Николай Пернай

Собрание сочинений в четырех томах

Том 3

Давая возможность авторам высказаться, Издательство может не разделять мнение авторов.

В авторской редакции

Художник Е. В. Пикалова

© Пернай Н. В., 2023

© ООО «Издательство Родина», 2023

* * *

Лестница Иакова

Роман

И увидел во сне: вот лестница стоит на земле, а верх ее касается неба, и вот Ангелы Божии восходят и нисходят на ней.

Бытие 28:12

Слава храбрецам, которые осмеливаются любить, зная, что всему этому придет конец!

Волшебник

(из пьесы Е. Шварца «Обыкновенное чудо»)

Книга первая

За чёрным окном – море тюльпанов

Квашеный арбуз

21 марта 1944 года войска Второго Украинского фронта форсировали реку Днестр на участке протяженностью 175 км и окружили город Бельцы … На рассвете 26 марта части 252-й дивизии с северо-запада, 303-й с севера, 373-й дивизии и 57-й мотострелковой бригады с северо-востока ворвались на окраины Бельц…

http://www.balti.md/index2

1944

Бессарабия, Бельцы

В последние дни марта, когда шли бои за освобождение города от оккупантов – румын, итальянцев и немцев, – артиллерийские обстрелы и бомбежки не прекращались.

Мы с матерью, как и многие жители нашей магалы Берестечко, жили в небольшом саманном домике. Бомбы не падали на нас – кому мы были нужны? – но мы страшно боялись. Война научила бояться всего.

Артиллерия Красной Армии била днем и ночью, орудийный гул приближался, нарастал и, наконец, стал таким мощным, что земля постоянно вздрагивала, колыхались стены нашего домика, и с потолка начинало что-то сыпаться.

Особенно страшны были бомбежки. Когда приближалась армада советских бомбардировщиков, в небе стоял такой рев, что ничего, кроме него, не было слышно. Сотни самолетов летели так низко, что, казалось, они вот-вот начнут сбрасывать свой груз на наши головы. Грозные машины несколько раз бомбили что-то в районе станции Реуцел, северного и западного вокзалов города, не так уж далеко от нас, но чаще бомбы сбрасывались где-то дальше. Говорили – под Яссами.

Во время бомбежек мама падала на колени и торопливо молилась:

– Господи, Боже наш, не дай нам погибнуть! Господи, спаси и помилуй нас!

А я сразу залезал под кровать. Там в пыли, на земляном полу, было трудно дышать, но было как-то надежнее: разрывы бомб и снарядов мне по малолетству казались не такими страшными.

Так продолжалось несколько дней. Наконец, бомбежки прекратились, но залпы артиллерии и стрельба еще слышались в северной и центральной частях города.

И вот наступил день, когда не стало слышно ни разрывов бомб, ни выстрелов. Наступила тишина. Это было так необычно, что люди начали выходить из своих жилищ и громкими голосами переговариваться между собой.

– Неужели ремуны ушли из города? – спрашивала мою мать соседка старая бабка Флячиха.

– Не знаю, – отвечала мать. Откуда она могла что-то знать: радио у нас не было, а последние дни она никуда не выходила из дома и ни с кем не общалась.

Так в тишине и спокойствии прошел день. Люди повеселели, на улице появились дети. Я тоже вышел погулять.

На следующий день мы проснулись в хорошем настроении. Мама сходила к колодцу и принесла два ведра воды, покормила поросенка, потом наложила в миску дробленой кукурузы и вышла во двор. Она приоткрыла дверку небольшого сарайчика, который прилегал к дому, и громко позвала:

– Цип, цип, цип!

Тут же из сарайчика стали выбегать и вылетать, обгоняя друг дружку, курочки. Их было с десяток – наше богатство, которое мы старались прятать, особенно, от жадных румынских глаз.

– Ципоньки мои милые! – приговаривала мама, рассыпая своим любимицам дробленку.

Первое дело в хозяйстве, даже таком маленьком, как наше, – было накормить и напоить животных. Иначе они покоя не дадут: некормленый поросенок будет орать так, будто его собираются резать, а куры – бросаться друг на друга.

Потом мама разожгла огонь в печке, быстро сварила в чугунке мамалыгу, несколько яиц – курочки неслись хорошо, – достала ведерко с топленым салом, запасенным прошлой осенью, положила на сковородку две большие с верхом ложки смальца, разогрела его на плите, затем отрезала два кусочка овечьей брынзы и – выставила всё это богатство на стол.

Наша трапеза началась. Мама разрезала мамалыгу суровой ниткой на тонкие ломти, мы брали горячие ломти и макали в топленый смалец, затем, не спеша, поедали их вместе с брынзой и яйцами. Еда была неслыханно роскошной, такое мы редко себе позволяли. В то время ничего вкуснее я не ел.

Раздался осторожный стук в дверь – пришла соседка, тетя Маруся, Мусина мама.

– Сидай с нами, Маруся! – пригласила мама соседку.

Тетя Маруся, как порядочная дама, начала было отнекиваться, но совсем отказаться от угощения было, наверное, трудновато. Она села с нами за стол и, попробовав нашей еды, первым делом стала нахваливать хозяйку:

– Ну, Дуся, ни одна баба в нашей магале не умеет варить такую мамалыгу. Ох, и мамалычка! Прямо тает во рту.

Потом женщины стали говорить о своих делах, которые мне были не очень интересны, а я продолжал наслаждаться едой.

А когда всё на столе было съедено и запито колодезной водой, тетя Маруся вдруг и говорит:

– Слыхала я, что сегодня в городе будет парад.

Городом у нас называли его центральную часть, а мы считали себя как бы пригородом.

– Что за парад? – насторожилась мама.

– В город войдут советские.

Всех русских в то время бессарабцы звали «советскими».

– Пусть входят, мне какое дело?

– Дуся, как ты не понимаешь. Это же конец оккупации. Это победа. Наши победили, понимаешь?

Мама молчала. Про «советских» мы знали очень мало. Меньше года мы прожили при советской власти, так и не поняв, хорошая она или плохая. А потом началась война, мужей позабирали в Красную Армию. В Бессарабию снова вернулись румыны, и пришли они не одни, а с немецкими и итальянскими солдатами. А вместе с ними появились и бывшие хозяева земли, домов, заводов. Объявился даже владелец нашего домика и потребовал с мамы плату за проживание. Мама – в слезы: денег нет. Помог свекор, дедушка Николай – с горем пополам рассчитались с румыном.

Теперь пришли «советские», но как они себя поведут, было неизвестно.

– Евдокия, – говорила тетя Маруся. – Советские – они же наши. Свои.

– Да, – проговорила мама, задумавшись. – Где-то наши мужья? Что с ними? От моего Васи никаких известий. Живой ли? Только во сне и вижу его.

– А ты верь, что он живой-здоровый, и раз пришли советские, то скоро придут и письма от наших солдатиков.

– Ты, правда, так думаешь?

– Конечно.

В сенях послышался шум, дверь отворилась, и в дом, наклонив из-за высокого роста голову под притолокой, вошел дедушка Николай, а за ним тихонько прошмыгнула тётя Сеня, его дочь. Они жили на соседней улице.

– Вы что расселись? – с порога зашумел дедушка. – Наши пришли! Наши! Русские вот-вот войдут в город. Добрые люди давно уже в центре.

Сам дедушка Николай, воевавший как солдат русской армии с японцами на Дальнем Востоке еще в 1905 году, всегда был за Россию.

Без всяких предисловий дедушка велел нам с мамой собираться.

– Пойдем, встретим наших, – понужал он. И было видно, что для него это событие очень важное.

Через некоторое время мы всей семьей вышли на улицу.

Был теплый солнечный день. В садах начали проклевываться бутончики яблонь и слив.

Мы шли налегке, и только у дедушки на плече висела холщовая торба, в которой было что-то увесистое.

Со всех сторон по одному, по двое или группами в ту же сторону, что и мы, шли люди.

Как мы ни спешили, к началу «парада» всё же опоздали. Головные части уже прошли, оставив после себя сизый туман солярочного дыма.

Наконец, пробиваясь сквозь густеющую толпу, мы добрались до места, которое считалось центром. По обе стороны от площади и центральной улицы лежали развалины, и лишь один одноэтажный дом уцелел, в нем находился продуктовый магазин. Здесь мы остановились. Из репродукторов доносилась громкая музыка, но брусчатая мостовая была пустынна.

Несколько минут спустя послышалось урчание двигателей, и из-за дальнего поворота показался танк. Потом – другой, третий… По мере приближения урчание превратилось в сплошной рев, который вместе с ужасающим лязгом гусениц заглушал все остальные звуки. Я никогда не видел танки вблизи. Теперь, когда они были совсем рядом, казалось, что громадные зеленые чудовища передвигаются по мостовой сами по себе, как одушевленные существа. В передних люках виднелись бледные лица танкистов в шлемах, которые казались неживыми, а из башен выглядывали стоящие по пояс командиры. Как им удавалось управляться с этими страшилищами, было непонятно.

Танков было штук двадцать. Потом пошли самоходные артиллерийские установки такого же устрашающего вида, с неправдоподобно толстыми стволами пушек. Вся эта лязгающая и ревущая техника, оставившая после себя облака смрадного дыма, вызывала благоговейный трепет с некоторой примесью ужаса.

Так проходил парад. Скорее, это был не парад с атрибутами праздничных приветствий и шествий под оркестр, а победное прохождение войск по улицам освобожденного города. Некое подобие триумфального марша.

Люди стояли по обеим сторонам улицы. Они молчали, отчужденно рассматривая проходящую технику с белыми цифрами на бортах. Было непривычно и страшновато.

Но вот снова послышалось несколько бравурных аккордов. На этот раз звуки исходили не из репродукторов. Толпу попросили расступиться, и в образовавшемся круге появился оркестр. Такие оркестры и раньше я не раз видел на молдавских свадьбах и храмовых праздниках: скрипач, худой седовласый старик с почерневшей от ветхости миниатюрной скрипкой, невысокий лысый дядечка с висевшим на шейном ремне струнным инструментом под названием цимбалы, старый усатый весельчак с сияющей на солнце трубой, толстяк-барабанщик с колотушкой в руке и огромным барабаном наперевес и потрясающей красоты женщина с ниспадающим водопадом черных кудрей, осторожно несущая на груди роскошные перламутровое чудо – аккордеон. Все, кроме аккордеонистки, были людьми довольно преклонного возраста.

Трубач с толстыми усами, увидев в толпе моего высокого дедушку, вдруг подошел к нам и, радостно протягивая свою черную крестьянскую ладонь, церемонно поздоровался:

– Буна зиуа, мош Николай! – Потом так же торжественно он отвесил поясной поклон женщинам: – С праздником!

– Здравствуй, мош Ион! – ответствовал дедушка так же церемонно, растянув в мягкой улыбке щёточку своих усов. – Доброго тебе здоровья, старый мой друг!

– Когда-то мы вместе играли на свадьбах, – пояснил дедушка. Позже я узнал, что в молодости он неплохо играл на скрипке.

Музыканты встали полукругом, скрипач взмахнул смычком, и над толпой полилась незнакомая величавая мелодия. По мере исполнения лица оркестрантов становились всё более сосредоточенными и просветленными, а музыка звучала торжественно и строго. Окончив игру, скрипач сказал, что сегодня впервые на земле освобожденной Бессарабии исполнялся государственный гимн Советского Союза. Зрители вежливо захлопали.

