи поднялась волна злости: рисковать собственными самолетами гитлеровцы не хотят, да и зачем им это делать, когда на свете есть кретины вроде Варьяша. Ему стоит только свистнуть, как он уже бежит выполнять приказ… И в тот же миг Пулаи решил, что вот и настал подходящий момент, когда они смогут улететь в Дебрецен.

— Это задание я не могу поручить никому другому, — продолжал объяснять Варьяш. — Выполнив задание, немедленно полетите в Шопрон. Ваша машина передается в люфтваффе. А мы здесь за ночь демонтируем аэродром. Мне трудно с вами расставаться, но ничего не поделаешь: приказ есть приказ.

«Ах ты, негодяй, бросаешь меня на верную гибель», — выругался в душе Пулаи.

— Я представил вас к Железному кресту, надеюсь, что вы успеете получить столь высокую награду еще здесь, в Венгрии, — торжественно заявил майор.

«Мне только и не хватало твоих люфтваффе да Железного креста», — подумал про себя Пулаи, а вслух сказал:

— Покорнейше благодарю вас, господин майор!.. Когда я вылетаю?

— Как только подвезут оружие и боеприпасы. С наступлением темноты вылетите отсюда, а с Чепеля — до рассвета.

— Слушаюсь, господин майор!

Варьяш достал бутылку коньяку, налил рюмки.

— Сколько лет вы служили у меня, господин старший лейтенант?

— Три года, господин майор, уже три года.

— Ну тогда, сервус!

— Сервус, господин майор!

— Это к каким же Пулаи ты относишься? Знал я одну Пулаи, уж не родственник ли ты ей случайно?..

— Нет.

— Ага, понятно.

Когда Пулаи вышел из палатки командира, его снова охватил приступ злобы.

«Негодяй! На «ты» перешел! Нужно было бы, глядя ему в морду, высказать все, упомянув обо всех его подлостях. Все равно больше никто не взлетел бы на этом летающем гробу!»

Если бы можно было как-то намекнуть ему, что он не собирается лететь в Будапешт. Встретиться им вряд ли придется, разве что после войны…

И в ту же минуту Пулаи успокоил себя тем, что ни злость, ни месть сейчас ни к чему. Главное заключается в том, что он сможет перелететь в Дебрецен.

Начало смеркаться. Прибыли немецкие грузовики с грузом. Погрузкой руководил Кедеш, а Пулаи залез в спальный мешок немного подремать.

Йошка Шухайда, денщик Пулаи, разбудил его в три часа ночи, поставил перед ним чашку горячего кофе из цикория, принес пимы и парашют. С отвращением глотая черную жидкость, старший лейтенант искоса следил за каждым движением денщика.

— Ну говори, что тебе?

Шухайда замер по стойке «смирно».

— Господин старший лейтенант, прошу вас, возьмите меня с собой!

— Куда?.. Ты что, не знаешь, что мы летим на Чепель? Собьют в два счета.

К Пулаи совсем недавно приставили этого парня, которого он толком не знал, и потому вовсе не собирался рисковать из-за него.

Но Шухайда стоял, переминаясь с ноги на ногу, и боязливо улыбался.

— Неважно, господин старший лейтенант, только возьмите меня с собой.

— Вместе со штабом улетишь в Вену.

— Штабные уже улетели. Все улетели. На аэродроме никого, кроме нас, нет.

Пулаи вышел из палатки, посмотрел в темноту и увидел, как три темные фигуры выкатывали «юнкерс» на взлетную полосу. Кроме этих троих, никого видно не было.

— Возьмите, господин старший лейтенант, — подошел к Пулаи денщик.

— Ладно уж. До Дебрецена посадок не будет.

Шухайда стоял рядом и скулил, как собачонка:

— А что со мной будет, господин старший лейтенант? Дома так ждут меня…

— Лезь быстро в машину, сопляк!

— А палатку не заберем с собой?

— Заткни глотку!

Все пристегнули парашюты. В кабину пилота влезли Пулаи и Кедеш. Пристегнулись ремнями. Лопоухий Лилингер занял свое место у рации и, надев наушники, начал что-то выстукивать ключом. Шухайды нигде не было видно.

Пулаи запустил моторы. Самолет задрожал мелкой дрожью, поглотив все остальные звуки.

И только тогда Пулаи вспомнил, что не спросил стрелка, сел ли он за свой пулемет. Вот он удивится, когда они сядут в Дебрецене…

Командир включил прожекторы. Они выхватили из ночи узкую полоску земли, сжатую с двух сторон воронками от бомб. Полоска казалась невероятно узкой.

Но все же они взлетели. Летели на восток. Без огней. В кабине слабо светились приборы. Стрелка высотомера показывала шестьсот метров: значит, гор уже можно не опасаться.

Через двадцать минут полета Лилингер доложил:

— Чепель отозвался. Аэродром может нас принять, полоса будет освещена.

— Передай, что мы зайдем с северной стороны, — ответил Пулаи радисту.

Ночь оказалась светлой, и было хорошо видно, как перелетали Дунай. Нужно было поворачивать на север, а самолет все летел и летел на восток. Слева внизу виднелись артиллерийские вспышки: бой за Будапешт продолжался.

— Возьми-ка лучше автомат в руки, — сказал командир Кедешу, сидевшему в кресле второго пилота.

Но было уже поздно: Лилингер уже стоял у них за спиной.

— Кедеш, не шевелись, стрелять буду!

Кедеш замер на месте. Пулаи оглянулся и увидел нацеленный на себя автомат Лилингера.

— Берите курс на Чепель, господин старший лейтенант! Мы уже пролетели оба рукава Дуная, а вы все держите на восток!

— Учти, вместе со мной сдохнешь и ты, — огрызнулся Пулаи и наклонился над штурвалом.

— Ошибаетесь. Если не повернете обратно, я выстрелю в вас, а самолет обратно поведет Кедеш.

— Шиш тебе в рыло! — выкрикнул Кедеш, побелев от злости, но все еще не решаясь пошевелиться и достать автомат.

Несколько секунд все трое молчали. Был слышен лишь рев моторов. Командир направления полета не изменил.

— Ну! — заорал Лилингер. — Тогда сдохнем все вместе!

Эти секунды всем казались бесконечными. Пулаи ждал автоматной очереди, но ее почему-то не было. Вдруг он услышал какой-то шум и оглянулся.

Лилингер, уронив голову на грудь, сполз на пол, а над ним возвышался Шухайда с карабином, которым он только что ударил радиста по затылку.

— Поделом тебе, паршивый шваб! — бросил Шухайда и вырвал автомат из рук радиста.

— Вот мы и заново родились! — Кедеш истерически захохотал.

Пулаи, оторвав одну руку от штурвала, притянул к себе денщика и сжал ему плечо.

— С этой тварью что делать? — спросил Шухайда.

— Оттащи в радиорубку и не спускай с него глаз!

Дверь за денщиком захлопнулась. Теперь командир мог полностью сосредоточиться на полете. Ни Пулаи, ни Кедеш не произнесли ни слова, но оба прекрасно понимали, что им должно чертовски повезти, если удастся добраться до Дебрецена. Русские в любой момент могут направить на их неуклюжего бегемота ночных истребителей, и тогда им конец. А если не это, то на дебреценском аэродроме… Пулаи вырос в тех краях, в Дебрецене начал летать, сначала на планерах, потом на самолетах, так что прекрасно знал там каждый хутор, каждую ложбинку, мог посадить машину даже вслепую. Вот только найдется ли свободная полоса? Да не откроют ли русские по ним огня при заходе на посадку?..

Внизу промелькнули огоньки Сольнока. Было хорошо видно змейку Тисы, по которой можно было ориентироваться. Через несколько минут позади остались Кишуйсалаш, Карцаг, Пюшпекладань.

Пулаи стал заходить на посадку, когда услышал за спиной снова голос Лилингера, только на сей раз он не требовал, не угрожал, а просил и умолял:

— Не выдавайте меня, господин старший лейтенант… Я ведь тоже венгр…

— Тварь ты подлая, а не венгр, — бросил Пулаи.

— У меня семья, детишки, господин старший лейтенант… Умоляю вас, не выдавайте…

— Пошел прочь, крыса, а то как садану…

Светила полная луна. Летели уже над крышами домов.

Сели благополучно.

Когда советские солдаты подъехали к самолету на машинах, весь экипаж выстроился на земле под крылом. Здесь же стоял и Лилингер, которого командир великодушно простил в последний момент.

Временное национальное правительство, находившееся в Дебрецене, наградило всех членов экипажа за перелет на его сторону орденом Свободы.

3

Обнявшись с Шагоди и поддерживая друг друга, мы пошли к зданию. Я с трудом приходил в себя. Я, Петя и Роби были неразлучными друзьями. Более неразлучной тройки в наших военно-воздушных силах не было.

Теперь Пети не стало, а его фотография попала на доску отважных. Мы остались вдвоем.

Мне впервые приходилось вот так неожиданно терять самого близкого для меня человека, и потому я не знал, что же мне теперь делать. Слезы снова и снова набегали на глаза. Я всхлипывал. А ведь до этого я даже представить себе не мог, что мужчины могут плакать.

Бледный Роберт Шагоди шел рядом со мной и разговаривал сам с собой:

— Что же такое могло случиться с Петером? Такой здоровенный малый, у него и насморка-то никогда не было, и вдруг… Как же это так? — И, обратившись ко мне, добавил: — Ну, Пиштике… может, завтра вот так и я… Постарайся успокоиться, все равно уже ничего не изменишь… Когда мы пошли в пилоты, знали, что… Кто-то всегда… Нужно только извлечь уроки из этого, если их можно извлечь…

Хорошо еще, что рядом со мной шел Роби, который поддерживал меня за плечи. Мы с Петей всегда в трудную минуту искали поддержки у Роби, и находили ее. Он всегда умел поддержать, дать толковый совет, одолжить денег. У него всегда находились нужные слова, иногда они казались несколько грубоватыми, но зато были довольно убедительными.

— Ну ты, распустил нюни! Возьми себя в руки и будь мужчиной! Из армии все равно не уйдешь! Летать все равно не перестанешь! Вон зеленые юнцы что делают! Так неужели ты раскиснешь? Да в таком положении, наоборот, нужно крепиться…

И он начинал объяснять, как нужно сажать машину в такой ситуации, подкрепляя свои слова жестами.

У Шагоди была особая склонность к летному делу, к математике, к аэродинамике, к русскому языку, как ни у кого из нас. Мы все прекрасно понимали, что он по своим знаниям на голову выше нас. Он был среди нас первым, но в то же время оставался таким простым и непосредственным, что не вызывал ни зависти, ни злобы. Обычно он был откровенным и несколько прямолинейным, но, стоило кому-нибудь из ребят попасть в беду, он сломя голову спешил на помощь.

Наша неразлучная тройка редко говорила о Шагоди, но он всегда был нашим вожаком и сам тяготел к нам.

Я был женат, у Роби тоже была жена, один только Петя сначала был холостяком, однако это нисколько не мешало нашей дружбе. В нашу тройку мы больше никого не допускали: нам и втроем было хорошо.

Когда мы шли к раздевалке, у меня вдруг мелькнула мысль: а что мы скажем Кате? И я почти физически ощутил ту боль и те страдания, которые охватят женщину, как только ей скажут о смерти мужа. Мне даже стало как-то не по себе. Я просто-напросто испугался за нее. И тут же я подумал о своей жене: «А как бы перенесла такое известие Марта?.. Да и мне самому как жить завтра?..»

После душа я немного пришел в себя. Смыв с себя копоть и грязь, переоделся в чистое белье и уже хотел было идти домой, как зазвонил телефон. Звонил Черге. Просил зайти к нему.

Когда я вошел к Черге, он сидел за своим письменным столом. Казалось, подполковник постарел на несколько лет. Показав мне на стул, он усталым движением руки разгладил лицо.

— Прошу тебя, помоги мне, пожалуйста. Ведь вы с майором Моравец были друзьями… Ты наверняка не раз бывал у него дома, хорошо знаешь его жену. Я с ней знаком, но видел ее мельком. Будет лучше, если ты… А уже завтра я сам навещу ее.

— Хорошо, товарищ подполковник, я попытаюсь.

Когда я плелся домой, в голову невольно пришла мысль: «В каждой смерти есть что-то странное, что пугает, отталкивает. Если в доме есть мертвец, собака начинает выть по хозяину, лошадь и та шарахается от трупа».

Сначала я решил поговорить с Мартой. Будет лучше, если к жене друга я пойду не один, а с женой.

Подойдя к дому, позвонил. Дверь открыла Марта. Она бросилась мне на шею и так стиснула, что я чуть было не задохнулся в ее объятиях. Я поцеловал ее, погладил по волосам.

— Знаешь?..

Она понимающе кивнула и, вытирая слезы, пошла в кухню. Бросив фуражку и китель, я опустился в кресло.

В комнате был включен радиоприемник. И вдруг я услышал: «Я двадцать пятый… Я двадцать пятый. Поднимитесь на высоту пятнадцать тысяч метров. Как поняли меня? Прием…»

Я подошел к приемнику (это был старенький «Орион»), который был включен на УКВ. Вот откуда моя жена все знает. Но как она узнала длину волны, на которой мы вели переговоры? Ведь длина волны засекречена.

Марта вернулась из кухни, неся на подносике кусок холодной курицы и бокал апельсинового сока со льдом.

— Послушай, ты давно слушаешь такие передачи? — Я кивнул в сторону радиоприемника.

— Давно. Точно не помню.

— А как ты узнаешь нужную длину волны?

— Ее знает каждая женщина, у которой муж летчик. Сначала напала совершенно случайно. А что, разве это плохо?..

— Очень плохо: ведь об этом могут узнать и другие женщины. Это, дорогая, не игрушка.

Марта села и устремила на меня взгляд, полный женской нежности, в то же время в ее глазах застыла печаль: ей было искренне жаль Петю.

— Как ты думаешь, разве я смогла бы сидеть и ждать тебя, не зная, что с тобой?.. А тут включишь радио — и ты как будто рядом… Ведь ты, когда уходил из дому, обманул меня, сказав, что вы готовитесь к инспекторской проверке и сегодня в воздух подниматься не будете… А я сразу почувствовала, что ты просто хочешь успокоить меня.

— И тебе было легче?

— Да, легче. Я как бы была рядом с тобой.

Спорить с Мартой не имело никакого смысла. А я-то думал, что по ночам, когда я выполняю ночные полеты, жена преспокойно спит, а она, оказывается, сидит у радио и слушает мои переговоры. Слать ложится только тогда, когда я оказываюсь уже на земле.

Голова у меня словно налилась свинцом. Все в ней перемешалось: сказывались последствия катастрофы.

Жены летчиков… Оказывается, есть жены, которые отличаются от всех других жен…

Я твердо решил на следующий же день рассказать подполковнику Черге, как наши жены подслушивают по УКВ наши радиопереговоры, которые мы ведем в полете.

— А Катя… Она тоже все знает? — спросил я жену.

— У Моравеца радиоприемник без УКВ. Когда у Пети бывают ночные полеты, она приходит ко мне.

«Странно, как наши жены боятся ночных полетов», — подумал я, а вслух спросил:

— Сегодня она не была у тебя?

— Сегодня нет.

— Значит, она еще ничего не знает?

— Может быть, и знает.

— Пойдешь со мной? Нужно как-то сказать ей об этом.

— Пойду.

Такая уж у меня Марта: она не станет закатывать истерик, не потеряет головы, не станет рыдать, причитая, что же теперь с нами будет, а вдруг однажды такое случится и со мной… Она хорошо знала, за кого шла замуж, понимает, что такое быть женой летчика.

Мы шли по улице мимо серых, выцветших домов, которые состарились раньше времени. Вот и штукатурка кое-где уже облетела, потому что строили эти корпуса в начале пятидесятых годов, строили побыстрее, ведь именно в те годы страна вновь создавала военную авиацию, и летчикам нужно было где-то жить. Жили мы тогда в маленьких неудобных комнатках. Весь район был похож на одну сплошную казарму.

— Я бы охотно отказался от такого визита, — сказал я и тяжело вздохнул.

Марта молча сжала мою руку и вытерла глаза. За всю дорогу мы не сказали больше ни единого слова.

Мы долго звонили: нам никто не открывал. В соседней квартире жил капитан Божоки, от жены которого мы узнали, что Катя утром куда-то уехала. Соседка встретила ее на остановке автобуса, в руках у нее был чемодан: возможно, она поехала проведать свою мать.

На следующее утро я снова зашел к Кате, но ее дома не оказалось. Не вернулась она ни вечером, ни на следующее утро. Никто не знал, куда она делась.

Подполковник Черге послал официальное письмо родителям Пети, а матери Кати дал телеграмму, в которой просил Катю немедленно прибыть на базу. Но Катя и на это не откликнулась.

А мы, как и раньше, ходили на дежурства, только полеты на время, пока велось расследование причин катастрофы, были запрещены. Уж так бывает, что беда в одиночку не ходит, и за первой катастрофой может последовать вторая. Летчики ходили какие-то нервные, взбудораженные. «Доносчик», как летчики называли регистрирующий прибор, находившийся в хвостовой части самолета, остался целехоньким и показывал, что пилот вполне мог катапультироваться а машина работала безукоризненно. Я своими глазами видел, как у Пети изо рта текла кровь. А подполковник Черге своими ушами слышал, как Петя отказался выполнить его приказ и катапультироваться. Петя не хотел, чтобы машина упала на город.

Нам сообщили, что летчик-истребитель первого класса майор Петер Моравец во время полета почувствовал себя плохо (у него произошло кровоизлияние), в результате чего ударился о бетонную полосу, самолет загорелся. От майора ничего не осталось. Часов или пуговиц и тех не нашли. Майор Петер Моравец канул в небытие. Специальная комиссия самым тщательным образом обследовала обломки сгоревшего самолета, а затем их собрали и увезли на грузовике. Однако исследование причин катастрофы все еще продолжалось.

Члены комиссии опросили всех тех, кто мог сказать что-нибудь о Моравеце: порой опросы дают больше, чем показатели приборов.

Но мы, летчики, никак не могли сжиться с мыслью, что Пети уже нет и никогда не будет с нами.

Казалось, он войдет сейчас и скажет:

— А знаете ли вы, что лучше рюмки коньяку?

Все мы хорошо знали, что он ответит, но молчали, а Шагоди недовольно говорил:

— Ну уж сам говори, а то тебе не терпится.

Петя совал в рот сигарету и начинал искать в кармане спички. Не вынимая сигареты изо рта, бормотал:

— Вот что я вам скажу, друзья… Две рюмки коньяку намного лучше, чем одна. Так что прямо в корчму, где каждый выпьет по рюмке коньяку. Плачу я. — И не шевелясь, он смотрел перед собой, наслаждаясь нашим замешательством, а потом тихо продолжал: — Дело в том, друзья, что в мою холостяцкую квартиру вошла женщина. Представляете себе, в мою медвежью берлогу вошла женщина…

Даже нам с Шагоди он не сказал, кто была его избранница. Каково же было наше удивление, когда мы узнали, что этой избранницей была Катя Пулаи.

Когда мы вышли из загса, я сказал Шагоди:

— Видишь ли, старик, этот наш друг не такой уж лопух. Смотри-ка, завладел Катей, правда окольным путем, но завладел.