И вдруг без всякого перехода музыканты заиграли танец, который в наших местах знают все, даже малые дети. Это был зажигательный, огненный танец «Жок», от которого руки-ноги начинают двигаться сами по себе и сердце подпрыгивает в груди. Через пару мгновений на брусчатку вылетела дюжина танцоров в национальных молдавских костюмах: все – девушки, но половина была в юбках, украшенных цветными лентами, а другая половина, изображавшая юношей, – в широких шароварах и с заломленными кучмами на головах. Взявшись за руки, плясуньи образовали круг и закружились так лихо, так ладно, так радостно и задорно, что многие зрители стали подтанцовывать.

Сколько дней, недель и месяцев эти люди жили в полудрёме, спрятавшись в своих норах! И вот теперь такой подарок – эта светлая, такая любимая и родная мелодия, от которой отлетали прочь дурные мысли, оживали души, и весеннее солнце зайчиком заиграло в сотнях глаз.

Милая моя родина! Как ласковы лучи солнца твоего! Как прекрасны песни и пляски твои! Как нежны и желанны девы твои!

И когда только девушки успели подготовить такой танец! Впрочем, у молдаванок музыка в крови, и танцу многие выучиваются с малых лет.

Артистам хлопали, обнимали их. У многих на глазах были слезы. Это были слезы нежданной светлой радости.

Были и другие выступления. Пышная черноволосая красавица запела веселым дискантом:

– Марица, Марица, тынере фетица! (Марица, Марица, юная девица!)

Лица людей засветились улыбками.

Потом дородный дядька с висячими усами басом затянул:

– Дывлюсь я на нэбо, та й думку гадаю,

Чому я нэ сокил, чому нэ литаю?

Короткий концерт закончился, артисты пошли дальше и через несколько минут уже выступали перед другой группой людей. А мы стали ждать продолжения шествия Красной Армии.

И дождались.

Вдали появилась пара грузовиков, «студебекеров», за ней другая, третья, четвертая… Целая колонна. Когда машины поравнялись с нами, выяснилось, что к каждой прицеплена пушка; значит, это были артиллерийские части. Солдаты-артиллеристы, сидевшие в кузовах машин, весело махали нам руками. Из толпы бросали солдатам яблоки, груши, орехи; какой-то мужчина подбежал к машине и протянул литровую бутылку с красным вином, которая тут же с благодарностью была принята.

– Да здравствует Красная Армия! Трэяскэ Армата Рошие! Ура! – гремело из репродуктора на русском и молдавском языках.

– Ура-а! – кричали артиллеристы.

– Ура-а! – подхватила толпа. Мы с дедушкой тоже кричали «Ура!». Наши женщины улыбались.

Потом пошла артиллерия на конной тяге. Это было еще интереснее: шестерки здоровенных битюгов тащили орудия большого калибра. Управляли лошадьми пожилые солдаты, сидя на высоком облучке. За пушками в пешем строю шли расчёты.

– Да здравствует Советская Молдавия! Трэяскэ Молдова Советикэ! Ура! – загремело опять радио.

– Ура-а! – кричали теперь все: и красноармейцы-пушкари, и мы, жители Молдавии, которой предстояло стать советской.

Были еще здравицы в честь дружбы молдавского и русского народов, в честь победы над фашистской Германией и боярской Румынией, в честь Сталина. Теперь, научившись, все дружно кричали «Ура!». Но вдруг откуда-то сверху, не иначе как с неба, начали сыпаться грецкие орехи. Они обильно падали и на горожан, и на красноармейцев, и на мостовую. Было очень забавно, когда мы, малышня (а детей на параде было много), бросились подбирать орехи. Солдаты смеялись: они шли, не останавливаясь.

Кто придумал этот номер с орехами, не знаю, но было здорово. Потом еще несколько раз чудеса с орехопадом повторялись, но загадка этого явления так и осталась для меня неразрешённой.

Наконец, пошла пехота. Именно по тому, как шли солдаты, сутулясь под тяжестью не очень тяжелых винтовок и тощих сидоров за спиной, как скупо улыбались измученными улыбками в ответ на наши приветствия, было видно, как они устали. Сильно устали. Очень сильно. И выглядели они не по-парадному: выцветшие гимнастерки, поверх которых были надеты скатки шинелей, на ногах редко у кого кирзовые сапоги, у большинства ботинки с обмотками. Лица, худые и почерневшие, цвета той земли, к которой они, наверное, прижимались, пробиваясь с боями в наш город.

Пехота, главная боевая сила войны, шла нескончаемым потоком: взвод за взводом, рота за ротой, батальон за батальоном …

– Да здравствует Советский Союз! Трэяскэ Униуня Советикэ! – звучали призывы по радио.

– Ура-а! – кричали пехотинцы вместе с нами, бессарабцами, которые отныне тоже являлись частью народа единого Союза.

Красноармейцы продолжали шагать, и вид у них был совсем не триумфальный. Люди с каким-то напряженным вниманием вглядывались в лица воинов, словно надеясь увидеть своих близких. Возможно, многим казалось, что они узнаю́т в них родных: сыновей, братьев, мужей.

Молодые женщины подбегали к солдатам и протягивали им фрукты, домашнее печенье, хлеб, сало, брынзу, бутылки с вином, банки с солениями и прочей снедью. У кого что было, тем и делились.

Не слышно было песен в строю. Все устали.

Война уморила всех.

Дедушка Николай долго стоял на краю тротуара и тоже внимательно всматривался в лица красноармейцев. Я был рядом и слышал, как он тихо не то говорил, не то спрашивал кого-то:

– Где-то наш Вася? Живой ли?

Вася – сын дедушки. Мой отец.

Потом, заметив, что я смотрю на него, сказал:

– Твой отец такой же солдат. Где он сейчас, кто знает?

В это время подошел взвод, которым командовал совсем молодой рослый лейтенант. Чернявый, крепкого сложения, он, наверное, чем-то был похож на моего отца. Дедушка быстро снял с плеча торбу и достал из неё что-то, завернутое в серую бумагу. Оказалось – это арбуз, небольшой, килограмма на два с немного сморщенной кожурой.

Какие могут быть арбузы в марте месяце? Оказалось, у дедушки – могут быть. Это был квашеный арбуз.

– Сынок, – протянул он арбуз офицеру. – Возьми. Я специально берег это к тому дню, когда придёте вы.

– Спасибо, отец! – Лейтенант принял арбуз и крепко обнял дедушку.

Солдаты шли и шли, и их шествие было нескончаемым. А дедушка всё стоял и стоял у обочины и всё махал проходящим поднятой рукой, и я видел на его усах повисшие капли слез.

Шествие продолжалось …

От Васи, точнее, моего отца Василия Николаевича, долго не было вестей.

Но он был жив.

Выживает тот, кто настроился выжить

1945

Советская Молдавия, Бельцы

Хотелось гулять, но мать не разрешала. Причина была простая: стояли сильные морозы, совсем не характерные для наших мест, а у меня не было ни зимней обуви, ни теплой одежды.

Гулять очень хотелось. В последние дни непрерывно шел снег. Белым пухом укрыло наш двор, шелковицу, соседние крыши, деревья, улицу. Мир за окном изменился, что-то там происходило необычное и, наверное, интересное и веселое. Это было как праздник. Праздник прихода настоящей зимы. Слышались разные голоса, среди них было много детских. А я сидел дома и был лишен всех этих радостей.

Наконец, мать раздобыла где-то пару яловых сапог. Сапоги были старые и окаменевшие от ветхости. Им было, наверное, лет сто, а, может, и больше. Возможно, в них хаживал на турок один их моих прадедушек в те времена, когда молдаванами правил славный господарь Штефан чел Маре. Мама долго разминала их, мазала салом, отбивала поленом, чистила сажей. Сапоги были громадные, размеров на пять больше того, что мне было нужно, с загнутыми по-старинному носами, но выбирать не приходилось.

И вот мать начала обряжать меня для выхода на улицу. Из зимней одежды у меня было пальтишко, из которого я вырос еще год назад, да непомерно большая отцовская цигейковая шапка. На меня были надеты двое штанов, поверх рубашки мамин теплый платок, ноги вместо портянок замотали кусками тряпок и запихали в сапоги. А когда мать втиснула меня в пальтишко, несгибающиеся руки стали торчать в стороны, как палки. Вот так я был разодет.

Я напялил на голову шапку и вышел на улицу.

Было пасмурно, немного ветрено и морозно, но мне после прокисшего домашнего тепла поначалу показалось, что мороз небольшой. Снег был глубокий, и в своих востроносых сапожищах, как сказочный Иванушка-дурачок, я с трудом брел по целику, пока не вышел на дорогу, которая была немного наезжена телегами и санями. Воздух был колючий, но чистый, дышалось легко, и мне сразу стало радостно от того, что я очутился в этом светлом и чистом мире. Хотелось прибавить ходу, попрыгать, помчаться галопом, однако неудобная одежда и непомерная обувь сковывали движение. Но всё равно было хорошо.

На улице никого не было, и я побрел наугад, надеясь, что увижу кого-нибудь из сверстников.

Хорошо в такую погоду покататься с горы на санках, а по льду Реуцела – на коньках. У меня не было ни санок, ни коньков, но я надеялся, что на горке встречусь с кем-нибудь из ребят, и меня прокатят. В конце магалы улица сворачивала к мосту и выходила к длинной и крутой горке, на которой копошилось несколько мальчишек с самодельными санками. Никого из них я не знал, поэтому сразу спустился к речке.

Там было веселее. Несколько ребят постарше были на коньках, они раскатывали по кругу, выписывая различные фигуры. Коньки у всех были, конечно, самодельные, сделанные из сосновых чурбаков с прибитыми снизу стальными прутками для улучшения езды. Среди катающихся были умельцы, которые могли выполнять такие фигуры как скольжение ласточкой или пистолетом на одном коньке, скольжение задним ходом и прочий высший пилотаж.

Были на катке и мои знакомые – братья Морару и Жорка Баранец. Для них, так же как для меня, коньки были недоступной роскошью, но они катались на своих ботинках. Катание заключалось в том, что нужно было хорошо разбежаться и, посильнее оттолкнувшись, скользить по льду.

Между пацанами шло соревнование: кто дальше проедет по льду. Те, кто поопытнее, удлиняли путь разбега, начиная с берега. Они докатывались почти до противоположного берега. Я пару раз пытался разбежаться, но мне это удавалось не очень хорошо: я спотыкался, падал, на меня наезжали другие и тоже падали. Были, правда, и удачные попытки: иногда мне тоже удавалось устоять на ногах и я несся по льду с огромной, как мне казалось, скоростью. Было, по крайней мере, весело…

Незаметно стемнело. На катке народу стало меньше, а потом и вовсе я оказался один. Я пару раз прокатился и хотел было тоже идти домой, но когда попытался подняться на горку, чтобы выйти на дорогу, ноги заскользили и я упал. Потом поднялся, опять попробовал идти, заскользил и опять упал. Я полежал немного, чтобы отдохнуть, но, когда попробовал встать, почему-то опять упал. Полежал ещё и с большим трудом встал. Ноги стали замерзать, потом холод стал проникать сквозь пальто, шапку.

Ноги почему-то держали плохо, к тому же я перестал их чувствовать. Теперь я просто стоял и не двигался…

Неизвестно, сколько бы я так простоял, если бы меня не нашла мать. Она схватила меня в охапку и бегом, напрягаясь из последних сил, понесла домой.

Дома она стащила злополучные сапоги, сняла многочисленные одёжки и начала растирать меня денатуратом и нутряным свиным салом – тем, что у нас было. Начали отходить от заморозки ноги и руки, я кряхтел от острой боли, но не кричал.

– Потерпи, потерпи, – приговаривала мама.

Потом она надела на меня сухую сорочку и штанишки, завернула в старый овечий кожух и положила на натопленную печь. Какое-то время мне удалось поспать, но к ночи начался сильный жар, всё время хотелось пить.

А наутро сильно заболело горло так, что я не мог ничего глотать, и кружилась голова. Жар не спадал. Мама пробовала поить меня кипяченым молоком с медом, который принесла тётя Сяня. Ничего не помогало. Вдобавок начали болеть суставы ног и рук. Так продолжалось весь следующий день и ночь.

На третье утро дедушка Николай запряг в сани своего старого мерина Каштака и поехал в город за фельдшером.

Приехал фельдшер, очень большой и очень толстый старый еврей в белом халате, с мясистым в красных прожилках носом и отвислой нижней челюстью с редкими железными зубами. Помыв руки над тазиком, он попросил у мамы ложку и, прижимая этой ложкой мой язык, стал осматривать горло.

– Гнойное воспаление миндалин. Ангина, – констатировал фельдшер. – Нужно хорошо прополоскать горло растворами марганцовки и календулы.

Потом он запихал в свои волосатые уши резиновые трубочки и блестящий металлический кружок, в котором трубочки сходились вместе, долго прикладывал к моей цыплячьей груди, время от времени хрипя и дыша на меня вонючим, прокуренным голосом: «Дыши!.. Не дыши!.. Дыши!» Потом обстукал сердце, лёгкие и, всё больше хмурясь, взял меня за руку и долго считал пульс.

– Ну, что? Что скажете, господин фершал? – волнуясь, стал спрашивать дедушка Николай.

– Не господин – товарищ! – поправил дедушку фельдшер. – Пока явных признаков пневмонии не нахожу, но лёгкие мне не нравятся. Есть воспаление. Сердце тоже работает почти с тройной нагрузкой. При ангине это бывает и это опасно. Могут быть осложнения и пороки сердца.

– Что делать? С ребенком что делать?

– Будем лечиться. Я выпишу вам рецепт. Вы должны заказать медикаменты в аптеке, выкупить их и давать мальчику через каждые четыре часа. Каждый порошок нужно запивать кипяченой водой…

Еще он говорил, как и чем полоскать горло.

Потом старик вынул из своего саквояжа лист бумаги и, примостившись у нашего шаткого стола, стал писать. Исписанный листок он отдал дедушке. Тот, щурясь от напряжения, попробовал было прочитать и, ничего не поняв, спросил:

– Вы тут что ли – по-румынски написали?

– Нет, все рецепты пишутся на латыни. Не волнуйтесь, в аптеке рецепты читать умеют. Они же объяснят, как употреблять медикаменты… А теперь мне нужно умыть руки.

Мать услужливо полила на руки фельдшера водой из кружки и подала ему свежий рушник. Он вытер руки, надел поверх халата длинное, такое же ветхое, как он сам, пальто, и, не прощаясь, пошел к выходу. Дедушка ушел с ним.

Мы остались с мамой. Появилась какая-то надежда, и вроде бы даже немного полегчало.

Приходили соседи: добродушная тетка Маруся с Мусей, крикливая бабка Флячиха, очень дряхлый и совсем глухой дедушка Иван. Потом пришла моя бабушка Маня. Каждый пытался меня утешить и каждый что-то с собой приносил: кто топленого молочка, кто – горячего борща, кто – сотового меда, а глухой дедушка передал маме несколько черных, как дёготь, маленьких лепёшек.

– Это пчелиный клей, – шепелявя беззубым ртом, кричал дедушка Иван. – Лепёшки из клея надо привязать на горло.

Муся стала кормить меня наваристым борщом, но я не мог глотать. И тогда моя мама забрала у неё миску и услала подальше, чтоб не заразилась.

На ночь мама снова сделала мне компресс на шею и прилепила лепешки деда Ивана. Полночи я проспал спокойно, но под утро снова поднялась температура и я стал задыхаться. Мама заставила меня полоскать горло сначала марганцовкой, потом настоем календулы. Из глотки пошли сгустки крови и гноя. Но дышать стало легче. Когда полоскание закончили, я совсем обессилел, и горло болело так, точно там всё было изрезано. Вдобавок сильно тошнило и болела голова. С этого времени и в течение следующих четырёх или пяти дней я не мог ничего есть, и начал катастрофически худеть.

К вечеру дедушка Николай, наконец, привез большое количество разных порошков. В те времена главным лечением ото всего были порошки. Дедушка долго объяснял маме, как надо их использовать. И мы приступили к лечению.

…Прошло несколько дней. Горло понемногу унималось, болело не так сильно. Но я весь горел огнем, особенно, ночью. Начали болеть колени, потом локти, потом плечи.

Кто-то сказал матери, что от суставных болей пользительны ванны из конского навоза. Мать быстро собралась и побежала к пивзаводу, где всегда было много подвод и лошадей. Через час она притащила полную корзину замёрзших конских катышков, растопила печь, вскипятила большой чугун воды, нашла во дворе старый полубочёнок, промыла его и залила горячей водой конские катышки. Таким способом она приготовила баню. Дождавшись, чтобы раствор стал не слишком горячим и для верности попробовав температуру воды локтем, мать быстро раздела меня и по шею погрузила в полубочёнок. Острый конский запах перебивал все другие запахи, но я ощущал невыразимое блаженство и облегчение. Казалось, вот она – панацея, вот так и надо лечиться. Мать потом еще два раза купала меня в вонючей конской купели, у меня очистилось горло, лёгкие, стало легче дышать. Но какой-то бес сидел внутри меня и не отпускал.

Снова поднялась температура, все суставы воспалились, стали красными; распухли, и я не мог уже ни встать, ни сесть, ни, тем более, ходить. Тошнило, кружилась голова, и я всё чаще стал терять сознание.

Через неделю Павлик уже не мог встать с постели. Мама почти не спала, несмотря на то, что её часто сменяли то тётя Сеня, то баба Маня. Суставы у него распухли и болели так, что он стонал, почти не переставая. Но самое тяжкое началось после того, как у него от слабости и отсутствия питания начали атрофироваться мышцы. Это привело к тому, что сухожилия, как тугая резина, стянули ноги и руки больного, и он не мог их разогнуть. Теперь стали болеть и конечности, которые состояли из костей, обтянутых кожей. Болело всё, и больной всё чаще пребывал в бессознательном состоянии. Чтобы хоть немного облегчить страдания, тётя Сеня придумала для него колыбельку с простынкой, на которой положили Павлика (тем более, что сам он уменьшился до размеров почти грудного ребёнка и лежал всё время скрюченный). На простынке его легче было переворачивать. А он поминутно стонал и кричал: «Поверни! Поверни!!» Так было в течение второй недели его болезни.

Потом, когда периоды пребывания больного в бессознательном состоянии стали почти постоянными, всё чаще слышалось: «Поверни! Поверни, тебе говорю! Поверни, ё… твою мать!.. Не так, не так больно, манда собачья … Почему ты делаешь мне больно? Крущя мэти[1]!.. Поверни! Нет, не так! Ах, ты, пся крев[2]! Ты нарочно, бьёшь меня по ногам!.. Вот я скоро поднимусь и встану! Вот я встану и покажу вам, жандармы румынские, фашисты!..» И так далее и тому подобное. Весь этот специфический репертуар выливался на голову чаще всего бедной матери, которая тихо плакала и звала его: «Ну, встань, встань, родной мой!» Она почти не отлучалась теперь от своего сыночка, а он, не приходя в сознание, продолжал поливать её грубой мужицкой матерщиной.

Взрослые долго потом дивились, где примерный мальчик, «хлопчик с золотою головкою», как звал его отец, мог набраться таких забористых и поганых слов, причем на нескольких языках, включая молдавский, цыганский и иврит. Взрослые явно недооценивали интернациональный уровень уличных контактов юных сорванцов, которые ежедневно общались на множестве языков и наречий.

Так продолжалось несколько дней. Когда Павлик приходил в сознание, ему торопились засыпать в рот множество порошков и после этого начинали кормить. Больной начал понемногу есть жиденькие супчики и каши. Горло почти перестало болеть, температура спала, но больной продолжал лежать в позиции эмбриона, изнемогая от дергающих суставных болей. Павлик таял на глазах. Казалось, никакое лечение – не впрок.

И тогда дедушка Николай снова привез старого фельдшера. Мельком глянув на больного, тот сразу сказал:

– Немедленно – в больницу, – и тут же стал выписывать направление на стационарное лечение.

Родня в панике засуетилась. Все захлопотали, засобирались.

Появилась надежда.

Вечером, при приеме в городскую больницу, Павлика осмотрел дежурный врач, худощавый мужчина лет сорока с изможденным лицом, и велел положить мальчика в первую палату терапевтического отделения. Больной был признан очень «тяжелым» и матери было разрешено находиться при нем в качестве сиделки.

Утром во время обхода врачи собрались у постели больного. Их было трое. По сути, консилиум. Врачи внимательно осмотрели мальчика. Это были, как потом выяснилось, известные, ведущие врачи: доктор Кошелев, осанистый мужчина с черным ёжиком, выбивающимся из-под крахмальной белой шапочки, и суровым медальным профилем, и – доктор Юхим, рыхловатый очкарик с одутловатым багровым лицом, небрежно нахлобученным на лысую голову белым колпаком и халатом, едва укрывающим его толстую фигуру. Третий, доктор Петряк, малозаметный худощавый пожилой мужчина, молча, не вмешиваясь, следил за действиями своих коллег. Потом они втроем о чем-то вполголоса совещались. Их язык был недоступен для окружающих, но мама всё же уловила: «ревматизм» – слово, которое звучало чаще других.

Доктор Петряк, который оказался лечащим врачом Павлика, продиктовал медсестре все необходимые назначения. Быстро и оперативно установили капельницы с лекарствами.

Начался новый этап – уколы и капельницы.

В течение нескольких дней Павлика искололи до того, что живого места не осталось.

Доктора каждое утро начинали обход палаты с постели Павлика. Петряк озабоченно говорил о дефиците синовиальной жидкости в суставах, тахикардии, миокардите и прогрессирующей дистрофии. Юхим молчал, а Кошелев хмуро кивал своим ёжиком.

Положение больного оставалось стабильно тяжелым.

Однажды дедушка Николай напросился на прием к доктору Юхиму, который был завотделением, и спросил, что ещё можно сделать? «Мы делаем всё возможное», – сказал Юхим. «Может, нужны какие-то особые лекарства? – спросил дедушка. «Буду откровенным: нужен пенициллин и еще кое-что, то есть то, чего нет, – с горечью констатировал старый доктор. – Это дефицит, которого нет и не будет. Сейчас время военное, медикаментов для гражданских больниц поступает крайне недостаточно. Лечим тем, что есть …»

Прошло ещё две недели. Павлик продолжал лежать на больничной койке скрюченный, со стянутыми, как у краба, суставами. Его желудок перестал принимать пищу, и ему через тоненькую вену на кулачке стали вводить глюкозу. Он всё чаще терял сознание, но уже не матерился, а тихо стонал. Мама всё чаще падала на колени и беспрестанно шептала свою мольбу Богу:

– Великий Боже! Прошу тебя: исцели моего сына!