Шагоди долго шел молча, а потом ответил:

— Пусть они будут счастливы.

Я остановился и с удивлением спросил:

— А в чем, собственно говоря, дело?

— Видишь ли, если подходить к этому делу серьезно, то… Да ты и сам знаешь, что они не созданы друг для друга… Это небо и земля. Вообще-то, я этого не знаю. Катю я уже давно не видел… Считай, этак лет пятнадцать… Сейчас ей, поди, года тридцать три…

— Это и хорошо, уже не девочка, — заметил я. — Хотя она и тогда была отнюдь не глупой и очень милой девушкой…

Шагоди почему-то мои слова вывели из себя, и он со злостью сказал:

— Послушай, друг, мы что, будем корчить друг перед другом из себя джентльменов или же будем здраво смотреть на вещи? Катя действительно очень умная и чувствительная женщина. Петя же — рубаха-парень, и я очень рад, что у меня два настоящих друга. Ты и он. Плохого я ему не желаю, но если бы интересовались моим мнением, я бы постарался отговорить его от этого брака.

— От такого нельзя отговаривать, — отрезал я.

— Еще как можно! — заорал Шагоди. — Человек не имеет права сидеть сложа руки и смотреть, как его друг падает в пропасть! Да что я тебе объясняю, ты и сам хорошо знаешь, как он упрям…

— Так или иначе, но теперь уже ничего не изменишь.

Дальше мы шли молча, думая каждый о своем. Когда подошли к дому, в котором жил Шагоди, я спросил:

— А откуда ты так хорошо знаешь Катю? Особенно то, какой она стала сейчас…

У меня возникло подозрение, что между Шагоди и Катей что-то было. Знаком я с ним был не первый год, но Шагоди никогда ничего не рассказывал мне о своих похождениях.

— Когда я ездил в Будапешт, — не задумываясь ответил Шагоди, — всегда оставлял свою машину во дворе у Пулаи. Он здорово разбирался в машинах. Ты ведь тоже знаешь, как Пулаи любил копаться в моторе… Между мною и Катей ничего не могло быть, так как в ту пору я ухаживал за Хеди. А Катя была влюблена в того самого парашютиста, который позднее разбился. Одним словом, жена Пулаи рассказывала мне о Кате абсолютно все, а иногда я и сам видел ее. Было даже так, что несколько раз мы с ней сидели в кафе за чашечкой кофе. Просто как друзья, болтали обо всем, что в голову придет… Правда, в последние годы я потерял ее из виду.

— С тех пор, как Пулаи…

— Точно, точно, я нашел себе другое место для стоянки машины…

Вскоре после женитьбы Пети мы находились на дежурстве и сидели в комнате дежурных летчиков затянутые в скафандры и готовые в любой момент получить приказ вскочить в «джип» и мчаться к своим «мигам», чтобы через какие-нибудь несколько секунд свечой взмыть в осеннее дождливое небо. Сидели и, как всегда, сражались в шахматы. Я еще тогда подумал, что, возможно, так и просидим до конца дежурства без дела, а потом пойдем домой и завалимся спать. И вот когда я об этом подумал, Шагоди, воспользовавшись моей растерянностью, ладьей взял у меня королеву. Я ударил по его ладье своей и снял ее. Меня взяло зло, что я так глупо начал проигрывать партию. Я утешал себя тем, что у меня преимущество в пешках и что я еще могу взять реванш.

Петя сидел рядом и, куря сигарету, следил за игрой.

Шагоди возьми да и спроси его:

— Ну, что ты нахмурился? Что стряслось?

— Жена не любит мою собаку. А мне кажется, что собака ее прямо-таки обожает.

Выиграв у меня партию, Шагоди отодвинул от себя шахматную доску и, сощурив глаза, пристально посмотрел на Петра.

— Из этого положения очень легко выйти, дружище. Нужно отделаться от собаки, и чем быстрее, тем лучше.

Но Петя не хотел сдаваться:

— Неужели так трудно привыкнуть к песику? Уж если сама не любит, то могла бы ради меня…

Это была довольно печальная история. Самсона — так звали собаку — Петя взял к себе, когда тот был совсем крохотным щенком.

— Видишь ли, твоя Катя не хочет делить тебя ни с кем, даже с Самсоном. Это вполне нормальное явление. Собака — благородное животное, но не все их любят. Вот есть же люди, которые терпеть не могут устриц.

— Глупости, — запротестовал Петя. — Как можно собаку сравнивать с какими-то устрицами?

— Дорогой, я лично люблю и устриц и собак. Но есть люди, которые, кажется, умрут, если их заставить проглотить устрицу…

— Но собаку ведь не нужно глотать, — не успокаивался Петя.

— В душе ее тоже нужно принимать, а есть люди, которые их, этих собак, терпеть не могут. Тебе нужно расстаться с твоим псом.

— А куда я его дену? Отдать чужому человеку не могу.

Шагоди задумчиво провел по верхней губе ногтем большого пальца.

— Мы с тобой друзья… Так вот я и забираю твоего пса, да еще и заплачу тебе за него.

Моравец был растроган:

— Роби, дорогой!.. Ты даже не представляешь, какое доброе дело ты сделал… Это я заплачу тебе…

Но Шагоди решительно запротестовал:

— Мы оба любим собак, и ты, и я, и моя Маргит. Я, разумеется, возьму собаку при условии, что куплю ее у тебя.

В этот момент раздался сигнал боевой тревоги. Шагоди сорвал печать с синего конверта. В нем были указания, как следует действовать по сигналу боевой тревоги.

«Джип» стоял у порога. Все вскочили в него, так и не договорившись окончательно о Самсоне.

Кончилось это дело тем, что Петя даром отдал собаку Шагоди. Однако Самсон никак не привыкал к новому месту. Стоило только кому-нибудь приоткрыть входную дверь, как пес выскакивал во двор и бежал сломя голову к Моравецу.

В конце концов Шагоди продал Самсона, а вместо него купил лайку, которая никого, кроме хозяина, не подпускала к себе. Жену Шагоди лайка с горем пополам терпела, а чужих и близко к себе не подпускала.

Время от времени кто-нибудь из нас обязательно вспоминал Петю: «А помнишь, когда…»

Разумеется, все мы очень хорошо помнили его. Петя не исчез. Он незримо был с нами.

Между тем комиссия продолжала расследовать причины катастрофы. Члены ее не давали покоя нашим врачам. Все интересовались, не болел ли Петя чем-нибудь, не замечал ли кто-нибудь за ним странностей.

Врачи показывали им медицинскую книжку Пети, в которую были занесены результаты всех медосмотров. В конце стояло заключение: «Здоров, к полетам допущен». Но разве можно было все предусмотреть на осмотрах? Теоретически можно, а практически нет. В полете у летчика может лопнуть какой-нибудь сосуд, и тогда возможно то, что произошло с Петей.

4

В одном из укромных отсеков «юнкерса» Кедеш откармливал трех маленьких поросят. Пулаи знал об этом, но закрывал на это глаза. Этих поросят Кедеш выменял у одного цыгана за три пачки сигарет и две пачки табаку. Поросята, на удивление, быстро привыкли к гулу моторов и трескотне пулеметов и росли не по дням, а по часам. Кедеш мечтал о том времени, когда кончится война, и он сфотографируется на память вместе со своими «воздушными» поросятами. Кормил животных и ухаживал за ними Шухайда, у которого это получалось совсем неплохо.

Благополучно приземлившись на аэродроме в Дебрецене, экипаж торжественно отпраздновал свой переход на сторону Временного национального правительства, которое решало множество очень важных вопросов. Поэтому о старом «юнкерсе» временно забыли.

Две недели Пулаи слонялся без дела, а в середине февраля его обуяла такая тоска по дому, что он решил поехать в Будапешт.

Три поросенка были вызволены из необычного хлева и поделены. Один достался Шухайде, который не долго думая положил его в мешок и отправился в Хайдубагаш навестить своих родных. По дороге Шухайда был задержан советским патрулем и доставлен для разбирательства в комендатуру, где добровольно подарил поросенка повару. Тот мастерски зажарил его на обед. Не забыли и Шухайду. Ему подали здоровенный кусок жареного мяса. Установив личность Шухайды, ему разрешили идти дальше.

В доме Шухайды по случаю его прихода собралось полсела. Земляки, разинув рты, слушали «правдоподобный» рассказ Шухайды о том, как мужественно вел он себя на борту бомбардировщика и как торжественно их встречали на дебреценском аэродроме: была выстроена даже парадная рота.

Пулаи и Кедеш совершили замечательную сделку. Они предусмотрительно подарили своих поросят старшине-грузину, а когда после этого они рассказали этому замечательному парню о своих планах, тот в свою очередь был настолько великодушен, что отдал им старенький, искореженный гранатой «паккард», стоявший без дела во дворе, где располагался старшина со своими бравыми ребятами.

Пулаи и Кедеш трое суток возились с этой развалиной, но все же довели «паккард» до такого состояния, что на нем можно было доехать до Будапешта, который к тому времени был полностью освобожден советскими войсками. Друзья предусмотрительно запаслись русскими и венгерскими справками, которые им любезно выдали в советской комендатуре, и двинулись в путь.

Кедеш сошел в Кишпеште, а Пулаи проехал по всему Будапешту, минуя одну разрушенную улицу за другой, и добрался до площади Кальвина. В голове была одна-единственная мысль: «Жива ли жена и детишки и не разбомбило ли их дом? Не сбежали ли они, чего доброго, на Запад, поддавшись панике?»

Дом, в котором они жили, лежал в развалинах. Правда, каким-то чудом уцелела стена, выходившая в гостиную, и на ней висела картина в позолоченной раме, на которой был изображен осенний пейзаж с багряным закатом. Это была любимая картина Пулаи, а сейчас, в столь странной обстановке, она напомнила ему о времени, которое было давным-давно и которое уже невозможно было вернуть…

Пулаи остолбенел. За долгие годы войны ему немало пришлось увидеть и пережить, но весь ужас войны он наиболее остро почувствовал именно в этот момент.

Из-за полуразрушенных ворот медленно вышла старушка в солдатских ботинках. Увидев Пулаи, она со слезами бросилась ему на шею:

— Карчи! Дорогой мой!

Это была Эдит, жена Пулаи. Оказалось, она с дочкой спряталась в убежище.

Пулаи не оставалось ничего другого, как начать жизнь сначала. От трехкомнатной квартиры, обставленной дорогой мебелью и устланной пушистыми коврами, не осталось ничего. Но, к счастью, не только в этом заключалось богатство семьи Пулаи, отец которого был богатым торговцем кожей. В свое время он начинал с малого, но постепенно разбогател настолько, что отдал сына учиться в политехнический институт на инженера, а сам не без оснований стал подумывать о небольшом кожевенном заводе с самым современным оборудованием. Сын унаследовал от своего родителя вкус к торговле и был не прочь пойти по его стезе. Война, как сначала казалось, нисколько не перечеркнула их планов, а лишь отодвинула их осуществление на более позднее время.

Но на деле все оказалось иначе. Мастерская сгорела во время бомбардировки, склад с кожами разграбили жители. Отец не вынес всего этого и умер от разрыва сердца.

Служа в авиации, Карой Пулаи привык к опасностям и риску. Пристроив на время жену и дочку у жены Кедеша, Пулаи по договоренности с унтер-офицером стал спекулировать продуктами, благо «паккард» оказался на редкость выносливым и безукоризненно бегал даже по изуродованным войной дорогам. Они торговали салом, мукой, маслом, закупая их в селах и втридорога сбывая в Будапеште. Правда, занятие это было небезопасным. Но вскоре они пошли на больший риск, перевозя контрабандой пенициллин в Югославию, благо границы были тогда открыты.

И вот однажды во время очередной поездки в Сербию Пулаи вдруг вспомнил о стареньком «юнкерсе», который они посадили в Дебрецене. В голову пришла мысль обратиться к местным властям с предложением организовать доставку продуктов питания на этой развалине из Румынии.

Когда закончился период инфляции, у Пулаи снова была трехкомнатная квартира, но только уже не на площади Кальмана, а в лучшем районе на набережной Дуная, с окнами, выходящими на разрушенный королевский дворец и Цепной мост.

Кедеш работал на железной дороге, а Пулаи, как толкового инженера, пригласили на комбинат «Маваг». Работать Пулаи умел и любил, так что приглашения сыпались к нему со всех сторон.

Однажды летом — было это в воскресенье — к Пулаи зашел Кедеш.

— Карой, дружище, у нас вновь возобновились полеты на спортивных самолетах… Не заняться ли и нам этим делом?..

— Э-э, коллега, я уже целых два месяца являюсь инструктором, правда на общественных началах, на Будаёршском аэродроме…

На следующий день Пулаи устроил инструктором летного дела и своего друга Кедеша. Сделать это было не очень трудно, так как перед награжденным орденом Свободы в те времена все двери были открыты.

Работая в летном лагере, Кедеш был строг, но справедлив к курсантам и требовал от них строжайшего выполнения всех установленных правил.

Правда, порой он был грубоват, но курсанты не сердились на него, так как видели, что старается он для их же блага. Однако нашлись среди курсантов и такие, кто считал методы Кедеша фашистскими и обращался с жалобами на него к старшему инструктору. Пулаи, который, разумеется, обещал во всем разобраться.

— Ты, горячая голова! Неужели ты не понимаешь, что в наше время уже нельзя действовать по старинке, — отчитывал он Кедеша, несмотря на то что относился к нему по-прежнему хорошо.

— Я, Карой, считаю, что, если мы будем любезничать с курсантами, обращаться с ними, как с кисейными барышнями, никогда не сделаем из них хороших пилотов!

— Эти ребята летают на машинах, крылья которых держатся, можно сказать, на соплях, так что не забывай об этом. Мы, брат, живем в эпоху, когда каждый полет — геройство. Через каких-нибудь десять лет все будут говорить об авиации наших дней, как мы говорим о полете Блерио через Ла-Манш. Сейчас ни одна отрасль техники не развивается так быстро, как авиация. Представь себе — англичане и американцы уже бороздят небо на безвинтовых, газотурбинных самолетах. Не нужно много ума, чтобы предвидеть, что теперь Венгрия встанет на новый путь, путь строительства социализма. Я на твоем месте давным-давно бы вступил в компартию и стал бы большим человеком.

— А почему не вступаешь ты, друг Карой? — осторожно спросил Кедеш, который был на два года старше Пулаи.

— А потому, коллега, что в моей голове мозг, а не куча старого ржавого железа, как в твоей, а еще потому, что я был господином, а не пролетарием. К тому же у меня есть диплом о высшем образовании, опять-таки — буржуазный диплом, и передо мной и без этого будут заискивать, а ты без этого отстанешь и пропадешь.

Кедеш долго молчал. Потом сказал:

— Я хотел бы попасть на курсы машинистов.

Пулаи смерил насмешливым взглядом своего начавшего уже лысеть друга и сказал:

— Я вижу, ты точишь зуб на машиниста электровоза. Что ж, хорошо, можешь подавать заявление, а я помогу.

Кедеш не был карьеристом и потому осторожно шел к своей цели. Ему повезло: Густав Шагоди, сын которого увлекался планерным делом и потому хорошо знал Кедеша, оказался главным инспектором в управлении железных дорог и мог замолвить за Кедеша словечко. Пулаи тоже сдержал свое слово, оказав другу большую помощь в физике, алгебре и электромеханике, и тот в конце концов благополучно сдал все экзамены и был зачислен в локомотивную бригаду. Однако и дальнейшее продвижение Кедеша по службе во многом зависело от старшего инспектора Шагоди. А когда два года спустя после сдачи экзаменов на аттестат зрелости сын Кедеша был зачислен на летные курсы по подготовке пилотов, счастливее Кедеша-отца, казалось, не было человека. Роби Кедеш сразу же завоевал симпатии своих товарищей.

…Группа курсантов, набранная летом тысяча девятьсот пятидесятого года, состояла из молодых парней, каждому из которых было не более двадцати лет, а все они только что окончили гимназию и получили аттестаты зрелости.

Ребята просыпались с рассветом. Выходя из палаток, подставляли лица свежему ветру, внимательно разглядывали небо, и, если оно было чистым и безоблачным, радости их не было предела.

Все они еще не видели настоящей жизни. Жили иллюзиями, мечтали о приключениях и героических подвигах и, разумеется, о любви. Все казалось им очень интересным и увлекательным. Они переживали, болели за результаты полетов, но настоящего страха, который сковывает душу и сжимает сердце, еще не знали. Любой из них садился в самолет, пристегивался к сиденью и, взявшись за штурвал, не отрывая взгляда от горизонта, взмывал в небо. Они, разумеется, знали, что иногда с самолетами что-то происходит, они падают на землю и разбиваются. Как правило, разбиваются и летчики. Однако ни один из них не думал, что подобное может случиться именно с ним. Высота, скорость полета, послушность самолета малейшему движению руки — все это наполняло их сердца радостью.

Сейчас вся группа сидела на траве и отдыхала.

— У нас есть еще двадцать минут, — сказал ребятам Кедеш, — и старший инструктор совершит для нас показательный полет. Первым полетит Моравец, за ним — Шагоди. Сделать два круга над аэродромом, затем пролететь над грузовой железнодорожной станцией, машиностроительным заводом, высота — триста метров, скорость — двести километров в час. Особое внимание обратить на взлет и посадку.

Моравец понимал, что последняя фраза относится в первую очередь к нему, а вернее, только к нему одному.

— Понятно, товарищ инструктор. Альфой и омегой каждого полета является взлет и посадка, — ответил Шагоди.

Ребята с трудом сдерживали смех, так как знали, что сейчас инструктор воспользуется случаем и прочтет им нотацию. И не ошиблись.

— Альфой и омегой каждого полета является точное выполнение всех указаний командира. Большинство катастроф происходит при взлете и посадке. В воздухе и обезьяна может управлять машиной…

В этот момент техники выкатили из ангара новенький чешский учебный самолет. Старший инструктор Пулаи проворно залез в кабину, закрыл фонарь над головой и запустил двигатель. Через несколько секунд самолетик, подпрыгивая, побежал по полю, а затем оторвался от земли и стал набирать высоту.

— Вот это взлет! — восторженно закричал Кедеш. — Только не вздумайте и вы так, ничего не получится, только разобьетесь. На такое способен только господин инструктор!

Через несколько мгновений самолет свечой взмыл в высоту. Сделав элегантно несколько фигур высшего пилотажа, самолет снова оказался над аэродромом.

— «Старик» тренируется перед соревнованиями, которые состоятся в Балатонфельдваре двадцать первого сентября, в День Народной армии, — пояснил курсантам Кедеш, когда самолет снова удалился от аэродрома.

Двадцать минут находился Пулаи в воздухе, показав за это время курсантам целый каскад головокружительных фигур высшего пилотажа.

— Фантастично! — воскликнул Моравец.

— Этот «старик» умеет все, но только зачем так захлебываться от восторга? — несколько охладил друга Шагоди. — Любой летчик-истребитель выполнит все эти фигуры.

— Да, восторгаюсь! Ну и что? Сам Чаби сказал, что другого такого пилота по всей Венгрии не найдешь…

— За свои восторги тебе, Петя, когда-нибудь расплачиваться придется. За свою слепую доверчивость, я имею в виду.

Когда Пулаи сел, курсанты подбежали к самолету, окружили инструктора, шумно высказывая Свой восторг.

— Со временем все это будете выполнять и вы, — сказал Пулаи, снимая с себя парашют. — Для этого нужно пробыть в небе несколько тысяч часов, ну и немного удачи.

— Несколько тысяч летных часов, — почти по слогам повторял Моравец, когда друзья шли по полю к своим машинам.

— А сколько за годы войны налетал наш «старик»?.. — спросил Пишта Денеш.

— Он тоже не сразу с этого начинал… — ответил Шагоди и добавил: — Послушай, Петя! Попробуй убедить себя, что и ты способен на такое же! Вся твоя слабость в том и заключается, что ты сам заранее убедил себя в собственной беспомощности.

— Да отстань ты от меня наконец! Привязался! — бросил сквозь зубы Моравец. — Найди себе другое занятие…

— Небо ждет вас, друзья. По машинам! — раздалась команда Кедеша.

Моравец залез в кабину.

— Легче, нежнее, не прибавляй сразу много газа… — поучал Кедеш.

— Не беспокойся, все будет в порядке… — Моравец кисло улыбнулся и, словно школьник, стал повторять про себя, что и как он должен делать.

Самолет побежал по полю и, оторвавшись от земли, взлетел. Кедеш, приложив ладони козырьком к глазам, смотрел за полетом своего ученика.

Когда аэродром остался позади, Петя забыл обо всем на свете, целиком поддавшись очарованию полета. Он проверил показания всех приборов и повернул к товарной железнодорожной станции, затем сделал плавный разворот и, пролетев над заводом, повернул к аэродрому.

Петя посмотрел вниз и, увидев узенькую полоску аэродрома, сам не зная почему, удивился, как можно посадить такую махину на эту полоску. И хотя он знал, что по мере снижения эта полоска превратится в нормальную взлетно-посадочную полосу, сердце все же так и замирало.

«Что это я так распустился! — ругал он себя. — Все будет хорошо. — Но в голове жила назойливая, как муха, фраза: «…самое большое количество катастроф происходит при взлете и посадке». На лбу выступил пот. Движения стали какими-то судорожными.

Он повел самолет на посадку. Навстречу, увеличиваясь в размерах, летели тополя и аэродромные ангары. Вот под фюзеляжем самолета показалась бетонная полоса. Тут уж нужно ориентироваться не на приборы, а на собственную интуицию. Еще мгновение — и машину сильно встряхнуло: это колеса шасси коснулись земли и побежали по ней. Петя с облегчением вздохнул и стал притормаживать.

К самолету подбежал Пишта Денеш и стал помогать Пете снимать плексигласовый купол кабины.

Подойдя к инструктору и приложив руку к козырьку шлема, Петя доложил:

— Полетное задание выполнено!

— Выполнено, но как! — воскликнул инструктор. — Если посадить на твое место обезьяну, она и то сделает лучше, чем ты… Эх, никогда из тебя толкового пилота не получится…

Следующим летел Шагоди. Он не спеша залез в машину. Кедеш, встав на крыло, проверял приборы.

— Все в порядке? — спросил он у Роби. — Радио работает?

— Все в порядке!

Шагоди поднял руку и, машина плавно побежала по полю. Взмыла в высоту. Совершив полет по указанному треугольнику, Роби плавно посадил самолет.

Кедеш был доволен.

— Хорошо, курсант Шагоди. Просто великолепно! — похвалил парня инструктор.

Пишта Каллаи повернулся к Денешу и сказал:

— Нянчится «старик» с этим Шагоди, я не хуже его совершил посадку, но меня он ни разу не похвалил.

После полетов ребята окружили инструктора, просили его:

— Расскажите нам что-нибудь о полетах…

— Что я вам, всемирно известный летчик, что ли?

— Расскажите историю с почтовым голубем.

— Историю с почтовым голубем?.. Можно и рассказать… Было это так… В начале войны я летал на самолете СР-52. Биплан с звездообразным мотором, с открытой кабиной. Служил я тогда в Кечкемете, и был у меня почтовый голубь, совсем ручной: преспокойно клевал пшеницу прямо с ладони, по ночам спал у меня на одеяле, а когда горнист трубил «Подъем», тихонько клевал меня в мочку уха. Одним словом, привязались мы друг к другу. Один раз я взял его с собой в полет, ведь так высоко он сам никогда не залетал. Думал, наберу высоту и выброшу его, а уж голубь никогда не заблудится — найдет дорогу домой. На высоте десять тысяч метров вытащил я голубя из-за пазухи. «Ну, лети домой!» — сказал я и выбросил его из самолета. И в тот же миг увидел, как от моего голубя перья полетели: трехлопастный воздушный винт гнал воздух с такой силой, что голубь вмиг оказался голым. «Вот дурень, — подумал я. — Был у меня голубь, а теперь не стало. Значит, не повезет мне на фронте…» Так… А что же было потом?… Вечером шел я с аэродрома в казарму. Иду себе по дорожке и вижу — лежит мой голубок… Ни одного перышка на нем не осталось. Кусок розового мяса…

Перед наступлением темноты инструкторов увезли на «джипе» в город, а курсанты думали о том, что теперь не так уж много осталось до осени, когда они предстанут перед приемной комиссией офицерского летного училища.

Когда парни подошли к остановке автобуса, Петр неожиданно начал прощаться:

— Привет, ребята, я не поеду, пешком пройдусь немного!

— Расстроился парень, — заметил Шагоди.

— Расстроишься, если и тебя так пропесочит Кедеш, — посочувствовал Денеш.

— Не получается у него никак посадка, ребята.

Вдруг Шагоди за руку попрощался со всеми и сказал:

— Я пойду с Петей.

Он догнал парня и спросил:

— Ну что, Петя?

— Ничего, дружище.

— Я же вижу, что ты расстроился…

Моравец долго шел молча, потом вдруг остановился и выпалил:

— Ты хороший парень, Роби… Ты уж не сердись, что я утром…

— Да брось ты. Нашел что вспоминать. Я уж и забыл об этом!

— А что я могу сделать? Дома у нас не все ладно, вот у меня все и валится из рук…

— Глупости это, Петя. Не мучай ты себя!

— Когда я захожу на посадку, мысленно вижу перед собой фигуру Кедеша, вижу, как он хватается за голову, а ребята хохочут. И я уже боюсь не земли, не бетонной полосы, а его самого, его замечаний…

— Послушай, Петя, я тебе сейчас что-то объясню, а ты постарайся понять. Я считаю, что ты сам себя боишься. Может, правда, и инструктор внушил тебе мысль, что ты никогда не научишься летать.

— Да, я часто задаю себе вопрос: есть у меня талант или нет?..

— Вот в этом-то вся и загвоздка.

— А ты думаешь, со временем у меня все пойдет как надо? — И вдруг спросил: — Ты за кем сейчас ухаживаешь?

Шагоди недоуменно пожал плечами:

— Есть одна. Да ты ее не знаешь. А ты? Кто та девушка, с которой я тебя видел?

— Ее зовут Гизи.

— Значит, ты все еще ходишь с ней?

— Да не совсем, это не по мне.

— Ну вот видишь! Значит, я угадал! Откровенно говоря, только ты на меня не сердись, серенькая эта твоя Гизи. А та, другая, с которой я тебя как-то встретил? Ну говори, не стесняйся… Мы же друзья!

— А что ты можешь сказать о Кате?

— О какой еще Кате?

— О дочери Пулаи.

— А почему ты решил спросить меня о ней?

— Да так просто…

Некоторое время друзья шли молча. Первым заговорил Шагоди:

— Ну раз ты спросил, да еще хочешь, чтобы я откровенно…

— Разумеется, откровенно, иначе нет никакого смысла.

— Сколько ей лет? Восемнадцать наверняка исполнилось, хотя полностью она еще не созрела. Правда, в ней есть что-то такое, что обращает на себя внимание. Но что именно, я и сам не пойму. Может, она и очень порядочная… может, и нет… да я ее хорошо не знаю. По крайней мере, не больше тебя. Как-то она приходила на аэродром вместе с отцом, посмотрела на полеты, поболтала с ребятами… Но если она тебя так заинтересовала, я могу присмотреться к ней.

— Я в нее по уши влюблен. Или она станет моей, или я сдохну! — выпалил вдруг Моравец.

— Не собираюсь тебя отговаривать, но это будет зависеть и от самой Кати, а может, еще и от третьего лица…

— А-а, есть у нее один парашютист… Но он от нее скоро отвяжется, а если нет, то я помогу ему.

Шагоди обнял Петю за плечи и притянул к себе:

— Правильно, друг! Если у тебя будет такая же уверенность во время полета, ты далеко пойдешь.

— Будет. Будь спокоен, все у меня будет.

Шагоди стало весело. Он подпрыгнул и сорвал веточку акации. Взглянув на Петю, сказал:

— Тогда действуй!

Шагоди был рад, что ему удалось вдохнуть в Петю уверенность в себе.

5

«…Взошла луна, но она с ущербом» — это были последние Петины слова, которые он сказал мне перед смертью. Я часто задумывался над этими словами.

«…Ты прав, друг… Луна действительно взошла, но на ее диске действительно не хватает куска… Не хватает тебя… Из нашей неразлучной тройки ушел один человек. Может быть, этими словами ты об этом и хотел сказать, а может, ты имел в виду Катю, которой так не повезло».

Однако сколько бы я ни думал над этими словами, они в конце концов оставались для меня непонятными иероглифами, начертанными на камне, который кладут на могилу умершего.

Расследование причин катастрофы наконец закончилось. Члены комиссии подписали протокол и разъехались. В заключении было написано: «Смерть пилота явилась результатом кровоизлияния…»

Бессонными ночами, лежа на кровати с открытыми глазами, я порой думал: «А что, если это и есть истинная причина? Ведь такое случается с людьми и на земле».

В детстве в здании магистрата я однажды увидел старого налогового служащего, которому вдруг стало плохо: лицо старика исказила гримаса, а изо рта пошла кровь. Он встал и, шатаясь, пошел к двери, а кровь все лилась и лилась. Бедняга упал на пол, где тотчас же образовалась лужица крови. Я никогда не думал, что из человека может вытечь столько крови. Когда пришел врач, старик был уже мертв. Правда, говорили, что налоговый инспектор был серьезно болен. Позже я как-то встретил на улице молодого человека, у которого горлом пошла кровь.

«Никакой загадки тут нет», — убеждал я себя.

Еще когда работала комиссия, на базу приехала жена Пулаи, мать Кати, которая сообщила, что дочь получила сильное нервное потрясение и сейчас находится в санатории. Когда ее спросили, что она может сказать о браке ее дочери с Петей, она ответила, что особенно счастливым этот брак не был, но жили молодые неплохо.

Жена Пулаи приехала на красном «таунусе», который вела сама. В тот же день она уехала обратно в Будапешт. На похороны она снова приехала на машине. На этот раз она привезла с собой дочь. Я стоял в почетном карауле и, как ни старался, не мог разглядеть Катиного лица, на которое была опущена темная вуаль. Я понял только, что она очень расстроена и вряд ли узнает меня. Мне хотелось подойти к ней и поговорить, но в той обстановке это было невозможно.

У нас снова начались полеты, если это можно было назвать полетами: после случая с Петей наши врачи словно очумели. Они постоянно мучили нас всевозможными обследованиями, и, достаточно было им найти хоть какое-нибудь отклонение от нормы, они запрещали полеты.

— У вас воспалена носоглотка, сегодня вы лететь не можете. Принимайте кальмарин, побольше лежите, измеряйте температуру.

— Дорогой доктор, бросьте ерундить… Я здоров. Просто, когда я сегодня утром умывался, в нос мне попало мыло…

Можно было говорить что угодно, просить, умолять, но врачи оставались непреклонными.

В другой раз разговор происходил примерно так:

— Э-э, дорогой, да у вас что-то с печенью не в порядке… Она увеличена…

— Извините, доктор, но вчера я выпил немного пива, а от него печень всегда увеличивается…

— Факт остается фактом, печень у вас увеличена, и, следовательно, летать сегодня вы не можете. Зайдите завтра, посмотрим…

Сегодня нельзя летать, завтра нельзя летать. Живем как в клетке. Выпить тоже нельзя. Нужно вовремя ложиться, чтобы, чего доброго, не подскочило давление. Серая повседневная жизнь как бы заслоняет перспективы будущего, растворяет прошлое. Постепенно летчики все реже и реже вспоминают о Пете.

Со временем этот случай забудется. И через год-другой при упоминании фамилии Моравец собеседник будет морщить лоб и вслух думать: «Моравец, Моравец… Подождите-ка… Да это тот летчик, который отказался катапультироваться, так как находился над городом».

А через какие-нибудь три года, когда речь снова зайдет о Пете, кто-нибудь будет уверять, что это был голубоглазый высокий мужчина со светлыми волосами и тонкими нервными пальцами, а другой будет не соглашаться с ним, утверждая, что Петя — подполковник невысокого роста, коренастый, с лысиной, который ходил раскачиваясь, как утка, и был он ночным истребителем-перехватчиком.

И хотя я понимал, что такие разговоры неизбежны, меня бесило то, что я без конца копаюсь в воспоминаниях, обращая внимание на мелкие детали, не веря в то, что существуют необратимые процессы. Время для человека все равно что эрозия для металла. Оно безжалостно разъедает память, освобождая ее для новых знакомств.

Я принадлежу к числу людей, которые с трудом расстаются со своими привязанностями. Я люблю свою комнату, свои вещи и еще больше людей, к которым я привык. После гибели Пети Шагоди стал для меня еще дороже. Теперь нас было уже не трое, а только двое, а один друг дороже и ближе, чем два. Но в то же время к этому одному предъявляются и бо́льшие требования. Каждому его замечанию, каждому жесту я начинаю придавать бо́льшее значение. Я жду, что он заменит мне и Петю.

Мы часто встречались с Шагоди, как и раньше. Вот и вчера он был у нас дома. Пришел вечером после ужина.

Марта попросила меня сварить кофе, так как хороший кофе может сварить только мужчина. Я открыл бутылку черешневой палинки, которую Шагоди предпочитал всем другим напиткам. Он говорил, что чище черешневой палинки нет ни одной водки в мире, разве что английское виски, которое хранят специально в дубовых бочках, отчего оно приобретает благородный золотистый цвет, Петя же больше любил коньяк и уверял, что жидкость виноградной лозы впервые употребил Ной.

Кофе я варил в итальянской кофеварке. Когда кофе был готов, я разлил его в стаканы из толстого стекла. По словам Шагоди, толстое стекло лучше удерживает кофейный аромат.

Петя обычно просил меня сварить кофе по-турецки, в старой медной кофейнице, как его когда-то варили наши далекие предки.

Я лично могу пить любой кофе.

Мы сидели в гостиной. Маргит пила свой кофе. Шагоди отпил глоток и задержал во рту, наслаждаясь ароматом напитка. Потом, довольный, кивнул и проглотил содержимое стакана одним большим глотком.

— Хороший кофе, — сказал он и повернулся к Маргит: — Но ты пей осторожно.

— Это мне не повредит.

— Сколько раз я тебе говорил, что горячее для горла не менее вредно, чем холодное. Сама же завтра будешь жаловаться и кутать шею в теплый платок…

— Что такое, ты не здорова? — спросил я Маргит.

— Временами ее действительно беспокоит горло, и она никак не может избавиться от этого. Водил я ее к врачам. Один посмотрит, пошлет к другому…

— Потому что все твои врачи глупцы, — перебила Шагоди жена. — Один советует полоскать горло содой и на ночь завязывать шею теплым платком, другой же рекомендует пенициллиновую ингаляцию… и не пить ни горячего, ни холодного…

— Дорогая, весь вопрос в том, нужен тебе твой хурут или не нужен. А если ты хочешь от него избавиться, то…

— То я должна пить только теплый кофе. Дурой бы я была…

— Вот вы и попробуйте поспорить с ней. У нее такая логика… — Шагоди уставился в стену, пуская изо рта клубы дыма.

— Твою Маргит нужно отправить в Пекин, — сказал я шутливо. — В начале лета здесь был один мой друг, дипломат. Рассказывал, что он в течение многих лет мучился из-за этого самого хурута, чего только он ни делал, ничто не помогало. А когда он приехал в Пекин, там ему сделали всего лишь два укола в мочку уха, и всю напасть как рукой сняло.

— Ага… — Шагоди поднял голову. — Иглотерапия. — Нахмурившись, он добавил: — Об этом мы как-то говорили.

— Ну да. Как раз тогда у меня в гостях был этот самый дипломат. Петя тоже был… Он еще все расспрашивал дипломата, в какое место от какой болезни нужно колоть. Потом он всю областную библиотеку перерыл, все искал что-нибудь об иглотерапии, но так ничего и не нашел. И только позже купил у букиниста в Будапеште путевые заметки одного…

— Да, в середине июля произошла эта катастрофа…

— Нет, случилось это двадцать восьмого июля, то есть в конце месяца, а не в середине, — сказал я с раздражением.

— Какое это имеет значение, пятнадцатого или двадцать восьмого?

— Все-таки лучше, когда точнее.

— Ну хорошо. Одним словом, в середине июня был у нас этот спор. Петя пришел со своей глупой идеей…

— Знаешь, я бы не сказал, что идея была глупой. Ты ведь знаешь, что Петя всегда смотрел на жизнь несколько иначе, — сказал я.

— Странные вещи ты говоришь. — Шагоди поднял голову. — Что значит «смотрел на жизнь несколько иначе»? Каждый, разумеется, смотрит на жизнь по-своему, потому что один человек не похож на другого. Мне странно, что ты подчеркнул слово «всегда». Это что-то новое для меня.

Я смутился. Задумался. Эта фраза сорвалась у меня с языка. Я и сам никогда раньше не думал о Пете так, не отделял его от нас. Мы пили, ели, летали в солнечную погоду и в ненастную, слушали разглагольствования наших жен, ходили по улицам, разъезжали в машине, ходили на медицинские осмотры и так далее. Короче говоря, жили, не очень приглядываясь друг к другу. Дружба между людьми рождается вовсе не потому, что ты выбрал себе в друзья какого-то необыкновенного человека. Она приходит постепенно, рождается в преодолении трудностей, в обоюдном сближении друг с другом.

— Вот тот дипломат и рассказывал, что в Пекине есть музей, в котором ему показывали человеческую фигуру из дерева. На ней были обозначены все триста шестьдесят пять точек, на которые можно воздействовать уколами игл. Эффект лечения, насколько я помню, зависит от комбинации уколов, их продолжительности, повторения и тому подобного. Уколы эти безболезненны. Место укола не кровоточит. Это означает, что иглы не задевает ни нервных окончаний, ни кровеносных сосудов.

— Все это известно.

— Этой деревянной фигуре более тысячи лет. Значит, уже тысячу лет назад людям были известны тайны иглотерапии. Врачи пекинской клиники даже говорили, что в бронзовый век уколы делались бронзовыми иглами, а в каменный век — каменными. Об этом свидетельствуют записи, сделанные много-много сотен лет назад на каменных скрижалях.