Однажды вечером я очнулся от того, что в палате было очень тихо. Это было необычно: палата была огромная, в ней лежало человек двадцать, и всегда слышны были какие-то шумы, разговоры, чаще стоны больных. Но сейчас было темно и стояла полная тишина. Только на моей тумбочке, тихо потрескивая, горел неровным синим пламенем каганец – самодельный светильник, состоящий из фитиля, опущенного в плошку с каким-то горючим веществом. Каганец то вспыхивал ярким пламенем, то угасал. Наверное, горючее заканчивалось.

Вдруг я почувствовал, что чья-то холодная рука коснулась моей головы: кто-то пытался погладить меня. Но это была – не мама: она сидела рядом на табуретке и вместе со мной молча смотрела на пламя каганца. Я с трудом повернулся и увидел человека, которого видел и раньше, до болезни, но в другом месте, далеко от больницы. Его звали «брат Даниил», и был он пресвитером баптистской церкви, в которую с недавнего времени мы с мамой стали ходить.

– У тебя совсем нет волос на голове, – сказал брат Даниил.

– У Павлика был сильный жар, – объяснила мама. – И все волосы выпали.

Я молчал. Про волосы я и сам не знал, я давно не видел себя в зеркале. А брат Даниил продолжал своими ледяными пальцами гладить мою лысую, как тыква, голову.

– Большие страдания ты принял, брат Павел, – произнес он с печалью в голосе. – Не каждому Господь даёт такие испытания, да не каждый и выдержать их может … – Священник разговаривал со мной, как с равным. Как со взрослым. Это было ново и удивительно. – Ты много претерпел, брат Павел, несмотря на свои совсем детские года. И, может быть, Господь, глядя на твои муки и долготерпение, проявит милость и даст тебе здоровье…

Я молчал, чувствуя, что жизнь во мне теплится еле-еле, как вон тот каганец, и может внезапно кончиться в любое мгновение …

Брат Даниил и мама встали на колени рядом с моей койкой и начали тихо молиться о моём выздоровлении.

Потом пресвитер поцеловал меня, как принято среди братьев во Христе, и попрощался.

Мы с мамой остались. Она прилегла на краешек моей койки, а я стал смотреть на слабое свечение каганца. Электричество в больнице включали редко и только днем: вероятно, только для неотложных больничных нужд.

После ухода пресвитера я почувствовал некоторое просветление и решил помолиться сам, как учила меня мама. «Господи, – произнес я тихо, чтоб никто не слышал. – Господи, прости и помилуй меня».

Каганец вдруг вспыхнул и после этого вдруг совсем поник. Но ещё не погас.

Когда он погаснет, подумал я, меня больше не будет. Я тоже погасну и умру …

Я больше не могу. Не могу и всё.

Не могу …

Через несколько мгновений хлипкое пламя фитилька предсмертно мигнуло, превратилось в точку и, наконец, совсем погасло. И одновременно с ним прекратилось дыхание и перестало биться сердце Павлика.

Всё остановилось. Это было начало конца: наступила смерть.

Павлик умер.

Мать, еще не понимая, что случилось, хотела было возжечь каганец, но притронувшись по привычке к телу сына и поняв, что с ним что-то не так, она вдруг закричала страшным голосом:

– По-мо-ги-те-е-е-е-е-е-е!

Прибежали дежурные медсестра, врач. По случайному совпадению дежурил как раз многоопытный Петряк. Не раздумывая, доктор начал проводить искусственный массаж сердца и лёгких Павла. Он, не переставая, работал и работал, периодически надавливая на хилую грудь мальчика своими жилистыми руками и вдувая воздух в его рот. Потом, приняв из рук сестры большой шприц, он сделал укол прямо в сердце Павлика. Пот струями стекал с лица доктора, заливал глаза, а он, не обращая внимания, всё качал и качал. «Ну, давай, – хрипел он, изнемогая от напряжения, – давай, работай».

Наконец, сердце мальчика затрепыхалось, забилось, и он задышал.

– Давай, дружок, возвращайся, – проговорил доктор Петряк, переводя дух. И, обессилев, рухнул на табуретку.

* * *

Моя клиническая смерть порядком всполошила всю палату и медперсонал.

Я был еще совсем слабым, когда утром снова собрался консилиум. Но на этот раз не именитые врачи обследовали меня, а доктор Петряк. Мой лечащий врач, которого отныне и до конца дней своих я буду почитать как моего спасителя, подробно выстукивал и выслушивал мои сердце и легкие, считал пульс. Пробовал разогнуть мои скрюченные руки и ноги, но резкие боли не позволили добиться успеха. Наконец, доктор Петряк встал с моей постели и сказал, обращаясь к коллегам:

– Просматривается значительное увеличение левого желудочка, нагрузка на миокард возросла. Вероятно, поражен митральный клапан. Пульс сильно учащенный.

Он предложил отменить все предыдущие назначения, и сделать мне инъекции какого-то нового – я не запомнил, какого – препарата для укрепления сердечной мышцы. Кошелев и Юхим согласились.

В течение следующих дней, после ввода новых препаратов, я почувствовал некоторое облегчение. Стал дышать полной грудью, появился аппетит. Мама немного повеселела и сходила домой. К вечеру она принесла в горшочке, завернутом в одеяло, горячий куриный супчик, который я раньше очень любил. Наверное, пожертвовала всё-таки одной из своих курочек. Она с улыбкой смотрела, как я ем с ложки. Без её помощи я не мог даже ложку поднести ко рту.

Однажды на утреннем обходе вместе с лечащим врачом к моей койке подошел еще один человек. На нем внакидку висел белый халат поверх военного мундира. В какой-то момент я разглядел узенькие белые серебряные погоны майора медицинской службы. Майор был коренаст и плотен, его круглое лицо излучало дружелюбие и внимание.

– Это военный врач Марко Петрович, – представил незнакомого человека доктор Петряк, обращаясь не столько ко мне, сколько к маме.

– Ну, здравствуй, герой, – протянул Марко Петрович мне свою пухлую руку, но, увидев, что я не могу ответить ему тем же, мягко сжал мое предплечье. Я почему-то сразу понял, что это – рука друга, в которой я так нуждался.

– Марко Петрович – терапевт, – пояснил доктор Петряк. – И он ещё специалист-ревматолог. Он служит в военном госпитале в нашем городе и по моей просьбе дал согласие по совместительству поработать в нашей больнице.

– По правде говоря, – шепнул мне на ухо мой спаситель, – это я попросил Марка Петровича специально поработать с тобой, Павлик.

Марко Петрович внимательно посмотрел на меня. Взгляд его из-под кустистых рыжеватых бровей по-прежнему излучал добродушие и какую-то бесшабашную уверенность и силу.

– Теперь осталось главное, – сказал он, – настроиться на выздоровление. Выздоравливают и выживают те, кто хочет выжить … Главное – это настрой. Настрой на жизнь … Ты готов? – вдруг спросил он у меня.

– Да, да! – пропищал я с надеждой. – А вы поможете мне?

– Для этого я и пришел к тебе. – И Марко Петрович грузно сел ко мне на койку и приступил к врачебному обследованию того, что от меня ещё оставалось.

Я понял, что в моей жизни, точнее в том зыбком состоянии между жизнью и нежизнью, в котором я пребывал последних полтора месяца, начинают происходить кардинальные изменения. Наконец-то, после всего того, что я пережил, появилось твердое желание – выжить! И жить, жить, жить …

Марко Петрович приходил ко мне через день. И каждый раз он приносил с собой небольшие пузырьки, и медсёстры делали мне уколы из каких-то новых препаратов. Я не знал их названия, но чувствовал, что они помогают. Откуда что бралось, я не знаю, но похоже, что это был тот самый «дефицит», о котором говорил доктор Юхим.

Через неделю меня вообще колоть перестали – дело явно шло на поправку. Дедушка Николай приезжал каждый день и привозил разнообразную еду, которую успевали приготовить баба Маня и тетя Сеня. Я всё подметал теперь с немыслимой быстротой: жор был отменный.

Марко Петрович начал учить меня упражнениям для восстановления функций рук и ног. Я кряхтел, обливался потом и делал всё, что он велел.

Однажды Марко Петрович принес две больших тубы и сказал, что в них – редкий немецкий препарат, который надо принимать для окончательного выздоровления. Препарат по цвету напоминал кизиловое варенье и на вкус был непротивный – кисло-сладкий.

Наконец, наступил день выписки из больницы. Дедушка Николай подъехал на санях почти к нашей палате, меня завернули в тулуп – ходить сам я пока не мог – и повезли домой.

Какое счастье возвращаться домой, зная, что ты идешь на поправку! Вдыхаешь в себя тугой свежий воздух и кажется, что его свежесть проникает не только в твои легкие, бронхи, а во все клеточки. И ты упиваешься этой свежестью и не можешь насытиться. И окружающий тебя новый мир вдруг приобретает такую полноту и разнообразие красок, что хочется кричать или плакать от переполняющих тебя чувств …

Февральское солнышко чуть-чуть припекало, а почерневший снег еще лежал плотной коркой. На дороге, в колеях стояла талая вода, хотя ручьёв еще не было. Зима еще не ушла, но голубое небо в пушистых барашках и бодрый напористый ветерок уже тянули к весне. И мир деревьев, птиц, животных и людей уже готовился к весенним переменам.

* * *

Дальше всё было просто и хорошо. Доктор Марко Петрович изредка приезжал к нам домой и привозил тубы с немецким препаратом. Тётя Сеня сшила мне теплое пальтишко, а соседка тетя Маруся подарила мне теплую стёганую безрукавку. Дедушка своими руками смастерил мне из старой шинели теплые бурки. Мама стала выносить меня на улицу, и я тихо сидел на призьбе (завалинке).

Прошел еще месяц, пока мои руки и ноги стали почти нормальными, и в конце марта я начал заново учиться ходить.

В начале апреля я бегать еще не мог, но, держась за стены, вполне мог передвигаться.

Наступила пасха. В связи с праздником дедушка заколол кабанчика, и в воскресный день мы разговелись крашеными яйцами, а потом объедались свежениной. После обеда дедушка Николай приехал к нам на двуколке, запряженной всё тем же старым Каштаком, и велел мне собираться.

– Поедем к Марку Петровичу, – сказал он. – Поздравим нашего спасителя с праздником.

Я быстро, теперь уже без посторонней помощи оделся. Дедушка подхватил меня и посадил на деревянное сиденье рядом с собой. В ногах лежал белый мешок с чем-то.

– Что там? – спросил я.

– Подарочек для доктора.

– Н-но! – дал команду коню дедушка, и мы поехали.

Ни одно путешествие в мире не может сравниться с той поездкой.

Мы ехали сначала в центр города, потом свернули на Пэмынтены.

Мне кажется, я никогда до того не видел столько цветущих деревьев. Улицы и переулки, по которым мы ехали, утопали в садах. Цвели вишни, сливы, абрикосы, которые росли почти в каждой усадьбе. И всё окружающее пространство садов было наполнено таким радостным бело-розовым сиянием, что, казалось, всё это потрясающее весеннее великолепие готово взлететь в васильковое солнечное небо. И мы вдыхали целебнейший аромат садов и не могли надышаться.

Марко Петрович жил в скромной казенной квартире с женой и дочерью, девочкой лет десяти. Маленький палисадник перед его квартирой тоже был в цвету.

Пока дедушка привязывал поводья к забору, доктор вышел во дворик и, широко шагнув ко мне, вдруг схватил меня и высоко поднял своими сильными руками.

– Ну, здравствуй, дорогой мой пациент! Здравствуй, воскресший из мертвых, – сказал человек, благодаря усилиям которого моё воскресение перешло в полное выздоровление. – Для меня большая радость, что ты пришел ко мне и пришел на собственных ногах.