— Ну и что в этом удивительного? — спросил Шагоди. — Помню, мы сказали твоему другу, что к открытию пользы иглотерапии человек пришел не сразу. И это абсолютная истина, иначе быть не может.

— Точно так мы тогда и заспорили. А Петя еще сказал, что древний человек, коловший себя каменной иглой, в один прекрасный день неожиданно заметил, что, если проколоть иглой мочки на обоих ушах, хурут моментально исчезает.

— Но тогда мы не говорили о том, что у Маргит болит горло.

— Я пошутил. Петя говорил тогда, что в далеком-далеком прошлом человечество располагало более глубокими и фундаментальными знаниями, чем мы теперь предполагаем. Это уж точно…

— Да, — перебил меня Шагоди, — он, как дилетант, пытался утверждать нечто подобное. До нас, мол, существовала древняя цивилизация, которая была выше нашей, и погибла та цивилизация в результате какой-то мировой катастрофы или чего-то похожего на атомную войну, а жалкие остатки представителей того общества все начали сначала. Однако эти представители привнесли в наше общество такие открытия, которые нам и по сей день кажутся непостижимыми. Я имею в виду достижения древней египетской культуры, культуры ацтеков, шаманов. Вот наш Петя, воодушевленный своей теорией, и обрадовался… — Шагоди замолчал. Потом, отчетливо произнося каждое слово, продолжил: — Видишь ли… об умерших, особенно если это друзья, говорят только хорошо или же вообще ничего не говорят. Но если быть откровенным, Петя в вопросах культуры был не больше как дилетантом.

Мы долго молчали. Первым нарушил молчание я.

— Боюсь, что ты ошибаешься. Значит, ты просто не понимал Петю.

— Я тебя внимательно слушаю. — Шагоди пожал плечами.

— Думаю, что Петя, как никто другой, умел замечать чудеса жизни. Он увлекался прошлым и верил и чудеса. Помню, когда мы изучали мифологию древнего мира… запомнился миф об Икаре и Дедале, суть которого сводится к тому, сможет ли человек подняться в воздух на крыльях, сделанных из перьев и воска. Петя, например, твердо верил в то, что человек может оторваться от земли. Наш Петя воспринимал понятие свободы как свободу птицы, которая может парить в воздухе. Можно даже сказать, что он не любил землю, боялся ее, вернее, боялся каждого приземления. Но и это не важно. Вспомни, как он восторгался мифами…

— От увлечения мифами никакой беды не было бы, — снова перебил меня Шагоди.

— Ты был бы прав, если бы… — начал я и снова наполнил рюмки.

Маргит наш спор надоел, и она сказала:

— Оставьте вы наконец в покое бедного Петра. Не все ли теперь равно, что он любил и что не любил? Тут и спорить-то не о чем… Скучно с вами…

— Уж не потому ли, что сейчас мы говорим не о ваших достоинствах? — спросил я.

— Правильно, займитесь хоть немного нами, — сказала Марта.

— И вы могли бы высказать свое мнение? — спросил я.

Все молчали.

— Это неверно, что Петя слепо верил в любой миф, — вернулся я снова к прежней теме. — И тем не менее воспринимал жизнь в каком-то романтическом свете, а не в свете голого практицизма. Помнишь, как заразительно хохотал он при виде кентавров и русалок? Помнишь? Хохотал над тем, как неудобно будет кентаврам предаваться любви с воздушными нимфами… Он прекрасно понимал сказки с их чудесами, но в то же время умел замечать и земные чудеса, не отказывался от них. Именно поэтому он за любое дело брался с охотой…

— Все это очень интересно и действительно так было, — неожиданно перебила меня Марта. — Я вот сейчас подумала о Петиной женитьбе и поняла, почему он и Катя по-настоящему не были счастливы. Для него и собственная жена была каким-то чудом…

— О, вон куда вы завернули! — Шагоди презрительно скривил губы.

— Не мешай. Когда Петя женился на Кате и привел ее в свою комнатушку, он действительно думал, что поймал за хвост синюю птицу. А комнатушка та так провоняла псиной, что Кате сразу стало не по себе. Из Кати не получилось Пенелопы, которая, будучи занята домашними делами, с нетерпением ждала своего Одиссея из опасного плавания…

— Если я вас правильно понял, по-вашему, по сравнению с романтическим Петей я не больше и не меньше как глупец, который ничем не интересуется, кроме своей работы и дальше своего носа ничего не видит, — не без издевки заметил Шагоди. — И я искренне сожалею, что Петя так тщательно скрывал свою столь богатую фантазию…

— Уж не обиделся ли ты?

— Нет, только я не люблю подобные разглагольствования. Наука остается наукой, поскольку она опирается на факты и реальные явления. Полет, компьютеры, динамика, сила тяги, электрическое поле — все это действительно интересно. А приключения Икара, чудеса в решете, фокусы-мокусы, мифы и бог знает что еще — ерунда.

— Подожди. Ты помнишь, как мы, сидя в библиотеке, наткнулись на книгу Кларка… Как же она называлась?..

— «Профиль будущего», — подсказал мне Шагоди.

— Она у меня есть.

— Ее уже переводят на венгерский. Скоро книга выйдет, и все с удовольствием будут читать ее и, разумеется, раскупят, так как в ней очень много нового.

— Я хотел бы кое-что процитировать из нее.

— Не нужно, я достаточно хорошо знаю ее.

— И все же…

— Пожалуйста.

Я достал с книжной полки томик Кларка и начал листать, ища нужное место.

— Вот послушай ты, супермен, — сказал я Шагоди и стал читать: — «Когда был изобретен первый паровоз, некоторые физики утверждали, что при скорости в тридцать миль все живое задохнется». А в начале столетия известный астроном Ньюком говорил, что «современные материалы, машины и топливо не позволяют создать такой летательный аппарат, с помощью которого человек мог бы преодолеть большие расстояния». А в тысяча девятьсот пятьдесят шестом году английский королевский астроном Вули заявил, что «мечта о космических полетах — блеф». Далее тут приводятся факты, с помощью которых ученые доказывают, что полет человека на Луну и возвращение обратно на Землю невозможны хотя бы потому, что для доставки туда полкилограмма полезного груза надо будет сжечь один миллион тонн горючего. А ведь русский ученый Циолковский еще задолго до этого говорил, что в качестве космического топлива нужно использовать не нитроглицерин, а смесь керосина и жидкого кислорода, от сгорания которых высвобождается гораздо большее количество энергии…

Шагоди отпил из рюмки глоток палинки и, глядя прямо перед собой, сказал:

— Ученый всегда должен исходить из реального, из того, что есть в данный момент. Понимаю, что и в среде ученых были, есть и будут невежды. И все же именно они, ученые, сделали возможным совершать космические полеты. Именно они создали физику атомного ядра, изобрели счетно-решающие машины. Разве не так? Они — мастера точных наук. А если это так, тогда я не вижу причин для спора.

Я захлопнул книгу и, направляясь к книжной полке, раздраженно сказал:

— Дорогой мой, Кларк в своем труде цитирует Роджера, который жил еще в тринадцатом веке и уже тогда, в период мрачного средневековья, писал, что придет время, когда человек построит такой быстроходный корабль, машинами которого будет управлять один-единственный человек! Построит такие летающие аппараты с искусственными крыльями, в которых будут летать люди! Появятся машины, которые смогут передвигаться с людьми по дну океана!

— Ну и что из этого? — холодно спросил Шагоди. — Я тоже могу кое-что написать, а ты написанное мною положи в капсулу из нержавеющего металла, чтобы наши потомки могли прочитать. Я напишу, что в будущем человек будет летать на различные планеты, потом поселится на Луне, будет летать из одной галактики в другую. Возможно, этого не будет, а может, и будет, и тогда меня причислят к гениальным ученым… Да, кстати, почему ты вдруг так раскричался?

— Фу-ты… Ну хорошо… — Я стал говорить спокойнее. — Ты, который летает на МиГ-21, пользуется достижениями последнего слова техники, еще осмеливаешься говорить «возможно, не будет, а может, и будет».

— Да потому, что у физики и математики свои законы, которые никто не в силах изменить, — со злостью сказал Шагоди. — Например, такие понятия, как абсолютный нуль, скорость распространения света… Дальше перечислять или не надо? И выбросьте вы раз и навсегда из своих голов мысль о том, что и на других планетах есть люди или подобные им живые существа! Для их существования необходимы точно такое же, как у нас, солнечное освещение, точно такая же атмосфера, такие же продукты питания. И так далее и тому подобное… А такой возможности, что где-то в солнечной системе может существовать небесное тело — точная копия нашей Земли — быть не может или, по крайней мере, вероятность этого ничтожна. У человека нет подобных ему живых существ в космическом пространстве. Человек сам по себе — создание неповторимое.

— Именно в силу своего такого особого положения человек должен максимально использовать все для своей же пользы, не так ли? — спросил я Шагоди.

— Вон куда ты свернул! — Шагоди зло посмотрел на меня. Лицо его стало серьезным.

Я не знал, что ответить другу, потому что чувствовал, что я действительно далеко зашел. И снова в глубине души у меня возникло подозрение: а не было ли чего-нибудь между Шагоди и Катей? Вспомнил я и историю с Самсоном.

В тот вечер мы много пили, и я чувствовал, что меня так и подмывает проверить свои подозрения. Я решил следить за собой, чтобы не наговорить лишнего.

— Видишь ли, я всего лишь попытался проследить ход твоих мыслей с философской, так сказать, точки зрения… Я хотел выяснить нечто важное… Подожди, чего же именно я хотел?.. Да, вспомнил! Первая глава книги Кларка заканчивается фразой: «наука опирается не только на логику, но и на человеческое воображение, которое противостоит логике». Кларк, правда, об этом не писал, а я скажу, что человеческое воображение, фантазия может даже одержать верх над логикой. И это я хочу подчеркнуть. В этом, собственно, причина нашего спора.

— Хорошо, останемся каждый при своем мнении, — сказал Шагоди.

— Да почему же? Продолжим наш разговор, — не успокаивался я. — Если ты допускаешь, что плод человеческого воображения, его фантазии из тринадцатого века могут дойти до двадцатого, тогда…

— Извини, это уже нечто близкое к науке, только ты принимаешь это за…

— Все равно. Если я признаю право фантазировать в отношении будущего, тогда почему я не могу фантазировать в отношении прошлого?.. А разве работы историков и археологов, написанные ими за последние годы, не подтверждают факта существования древних цивилизаций, о которых мы только что говорили?.. А если предметом человеческого воображения может быть не только будущее, но и прошлое, тогда, по-моему, Петя был абсолютно прав.

Шагоди встал.

— Я думаю, дорогой, — сказал он, — нам нужно прекратить этот разговор, потому что он похож на уже сыгранную партию в шахматы, в которой каждый из играющих знает, как пойдет его противник. Но ведь каждая партия должна иметь свой конец…

— Но мы все еще не знаем, кто же кому поставил мат, не так ли? Как не знаем и того, честно ли была сыграна партия за Петю…

Я высказал все, что хотел. Говорил я с жаром и даже несколько грубовато. Хорошо еще, что Шагоди под конец уже не слушал меня: он спорил с женой, говоря, что она кладет себе в стакан с виски слишком много льда, а мне только кивал головой, будто соглашался со мной.

Позже, когда гости уже уходили и стояли в передней, Шагоди надел фуражку и, посмотрев в зеркало, сказал:

— До правды еще далеко… Кто знает, где правда, а где неправда. Так-то! — И он крепко пожал мне руку.

Выходит, он все прекрасно понял, но только играл.

Не выпуская его руки из своей, я сказал:

— Какой же ты сейчас умный! Ведь ты никогда таким не был! А вот выпил и сразу стал умным!

Взяв Маргит под руку, Шагоди ушел.

Когда я вернулся в комнату, Марта уже открыла все окна. Жена стала стелить постель, а я подошел к окну и прислушался к реву бомбардировщика на аэродроме.

Завтра мне заступать на дежурство. Вернее, уже не завтра, а сегодня, в час дня. Надо как следует выспаться.

Я лег, но заснуть никак не мог. Ворочался с боку на бок. В голову лезли разные мысли.

«Что же между нами произошло? Может быть, Шагоди лучше понимал Петю, понимает его трагедию, а я, как глупец, копаюсь неизвестно в чем и только порчу дружеские отношения?.. А может, все же я прав? Инстинктивно прав?»

Я пошел к Марте. У нее было темно, но я чувствовал, что она не спит. Я сел на край кровати.

— Ты говорила, что Катя приходила к тебе слушать УКВ. Наверное, она рассказывала тебе о себе, о своей жизни? — спросил я жену.

— Ты же знаешь, что они не были счастливы.

— Откуда мне знать? Ты же никогда не говорила об этом.

— Это верно, не говорила, потому что… Ну как бы тебе сказать… Ругаться они не ругались. Петя был не из задиристых. Просто они не подходили друг другу. Катя не любила распространяться на эту тему. Но я чувствовала, что у них не все ладно…

— Как же ты почувствовала?..

— Как?.. В первые дни, когда все для нее было новым, она как бы искала во мне поддержки и делилась со мной, а потом вдруг замкнулась. Ходить ходила, но уже ничего не рассказывала. Ну а я, ты знаешь, не люблю быть назойливой… Словом, в день свадьбы, когда гости разошлись и молодые остались одни, Петя вышел на балкон и позвал Катю, чтобы она посмотрела, какая великолепная луна. А ночь действительно была великолепная, лунная. Стояла почти полная луна: всего несколько дней назад было полнолуние, а в тот вечер с одного ее края была небольшая выщербина… Петя, разумеется, находился в восторженно-радостном настроении. Ведь исполнилась мечта его жизни: он наконец-то завладел любимой женщиной… А его мужское самолюбие как раз и раздражало Катю. На следующий день она рассказывала мне, что у нее было такое чувство, будто ею завладели, сломили ее «я», превратили в чью-то собственность.

Петя же все еще пребывал в своих романтических мечтах, где ему была отведена роль героя-любовника. Он нежно обнял Катю за талию и сказал: «Посмотри, дорогая, какая восхитительная сегодня луна…» А Катя возьми да и скажи ему: «Да, только она с ущербом…» Сказала, не подумав, и стала смотреть на темные здания казарм и на акации. Больше она ничего не сказала, но вот этими самыми словами она как бы отдалила себя от Пети, замкнулась в себе. Освободившись из объятий Пети, она пошла в комнату. Петя пошел следом за ней, не понимая, что случилось. Потом лег спать.

— И так они провели первую брачную ночь? — спросил я.

— Весь следующий день они были вместе… Я даже не знаю, кого из них жалеть… Да я и не хотела совать свой нос куда не надо. Говорить с ними мне было неудобно: Катя рассказала мне об этом по секрету… А позже она и сама ничего не говорила, да, собственно говоря, меня их отношения не очень-то интересовали. Ты поспал бы лучше немного, — обратилась жена ко мне.

— Почему же ты не рассказала мне об этом раньше? — спросил я.

— А зачем? Что бы ты мог изменить?

— Да так просто…

Да и действительно, разве мог я что-нибудь изменить?

6

Синоптики обещали хорошую летную погоду. Полотняный конус с красными полосами еле шевелился — таким слабым был ветерок. Курсанты уже выкатили самолеты из ангаров и теперь сидели на траве, ожидая начала полетов.

С точностью до минуты приехал на своем стареньком «мерседесе» старший инструктор Пулаи. За рулем сидел довольный Чаба Кедеш, а на заднем сиденье расположилась Катя.

Машина остановилась у главного здания, и мужчины пошли переодеваться. Катя, выйдя из машины, сразу же направилась к курсантам.

Моравец хмуро смотрел на девушку в пестром шелковом платье, которая шла по зеленому ковру поля по направлению к ним.

«Она очень похожа на цветок, — мелькнуло в голове у Моравеца. — Сейчас она похожа на великолепную орхидею из джунглей. Стройная, красиво раскачивающаяся орхидея удивительной раскраски… — Юноше захотелось, чтобы эта красивая девушка принадлежала только ему, и никому больше. — Она будет моей, будет, чего бы мне это ни стоило!» — упрямо повторял про себя Петя.

Остальные парни тоже не спускали с Кати глаз, хотя каждый из них знал, что за ней ухаживает один парашютист, и потому думать о ней было так же бесполезно, как, например, о Софи Лорен или Аните Экберг. Катя была самой обыкновенной девушкой. Правда, у нее была чудесная фигура, стройные ноги, и все же чего-то в ней не хватало: то ли внутреннего огня, то ли нежности и теплоты. Второй причиной, почему ребята не увивались за ней, было то, что отец ее был у них старшим инструктором. Дочь, видимо, гордилась этим и потому держалась высокомерно. Это еще больше подчеркивало пропасть между желторотыми курсантиками и ней — дочерью известного пилота-виртуоза. К тому же парень, который ухаживал за Катей, заканчивал политехнический институт, а они были всего лишь неоперившимися птенцами.

Шагоди тоже следил за Катей. С того дня, как Петя рассказал ему о своих чувствах к девушке, Катя как бы выросла в его глазах.

— Привет, ребята, — поздоровалась Катя с курсантами и села на траву, поджав под себя ноги. — Кто летит первым?..

— Моравец, — ответил девушке Каллаи.

— Насколько я знаю Петю, на чудеса он не способен, — сверкнув белоснежными зубами, рассмеялась Катя. — Все вы любители…

Шагоди внимательно разглядывал девушку.

«Какие острые у нее зубы, словно у волчицы. Красивые, белоснежные, но такие хищные…»

— А мы и есть любители, а не профессионалы. Наша задача — научиться соблюдать все правила… — начал было объяснять Шагоди.

Моравец закусил губу и неподвижным взглядом смотрел прямо перед собой.

Начались полеты. Петя уже уселся в кабину. Еще момент, и фонарь над его головой закрылся.

«Пикассо рисует всю картину, не отрывая карандаша от бумаги…» — сказал как-то Шагоди Пете. Сейчас эти слова почему-то пришли в голову.

На этот раз Моравец поднял машину в воздух свечой, как это делал только Пулаи, и никто более.

Наблюдавшие за полетом так и замерли.

— Что он делает?! Сейчас его бросит вниз, как котенка с железной крыши, — пробормотал себе под нос Кедеш, вытирая выступивший на лбу пот. — Если потеряет скорость, так и врежется…

Но Моравец поднимал машину все выше и выше.

— Что такое?! — воскликнул Пулаи. — Что он делает, этот желторотик?!

Моравец тем временем бросил самолет вертикально вверх. Мотор жалобно взвыл, скорость резко упала, и в какой-то миг показалось, что машина застыла на одном месте.

Опытный пилот никогда не станет дожидаться этого опасного момента. Он вовремя повернет машину носом к матушке-земле и начнет стремительно падать вниз, отчего у тех, кто наблюдает за полетом, замрет сердце, а зачарованный полетом пилот столь же неожиданно выведет машину в горизонтальное положение и стрелой пролетит над головами ошеломленных зрителей.

Петя же упустил этот момент, и, хотя мотор работал на полную мощность, скорость упала до нуля.

Петя судорожными движениями перемещал ручку управления, впившись глазами в циферблаты приборов, стрелки которых скакали как угорелые.

«Нужно не терять из вида линию горизонта!» — билась в голове назойливая мысль.

В какой-то миг он пережил в душе муки Икара, теряющего крылья.