Тут подоспел дедушка Николай с мешком. Они похристосовались с доктором, и дедушка передал ему наш подарок. То был свиной окорок. По тем голодным временам – подарок королевский.

Потом мы пили чай в окружении семейства Марка Петровича и вспоминали больницу, особенно, доктора Петрука. Оказывается, его звали просто – Иван Иванович. А я не знал.

Именно в тот день Павел твердо уверовал, что пока на свете есть доктор Петрук, Марко Петрович и подобные им люди, он никогда не умрет.

Письмо с фронта

1945

Бельцы

Май – мой любимый месяц. В Бессарабии, стране моего детства, природа начинает пробуждаться к жизни в марте: вскрываются спящие подо льдом мелкие речки и неожиданно превращаются в бурные и опасные потоки, на лугах и полях появляется щетина зелени, а на деревьях проклёвываются почки. В марте начинают цвести и в апреле-мае полностью распускаются деревья сливы, яблони, груши, черешни, вишни, абрикоса, персика, айвы. В мае же кусты персидской сирени начинают фонтанировать нежно-лиловыми кистями и, наконец, каштаны зажигают величественные паникадила своих соцветий. Воздух пропитывается таким сумасшедшим бело-розовым дурманом, от которого кружится голова и появляются нелепые желания.

Никогда природа Бессарабии не бывает так прекрасна и так вызывающе нарядна, как в мае. Никогда кровь в жилах не бурлит так сильно и так настойчиво, будоража сознание и всю сердечнососудистую и эндокринную системы.

Зелёная солнечная страна наполняется счастьем и радостным ожиданием …

Май – время наивысшей активности всего живого и возрождения всего самого красивого в нашем мире.

В один из майских дней мать окучивала картошку в нашем огородишке, а мы с соседкой Мусей осваивали новый снаряд – качели. Они были устроены просто: один конец толстой веревки был привязан к ветке дерева шелковицы, которое росло в нашем дворе, другой – состоял из большой петли, в которую надо было просунуть одну или обе ноги, и – качайся сколько хочешь. Сначала попробовал себя на качелях я – понравилось, потом Муся – ей тоже понравилось, потом мы решили, что веревка толстая, выдержит, и взгромоздились в петлю оба. Но мама, увидев нашу игру, тут же зашумела:

– Диты, вы зломыты дэрэво!

И правда, тяжесть двоих, даже таких тощих, какими были мы с Мусей, дерево, пожалуй, не выдержит.

Вернулись к первоначальному варианту и качались по очереди: то Муся, то я, то Муся, то я. Было хорошо и весело. Только веревка сильно натирала ягодицу.

Время близилось к обеду, когда у калитки раздался требовательный окрик:

– Мадам Крёстная!

Это была тетя Марица, женщина почтенных лет и внушительных объемов. Она была почтальоном в нашей магале. У тети Марицы на необъятном животе висела толстая сумка на широком ремне, которая придавала ей очень солидный вид. Прежде, бывало, она иногда заходила в наш домик, чтобы передохнуть и перекинуться с матерью парой слов. Они были старые знакомые.

– Мадам Крёстная! – снова повторился густой бас почтальонши.

– Что случилось, тётя Марица? – спросила мама, отставив сапу (тяпку).

– Вы имеете получить скрисоаре. – Тётя Марица была молдаванка и не всегда понятно говорила по-русски. – Письмо. Из фронт. – Она протянула матери бумажный треугольник.

Мама ни жива, ни мертва подошла к почтальонше и дрожащими руками приняла треугольник.

– Письмо с фронта? – растерянно переспросила она. Оно могло быть хорошее, а могло быть и совсем нехорошее. – От кого же оно?

– Там написан полевой почта и нумеле – Крёстный Василий.

– Значит, от Васи. Слава Богу! Спасибо, тётя Марица!

Письмо было необычайно важным событием в нашей жизни. Но прочитать его мы не могли: мама была неграмотной, я – пока тоже. Что делать? Читать умели только дедушка Николай и тётя Сеня. Баба Маня читала только печатные тексты и то по слогам. Надо было идти к ним.

Муся ушла домой, а мы с мамой огородами, напрямик, для сокращения пути, отправились к своим.

Дедушка, как всегда, был в работе. Он сидел в тени старого ореха на табурете и, постукивая молотком по толстому косарю, щепал дранку из еловых чурбачков. Дедушка Николай считался лучшим кровельщиком-гонтарем не только в нашей магале, но и в ближних селах.

Пока мы жили в оккупации, в его ремесле никто не нуждался, но вот врагов прогнали, наступило спокойное время, и люди стали думать не только о том, как выжить. Снова стали строить дома. Такие кровельные материалы, как шифер или жесть, были недоступны. Дома крыли либо трощей (тростником), либо дранкой. И дедушка Николай Степанович стал нарасхват.

– Тато, – задыхаясь от волнения и быстрой ходьбы, проговорила мама, – пришло письмо от Васи. – И она протянула дедушке драгоценный треугольник.

Дедушка отложил в сторону свой инструмент и бережно принял послание:

– Ну-ка, ну-ка, – проговорил он, вскрывая корявым пальцем треугольник. – Да, это от нашего Васи. Ну, пойдем в хату.

Баба Маня возилась на кухне, готовя обед, а в горнице тетя Сеня что-то шила, громко строча на швейной машине «зингер». С детства после какой-то тяжелой болезни она получила искривление позвоночника и стала горбатой, но была старательна и трудолюбива, выучилась у знакомого мастера-еврея кройке и шитью и теперь к ней, как к «модистке», тоже стали обращаться разные заказчики.

Узнав, что пришла весточка от Васи, баба Маня и тетя Сеня первым делом заплакали. Но дедушка резко прикрикнул на женщин и властно приказал:

– Сянько, бросай свое шитьё. Будешь читать.

Всё наше семейство расселось по лавкам, покрытым разноцветными самоткаными налавниками, и тетя Сеня начала медленно, растягивая каждый слог, читать:

«Здрав-ствуй-те, до-ро-ги-е и род-ные мо-и тато, мама, сестра Ксения, жена Докия и мой сын Павел – хлопчик с золотою головкою! Во первых строках своего письма сообщаю, что я жив и здоров, чего и вам же-ла-ю».

– Ну, слава Богу, – дрожащим от напряжения голосом произнесла бабушка. – Слава Богу, жив-здоров. – И не выдержав, баба Маня снова заплакала, уткнувшись морщинистым лицом в фартук.

Тетя Сеня сделала паузу, высморкалась в платочек и продолжила свое чтение:

«Ещё сообщаю, что мы бьем врага на его территории и приближаемся к его логову. Я участвовал в боях, был ранен, но, слава Богу, уже выздоравливаю…»

– Смотри-ка, – прервал чтение дедушка, – был, оказывается, ранен. А куда ранен, не пишет?

– Нет, – ответила тетя Сеня и продолжила:

«У меня хорошие товарищи, мы живем дружно. Каждый знает, что сегодня он выручает товарища, а завтра, может быть, придется выручать его. Иначе нельзя».

– Иначе нельзя, – повторил дедушка. Возможно, он вспомнил свои солдатские годы и своих товарищей по окопу. Он воевал в японскую.

«Как вы живете, родные? Имеете ли что кушать? Не голодаете ли? Как ваше здоровье? Отпишите мне. Помогает ли маме и дедушке с бабушкой мой сын с золотою головкою?

Жду ответа. Ваш Василий, младший сержант. 22 апреля 1945 г.».

– Уже сержант, – прокомментировала тетя Сеня. – Молодец Васька.

Послание с фронта было прочитано. Оно оказалось коротким, но всё, что нам надо было знать, в нем было.

– Про какое логово пишет Вася? – спросила бабушка.

– Наверно, это Берлин, – высказал предположение дедушка. – В газетах пишут, что наши войска приближаются к Берлину, который называют логовом врага.

Дедушка слыл человеком знающим: он постоянно читал московскую «Правду» и кишиневскую «Советскую Молдавию».

– Так бы и написал: идем, мол, на Берлин.

– Нельзя, женщина. В армии это называется военная тайна.

– Про товарищей Васька хорошо пишет, – заметила тётя Сеня.

– Да, – сказал дедушка. – Но не забывай, что он младший сержант, то есть – командир. А командир отвечает за своих товарищей еще и по долгу службы.

– Как он там воюет?

– Раз пишет, что участвовал в боях, значит всё в порядке.

… Позже, после демобилизации, Пашин отец никогда не рассказывал о своем участии в боях. Когда Павлик спрашивал его, за что он получил медали «За боевые заслуги», «За отвагу», «За взятие Берлина» и другие, он постоянно отвечал одно и то же: «Медали как медали. Всем давали, и мне тоже дали». Никаких подробностей до конца своей жизни он так и не сообщил.

И только недавно, много десятилетий спустя, Михаил, младший сын Павла, обнаружил в интернете официальный наградной лист на своего деда, Крёстного Василия Николаевича, от 30 мая 1945 года, в котором было написано следующее:

«Младший сержант Крёстный – участник боев по преследованию противника от р. Висла до р. Одер. В боях за деревню Куницдорф 17.02.45 участвовал в отражении контратак противника с танками и самоходными орудиями. В этом бою т. Крёстный из ручного пулемета уничтожил 9 немцев, после чего, перейдя в наступление, т. Крёстный со своим помощником атаковал один дом и захватил в плен 6 немецких солдат. Он – также участник прорыва глубокоэшелонированной обороны немцев на западном берегу реки Одер 16.04.45. Проявил при этом мужество и отвагу. Первым ворвался в траншею противника, бросил гранату и уничтожил 1 немца. В этом бою т. Крёстный был ранен»

Таким было на самом деле участие отца в боях, документально удостоверенное командиром полка неким полковником Богдановым …

– Хорошее письмо, – сказал в заключение дедушка. – Не всем Господь дает такую радость. Нам дал.

Все молчали. Баба Маня, горестно вздохнув, добавила:

– Многие не вернутся с этой войны. Много горя будет на нашей земле.

– Давайте преклоним колени, – предложила бабушка, – и поблагодарим Господа за добрую весть.

Всё наше семейство опустилось на колени, и в полной тишине зазвучали слова, произносимые глуховатым голосом дедушки:

– Отец наш небесный! Ты даёшь каждому из нас жизнь, хлеб насущный, здоровье и благополучие. Благодарим Тебя, Боже, за всё, что Ты даешь нам, и просим Тебя утешить скорбящих в горе и поддержать слабых. Мы благодарим Тебя за благую весть о нашем сыне, отце и воине Василии. Господи, спаси и сохрани Василия и всех нас. Аминь.

– Аминь, – громко повторили мы: баба Маня, тетя Сеня, моя мама и я.

Мы твердо верили, что наша молитва будет услышана.

А отец Павла, раненый, а потом и контуженный, весной 45 года с боями дошел до Берлина, расписался на стене рейхстага и летом 46-го вернулся домой.

Деревянные человечки

1945

Бельцы

Откуда появилась страшилка о деревянных человечках, никто не знал. Но каждому ребенку нашей магалы было известно, что в ближнем лесу обитают необычайно злые существа, похожие на людей, но на самом деле – деревянные. По слухам, после захода солнца они выходят из леса и тех, кто попадается, могут поймать и загрызть до смерти. Спасало только то, что на своих деревянных ногах эти злобные твари передвигались, как на ходулях и бегать не могли. Отличительной особенностью человечков были каски на их деревянных головах. Находились даже очевидцы, которые уверяли, что держали каски в руках. Высказывались предположения, что их потеряли деревянные человечки.

С северной стороны наша окраина, или магала Берестечко, была отделена от остальной части города речкой Реуцел, а вдоль южной холмистой стороны на несколько километров тянулся тот самый лес, который казался нам загадочным и страшноватым. В обычных лесах водятся всякие звери: лисицы, кабаны, волки. В нашем таких зверей не было, но мы, мелкота, ходить в лес побаивались из-за деревянных человечков. По этой причине выбирали для игр холмы, овраги и луга безлесной западной стороны, где были выпасы для коров и коз.

Мы играли в лапту, догонялки, жмурки, чику. Иногда в погожий день собиралась большая ватага. Приходили братья Донцовы, Жорка Баранец, Люба Грумеза, братья Морару, Ванда Ямпольская и много других ребят и девчонок. Больше всего я радовался, когда приходили те, с кем я дружил: Иван Бурдужан, Валька Бачинин и соседка Муся, или Маруся Иванова. Когда собиралось много народу, можно было поиграть в какую-нибудь серьёзную игру, вроде сыщиков и бандитов.

Перед игрой надо было разделиться на две команды. Дело это непростое. Сначала выбирали вожака сыщиков: большинство было за Ивана Бурдужана, которому было одиннадцать лет, но почитался он в нашем сообществе как честный и справедливый пацан. Вожаком бандитов безоговорочно выбирали плутоватую и хитрющую полячку Ванду, высокую девочку лет тринадцати с огненно-рыжими волосами.

Потом начиналась жеребьевка: каждый выбирал себе пару, но с таким расчетом, чтоб напарник после дележки попал в команду противника. Я обычно выбирал Жорку, который мне не очень нравился; мы сговаривались, кто кем будет, и, обнявшись друг с другом, – такой порядок – шли к вожакам.

– Матка-матка, чей допрос? – в один голос спрашивали мы у вожаков.

– Мой допрос, – отвечал Иван, если была его очередь.

– Что выбираешь: советского лётчика или румынского жандарма?

Если Иван выбирал советского лётчика, то, нетрудно догадаться, в его команду попадал я, а если – жандарма, то Жорка.

Игра могла продолжаться очень долго и так затягивала, что невозможно было остановиться. Бывало и так, что мы прекращали играть только тогда, когда слышали щёлканье бича: значит, был уже вечер, и Васька Кривой гнал козье стадо домой.

– А ну, шпана, по домам! – кричал Васька и резко взмахивал двухметровой плетью, извлекая оглушительный звук выстрела. – По домам! Не то попадетесь деревянным человечкам. Они вот-вот выйдут на охоту.

Васька, козий пастух, был не местный, а из дальнего села, где жили кацапы – так называли русскоговорящих переселенцев, большая часть которых были старообрядцами. Васька был из них, но, судя по образу жизни, он не придерживался строгих канонов старой веры: курил махорку (страшный грех!), сильно матерился на русском и румынском языках, не прочь был пригубить стаканчик самогонки. Весной он появлялся в нашей магале, обходил дворы, где еще была какая-то мелкая рогатая живность, и сговаривался с хозяевами.

С восходом солнца Васька громко хлопал своим арапником, сбивая своенравных животных в стадо, и гнал их на пастбище. Было ему лет девятнадцать, может, двадцать. На круглом лице его начинали прорастать жиденькие усишки и несколько волосин бороды, которые он, как принято у кацапов, не брил. Ходил он, сильно припадая на правую, вывернутую наружу, ступню, за что и прозван был Кривым.

Денег почти ни у кого из владельцев коз не было. Поэтому пастушил Васька за еду и ночлег, и по окончании сезона с ним рассчитывались тоже натурой: кто козьим сыром, кто салом, кто одеждой.

Васька был чужаком в нашей магале, у него не было ни друзей, ни приятелей. Взрослые считали его порченым, а мы, малышня, побаивались и сторонились его. Но разными хитростями он всё же приманивал к себе, и время от времени мы общались с ним.

Главной приманкой было то, что Васька знал много интересных историй. Да и рассказчик был редкостный. Обычно, когда пацанва рассаживалась вокруг него, он доставал из кармана брезентовой куртки мешочек с махоркой, сворачивал толстую козью ножку и, не торопясь раскурив, начинал повествование. Он обстоятельно, с разнообразными страшными подробностями рассказывал о ведьмах, чертях и домовых, уверяя, что сам был участником многих приключений и не раз видел всякую нечисть. Нередко выяснялось, что ведьмами были его близкие знакомые и даже родственницы, а с оборотнем, дядькой Матвеем, он даже как-то возил жито на мельницу. Изредка Васька прерывал свой рассказ и, обращаясь к кому-нибудь из слушателей, ласково говорил:

– Борьця, будь другом, заверни вон ту козу к стаду. Долбани её палкой по рогам.

«Друг Борьця», он же Борик Донцов, пулей мчался к непослушной козе и быстро пресекал её антиколлективные поползновения, используя длинную Васькину палку-герлыгу.

По возвращении Борика ждал щедрый «подарок»: Васька протягивал ему свою козью ножку и разрешал затянуться раза два-три. Семилетний Борик, польщенный таким вниманием к собственной персоне, затягивался махорочным дымом, кашлял с непривычки, на что Васька замечал:

– Молодец, крепкий казак. Атаманом будет.

Через Васькину школу приобщения к тайному обществу курильщиков махорки прошли почти все пацаны. Я не был исключением. Само курение не доставляло никакой радости, наоборот, в первое время было противно, некоторых тошнило. Счастье было в другом: публично тебя удостаивали похвалы и признавали достойным быть равным среди равных, способным на действие, которое позволено только взрослым, – курение. Курение не считалось пороком, оно было неким символом самостоятельности и одновременно принадлежности к обществу сильных мужчин.

В устах Васьки Кривого легенды о деревянных человечках обрастали новыми и новыми подробностями. Он рассказывал, как однажды – дело якобы было совсем недавно, в позапрошлом году, – на его глазах трое деревянных человечков напали на стадо коз, поймали одну, разодрали на части и тут же сожрали. «Звали её Зойка. Когда её поймали и начали раздирать, она страшно кричала, – повествовал со слезой и дрожью в голосе Васька. – Как она кричала! Как она бедная кричала! Прямо как человек».

Но однажды произошла история, которая напугала меня и моих корешков и сильно подорвала веру в Васькины рассказы.

Мы слушали очередную Васькину байку и не заметили, как пошел дождь. Из пацанов нас было трое: Иван, Валька и я. Дождь усилился, и Васька Кривой на этот раз никого не стал ни о чем просить, сам побежал, хромая, за козами и через некоторое время с руганью и матом загнал их в овраг, где животные, повинуясь какому-то инстинкту, сбились в единую плотную массу.

Дождь все припускал, а на каждом из нас кроме сатиновых трусов не было ничего. Бежать до дома – далеко. Надо было где-то прятаться. По краям оврага рос мелкий орешник, и мы втроем забились в него.

Так прошло около получаса. Небо заволокло чёрными тучами, которые временами разрывались такими зигзагами молний и такими мощными раскатами грома, что каждый из нас готов был со страху молиться всем силам небесным.

Наконец, дождь понемногу стал утихать. Но было темно так, будто наступил поздний вечер. И резко похолодало.

Васька, в отличие от нас, был экипирован неплохо: на нем помимо рубахи и штанов была брезентовая куртка и на голову накинут холщёвый мешок, сложенный в виде капюшона. Время от времени он, ковыляя, куда-то удалялся, потом, заглянув к нам в орешник, обеспокоенно говорил:

– Ох, братки мои, чего-то мне не по себе.

Вид у Васьки был необычный, внушающий тревогу.

Что-то нехорошее то ли затевалось, то ли уже происходило…

Дождь продолжал моросить, но казался более холодным, чем раньше. Козье стадо стояло смирно, не двигаясь. Васька с озабоченным лицом опять уходил и приходил и всё охал, глядя, как мы жмёмся друг к другу, чтобы согреться.

– Что делать будем? – причитал он. – Боюсь я за вас. Как бы эти проклятые деревянные люди не появились.

Артист он был ещё тот.

От холода и Васькиных причитаний у меня начался колотун. Нагнал-таки он на нас страху.

Васька опять куда-то уковылял, но не прошло и минуты, как он закричал сумасшедшим голосом:

– На нас напали! На нас напали! Вот они, звери, я их вижу!

Мы с ребятами сидели в кустах, не шевелясь. Нам совсем не было видно, что там наверху происходит.

А Васька бегал где-то поблизости от оврага и кричал:

– Вот они, гады страшные! Они идут на нас! Пацаны, прячьтесь, я вас в обиду не дам. Пацаны, не высовывайтесь!

Мы не то, что высовываться – дышать боялись.

– Пацаны! – истерически кричал Васька. – Я начинаю бой. Я забросаю их поганые каски камнями … Ну, твари злобные, получайте!

Наверху слышалась непонятная возня, матерщина и истошный Васькин крик:

– Га-а-а-ды! Они бросают в нас каранидами (осколками кирпича).

И мы на самом деле слышали, как где-то рядом шлепались о листья орешника увесистые каменюки.

Совершенно невозможно было представить, чтобы дикие звери, а не люди, обладали способностью бросать какие-то предметы. Но кто это мог быть? Кто? Понять было невозможно.

Рядом с нами продолжали падать камни, что-то долетало и до нас. Было больно, но страшно было не от этого, а от неизвестности – что же происходит на самом деле?

– А-а-а, – заорал вдруг наш защитник. – Меня ранили!.. Но я буду сражаться до конца.

И он начал выкрикивать румынские ругательства:

– Крушиа мэти! (Крест матери твоей!) – Как будто те, с кем он вступил в противоборство, русского языка не понимали, а румынский почему-то должны были знать. – Ну, держитесь! Я вам покажу!

Не знаю, что там после этого падало на каски противника, но на наши головы посыпался град мелких камней из глиняных осыпей, которых вокруг было множество.

– А-а-а, морды пога-а-а-ные! – воинственно орал Васька. – Вы на моих пацанов! Вы на моих братьев!.. Ну, получайте, га-а-а-ды!

Сражение продолжалось еще некоторое время и, возможно, затянулось бы надолго, однако после того, как мы еще несколько раз были обстреляны залпами камней и от одного из попаданий у меня начала вздуваться на голове шишка, друг мой Иван заматерился и тихо сказал:

– Ну, всё, га́та. Больше не могу. Рвём когти.

Мы отползли на дно оврага, крадучись, прошли с полсотни метров, вылезли на мокрую равнину и, шлёпая босыми ногами по лужам, изо всех сил припустили к родной магале. Все слабее и слабее мы слышали Васькины крики. Где он был и с кем еще воевал, мы так и не узнали.

Наконец, показались ближние хаты нашей окраины.

– Все живые? – переведя дух, спросил Иван.

– Живые, – ответили мы с Валькой.

– Голова болит? – спросил он меня.

– Болит.

– Мне тоже пару раз попало по голове.

Мы всё еще не могли опомниться от пережитого.

Дождь прекратился. Нужно было расходиться по домам, но что-то оставалось еще недоговоренным, невыясненным.

– Брехня всё это, – наконец, сказал Иван.

– Что – брехня? – спросил Валька.

– Брехня. Нету никаких деревянных человечков.

– А как же всё то, что было сегодня?

– Не знаю, – задумчиво проговорил Иван, – но мне кажется, что это всё подстроил сам Васька.

Иван был не только самый старший из нас, но и самый рассудительный. Однако после всего, что произошло с нами, мы не знали, что и думать.