Ему все же удалось вывести самолет в горизонтальное положение. Пролетел над посевами. Мотор работал ровно, без перебоев. Солнце заливало своими лучами всю кабину. Через несколько минут Моравец сделал разворот и полетел к аэродрому.

«Она будет моей, будет, чего бы мне это ни стоило…» — пробормотал он про себя и, не упустив нужного момента, сделал несколько фигур высшего пилотажа и пошел на посадку.

Едва успел Петя вылезти из кабины, как к нему подлетел инструктор.

— Ты!.. Ты идиот! Настоящий идиот!.. — Чаба схватил Петю за френч и начал трясти. — Как ты посмел? Мать твою так!.. Вон с аэродрома! Иди к Пулаи, он тебе покажет… Сопляк!..

В стороне группой стояли курсанты. Рядом с ними — старший инструктор Пулаи и Катя. Петя искал Катиного взгляда, надеясь прочесть в нем гордость за него, а нашел только раздражение и злость. Пройти несколько шагов, отделяющих его от Пулаи, ему было очень трудно. Лицо у старшего инструктора было рассерженное, глаза строгие и холодные.

— Товарищ старший инструктор, курсант Моравец…

В этот момент Пулаи влепил Пете такую оплеуху, что он сел на траву.

— Встать! — тихо приказал Пулаи. Лицо его было белым.

Моравец встал.

— Больше и не мечтай летать, мерзавец! — выкрикнул Кедеш, потрясая кулаками из-за спины Пулаи.

— Марш отсюда! — выпалил Пулаи. — А оплеуху я тебе влепил, чтобы ты больше никогда не нарушал инструкцию! — И, повернувшись кругом, старший инструктор устало пошел прочь.

Катя смерила Петю испепеляющим взглядом и бросила:

— А ты не подумал, каково будет папе, если ты разобьешься?.. — И пошла вслед за отцом.

Курсанты выполняли полеты согласно расписанию. Петя сидел, прислонившись спиной к стенке ангара. Ему было больно и обидно. И не потому, что Пулаи ударил его по лицу, а потому, что он потерпел фиаско в глазах Кати. Что же касается оплеухи, то он даже гордился этим. Кедеш орал на него, обзывая всякими словами, грозился, что больше никогда не допустит к полетам, а Пулаи коротко сказал: «Марш отсюда! А оплеуху я тебе влепил, чтобы ты больше никогда не нарушал инструкцию!»

«Значит, он влепил мне ее, чтобы я никогда не забывал об этом случае и стал в будущем хорошим пилотом. Это была отеческая оплеуха. И только. Да и есть ли в группе хоть один человек, кто смог бы проделать в воздухе такие фигуры? Роби был прав, когда говорил, что у него все пойдет хорошо, нужно только быть посмелее. Если бы не Роби, я и сейчас испытывал бы страх при посадке… Теперь же я ничего не боюсь… Роби Шагоди — истинный друг. Но Катя?.. Все это произошло из-за нее».

В ушах у Пети еще звенели ее слова: «…на чудеса он не способен…» Не кому-нибудь, а ей одной Петя хотел доказать, на что он способен.

Сорвав травинку, он сунул ее в рот и начал жевать. В памяти всплыли самые мельчайшие детали полета. Пете казалось, что он слышит, как оглушительно ревет мотор…

Он посмотрел на небо. Снова вспомнил миф о бесстрашном Икаре, который летел все ближе и ближе к Солнцу. Интересно, какие чувства он испытывал, когда воск начал плавиться и перья повыпадали?.. А далеко внизу — земля.

В жизни пилота бывают моменты, когда все зависит не от мотора и не от множества приборов на приборной доске, а от силы и смелости летчика…

К Моравецу подошел Пишта Денеш. Сел рядом.

— Петя, — начал он, — ты сделал очень большую глупость, но я думаю, что в конце концов тебе следовало ее сделать. Ты узнал самого себя. Уверовал в себя.

— Я не понимаю Катю. Она смотрела на меня так, словно я хотел убить ее отца.

— Катя?.. — Денеш задумался. Из разговора с Шагоди он уже знал, что Петя был по уши влюблен в девушку. — Катю понять можно: она боится за отца. Она, наверное, знает нашумевшую историю со штурмовиками.

Моравец с удивлением уставился на Денеша.

— Неужели ты не слыхал об этом? Столько разговоров было! В воздушном параде в День Освобождения участвовали и штурмовики. Так вот четыре машины врезались в землю, словно малые птенцы, выпавшие из родного гнезда. Произошло это вскоре после взлета на пути к Будапешту. Однако один из самолетов не взорвался, а просто врезался в землю. При расследовании причины катастрофы специальная комиссия установила, что все произошло потому, что в масляных баках оказался песок. Короче говоря, налицо было вредительство. Сразу же арестовали одиннадцать техников. Я, дружище, очень хорошо понимаю Катю: ведь отец ее был офицером еще в хортистской армии. Если бы с тобой что-нибудь случилось, Пулаи пришлось бы отвечать за тебя.

Петя не только слушал Денеша, сколько думал о Кате.

— Ладно. Ты только не думай, что все это очень волнует меня. — Петя встал. Усмехнулся. — Напрасно я рисковал. Не только ничего не добился этим, но еще и получил. А то, что я жизнью рисковал, это не в счет… — Посмотрев на Денеша, Петя добавил: — Она еще услышит обо мне. Время покажет, кто на что способен.

Домой Моравец пришел спокойный. Он не сомневался, что своего все равно добьется. Заложив руки в карманы и насвистывая что-то себе под нос, он вошел во вросший в землю домишко на окраине города.

Рабочий люд, населявший улицу, отдыхал после трудовой недели. Из открытых окон домов доносились звуки радио.

Дом был обнесен старым штакетником. Покосившиеся ворота были распахнуты настежь: здесь не боялись воров. Двор зарос почти метровым бурьяном. В доме под ветхой крышей жило пять семей; каждая занимала небольшую комнату с кухонькой. Самая невзрачная и сырая комната досталась семье Моравеца. Мебель старенькая.

Когда Петя вошел в комнату, мать торопливо собиралась в ночную смену на ткацкую фабрику. Маленькая женщина жила в постоянной тревоге: боялась, что от нее уйдет муж. Работал он шофером. Ходил в широком в плечах поношенном кожаном пальто. Прощаясь, мать обняла отца.

— Будь осторожен, дорогой, — поучала она. — Не забывай, что каждый шофер всегда одной ногой стоит в могиле, а другой — в тюрьме…

Отец, облокотившись на стол, смотрел на желтое пламя керосиновой лампы.

— Ладно, ладно, иди. Надоели твои нравоучения, — проговорил он, даже не глядя на крутящуюся около него женщину. — Не бойся, в следующее воскресенье утром буду дома.

— Снова не увижу тебя целую неделю… — запричитала было мать. Потом, спохватившись, спросила уже совсем другим тоном: — А что сготовить к твоему приезду? Гуся зажарю, хорошо?

— Жареный гусь? Это неплохо.

— И ты береги себя, сынок, — повернулась мать к Пете. — В духовке возьмешь остатки утки да суп разогреешь.

И она застучала стоптанными каблуками по коридору. Петя сел за стол и стал есть.

— Наконец-то стало тихо, — проговорил отец, наливая себе в стакан красное вино. — Хочешь выпить, сынок?

— Налей немного, папа.

Они чокнулись. Отец был слегка пьян: после обеда опорожнял уже вторую бутылку.

— Ну как леталось, молодой человек?

— Сегодня я сделал очень сложную фигуру, папа.

Отец поставил стакан на стол и уставился на сына:

— Не ерунди… И удалось?

— Удалось, да еще как! Как летчику первого класса… — Петя вонзился зубами в крылышко утки, не отводя взгляда от лица отца.

— Хорошо, сынок. Я горжусь тобой. В твоих жилах течет благородная кровь; наши предки разбазарили свое состояние. Я начал работать босиком, был на посылках, а теперь вот работаю в солидной фирме. Десятитонный груз вожу по дорогам со скоростью восемьдесят километров. А сын мой станет летчиком, офицером. Петер Моравец — капитан авиации, летчик первого класса… Это звучит! Прибью тебя, если обманешь.

— Петер Моравец никогда никого обманывать не станет! — заносчиво произнес Петя.

— Хорошо, парень, так держать!

В конце лета ребята поступали в летное училище. Больше всего боялись, что не пройдут по здоровью. Пишта Каллаи «засыпался» на медкомиссии, но не унывал.

— Ничего, ребята! Поступлю в медицинский. Хорошо, что подал заявление и туда…

Шагоди, Денеш и Моравец были приняты в офицерское училище. Гражданская жизнь и друзья-товарищи остались позади. Теперь они сразу стали военными, а военная служба — трудная школа. Каждый день был заполнен занятиями и службой настолько, что не было времени предаваться воспоминаниям.

Вскоре ребята узнали о несчастье, которое произошло с Пулаи.

В День Народной армии Пулаи принимал участие в параде спортивных самолетов. Находясь в воздухе, он безукоризненно проделал каскад сложных фигур высшего пилотажа. Под конец парада он на малой высоте летел вниз головой, и вдруг с самолетом что-то случилось. Он не мог перевернуть его в нормальное положение. Сажать машину в таком положении на летное поле было бессмысленно. Но он, сбросив газ, летел на минимальной скорости и врезался в крышу склада, на котором лежали тюки прессованного сена. Сено самортизировало, но самолет все же загорелся. Через минуту склад пылал.

Пулаи, привязанный ремнями к креслу, потерял сознание. Он так и висел головой вниз, пока ремни не перегорели и он не упал на землю, пробив головой плексигласовый фонарь кабины. Придя в себя, он стал кататься по земле, чтобы потушить горевшую на нем одежду.

Когда к складу подъехала санитарная машина, Пулаи был без сознания.

Врачи привели его в чувство.

— Ничего не говорите жене, пока не убедитесь в том, что я останусь в живых, — попросил он.

7

Болезнь, как и родственники из провинции, приходит неожиданно, и, как правило, не в одиночку.

В самом начале осени, едва начался учебный год в школе, Марта заболела гриппом, потом подхватила воспаление легких. В мае ее назначили заместителем директора школы. Она очень любила свою работу и, разумеется, с первого дня учебного года хотела активно включиться в нее, а тут сиди. Она не любила болеть и поэтому никогда не вылеживалась. И на этот раз она прожужжала мне все уши: что, мол, скажет директор и коллеги-учителя.

— Уж не думаешь ли ты, что без тебя прекратятся занятия во всей школе?! Что они могут сказать? Каждый из них знает, что такое болезнь, и потому будет лучше, если ты вылежишься, а то, чего доброго, схватишь осложнение. С этим вирусным гриппом шутки плохи… — утешал я жену.

Я настоял на своем и заставил Марту лежать в кровати.

К нам частенько заходили соседки. Приносили что-нибудь из еды. Я же бегал за лекарствами, стоял в очереди за продуктами, готовил и даже стирал.

Я и до этого знал, что такое домашняя работа, но по-настоящему почувствовал это только сейчас.

Наконец Марта выздоровела. Вышла на работу. Однако по-прежнему она была очень слаба. После болезни ей нужно было хорошо питаться, и я приносил ей апельсины, шоколад. После еды заставлял выпить рюмочку токайского. За время болезни Марты все наши сбережения были истрачены, но я не жалел денег. Хотел лишь одного — чтобы Марта поскорее выздоровела.

Едва оправилась от болезни жена, как на нас обрушилась большая беда. Однажды вечером, когда мы смотрели передачу по телевизору, зазвонил телефон. Звонили с междугородной телефонной станции.

В трубке я услышал взволнованный голос тещи:

— Беда! Отца увезли на «скорой помощи». Его оперировали, но он уже не жилец на этом свете, вот увидите. Лицо у него как у мертвеца!..

— Что?! Как это случилось?! Когда?! Где?!

— Меня не было дома, я доехала в Уйпешт к тете Юлиш, а Шани как раз собирался на работу. Дверь в кухню была открыта. Неожиданно Шани услышал какое-то кряхтение. Он совсем было вышел из дома, но случайно заглянул к старику и увидел такую картину: он сидел на полу, прислонившись к кровати…

— Но что с ним, мама, скажите, что с ним?..

— Вот я и говорю… У него сильные боли. Шани сразу же позвонил в больницу, пришла докторша, осмотрела его и сказала, что это аппендицит. Сделала ему укол и вызвала «скорую помощь». Та вскоре приехала и увезла отца в больницу. Там его оперировали, но, когда разрезали живот, началось сильное кровотечение. Тогда врачи увидели, что это никакой не аппендицит, а что-то другое, более серьезное. Начали искать причину кровотечения…

— Мама, ради бога, скажите, что с отцом?!

— А я что делаю? Я об этом и говорю! Тогда бедняге разрезали весь живот и обнаружили, что кровь идет из селезенки… Оперировали селезенку…

В этот момент телефонистка со станции подключилась и спросила:

— Говорите?

— Да, да, разговариваем, девушка! Пожалуйста, не перебивайте нас, у нас важный разговор… — попросил я.

— Я говорю… — продолжала перепуганная теща, — но нас все время перебивают. Словом, дети, приезжайте немедленно, если хотите застать отца в живых… — И она заплакала.

Марта разрыдалась и потребовала, чтобы мы немедленно выехали в Будапешт. Я начал объяснять ей, что без разрешения командования не имею права уехать с авиабазы, а разрешение на такую поездку может дать только командир полка. Убеждал, что отец в больнице, за ним следят врачи, что необходимости в немедленном отъезде нет, так как мы все равно ничем не сможем ему помочь. А утром я схожу к полковнику, получу разрешение на выезд, и мы уедем на нашей «шкоде».

— Ты всегда был таким бессердечным! — напала на меня жена. — Никогда ни о ком не думал, не беспокоился, разве что о себе самом. Бедный старик, может быть, воспрянет духом, когда увидит нас, меня…

Марта начала бросать что-то в чемодан, сказав, что поедет поездом.

— На поезд ты уже не попадешь, опоздала, — сказал я ей.

— Тогда я поеду на попутной машине.

Когда Марта подошла к двери, я остановил ее, взял за руку, привел обратно в комнату. Обхватив голову руками, она горько плакала.

Утром, получив разрешение полкового командира, я гнал машину по шоссе. В больницу мы поспели сразу же после врачебного обхода.

Я разыскал главного врача.

— Ну что я вам могу сказать… — начал уклончиво главврач. — Будем надеяться… Видите ли, в его возрасте все возможно. — Он пожал плечами. — У человека в семьдесят четыре года организм ослаблен, сопротивляемость равна нулю, к тому же у вашего родственника плохое сердце… Мы его оперировали. Он был на волоске от смерти. Надеюсь, вы меня понимаете? Будем надеяться…

Вид у тестя был действительно плохой. Лицо серое, осунувшееся. От множества уколов он находился в полубессознательном состоянии, и я не осмелился даже заговорить с ним. Меня он не узнал.

По дороге домой я думал о том, что мой тесть, который был для меня вторым отцом, видимо, долго не протянет. Заехали к теще в Эржебет, где она жила с другой дочерью.

С этого дня я только и делал, что мотался на машине, не зная ни покоя, ни отдыха. Делал я это охотно, так как любил тестя, а если бы даже не любил, все равно сделал бы это ради Марты.

У старика было четверо детей и всех их он поставил на ноги, хотя был простым каменщиком. Все они были одинаково дороги ему, но Марту он любил все же больше всех. Марта платила отцу тем же. Таких людей, как дядюшка Берци, не часто встретишь на белом свете. О себе он рассказывать не любил. И все, что я постепенно узнал о его жизни, рассказала мне Марта. Был он очень простым, скромным и в то же время смелым человеком.

В войну здание местной школы было разрушено бомбой. Каменщики и плотники сделали кое-что на скорую руку, но потом бросили все и стали расходиться по домам. Дядюшка Берци, мой будущий тесть, долго уговаривал рабочих не бросать работу, но они только посмеялись над ним.

Тогда старик взобрался на леса и стал выкладывать стены, пока не кончился раствор и кирпичи.

Мы, детвора, стояли и глазели, как он работает.

— Ну, ребята, хотите учиться в школе? — спросил нас дядюшка Берци.

— Учиться? А где?.. — удивились мы.

— Ну, не вешайте носы!.. Если на вас порвется одежда, вы что будете делать? Голышом же не будете бегать, а? Не захотите же вы превратиться в обезьян? На таких вы не похожи…

Первым из нас заговорил тогда Моравец.

— Пошли, ребята, поможем ему! — сказал он. — Разведем раствор, наносим кирпичей…

— Отец, а куда другие рабочие ушли? — поинтересовались мы у дядюшки Берци.

— А, видите ли… Погоня за золотом… В центре богатые господа расплачиваются с рабочими золотой монетой и, конечно, поесть дадут… фасолевого супа. У меня тоже есть дети, и им нужно учиться. А что будет, если все будут гоняться только за монетой?!.

В полдень дядюшке Берци принесли поесть жиденького супца. Он сидел и ел суп, а его дочка сидела рядом на ящике, в котором мы замешивали раствор. Я начал разглядывать девчонку. У нее было худое, продолговатое лицо и большие серые глаза. Сидела она, вроде бы ничем не интересуясь, однако вскоре я поймал на себе ее взгляд. Одета она была бедненько, но я и тогда успел рассмотреть, что она совсем недурна.

После обеда я подошел к ней и предложил проводить ее до улицы Надькёреш. А потом мы шли по шпалам железнодорожной ветки. Жила она на самой окраине города. По дороге мы разговорились, и я узнал, что дочка дядюшки Берци много читает, обожает кино. Отец уже водит ее на рабочие собрания, и она является даже членом Союза рабочей молодежи. Последнее меня тогда не очень интересовало, потому что отец мой был квалифицированным инструментальщиком и хорошо зарабатывал. По большим праздникам отец ходил в церковь.

— Во что-то человек обязательно должен верить, — говорил он и, напялив на голову черный цилиндр, шел к обедне.

Выписывали мы в ту пору только газету «Пештские новости», и потому известия о самых опасных политических событиях, происходивших в мире, не попадали в нашу квартиру.

Когда началась весна, Берци, привел с собой несколько рабочих, и они таки отремонтировали школу. А я с тех пор стал регулярно навещать Марту. Забравшись куда-нибудь в укромное местечко, мы целовались с Мартой. Большего она не позволяла, говоря, что «у бедной девушки нет ничего дороже ее девичьей чести». Я, конечно, настаивал на своем, заверяя девушку, что по-настоящему люблю ее, однако Марта оставалась непреклонной.

В один прекрасный день мы поругались. Но очень скоро помирились, к нашей обоюдной радости.

По совету дядюшки Берци я стал ходить в Дом рабочих, где проводились беседы по политическим вопросам. Разумеется, мне там было интересно, хотя я не всегда понимал, о чем шла речь. Например, мне было непонятно, зачем пенсионеру, пожилому человеку, записываться в рабочую милицию. Уж не собираются ли эти старики защищать родину? А что же тогда делать нам, молодежи? Зачем же тогда наши «миги» и ракетное оружие? Вместо того чтобы сидеть зимой у печки да покуривать трубку, старики едут на сборы и тренируются в будайских горах.