Мы уныло поплелись по домам, но история с деревянными человечками на этом не закончилась. Она получила совершенно неожиданное продолжение! Оказывается, не всё было брехней.

Когда я, наконец, явился домой, мать при виде меня бессильно опустилась на табуретку:

– Что случилось? Ты весь грязный и побитый?

Я невнятно ответил, что мы играли в поле, потом Васька Кривой рассказывал разные истории, но на нас напали…

– Да что же это за игры такие? Вас били, что ли?

– Бить не били, – начал я объяснять. – Но нас с пацанами забросали камнями.

– Кто это был?

– Васька кричал, что это были деревянные люди в касках.

– В каких ещё касках?

Мать ещё пыталась что-то выспросить у меня, но я не мог ничего толком сказать. Тогда она налила большой таз воды, отмыла меня с куском хозяйственного мыла, смазала шишку на голове йодом, накормила и уложила спать.

А утром следующего дня, задав корм поросенку и курам, мать велела мне собираться:

– Надо нарвать травы для курочек. Ты мне поможешь.

Она взяла серп и мешок, и мы пошли. Я думал, мы пойдем в поле, но мать выбрала тропинку, которая вела в лес. Я шел с некоторой опаской, но мать была совершенно спокойна, и её спокойствие передалось мне.

Солнце поднялось высоко и уже припекало, но в тени деревьев было прохладно и хорошо. Лес был не густой, в основном акациевый, но попадались и молодые дубки, клены, одичавшие яблони и вишни, березки, верба, кусты орешника-лещины.

Мы быстро нарвали, мать – серпом, я – руками, полмешка травы, и можно было возвращаться домой. Но мать всё дальше углублялась в лес.

– Сейчас, – сказала она, – я что-то тебе покажу.

Мы ушли довольно далеко от магалы. Вскоре лес начал редеть, и мы вышли на огромную поляну. Но – что это?

Перед нами открылась удивительная картина: на большей части поляны стояли длинными рядами кресты. Кресты были деревянные, некрашеные, высотой с метр или чуть больше, они идеально ровными шеренгами тянулись далеко в лес.

– Что это? – спросил я маму.

– Это немецкое кладбище, здесь во время войны хоронили немецких солдат.

Но самое поразительное, что я увидел – это каски. На каждом кресте сверху была надета серая немецкая каска. Их было много. Очень много. Я никогда не видел столько крестов с нахлобученными на них касками.

– Вот, они, твои каски, – сказала мама.

Кажется, я начал понимать: каски, деревянные кресты … Вид у них был довольно зловещий.

Так это же – деревянные человечки, наконец, догадался я. Точно. Это они, только неживые…

Но кто-то догадался их одушевить, и превратить в злобных тварей.

Так была разгадана тайна главной страшилки нашей детворы.

– Теперь ты всё понял? – спросила мама. – Кресты с касками, правда, похожи на человечков. Но бояться их не надо. Они были страшными, когда были живыми. Немцами. А деревянные они уже не опасны.

И мы пошли домой.

А Васька Кривой всё же проболтался. В конце лета, находясь в состоянии подпития, он стал рассказывать о своих подвигах и не мог удержаться, чтобы не похвастать, как разыграл пацанов, инсценировав нападение на нас деревянных человечков, и какого страху он нагнал на нас.

Мы понимали, что Васька человек нехороший и даже подлый. Однако время от времени он снова заманивал нас своими сказками и завиральными историями. И мы снова садились кружком вокруг него и слушали его трёп.

Фантазёр он был ещё тот.

Флорика

1945

Бельцы

Война окончилась, но отец всё еще был в армии. Он писал, что служит в комендатуре Берлина.

Почти каждый день с восходом солнца мать уходила на заработки. Чаще всего это была работа в поле: либо у дедушки Николая (ему был выделен клин около двух десятин земли), либо у престарелых или одиноких соседей. Работа была крестьянская, хлеборобская, к которой мать привычна с детства. Рассчитывались с ней кто чем мог: зерном кукурузы, ржи, пшеницы, брынзой, салом, овощами, фруктами, молоком, иногда, поздней осенью, мясом и салом. Особенно много помогал нам дедушка.

Я оставался дома один.

– Ты остаешься за хозяина, – наказывала мать. Это означало, что я не должен был уходить со двора.

Пребывание дома предполагало ничегонеделание и скуку, но я не скучал. У меня была своя компания: поросенок, который жил в просторном ящике на подстилке из соломы, и кот Васька. Я залезал к поросенку в ящик, и он тут же опрокидывался на спину и подставлял мне свое розовое брюшко: «Почеши». Я почёсывал его, и он начинал умиротворенно хрюкать и теребить пятачком мое ухо. Через какое-то время кот Васька присоединялся к нашей компании, прыгал в ящик и тут же выгибал свою спину, чтоб погладили. У нас была полная идиллия.

Затем мы с моими животными начинали играть в больницу. Я изображал доктора, а поросенок и кот – пациентов. Поскольку в нынешнем году я болел довольно долго, и лечили меня всевозможными снадобьями в порошках, в доме скопилось много бумажек из-под порошков. Я брал пустые бумажки и наполнял их «лекарством» – крупой кукурузы. Поросенок в нашей больнице «болел» животом, и «доктор» давал ему порошки с крупой кукурузы, а у кота, как у меня еще недавно, была «ангина», и он получал «микстуру» – чайную ложечку молока. «Больным» очень нравились такие «процедуры», и они с удовольствием принимали свои «лекарства».

Мы могли, с обязательными перерывами на тихий час, играть целый день, и когда приходила мама, все были довольны жизнью: и кот Васька, и поросенок, и, конечно, я. Мама с удивлением спрашивала:

– Сынок, как ты тут один, целый день?

И я говорил одно и то же:

– Я был не один, у меня хорошая компания.

Иногда приходили мои друзья: Иван и соседка Муся, и мы играли в семью. Иван, как старший по возрасту, был «отцом», а мы с Мусей – его «детьми». Первым делом мы начинали строить свой «дом». В ход шли две имеющиеся табуретки, единственный стул, пустые мешки, старые платки и другое тряпьё. После постройки «дома» мы залезали в него. Было тесно, каждый дышал в затылок или в ухо другому, но нам было хорошо: мы пребывали в своем «доме», который, казалось, защищал нас. Мы могли сидеть в «доме» довольно долго, но Иван вылезал первым и говорил:

– Пора обедать.

Мы начинали суетиться. Муся приносила из дому – она жила с матерью рядом с нами – либо большую плацинту с тыквенной начинкой, либо кусок мамалыги с брынзой. Я доставал то, что мне оставляла мать: мамалыгу и бутылку кипяченого молока. Иван выкладывал на стол хлеб, абрикосы и сливы из своего сада, потом, как старший, делил всё на три равные кучки, и мы садились обедать.

Через некоторое время после обеденного перерыва начиналась игра в школу. Иван перешел во второй класс и умел читать и писать. Мы с Мусей как неграмотные «дети» были зачислены в первый класс, Иван был нашим «учителем». Писать было не на чем, поэтому в ход шло всё, что можно было найти: обрывки оберточной бумаги, старые газеты. Карандашей тоже не было, Иван просто выковыривал из печки твердые черные угольки и ими писал. Вероятно, он хорошо помнил, как его в первом классе учили грамоте, потому что вместе с изучением букв, например, «А» и «М», он тут же учил нас складывать буквы в слоги и слова, и уже после первых занятий мы умели читать слово «мама».

Иван был хорошим выдумщиком и к обязанностям «учителя» подходил серьезно. После урока грамоты он проводил урок сказок и начинал рассказывать нам, «ученикам», всё, что читал сам и слышал в школе. Потом после «перемены» мог начаться урок арифметики, и так продолжалось до тех пор, пока не приходила мама. Наш семейный «дом» быстро разбирался, вещи водворялись на свои постоянные места, и гости расходились по домам.

Мать никогда не выказывала своего недовольства, даже если что-то было не так.

В погожие дни мы с Иваном и Мусей ходили за город, на речку Реуцел, купались, играли.

По воскресеньям мать не работала. «Грех», – говорила она. Иногда мы с ней ходили в церковь, а после утренней службы – на базар, который назывался «толкучкой».

На толкучке было людно. Казалось, всё население города столпилось на огромном пустыре в центре города, чтобы что-то продать или купить. Здесь было также много крестьян из окрестных сел: они чуть свет кто пешком с торбами, кто на каруцах прибывали на базар по всем шляхам – кишиневскому, флорештскому, рышканскому, глодянскому, фалештскому. Много было и цыган: они торговали самодельными гребешками, красивой конской сбруей, коваными топорами, серпами, молотками и прочим железом, – люди говорили, что все изделия цыганских ремесленников высокого качества. А цыганки то и дело приставали с гаданием или бродили небольшими группами в поисках ротозеев, которых можно обдурить или у которых можно что-нибудь стащить.

Время было послевоенное и бедность большинства бессарабцев, таких, как мы с матерью, граничила с нищетой, поэтому и выбор товаров не отличался особым разнообразием. Мелочь и всякое барахло выставлялись прямо на земле на подстилках из ткани или бумаги. Здесь, среди ржавого довоенного хлама, можно было найти вещи, нужные для хозяйства: от гвоздя, болта, молотка до столярного и слесарного инструмента.

Одежду, в основном поношенную, продавали с рук. Некоторые продавцы со своими тряпками были очень нахрапистыми, не давали проходу, приставали, совали в руки свой товар и требовали назвать свою цену.

Небогатый набор продуктов продавался тоже с рук. Лето было необычайно засушливым, был недород, особенно, по зерновым. Товаров было немного, и продавались они по так называемым коммерческим ценам, совершенно недоступным для большинства покупателей. Буханка черного, как дёготь, хлеба стоила сто рублей – сумасшедшие деньги. Полукилограммовый брусочек сала стоил еще дороже. Несколько скорбного вида тёток продавали пшеницу и рожь в мисочках. Овощей и фруктов вообще не было, хотя стоял август – время сбора плодов.

Дальше располагались повозки с бочками: здесь торговали домашним вином урожая прошлых лет. Говор был, в основном, молдавский: лучшие вина делали в молдавских селах.

– Пофтим, ун пагар де вин! (Пожалуйста, стаканчик вина!) – весело предлагал пожилой усатый виноторговец.

Другие торговцы были не менее приветливы. Каждому желающему купить хотя бы литр вина наливалось для пробы полстопочки. Тех, кто проявлял интерес к пробам и доходил до последней бочки в ряду, обычно уже потягивало на подвиги, песнопения и прочие проявления высоких чувств.

По пути увидели небольшую шевелящуюся толпу. Что такое? Оказывается, мужики поймали вора: залез к кому-то в карман. Били толпой. По-крестьянски старательно, но без особой злобы. В последние годы дармоедов и ворья расплодилось изрядно. Били для назидания другим.

Когда битьё закончили, толпа мгновенно растаяла, а на желтой глинистой земле остался лежать щуплый босоногий парнишка лет восемнадцати в испачканной сорочке и рваных черных галифе. К нему подошли две сердобольные женщины, которые приподняли его. Он смотрел куда-то вдаль безумными глазами, из носа его текла кровь. Ему оказали посильную помощь. Чуть поодаль стоял милиционер в белой гимнастерке с большим револьвером на боку. Он старательно делал вид, что ничего не замечает.