Я, разумеется, уважал своего тестя, но не понимал, как важно для старика сознание того, что он делает полезное дело и что он еще кому-то нужен.

Старик со своей стороны любил и уважал меня. Он гордился тем, что муж его дочери офицер, служит в авиации, причем он не кто-нибудь, а летчик первого класса и носит на плечах майорские погоны.

…Когда я второй раз приехал в больницу, старик просиял от радости. Взяв мою руку в свою, он долго не отпускал ее. Мне хотелось помочь ему выздороветь, снова встать на ноги, потому что он был для меня не просто тестем, а еще и хорошим, добрым другом.

И старик каким-то чудом выздоровел, можно сказать, вылез из могилы, где он стоял не одной, а двумя ногами. Выздороветь с его сердцем и в его возрасте — было самым настоящим чудом.

Когда он выписался из больницы и снова оказался дома, мы навестили его.

Но радость наша была недолгой. Некоторое время спустя, нам снова позвонили с междугородней. Звонила теща: мужа снова увезли на «скорой помощи», у него тромбоз мозга…

Когда на следующее утро я заступал на дежурство, настроение у меня, естественно, было скверное. Перед воротами я встретился с Шагоди, который спросил меня, почему у меня такой хмурый вид. Я ответил, что тестю снова стало плохо.

Роби сказал, что у него в Будапеште в железнодорожной клинике есть один знакомый врач, хороший специалист, который лечил его отца. Если нужно, он напишет ему письмо с просьбой перевести старика к нему в клинику, а уж он-то поставит его на ноги.

Вечером того же дня Роби принес мне обещанное письмо, а утром я уже мчался на своей «шкоде» в Будапешт. Знакомый Роби тотчас же распорядился, чтобы дядюшку Берци перевели в его клинику. К полудню я все это дело уладил и несколько успокоился: в клинике была идеальная чистота и порядок. Главный врач, спокойный и рассудительный мужчина, казался знающим специалистом, и я был убежден, что тесть мой попал в надежные руки.

Таким был наш Шагоди: стоило кому-нибудь попасть в беду, как у него тотчас же рождалась прекрасная идея. Короче говоря, на него всегда можно было положиться.

У Марты в это время в школе была инспекция, и она не могла поехать со мной в Будапешт, так что я там хлопотал один. Сделав все дела, я зашел в ресторан «Лукул» пообедать.

Возвращаясь домой, я обратил внимание, что мотор как-то странно работает и плохо тянет.

«Что это приключилось с моей «шкодой»? — подумал я. — Тормоза, что ли, не в порядке? Или с карбюратором что?»

Поскольку я был в военной форме, копаться в моторе мне не хотелось. Я как раз проехал площадь Борарош и свернул на проспект Шорокшари. И вдруг вспомнил, что совсем рядом находится автомастерская Пулаи.

Я заехал во двор мастерской, который был забит машинами. Два механика и несколько учеников работали не покладая рук, так как летний сезон был в самом разгаре.

Надежды на то, что мою старушку «шкоду» посмотрят без очереди, у меня не было, но тем не менее к вечеру обязательно нужно было вернуться на аэродром: ровно в девять я должен был быть на дежурстве и сидеть в скафандре для высотных полетов в готовности номер два.

Я зашел в конторку и увидел там вдову Пулаи.

— Целую ручки, уважаемая госпожа, — поздоровался я с хозяйкой мастерской. — Вы меня, наверное, не узнаете?

— Добрый день, господин майор. Я вас сразу узнала. Я даже помню, когда вы были курсантом у моего мужа.

— Вот как! У вас завидная память!

— Память у меня еще хорошая. Жаловаться не приходится.

— Полагаю, вы и на здоровье не жалуетесь, потому что выглядите превосходно.

— Благодарю вас. И все же годы летят. Вот вы уже майор, а давно ли, кажется, были мальчишкой. Я вас хорошо помню. Шагоди помню и Каллаи, тот позднее врачом стал, потому что летчика из него не получилось. Он еще лечил мужа моей дочки, Петера Моравеца. Разбился, бедняга!.. Интересная была у вас тройка. Муж внимательно следил за вашими успехами.

— Я не совсем понимаю вас.

— Что было, то было. Вы и представить себе не можете, сколько внимания он вам уделял. Я это говорю вполне серьезно. Он с душой подходил к каждому курсанту, но вас троих, как бы это сказать, особенно любил. Вы, может, и не замечали: муж не хотел, чтобы остальные курсанты чувствовали это.

На письменном столе зазвонил телефон.

— Да, мастерская Пулаи, — сказала в трубку вдова Пулаи. — Нет, господин, на этой неделе сделать не сможем. Приезжайте на следующей. Подождите, я посмотрю календарь. В среду, после обеда, хорошо? Какой номер вашей машины? Я записала вашу машину на техобслуживание на среду, на три часа. До свидания, господин.

Положив трубку на рычаг, она сказала:

— Садитесь, пожалуйста, господин майор. Чем могу служить?

— Что-то случилось с моей «шкодой», а к вечеру мне обязательно нужно быть на базе.

— Ничего, сейчас посмотрим.

— Большое спасибо, вы очень добры.

— Не сделать любезность летчику!.. Разве так можно? — И, выйдя во двор, она закричала: — Элемер! Элемер!

Из-под машины вылез механик в промасленном комбинезоне.

— Посмотри-ка машину господина майора! — приказала хозяйка мастерской.

— Одновременно я не могу ремонтировать две машины.

— А кто тебе сказал, чтобы ты делал это? Ту пока оставь, потом доделаешь.

— За ней после обеда приедут.

— Неважно. Майору нужно сделать срочно. Немедленно займитесь его «шкодой».

Я передал механику ключ зажигания и сказал:

— Сделай поскорее, дружище, я тебя не обижу.

— Разрывают человека на куски, — ворчал Элемер. — Но вашу машину, товарищ майор, я сделаю быстро, так что не беспокойтесь!

Открыв капот, он стал слушать работу мотора. Потом сказал:

— Работает, как швейцарские часы. Видимо, неисправны тормоза. Придется повозиться.

— Я тоже так думаю.

— Эй ты, лопоухий, пошевеливайся! — крикнул механик ученику. — Тащи скорее домкрат! — Он повернулся ко мне: — Извольте посмотреть! Парню всего шестнадцать лет, его так и распирает от избытка сил, а он еле шевелится. Я даже не знаю, что будет с этими парнями, когда они подрастут…

Механик занялся машиной, а я вернулся в конторку. Там какой-то мужчина расплачивался за ремонт.

— Техосмотр — девяносто форинтов, — считала Пулаи, — регулировка зажигания — шестьдесят форинтов, всего…

— Сколько?! — удивился заказчик. — Регулировка зажигания шестьдесят форинтов?! Да ваш механик только дотронулся ключом до прерывателя тока…

— Господин, я беру с вас строго по таксе. Любая работа должна быть оплачена, в том числе и осмотр машины механиком. Мы что же, по-вашему, живем одной любовью?..

Через минуту мы с хозяйкой мастерской снова остались вдвоем.

— А я ведь, собственно говоря, давно хотел навестить вас, госпожа.

— И почему же не заехали?

— Да все дела да заботы… родственники болели…

— «Шкода» все же привела вас ко мне.

— Да, когда что-нибудь случается, человек сразу же находит нужного ему человека… У вас много работы, так что я не буду отвлекать вас.

— Что вы, что вы! У меня время есть! — запротестовала хозяйка.

— У вас можно курить?..

— Вам можно, в порядке исключения. А вообще-то, я терпеть не могу табачного дыма.

— Тогда я не буду.

— Курите спокойно, я вам говорю.

Обычно, когда я ездил в Будапешт, в больницу к врачам или в министерство, я всегда брал с собой несколько пачек хороших сигарет. И на этот раз у меня были импортные сигареты.

Я закурил и задумался. У меня было о чем поговорить с вдовой Пулаи, и потребность в этом разговоре уже давно не давала мне покоя. Каллаи, работавший врачом в больнице, лечил Петю. Об этом мне сказала сама Пулаи. Когда это было и почему? Обычно военного летчика осматривают и лечат только военные врачи. Быть может, это было давным-давно? Но тогда Каллаи еще не был врачом и не имел практики. Я решил осторожно расспросить об этом мою собеседницу, чтобы не вызвать у нее подозрений.

Начал я этот разговор издалека.

— Как-то я прочел в газете заметку о несчастном случае с моторными лодками… Если вы не против…

Вдова Пулаи подняла голову, сняла темные очки, провела ладонью по лбу. Ей было лет пятьдесят, может, даже больше, и все же, несмотря на годы, она была еще довольно привлекательной женщиной.

— Видите ли, мне многое пришлось пережить… И так давно все это было, что я могу уже спокойно говорить об этом… Прошло целых пять лет… Теперь я уже не расстраиваюсь, когда меня спрашивают. Больше всего меня огорчило то, что на похороны мужа, кроме Моравеца, никто не пришел.

— Меня тогда не было в Венгрии. Об этом случае я узнал всего лишь полгода спустя… и то совершенно случайно…

— Не о вас речь. Мне было очень обидно, что не пришел Шагоди. А знаете, как часто он у нас бывал! Даже собирался жениться на Кате. А когда муж разбился и обгорел… Словом, когда мы сделались частниками и купили эту мастерскую, Шагоди исчез.

— Я об этом ничего не знал… Когда мы поступили в летное училище, за Катей ухаживал один парашютист…

— Было дело, но парень скоро разбился. Во время прыжка у него не раскрылся парашют. А потом за ней стал ухаживать Шагоди. Он уже учился в училище. Любопытно то, что муж, который прекрасно разбирался в людях, предупреждал Катю… Но где там! Я тоже когда-то была девушкой и знаю, что такое любовь… Катя же так влюбилась в этого Шагоди, что и представить себе трудно. Неужели вы не знали об этом?

— Впервые слышу.

Я не сказал бедной женщине, что где-то в глубине души у меня давно жило подозрение, что между Катей и Роби Шагоди что-то было. Ничего конкретного я не знал. Просто подозревал. А теперь вот, оказывается, все это было на самом деле. Настроение у меня сразу же испортилось. Я курил сигарету за сигаретой.

— Видите ли, я могу понять вашего Шагоди, — продолжала женщина. — Все мы люди. Он не хотел портить свою анкету… Связать свою жизнь с дочерью мелкого частника… А что скажут в отделе кадров?.. А в штабе ВВС?.. Одно дело — породниться с инженером Пулаи, работающим на металлургическом комбинате, а другое — с частником Пулаи. Возможно, на месте Шагоди я поступила бы точно так же.

— Да он — самая настоящая свинья!

— Свинство его заключалось не в этом, господин майор, а в том, что он, мерзавец, не изволил явиться на похороны мужа, а он-то был тогда здесь, в Венгрии.

— Может быть, он боялся встречи с Катей?.. Человек неохотно ходит к тем, кто знает о его свинстве, или, иначе говоря, туда, где он напакостил.

— Боялся? — Пулаи поправила очки. — Уж не думаете ли вы, что его связь с Катей на этом кончилась? Шагоди принадлежит к типу мужчин, которые оказывают на женщин чрезвычайное влияние. Вам, мужчинам, непонятно, вернее, это может понять только тот мужчина, который обладает этой способностью, я бы сказала, имеет власть над женщинами.

— Не сердитесь, но я действительно не понимаю этого.

— Оно и понятно. Вы ведь совсем другой человек. — Вдова Пулаи засмеялась. — Ну да все равно, вы правы, главное — не в этом. Дело в том, что Катя не могла забыть Шагоди. Хотя и пыталась. Этот человек имел над ней власть. Словом, Кати он не боялся. Просто-напросто мой муж был ему уже больше не нужен. Вот он и не счел нужным прийти на похороны мужа.

В этот момент до меня дошло, что вдова Пулаи ненавидит Шагоди жгучей ненавистью.

«Может быть, эта ненависть и наложила свой отпечаток на мнение жены Пулаи о Шагоди?»

— Думаю, мне нужно будет поговорить с ним, — сказал я. — Такого Шагоди я не знаю.

— Это уже ваше личное дело. Извините меня, пожалуйста, я на минуточку отойду. Посмотрю, как там у механиков идут дела. Приходится постоянно следить за рабочими, а то беда. Вот и Чудли уже давно должен закончить ремонт «мерседеса», а все еще копается.

Пулаи вышла во двор. Через несколько минут вернулась.

— У меня есть патент на мастерскую, — начала объяснять она, — но в ремонте машин я мало что смыслю. Если механик мне говорит, что на такую-то работу потребуется два часа, я не могу доказать, что ее свободно можно сделать за час. А если он утверждает, что вообще невозможно исправить, мне приходится верить ему на слово. Вот моего мужа… провести было невозможно. Он сам, бывало, подойдет к машине и покажет, что невозможного нет. У него были золотые руки. И вообще он был удивительный человек.

— Да, мы все его очень любили.

— Вы по-настоящему его не знали, потому что он был человеком скрытным. Например, в тот день, когда он врезался в крышу сарая и горел, он разрешил позвонить мне домой только тогда, когда врачи скажут, что он будет жить. Передо мной и то скрытничал.

— Он тогда сильно обгорел?

— Все лицо было в ожогах. Но я не замечала этого. Для меня он, как и раньше, был красивым.

Она встала и подошла к сейфу. Я обратил внимание на то, что у нее была красивая стройная фигура.

— Вот, посмотрите на его часы. «Докса». Золотые. — Она протянула мне искореженный кусок металла. Стрелки, казалось, припаялись к циферблату.

— Черт возьми…

— Они были у него на руке, под кожаной курткой. После этого случая летать он уже не мог, но и на завод обратно идти не хотел. Там он тоже не простым человеком был. Понимаете?.. А обезображенному ожогами идти… Он не смог бы видеть людей, которые жалели бы его… Вот тогда-то он и купил патент на эту мастерскую. Сделать это было нелегко. Но вы ведь знаете — он был награжден орденом Свободы. Возможно, это и помогло. Вот он, этот орден, посмотрите. — И она показала мне серебряную звезду с изображением Кошута. — В этом сейфе я храню его вещи. Я потом вышла замуж, но мой теперешний муж человек другого склада.

Пока мы разговаривали, в конторку то и дело заходили механики, заказчики. Госпожа Пулаи получала деньги, давала сдачу.

— Этот человек не мог жить без полетов. Спортивный клуб устроил ему торжественные проводы. Его снова наградили. Оставляли его в клубе преподавателем — он был не только практик, но и теоретик, — но он наотрез отказался: небо для него уже не существовало.

Тогда он увлекся гонками на спортивных глиссерах. Сам построил себе глиссер. Сам смонтировал мотор. Вы, конечно, видели, как эти калоши носятся по воде. И вот на Дунае проводились соревнования. Разумеется, муж тоже участвовал. На одном из резких поворотов его выбросило с глиссера. Видимо, силой инерции. Но поскольку глиссеры на скорости поднимают такой каскад брызг, никто сразу не заметил, что с ним случилось. А лодка, которая мчалась за мужем, винтом-то и рубанула его.

— Почему же он не привязался ремнями к сиденью?

— Не знаю. Может быть, потому, что, если бы лодка перевернулась, он оказался бы в воде под ней… А может, не хотел. Одним словом, не знаю. Когда его вытащили из воды, он еще живой был. Его сразу же увезли в нейрохирургическую клинику. Посмотрел его известный профессор и сказал, что жить он не будет, потому что поврежден мозг. Муж прожил полтора дня, но в себя так и не пришел. Вот как было дело!

В дверях мастерской появился Элемер.

— Ваша «шкода» готова, товарищ майор, — сказал он.

— Сколько я вам должен, госпожа? — спросил я хозяйку мастерской.

— Что было с машиной, Элемер?

— Пришлось заменить прокладки… Затянуть тормозные колодки на переднем левом колесе.

— С вас двести форинтов, господин майор, — подсчитала хозяйка.

Когда я расплатился, вдова Пулаи протянула мне толстую тетрадь:

— Возьмите почитайте. Тут и о вас написано. Это заметки мужа о своих воспитанниках. Вам первому даю почитать, но с условием, что вы вернете ее мне обратно: она дорога мне как память.

— Благодарю вас за доверие. К сожалению, из-за тестя… Словом, в Пеште я бываю очень часто и скоро верну вам эту тетрадь.

— Подождите, я дам вам телефон моей дочери.

Я записал номер телефона и адрес Кати и сказал:

— Я давно хотел поговорить с Катей… все как-то очень запуталось… гибель Пети… так взволновала меня… все слишком загадочно.

— Ничего загадочного тут нет. Петера убил Шагоди. Убил не в прямом смысле слова, а убил в нем веру в жизнь. Он отнял у Петера что-то такое, без чего жизнь теряет свой смысл. Ну как бы это объяснить вам получше… Одним словом, тарелка с отбитым краем — это уже не тарелка.

За темными очками я не видел выражения глаз вдовы Пулаи.

— Я вам не верю, — твердо сказал я. — Шагоди мой друг.

— Верите вы или не верите — это ваше дело. Поговорите с моей дочерью.

— Обязательно поговорю. Тем не менее ваша позиция в этом деле мне не совсем понятна.

— Это неважно, господин майор. Но можете мне поверить, я уже спокойно отношусь к этому делу — к гибели Петера. Я за свою жизнь пережила столько, что временами мне кажется, что я сижу где-то наверху и взираю оттуда с высоты на жизнь. А вот дочку свою я еще надеюсь спасти. Она до сих пор во власти Шагоди. Она как та глупая бабочка, что летит на огонь лампы, который сожжет ей крылья. Поговорите хоть вы с ней. У вас здравый ум. Вы реально смотрите на жизнь. Вестибулярный аппарат у вас в порядке.

— А откуда вам это известно?

— Из записок мужа.

Я распрощался с хозяйкой, дал Элемеру полсотни на вино и сел в машину.

— Вам нужно менять тормоза, товарищ майор. Не забудьте об этом.

— Спасибо, дружище.

— Я тоже когда-то служил в авиации. Так что можете на меня рассчитывать.

— Еще раз спасибо тебе, Элемер.

— Всего вам хорошего, товарищ майор. Пока!

Захлопнув дверцу, я двинулся в путь.

Я никак не мог согласиться с предположением, что никакой загадки в Петиной гибели нет и что убил его Шагоди. Кто-то у кого-то отнял самое дорогое, после чего пострадавший начинает мучиться и страдать, а потом даже гибнет. Под статью уголовного кодекса такое преступление не подведешь, однако убита душа человека, и это повело, за собой физическую смерть. Однако я с детских лет рос вместе с Шагоди и Петей. Я знаю Шагоди и готов ради него отдать на отсечение руку. Хорошо знаю и Петю.

Но знаю ли? Вот в чем вопрос. Мы вместе жили в казарме, вместе учились в офицерском училище. Более неразлучной тройки не было.

И все-таки вдова Пулаи говорит, что Шагоди регулярно ходил к ним, хотел даже жениться на Кате, но ведь я-то об этом ничего не знал. Да и сам Шагоди никогда ничего не говорил мне об этом.

Если это было правдой, то он и не мог говорить об этом, так как хорошо знал намерения Пети относительно Кати, а они были серьезными. Никто из нас не имел права ухаживать за девушкой друга. Но и вдове Пулаи, кажется, нет никакого смысла обманывать меня? А если Шагоди…

Правда, когда мы были в провинции, Шагоди оставался в Будапеште и мог свободно встречаться с Катей. Да и к Пулаи мог свободно ходить. Почему бы ученику не ходить к своему преподавателю… Но если он ходил к Пулаи только из-за Кати, тогда он просто отбил ее у Пети самым подлым образом.

Петя не умел подходить к женщинам. Шагоди же — суперинтеллигент. Разумеется, Петя не мог тягаться с Шагоди в своих ухаживаниях за Катей.

В свое время все мы ухаживали за девушками, но не было такого случая, когда кто-нибудь из нас ухаживал за девушкой друга. Так почему же нужно верить жене Пулаи?

После выпуска из офицерского училища Шагоди сразу же женился на Маргит, дочери подполковника-танкиста. Вот уже сколько лет, как они живут вместе. После того как мы с Шагоди обзавелись семьями, мы перестали говорить о женщинах.

Я резко затормозил: прямо передо мной остановилась огромная машина.

«Нужно повнимательнее следить за дорогой, а то так и до аварии недолго», — подумал я.

Я обогнал болгарскую машину. Шоссе снова было пустым. Мысли мои постепенно вернулись к разговору с женой Пулаи. Мне казалось, что я отчетливо вижу ее лицо в темных очках.

Она что-то говорила о тарелке с отбитым краем, которая после этого уже не тарелка. А ведь нечто подобное говорил мне и Петя перед смертью. Только вместо тарелки у него была луна. Интересно, откуда знает это выражение вдова Пулаи?.. Говорила, что иногда ей кажется, что она сидит где-то на высоте и смотрит оттуда на жизнь внизу.

Но знали ли мы Петю? В последний раз, когда Шагоди с женой сидел у нас, возник спор о конфликте между фантазией и действительностью. Можно сказать, что Моравец тяготел к романтике… Как-то и Марта говорила, что для Пети жена была больше чем просто женщиной… Я сильно устал в тот день, и мысли в голове как-то перепутались.

Машина затряслась мелкой дрожью. Я посмотрел на спидометр: стрелка показывала сто двадцать. Я сбросил газ.

«Черт бы меня побрал! Нужно ехать поосторожнее», — подумал я.

Да, если Моравец был романтической натурой, то Шагоди являлся сторонником реализма, холодной рассудочности и безжалостного здравого смысла. И в то же время, стоило товарищу попасть в беду, как он был готов помочь ему…

А что, если он делает это не от души, не от чистого сердца, а только потому, что так должны поступать джентльмены. Петя же всегда руководствовался сердцем, душой.

И вдруг в голову мне пришла одна мысль. Я съехал на обочину дороги и остановился. Мне нужно было собраться с мыслями.

А почему Петя лечился у Каллаи? У того самого Каллаи, который пошел учиться в медицинский, после того как его не приняли в авиационное училище. А ведь вдова Пулаи говорила мне об этом.

Но в первую очередь я решил встретиться с Катей и поговорить с ней.

Я включил зажигание и поехал, сосредоточив все внимание на дороге.

Шагоди в тот вечер не дежурил, и мне нечего было бояться, что он увидит меня читающим какую-то тетрадь.

В свою тетрадь Пулаи вносил заметки о каждом курсанте.

На глаза попадались знакомые и незнакомые фамилии, но я искал свою. А когда нашел, несколько раз прочел все, что было написано о курсанте Иштване Денеше. Некоторые места я помню до сих пор.

«…Дисциплинирован, спокоен. Умеет владеть собой. Способность реагировать выше средней нормы. Приказания выполняет точно. Умеет дорожить дружбой. Командиров уважает. Однако характер не очень твердый, склонен к анализу. В боевой обстановке действует смело и решительно. В состоянии освоить самую совершенную технику. Недостатком является то, что подчас слишком углубляется в мелочи. Смело могу считать Иштвана Денеша одним из самых лучших моих учеников…»

Я закрыл тетрадь и попытался вспомнить годы учения в спортклубе, но, сколько я ни старался, мне все казалось, что я был таким же, как и все остальные курсанты.

Насколько сильно Пулаи был влюблен в авиацию, можно было заключить хотя бы из записей, которые он сделал в своей тетради. Что же он должен был чувствовать, когда навсегда распрощался с летным полем?!

Я снова открыл тетрадь и, перелистав несколько страниц, наткнулся на фамилию Шагоди.

«…Очень умный и талантливый… Воспринимает все легко, без особых усилий. Крепкие нервы и чуткие рефлексы… Если бы сейчас у меня потребовали летчика для полета на Луну, я смело поручил бы это трудное задание Шагоди. Самолюбивый, но добрый, всегда готов помочь товарищам, которых любит… Один из самых лучших моих учеников… Замечательный летчик-истребитель для полета на сверхзвуковых самолетах. Грамотен в инженерном отношении. Кажется, для него не существует трудных заданий. Свободен от предрассудков…»

«Да, Пулаи неплохо разбирался в людях, не то что его жена», — подумал я.

Я стал искать заметки Пулаи о Моравеце.

«…Страдает комплексом душевной неполноценности. Никак не может переступить через какой-то невидимый романтический порог. Авиация для него — цель всей жизни, и к этой цели он стремится всей душой, как бедный юноша мечтает стать королевичем, но последнее возможно только в сказках. К сожалению, Чаба Кедеш постоянно давит на психику парня…»

Несколькими страницами ниже было написано:

«…Вот в воздух взлетел ковер-самолет. Это летит мой ученик Петер Моравец: переступил-таки порог. Я влепил ему оплеуху за самоуправство, чтобы больше так никогда не поступал. Интересно, почему он выкинул этот трюк? Какой дурак надоумил его? Ведь он был на волоске от гибели. Однако этот случай позволил мне посмотреть на Моравеца с другой стороны. Может быть, до сих пор я был не прав в оценке его? Может быть, он и есть самый талантливый ученик?»

На этом страница кончалась. Я перевернул ее и стал читать дальше.

«Эти трое всегда вместе. Неразлучные друзья. Шагоди, Моравец, Денеш. Шагоди и Моравец — люди резко противоположных характеров и взглядов. Связующим звеном между ними является Денеш. Или, может быть… Подождем. Хотя между Шагоди и Денешем нет никакой связующей силы: они и так очень близки друг другу. И этой связующей силой, может, и является Моравец, Как-то они курили за ангаром и разговаривали. Я случайно услышал их разговор. Моравец, несмотря на свой возраст, все еще похож на студента, зачитывающегося до самозабвения романами Жюля Верна. Весь он полон фантазии, порывов и чем-то напоминает щенка, который радуется, когда с ним играют. Может быть, именно он и есть связующее звено. Нужно будет хорошенько присмотреться к нему…»

«До чего додумался этот Пулаи! — мелькнуло у меня в голове. — Перед таким человеком не грех и на колени встать».

Это толстая общая тетрадь, в которой давались точные характеристики нашим ребятам. Думаю, она была не единственной.

Читаю запись на последней странице.

«Не летать мне теперь больше никогда. Зло берет, но не на ту неполадку, которая сделала самолет неуправляемым. Зло на самого себя. И нужно же мне было врезаться в этот сарай с прессованными тюками сена, которое самортизировало удар самолета…»

Я невольно вспомнил слова вдовы Пулаи о том, что муж ее не мог жить без полетов и потому умер. Как хорошо, что она хранит в своем сейфе все, что осталось от Пулаи.

«…Я совершил грубую ошибку. Каждый человек может ошибаться, но такая ошибка непростительна. Я пришел к заключению, что у Шагоди неверное понимание верности. Он — человек-машина, которая действует не по тем импульсам, которые получает извне. Не знаю почему, но у него не все в порядке с понятием «верность». С тех пор как я ушел из авиации и поневоле заделался «частником», я перестал для него существовать. Катя старается его оправдать, но все это нисколько не утешает, так как не более и не менее чем болтовня. Бывают в жизни человека и бо́льшие разочарования… Напрасно я пытаюсь отговорить Катю…»

И чуть дальше:

«Мои ученики забыли меня. Я сам виноват в том, что придаю такое значение понятию «верность». Единственный человек, который радует и утешает меня, — это Моравец. Он по нескольку часов подряд просиживает возле меня, «частника», бывшего капитана венгерской Народной армии, летчика-истребителя первого класса. Мы пьем вино, разговариваем. Он не говорит о Кате, но я знаю, что он любит ее. Я ничего не говорю ему, боюсь вмешиваться в чужую жизнь. Старею я, старею. Но ничего. Я же мужчина».

Я закрываю тетрадь, и мне становится стыдно, что я ни разу не навестил Пулаи после окончания училища.

8

Как-то, направляясь в Будапешт, я взял с собой и Марту, чтобы она могла навестить отца. Врачи ничего определенного не говорили. Предполагали тромбоз мозга. Половину лица у него перекосило, рот съехал вниз, а один глаз был парализован.

Правда, состояние его с каждой неделей улучшалось, и все уже надеялись, что тромб рассосется.

Однако этого не произошло. Более того, состояние больного вдруг резко ухудшилось. Он стал плохо соображать, все путал, а временами, напротив, рассуждал вполне здраво, например, о политике маодзедуновского правительства, которое завело народ в такое бедственное положение.

— Сытый голодного не разумеет, — говорил мой тесть в минуты просветления. — Вот им сейчас и понадобилась Сибирь с ее неимоверными богатствами. Но русские, разумеется, не дураки, чтобы отдать ее им. Каждый народ должен идти своим путем. Так как… как бы это сказать…

По выражению лица тестя я видел, что он потерял нить разговора и стал смотреть прямо перед собой. Марта начала гладить ему руку, говоря:

— Хорошо, папа, хорошо, поспи немного. Отдохни.

— Я не какой-нибудь… медведь, который ударился в зимнюю спячку… Ведь сейчас еще утро…

Мы с Мартой переглянулись: за окном было темно. Некоторое время мы сидели молча. Первым нарушил молчание дядюшка Берци:

— Еще недавно Гитлер разграбил многие страны, а что из этого получилось? Да и что дают эти скачки?.. Большой скачок, а потом все лопнуло… Таким путем вперед не продвинешься… — И, посмотрев на дверь, тесть произнес: — Обед, что ли, приносили бы скорее…

Ночевали мы у тещи. Утром я сказал Марте, что мне нужно заехать в министерство. А на прошлой неделе я заехал к вдове Пулаи, где мне отрегулировали тормоза. Я отдал ей тетрадь, которую она мне давала почитать, и от нее позвонил Кате. Я думал, что она самым решительным образом отклонит мое предложение встретиться, но, к моему огромному удивлению, она согласилась встретиться со мной на квартире ее матери. Встреча должна была состояться в этот же день.

Это была оригинальная квартира неподалеку от Цепного моста, с видом на королевский дворец. В гостиной на стенах, завешанных восточными коврами, красовались старинные сабли, щиты. В комнате стояли вращающиеся кожаные кресла на никелевых подставках.

На Кате было узкое трикотажное платье. На ногах — югославские мокасины.

— Подожди, я поставлю кофе, — сказала Катя и вышла, оставив меня одного.

Я подошел к стене и снял с ковра старинную кривую саблю. Вытащив саблю из ножен, увидел, что лезвие ее было безукоризненно блестящим. На лезвии была непонятная надпись на арабском языке. Возможно, это было изречение из корана. И сама сабля, и эфес, и ножны — все было сделано с большим вкусом.

— Эту саблю папе подарил в Румынии один видный политический деятель, — вдруг услышал я за спиной Катин голос. — Папа любил такие вещи. Еще он любил музыку Бартока и фольклор…

Катя села в кресло, закинув ногу на ногу, и сказала:

— Сейчас принесу кофе. Садись, Пишта.

А я все стоял, держа саблю в руке.

— В школе я не любила венгерский язык, математику, да и вообще неохотно училась. Да и что у людей остается в памяти от школьных истин? Пичкали, пичкали, а прошло время — и ничего не осталось.

— Очень интересны народные сказки. Это все равно что литература. Более того, они интереснее любого художественного произведения: прежде чем они дошли до нас, над ними трудилось большое количество людей.

— Ну и что? Это интересно. Любопытно, если хочешь. У каждого свое хобби. Но меня это не интересует.

Повесив саблю на место, я сел в кресло напротив Кати.

— Ты, наверное, думаешь, что в гибели Пети виновна я? А ты хочешь стать тем самым ангелом, который отомстит мне за него?

Я смотрел на Катю с удивлением. Это была совсем другая Катя. Злость, страдания, гордость — все это сильно изменило ее лицо. Она сразу как-то постарела, а в глазах появились злые огоньки. Она встала, подошла к окну и некоторое время молча смотрела на воды Дуная. Руки она засунула в карманы платья, отчего спина у нее сгорбилась еще больше.

Я повернулся на кресле и стал смотреть на женщину, стоящую у окна. Видел громадину королевского дворца на горе.

— Ничего я не думаю и не гадаю. Петя был моим другом, и я, естественно, никак не могу сжиться с мыслью, что его уже нет в живых. Только и всего. Твоя мать сказала мне, что его убил Шагоди и что это ясно как день. «Роби убил Шагоди» — она так и сказала. Я не надеялся, что удастся поговорить с тобой. Прошу тебя, пойми меня правильно. Попробуем поговорить спокойно. Я не верю в то, что у совершенно здорового человека, к тому же летчика-истребителя, ни с того ни с сего горлом пойдет кровь. Наконец я просто хочу знать, что с ним случилось. И вовсе я никакой не карающий ангел.

— Да вы, я вижу, с ума посходили с этой мифологией. Мама говорила то же самое.

Она отвернулась от окна.

— Я тоже истязала себя до тех пор, пока не попала в санаторий для нервнобольных. — Она подошла ко мне ближе и, растопырив пальцы обеих рук, продолжала с таким видом, словно хотела броситься на меня: — Неужели ты не понимаешь, что мне некого было бить этими руками!

— А кофе у тебя не ушел?

— Сейчас посмотрю. — Она улыбнулась. — Извини, я тебя на минуточку оставлю.

— Пожалуйста.

Вскоре Катя вернулась и принесла кофе. Предложила мне закурить. Я закурил и ждал, когда она начнет разговор. Сцепив пальцы рук, она обхватила ими колено и, немного покачавшись, подалась туловищем вперед.

— Я тоже хотела встретиться с тобой. Но мне нужно было дожить до такого состояния, когда я смогу говорить об этом ужасном случае, — начала она. — Ты, наверное, хочешь поговорить обстоятельно… А ведь между нами на самом деле никогда ничего не было. Вы, мужчины, не понимаете, что значит для женщины потерять двух мужчин. Первым для меня был парашютист, он вот-вот должен был стать инженером и вдруг погиб.

— Знаю. Парашют раскрылся с большой задержкой.

— Да. После него в моем поле зрения появился Шагоди. Видишь ли, я любила Роби Шагоди.

— Парень смазливый…

— Я сейчас не об этом говорю. Бывает так, что женщина полностью завладевает мужчиной. Каждая женщина знает, полностью она завладела мужчиной или нет. Шагоди, например, просто не мог без меня жить.

— Это он тебе сам говорил об этом или…

— Он не такой сентиментальный, чтобы говорить об этом. Я сама это знала. Знала наверняка. Да и он говорил… Каждый парень находит какие-то слова для девушки.

— Подожди-ка. Разве Петя не пытался, не добивался тебя? Неужели ты не чувствовала, что он безумно был влюблен в тебя? Еще тогда, когда мы были курсантами аэроклуба?

Катя пожала плечами.

— Петя… тогда… по сравнению с парашютистом или… Шагоди?.. Да он все с самого начала и испортил. Я потом много думала об этом. Не могу тебе точно объяснить, но Петя был сама доброта. Но именно этой своей добротой он все и испортил. У него была какая-то странная способность добром портить добро. Однажды… точно не помню, когда именно, мы с ним сильно поругались, и я сказала ему об этом: «Ты так входишь в дом, что тебе сразу же хочется показать на дверь. Когда ты говоришь «Добрый день», тебе можно ответить «Спокойной ночи».

— Но…

— Наберись терпения и выслушай меня до конца. Уж если мы начали об этом говорить, нужно сказать все. У меня есть право высказать все, что я думаю… А уж там суди сам… — Катя закурила. — Помнишь, он даже по взлетному полю не мог проехать как следует на самолете. Это после своего самовольничания. Папа тогда был белый как полотно. Я же готова была убить его в тот момент. Представляешь, что было бы, если бы он тогда врезался в землю?! Отца затаскали бы… Засудили…

— Разреши сказать несколько слов. Ведь он хотел тогда понравиться тебе. Всех нас обскакал и доказал, чего он стоит.

— Именно так. Он так старался понравиться, что сразу же вызвал к себе антипатию вместо симпатии.

— Твой отец только после этого полета понял, кто такой Петер Моравец и на что он…

— Отец смотрел не так, как надо было.

— Его записки, однако, говорят о другом.

— Ради бога, постарайся остаться на собственной точке зрения. Смотри на все это не так, как тебе хотелось бы, а так, как того требуют факты.

Что я мог возразить ей?

— Вскоре после этого Петя действительно признался мне в любви. Я ответила ему отказом. Смотрела я на него и думала: да как он осмелился на такое? Какой-то Петер Моравец… Недоразвитый, маленький. Когда же он сказал, что все равно я буду принадлежать ему, я чуть было не сошла с ума. Послала его ко всем чертям. Осенью вы поступили в летное училище, а мой первый ухажер разбился. Он хотя еще и не просил моей руки, а только ухаживал, но я его очень любила. Правда, смотрел он на меня немного свысока, словно я была еще ребенком. Этим я хочу сказать, что и с ним бы, возможно, у меня не было бы безоблачного счастья, а может, и было бы… Ну да все равно — мы любили друг друга. И вдруг он погиб. Я осталась одна.

— Я понимаю тебя. Беда не приходит одна. В сентябре случилось несчастье с твоим отцом.

— Да, так оно и было. А вскоре после этого к нам пришел Роби Шагоди. Я и ухватилась за него, как утопающий хватаемся за соломинку. Еще отец не раз говорил о его уме, образованности, таланте и смелости. Я же видела в нем еще больше достоинств. Отец был человеком замкнутым и очень строгим, Роби же любил производить эффект на окружающих. В нашем доме он появился тогда, когда был очень мне нужен. Я же со своей стороны считала, что его послало мне само провидение.

Катя замолчала и посмотрела в окно. Только сейчас я по-настоящему начал понимать, какой смысл вкладывала Катя в слова, когда она говорила, чтобы я постарался остаться на собственной точке зрения. Выходит, она тоже старалась разобраться в себе, понять происшедшее. Сейчас же она ждала, что я помогу ей разобраться во всем.

— Я не могу выразить словами, как мы любили друг друга, — продолжала она тихо. — Уже из-за одного того, что он дал мне всего за каких-то несколько месяцев, стоило жить.

— Скажи, а Петя в то время разве не давал о себе знать?

— Давал. Но Шагоди очень просил меня ничего не говорить Пете о наших взаимоотношениях, потому что он ему очень нравится, и ему не хотелось огорчать его, а то он еще, чего-доброго, забросил бы учебу в училище. Я понимала Роби и отослала Петю, сказав, что у меня есть ухажер.

Петя сказал, что подождет. Вскоре папа выздоровел. Работать на завод не пошел. Стал частником. Шагоди стал реже бывать у нас. Отец как-то предупредил, что Роби двуличный человек и чтобы я была с ним поосторожнее. Но есть в этом деле и другая сторона. Отец в то время был недоволен мной, недоволен тем, что я бросила учебу и так далее.

С отцом уже никто, можно сказать, не считался. Его орден ни на кого не производил впечатления. Все смотрели на него как на бывшего хортистского офицера, к тому же еще мелкого частника, и потому в университет меня не приняли.

Я, разумеется, ни в чем не винила отца, но будущее мое было неопределенно.

Катя снова замолчала. Каждый из нас погрузился в собственные мысли.

Через несколько минут Катя встала и подошла к серванту.

— Что будешь пить, коньяк или виски?

— Лучше коньяк, но совсем немного.

Мы выпили по рюмке. Катя налила еще и, обхватив рюмку руками, стала смотреть на золотистую жидкость.

— Для меня не было ни одного праздника, — снова заговорила она, словно обращаясь не ко мне, а сама к себе. — Я очень страдала. Казалось, счастье навсегда ушло от меня. Возможно, если бы Петя появился в тот момент… Так как с Роби было навсегда покончено, я была свободна. Тогда я бы пошла за него замуж, нарожала бы ему детей и была бы ему верной женой. Но Петя тоже исчез. Он весь ушел в учебу, а может, думал, что еще нужно подождать.

Мать же моя тем временем нашла мне жениха. Звали его Густавом. Это юрисконсульт с одного промышленного предприятия, уже далеко не молодой человек.

Катя замолчала и посмотрела на меня так, будто я о чем-то спрашивал ее, хотя я и рта не открывал.

— Я искала человека, на которого можно было бы опереться, — снова заговорила она. — После гибели жениха-парашютиста, смерти отца, измены Шагоди состояние мое было не ахти каким. Слишком много несчастий сразу свалилось на мои хрупкие плечи. Для Густава я была не больше чем игрушкой. Рассказывая о себе, он говорил, что знает три иностранных языка, получил диплом юриста, серьезно занимался плаванием и даже выиграл как-то первенство страны. Разумеется, когда он был молод. Теперь же он просто хотел пожить в свое удовольствие. Работа у него хорошая, много свободного времени. Он и меня устроил на хорошее место.

Однажды мне стало дурно прямо на работе. Я пришла домой и застала мужа с деревенской девкой, которую он подцепил в ресторане. Позже я узнала, что он не раз развлекался подобным образом, покупая девиц за деньги. Мы развелись.

Я смотрел на нее совершенно другими глазами. Раньше я смотрел на нее, как на дочь Пулаи или же как на жену Пети. Теперь же передо мной стояла женщина, которая вышла за Петю, пережив много несчастий. Мне казалось, что ее гнетет ответственность за смерть Пети. Мне стало ясно, что произошла самая настоящая трагедия. Жизнь одного человека тесно переплелась с жизнью другого.

— Не сердись, что я рассказываю тебе о мелочах. Я говорю вполне откровенно, можешь мне поверить. — Она встала и начала ходить по комнате.

Я смотрел на ее стройную фигуру. До меня только сейчас дошло, почему Петя был так сильно влюблен в нее.

— С Петей я совершенно случайно встретилась в экспрессе. Тогда он был еще капитаном. Красивый, элегантный молодой офицер. Я подумала, что уже много пережила и наверняка не обманусь в этом человеке.

— В первую брачную ночь Петю подняли по тревоге. У дома стояла дежурная машина. Он уехал, а я осталась одна. Лежала в постели и смотрела в потолок. Думала, когда встречаешь на улице офицера, стройного и подтянутого, думаешь, что у него не служба, а мед, а денег куры не клюют. Когда я вышла замуж за Петю, у меня сложилось такое впечатление, что военно-воздушные силы — своеобразная элита среди других видов вооруженных сил.

Вместе с Петей мы поехали на базу, и тут я увидела неприглядный на вид военный городок и жен офицеров, которые заняты пеленками да приготовлением обеда. И все же я решила как-то приспособиться, прижиться. Однажды мы пригласили к себе гостей из Будапешта, но Петя в тот день не вернулся из полета, так как был густой туман. Он сел в другом городе, где просидел трое суток. Меня мучил вопрос: зачем я здесь? Уж не затем ли, чтобы помочь мужу воплотить свои мечты в жизнь? Выходит, я всего лишь послушное орудие в его руках? Должна целый день сидеть дома и ждать, когда он вернется с дежурства. А если я сама хочу работать…

Катя остановилась и, повернувшись ко мне, посмотрела на меня долгим взглядом.

— Однажды вечером ко мне зашел Шагоди и попросил дать ему почитать книгу. Петя как раз был на дежурстве. Роби поцеловал меня, и все началось сначала. Сопротивляться я не могла, да и не хотела. Мне с ним было слишком хорошо. Положение мое становилось невыносимым. Шагоди был для меня своеобразным зеркалом, в котором я видела посредственность мужа.

Вечером, вернувшись усталым после очередного дежурства, он садился в кресло и начинал чесать грудь. У него была такая неприятная привычка. Когда я была рядом с ним, он был так счастлив, что, казалось, ничего не замечал вокруг. Ему казалось, что он теперь всего добился, раз я стала его женой. Одного он хотел — ребенка от меня. А я не хотела. Шутка ли сказать, родить в тридцать три года! Все у меня складывалось как-то странно: короткие, но счастливые часы с Роби, а потом темнота. Так стоит ли связывать себя еще ребенком? А что будет с Петей, когда он узнает?.. Короче говоря, я не видела выхода. Вернее, он был — это развод.

Мы ссорились с Петей. Очень часто ссорились. Он никак не мог понять, что со мной. Меня же раздражала малейшая мелочь. Вскоре он уступил моим настойчивым просьбам и не стал настаивать на том, чтобы я родила ему ребенка.

— В истории с собакой он тебе тоже уступил, — заметил я.

— Да. И в этом он мне уступил. Вот видишь. Я всегда ненавидела животных. Терпеть их не могла возле себя. Петя же давал псу свою руку, и лес лизал ее. Они так радовались друг другу, а меня это бесило. Когда Петя хотел погладить меня, я отскакивала от него и отсылала мыть руки с мылом. Да что я тебе говорю?.. Петя терпел-терпел мои причуды и наконец запил с горя. Меня же бесил один только запах палинки.

Однажды я узнала, что ему позвонил Каллаи. Петя по секрету ходил к этому доктору, и тот нашел у него язву. Петя решил во что бы то ни стало вылечить свою язву, только бы Каллаи ничего не сообщал о его болезни в часть. Доктор же в первую очередь потребовал, чтобы Петя перестал курить и пить. Меня ужасно злило, что Петя лечится и обследуется не в военной поликлинике, а у Каллаи. Петя же боялся, что его отстранят от полетов. Он говорил, что у него в жизни только три радости: я, полеты и дружба. Если ему запретят летать, придется перейти в технари или стать преподавателем в училище, но и в первом и во втором случае неразлучная тройка распадется. Он вас прямо-таки обожал: тебя и Шагоди. Я, разумеется, очень боялась, что он узнает о моей связи с Роби. Хотела убежать от Пети куда глаза глядят, заговорила с ним о разводе. Он же посмотрел на меня так, словно я сошла с ума. И сказал мне буквально следующее: «Я с тобой чувствую себя Икаром, который хочет долететь до Солнца!» Я оттолкнула его, сказав, чтобы он не молол ерунды и не разыгрывал меня. Говорила ему, что, если два человека не понимают друг друга, они должны мирно разойтись. Он достал бутылку коньяку и выпил полбутылки. Я заплакала, сказала, что так он убьет себя. Каллаи как-то сказал мне, что даже самый здоровый человек, если он пьет, только внешне кажется здоровым, внутри же у него, как правило, все разъедено. Я стала пугать мужа этим, но никак не могла найти с ним общего языка. Так проходили недели, месяцы. Шагоди я об этом не могла сказать, потому что знала — он сразу же бросит меня, и тогда не будет у меня того опьянения, которое поддерживало во мне силу к жизни в этом аду. Но Шагоди сам все видел. Он знал, что Петя запил еще сильнее.

— Ты рассказала Каллаи о своих взаимоотношениях с Шагоди?

— Нет, об этом я с ним не говорила. Только о Петиной болезни. Ему и этого было достаточно. Нужно было кончать эту историю. Утром я уложила вещи в чемодан и сказала Пете, что уезжаю к матери. В то самое утро, когда произошла катастрофа в воздухе.

— Петя о Шагоди ничего не знал?

— Уверена, что нет. Я же говорю, что он вас обоих обожал. Да если бы и знал, то это ничего не могло бы изменить.

Катя села в кресло и закрыла лицо руками. Заплакала. Я не успокаивал ее, считая, что ей лучше выплакаться. Через несколько минут она взяла себя в руки. Вытерла платком слезы. Наполнила наши рюмки коньяком. Мы выпили.

— Знаешь, Пишта, самое страшное во всей этой истории то, что мое мнение о Пете со временем меняется. Сейчас, когда его нет, мне кажется, что я могла бы любить его, могла бы быть ему хорошей женой. Детей бы ему нарожала. Сейчас я уже могу понять его доброту и тот сказочный мир, который он выдумывал. Самое ужасное, что все это я поняла только сейчас.

Мне стало жаль Катю.

— Ты не могла сделать Петю счастливым, а Шагоди, пока это ничем не грозило ему, наслаждался тобой. Ты была полностью в его власти. Ты в его, а не он в твоей.

Катя вскочила, готовая взорваться.

— Ты думаешь, что трое друзей, как в лотерее, могут разыгрывать одну женщину. Ты да Петя вдруг решили, кому я должна принадлежать? Так, да? Что ты знаешь о любви, о страданиях. Ты такой же идиот, как и…

Я встал и, демонстративно хлопнув дверью, ушел.

Вечером того же дня на аэродроме я разыскал Шагоди.

— Я был у Кати и разговаривал с ней, — сказал я.

— Ну и что?

— Ты не считаешь, что тебе следовало бы что-то сказать мне?

Шагоди задумался.

— Видишь ли… А зачем говорить? Я не думаю, что мы поймем друг друга. У меня совсем другой взгляд на жизнь, чем у тебя. Могу сказать только одно: Катя и Петя не были созданы друг для друга. Катя была бы моей женой, если бы не ее отец, старый, выживший из ума гусак, который все разрушил. Поверь, я ничего не мог сделать. Петя жил не на земле, а в мире иллюзий. Катю я люблю.

Я уже не слышал, что он говорил дальше. В голове застряли слова: «…Ее отец, старый, выживший из ума гусак».

Я ударил Шагоди по лицу. Он даже не пошевельнулся.

— Самонадеянный бабник! — выдохнул я. — Вот кто ты такой!

9

Сплю я обычно мало. На рассвете мы уже сидели в своих ястребках в готовности номер один. Вот по рации получен приказ на взлет. Я надеваю кислородный прибор и захлопываю фонарь кабины.

Воздух чист и прозрачен. За ночь взлетное поле покрылось инеем. Постепенно сумерки рассеиваются, и силуэты ангаров и бензозаправщиков становятся более отчетливыми. Горизонт делается пурпурным. Оглушительно ревут турбины. Пахнет бензином.

Я даю газ — и «миг» мчится по взлетной полосе. Меня вдавливает в кресло. Еще секунда — и машина отрывается от земли. Кругом безграничный воздушный простор.

Впереди меня летит подполковник Черге, справа — Шагоди. Мы делаем большой круг. В воздух поднимаются все новые и новые машины. Вскоре весь полк оказывается в воздухе. Летим в боевом порядке.

Солнце уже взошло и теперь заливает своим светом всю землю. По радио передают команды, я подтверждаю их прием.

Так начались осенние маневры. Из-за дальних холмов в боевых колоннах выползает танковая дивизия, готовая с хода овладеть указанным ей рубежом. Наша разведка точно сообщила о местах сосредоточения «синих».

Мы начинаем пикирование на танки. Я чувствую, как растут перегрузки; несмотря на скафандр, тело сдавливают невидимые клещи, особенно сильно живот и шею. В прицеле танк. Я выпускаю ракету. Ослепительная вспышка, потом дым на миг закрывает от меня цель.

Я выхожу из пике. Машина послушна каждому моему движению, а вот сердце выдерживает с трудом: оно, кажется, вот-вот выскочит из груди.

А на вражеские танки заходят все новые и новые эскадрильи «мигов». Разумеется, вместо настоящих танков на местности макеты, но они прикрыты такой же броней, как и американские танки.

Но «синие» тоже не бездействуют: они обстреливают нас ракетами и из зенитных орудий, а чуткая кинофотоаппаратура точно фиксирует на пленке все попадания, и после учения на разборе мы узнаем, кто из нас оказался сбитым, а кто уцелел. На обратном пути к аэродрому на нас нападают истребители «синих». Завязывается воздушный бой, опять-таки на кинофотоустановках. В ходе боя нам удается отбить нападение самолетов противника. А ниже нас наши вертолеты ведут борьбу с вражеской пехотой.

Но поскольку это только учение, все его участники не испытывают того страха, который вольно или невольно им пришлось бы испытать в настоящем бою.

На небе появляются легкие кучевые облака. Мы летим над ними. Над Карпатами — грозовые тучи.

«Интересно, когда человека охватывает страх? — возникает у меня мысль. — То ли тогда, когда он чувствует, что над ним нависает угроза, то ли тогда, когда он пытается ускользнуть от этой опасности?

Как мы будем себя чувствовать, когда на нас вместо кинопулеметов будут нацелены ракеты с атомной боеголовкой?..»

Под крылом самолета — сплошная облачность. Осень. Не за горами частые дожди, непогода.

А ведь с чувством страха человек может не расставаться ни на минуту. Ну, например, если думать о том, что дом, в котором ты живешь, вдруг может рухнуть, или машина, на которой ты ездишь, неожиданно будет сбита другой машиной, или же ты ни с того ни с сего заболеешь раком, или тебя хватит инфаркт. Так чем же отличается тогда летчик от человека, который не летает, а ходит по земле? Самое главное — держать себя в руках, не распускаться, не дать страху взять верх над здравым смыслом.

Но если на нас захотят напасть и уничтожить, тогда мы должны, обязаны защищаться. Обязаны защищать родную землю от врагов. Тогда-то я и мои товарищи — Шагоди, Черге и многие другие — поднимутся в воздух, чтобы сражаться за свой дом, свою семью, за родной город — одним словом, за Родину.

Мы выполнили поставленную перед нами задачу и возвращались на свою базу. Впереди — Черге, справа от него — я, слева Шагоди. Мы с Шагоди были друзьями. Когда же мы поднимаемся в воздух, становимся боевыми товарищами. И сразу между нами нет ни злости, ни ненависти, ни пренебрежения. Сейчас мы летим на дозвуковой скорости, летим спокойно, и радиомаяк посылает нам свои сигналы. Черге первым сажает свою машину на землю, за ним Шагоди, потом я.

Я выпускаю шасси. Серая взлетно-посадочная полоса растет и приближается с каждой десятой долей секунды. Еще мгновение — и за хвостом быстрокрылой машины раскрывается купол тормозного парашюта. Все тело сковано. Внимание сосредоточено на стрелках приборов. Работают руки, ноги, мозг.

А еще через мгновение машина уже спокойно катится по бетонной полосе. Стихает грохот турбины. Я снимаю кислородную маску. К самолету подбегают техники и делают то, что им положено. Пахнет резиной и бензином.

Я вылезаю из кабины и на миг присаживаюсь на нижнюю ступеньку лестницы, усталыми движениями руки массирую лицо. Я уже нахожусь в совершенно другом мире — на земле, где все иначе, чем в воздухе. Я смотрю на медленно передвигающихся солдат, на ангары с открытыми настежь дверями, на плавно вертящуюся антенну радара. От недавней скорости не осталось и следа. Все течет медленно, размеренно, спокойно.

Ко мне подходит старший техник-лейтенант Барца и спрашивает:

— Ну как, все в порядке? Турбина?

Я киваю. Капитан Береш проверяет вооружение. На минуту он выглядывает из кабины, сдвинув фуражку на затылок.

— Чего бы вы стоили, пилотики, без ракет и пушек? — садится он на своего любимого конька. — Надеюсь, наконец-то вы поняли, что ваша турбина только для того и существует, чтобы поднять вооружение на нужную высоту и доставить в нужное место…

Я иду в душевую. Моюсь, переодеваюсь и иду домой; Дома меня ждет Марта. Я интересуюсь состоянием здоровья тестя. Оказывается, его снова увезли в больницу, снова хотят оперировать. Я машинально ем, что мне дает жена, а мысли мои заняты танками, которые мы громили.

«Ни за что на свете не променял бы службу в авиации на танковые войска».

Посмотрев передачу по телевизору, я лег спать.

Утро следующего дня было туманным. Небо затянули серые облака. За окнами раскачивались голые деревья. Соседнего дома уже не было видно за нелепой густого тумана. Его может разогнать лишь сильный ветер.

Но ветра нет. Нет ни заморозков, ни снега, ни солнца. Не слышно рокота турбин. Лишь иногда между домами проползет грузовик.

Занятия идут строго по распорядку дня: в классах пилоты ломают головы над задачами из высшей математики, совершенствуют свои знания по специальности.

И так каждый день. Одни и те же лица. Одни и те же учебные классы. Одна и та же обстановка. Из классов все идут обедать в офицерскую столовую. За обедом пересказывают старые, уже не раз слышанные анекдоты. Ничего нового. Для летчика-истребителя нелетные дни кажутся серыми, длинными и скучными. На земле летчик-истребитель из орла как бы превращается в черепаху.

Дома все те же разговоры. Врачи отказались делать тестю операцию. Решили подождать. «Чего же вы хотите от такого старого человека?» Марта на чем свет стоит ругает докторов, потому что для нее жизнь отца — самое важное.

— Если бы речь зашла об их собственной жизни, они не были бы такими безразличными и инертными, — жалуется Марта.

Я ем суп и молча киваю головой, давая понять, что я с ней согласен. Откровенно говоря, Марта со своим бесконечным недовольством и жалобами стала раздражать меня. В конце концов, человек, вернувшись домой с работы, хочет отдохнуть.

Я уже открываю рот, чтобы защитить врачей, которые тоже не в силах творить чудеса, хотя через их руки и прошли тысячи больных, но, спохватившись, снова закрываю рот, не осмеливаясь высказать свое мнение жене, отчего кажусь Марте подозрительным. Чего доброго, мое молчание она примет за безразличие к судьбе тестя.

И чтобы доказать обратное, я начинаю энергично поддакивать жене.

После ужина опять смотрю телевизор. Потом ложусь спать.

В голову мне вдруг приходит мысль, что весь сегодняшний день да и всю неделю я ни разу не вспомнил о Пете.

Примечания

1

Это выражение венгры используют, когда хотят перейти с собеседником на «ты». — Прим. ред.

Content

Ночи становятся короче

НОЧИ СТАНОВЯТСЯ КОРОЧЕ

1

2

3

4

5

6

7

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

ЛЮБОВЬ И ГИБЕЛЬ ЛЕТЧИКА-ИСТРЕБИТЕЛЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Примечания