Дальше шёл ряд горшечников. В нескольких арбах с высокими бортами, рядами, аккуратно упакованные в солому, стояли глиняные кружки, миски, горшки ёмкостью от литра до одного, двух и даже трёх ведер. Здесь же были выставлены детские глиняные свистульки. Мы остановились у одной арбы, и мать спросила у краснощекой приветливой молодицы, откуда вся эта красота.

– Мы з Окраи́ны, тут нэдалэчко, з пид Хмельницкого, – ответствовала украинка.

– Знаю ваши места, бывала там. Хорошие там люди, – говорила мама. И мы поспешали дальше, пожелав молодице успехов.

Маму интересовал скот. Дальше на пустыре вплоть до самой Цыгании шла торговля поросятами, овцами, козами, коровами, волами. Мать с любопытством приглядывалась к овечкам, гладила их волнистые спины. Те благодарно блеяли, вскидывая свои сопливые мордочки. Мимо коз мы прошли быстро, не обращая внимания на бородатых животных: в нашей родове к козам относились пренебрежительно. Крупное рогатое поголовье было представлено худыми от бескормицы мосластыми коровами и телушками бурой, черной и пестрых мастей. Мать долго стояла возле них, явно любуясь и вздыхая: корова стоила в те времена целое состояние. Нам ли, голытьбе, думать о покупке коровы? И всё же, несмотря ни на что, мать тайно мечтала о своей корове, при всем несоответствии наших возможностей такой мечте.

Оказалось, однако, что некоторые мечты имеет свойство сбываться.

В один из воскресных дней наше хождение по толчку затянулась дольше обычного. Мать встретилась со знакомыми селянами и не могла удержаться от расспросов. Крестьяне рассказывали о своей жизни, о наделах, которые им достались при дележе земли, о тревоге за урожай этого года. Лица людей были озабочены: как выживать при такой засухе? Многие, став владельцами наделов, начали обзаводиться скотом: овечками, лошадьми, а некоторые – и коровами. А чем кормить скот, если травы высохли, соломы мало, а других кормов нет?

Как понял Павел много лет спустя, это были первые заботы и надежды недолгого послеоккупационного периода, когда бессарабский крестьянин поверил в лозунг «Земля – крестьянам» непосредственно перед этапом коллективизации. К сожалению, позднее, после страшного голода 1946–1947 годов, когда всех начали загонять в колхозы под угрозой раскулачивания, радости сменились разочарованием, страхом и даже злобой.

И только в 1960-х годах, когда колхозы стали на ноги, крестьянин вновь почувствовал себя сытым, обеспеченным и более-менее довольным.

Вернулись мы домой после полудня и обнаружили, что на нашем подворье происходит что-то необычное: на завалинке дома сидели какие-то люди, у дерева шелковицы на привязи паслась чья-то тёлка, которая успела накакать на наш огород.

– Ну, наконец, явились, – произнес, вставая с завалинки, невысокий человек. – Мы заждались.

– Тато, мамо! – тонко вскрикнула моя мать, узнав родной голос, и бросилась в объятия гостей.

Оказалось, это были мамины родители – мои дедушка Харлампий и бабушка Кассандра. В их доме в селе Молдаванка я родился и прожил первые месяцы своей жизни. Потом мы с моим отцом и матерью уехали из Молдаванки в город и больше с дедушкой Харлампием и бабушкой Кассандрой не виделись. А они продолжали свое житье в селе. Вместе с ними жили их младшие дети – мои тётки и дядя.

Дедушка был еще нестарый, плотного сложения крепыш, с выдубленным солнцем, ветрами и дождями конопатым лицом и седыми волосами. Бабушка Кассандра, напротив, была очень худой и выглядела изможденной. У неё было удлиненное лицо красноватого цвета с выпирающими скулами и большими глазами цвета чернослива. Голова её была покрыта, несмотря на жару, двумя платками: белым, ситцевым, и поверх него серым, шерстяным. На ногах дедушки и бабушки была необычная обувка – остроносые лапти из сыромятной телячьей кожи – постолы.

– А это кто такой? – обратил на меня свое внимание дедушка.

– Это ваш внук Павел, – объяснила мама.

Я подошел к дедушке. Он обнял меня и поцеловал в лоб.

– Гарный хлопец. Да ещё с самовязом. – Дедушка достал из огромной торбы горбушку ржаного хлеба и протянул мне:

– Бери, это от зайца.

– От какого зайца? – поинтересовался я.

– От дикого, – с серьёзным видом начал объяснять дедушка. – Сегодня рано утром встретили мы в поле зайца. Он сидит себе на меже и ест хлеб. Я попросил у него горбушку, а заяц спрашивает: «Зачем тебе?» Я говорю: «Иду в гости к внуку». Заяц подумал, подумал и отдал мне хлеб.

– Диду, а разве зайцы разговаривают по-человечьи?

– Зайцы – нет. А мы с ним не по-человечьи говорили, а по-заячьи.

– Хитрите вы, диду, – сказал я, догадываясь, что дедушка шутит. – Но хлебчик вкусный. Я давно такого не ел.

– Как вы добирались до нас? – спросила мама.

– А мы вышли из Молдаванки до восхода солнца, – объяснил дедушка, – и пошли не шляхом, а просёлками, через Старую Обрежу. Так ближе. К полудню были уже в городе.

– Тато, это же больше двадцати километров. И вы совсем не молоденькие. Какая нужда заставила вас с тёлкой идти в такую даль?

Дедушка с бабушкой хитро, как заговорщики, переглянулись, но сохраняли молчание.

– Вы что, тёлку привели на продажу? Да? – допытывалась мама.

– Пойдем, поближе посмотрим нашу красавицу, – вместо ответа предложила бабушка Кассандра.

«Красавица» паслась у забора, где нетронутая трава не сильно пожухла и была еще густой. Тёлка была необычного окраса: оранжево-бурые пятна на фоне чистой белой шёрстки покрывали её стройный корпус. Маленькое, как и положено телушке, девственно розовое вымечко было покрыто белым пушком. Крепкие мосластые ноги опирались на аккуратные копытца. Голову её украшали небольшие рожки, а широченный лоб – большое белое пятно – звезда.

Тёлка была в самом деле красавицей. На людей она не обращала никакого внимания, спокойно пощипывала траву, время от времени отмахиваясь от мух и оводов крепким хвостом с метелочкой на конце.

– Ну, как вам наша тёлка? – спросила бабушка.

– Очень хорошая, – глубоко вздохнув, ответила мама.

– Как её зовут? – спросил я.

– Её зовут Флорика, что по-молдавски значит «цветочек».

Мало кто из городских соседей мог себе позволить держать корову или тёлку. Во время войны оккупанты, а потом и Красная Армия реквизировали большую часть лошадей и коров. После войны у большинства горожан доходы были совсем мизерные: большая часть предприятий не работала, заработков не было. А вот селяне, кормившиеся с земли, без скотины жить не могли. Не хватало промтоваров, люди ходили в рванье, но скотом начали обзаводиться. Пока не началась засуха.

– Недавно, – объясняла бабушка, – мы водили Флорику к быку. Так что она своё отгуляла, и на будущий год после отёла станет настоящей коровой. И даст молочка.

– Да, – откликнулась мама. – Хорошая будет корова.

Она снова вздохнула.

– Докия! – вступил в разговор дедушка. – Послушай, дочка, что скажу. Мы видим, как вы с Павлушей живете. Бедно вы тут, в городе, живете. Мы в селе тоже не богатеем, но, по крайней мере, пока не голодаем. Недавно скосили жито и пшеницу, – молотить нечего: колос пустой. Но надеемся на кукурузу, может, соберем ещё.

Дедушка задумался, помолчал немного, а потом сказал:

– Нам трудно, а вам тут еще труднее. Решили мы с матерью помочь тебе. Мы привели эту телицу на твой двор и отдаём её в твои руки. Тебе и нашему внуку.

– Как – мне? – изумилась мама. – А как же вы?

– У нас остается Ружана, мать Флорики. Она добрая корова. Нам хватит.

И тут моя мама не выдержала и, отвернувшись от всех, тихо заплакала.

Дедушка, молча, обнял её и прижал к себе.

Потом все пошли в хату, и Флорику оставили в покое.

Я быстренько сбегал на соседнюю улицу и сказал дедушке Николаю о наших гостях из Молдаванки. Вскоре дедушка Николай, баба Маня и тётя Сеня были у нас.

Мама хлопотала на дворе у печки. Она сварила целый казан молодой картошки и чугунок мамалыги: родни собралось много. Всё это было выставлено на стол. Бабушка Кассандра тоже достала краюху хлеба, а баба Маня – кусок брынзы, и, помолясь, – без молитвы в нашей родове за стол не садились, – всё большое семейство приступило к вечере.

Потом пошли неторопливые разговоры о житье-бытье, под которые я уснул …

На следующее утро я проснулся рано и обнаружил, что кроме мамы в доме никого нет.

– А где дедушка и бабушка из Молдаванки?

– Они еще до свету собрались и ушли, – ответила мама.

– А Флорика?

– Флорика – в сенях.

Я вышел в сени и увидел там нашу – теперь нашу! – красавицу телушку. Она величественно возлежала на полу, жевала свою жвачку и дружелюбно смотрела на меня большими карими глазами. Ни она, ни я еще не знали, что в ближайшие десять лет мы будем тесно связаны друг с другом.

Неожиданный приход к дочери и внуку дедушки Харлампия и бабушки Кассандры оказался последним: в конце 45-го они умерли от тифа.

А Флорика помогла их семье выжить во время страшной голодовки зимой 46–47 годов и после.

Ворона

Тяжелейшее положение сложилось зимой 1946–1947 годов в Молдавии … Сильнее всех в Бессарабии от голода пострадало сельское население Кишиневского, Бендерского, Кагульского, Бельцкого и Оргеевского уездов. К 10 декабря 1946 года в этих уездах 30 043 крестьянина являлись дистрофиками … Резко возросла смертность … В Кишиневе ежедневно на улицах подбирали по 8–10 умерших … В январе – феврале 1947 года ежедневно от голода умирало 300–400 человек.

Из Википедии

1946–1947

Бельцы

Лето 46-го прошло в суматохе и напряжении: мы строили большой семейный дом – что-то вроде родовой усадьбы.

После демобилизации и возвращения домой отец, не снимая солдатской формы, с неделю ходил по разным конторам, потом вместе с дедушкой Николаем они разъезжали куда-то на двуколке и, едва покончив с первоначальными хлопотами, мы начали переселение. В дедушкину телегу, запряженную старым Каштаком, загрузили самые необходимые домашние вещи: самодельные кровати, табуретки, постели, одежду, посуду, и мы с мамой вместе с нашей коровой Флорикой двинулись в неведомый путь. Ехали долго, часа два. Миновали нашу магалу, центр города, добрались до моста через железную дорогу и въехали в пригород Пэмынтены. Еще через километра полтора мы прибыли на большой пустырь, который был выделен под нашу с дедушкой общую усадьбу. На новом месте нас встречали баба Василина, сестра бабы Мани, и её сыновья, молодые крепкие хлопцы Володя и Вася, а также бездомный сирота Саша, наш дальний родственник, которого я считал своим двоюродным братом. С недавних пор Саша жил у дедушки Николая и бабушки Марии, было ему лет тринадцать.

Парни уже неделю жили и работали на новом месте: они выкопали две просторные землянки, укрыли их накатами из досок, и сколотили «домик» в конце огорода – нужник. В одну из землянок мы начали стаскивать вещи.

В ближайшие дни таким же образом были перевезены со всем скарбом баба Маня и тётя Сеня. Из ближнего села Белеуцы прибыло ещё человек пять – подкрепление из родственников, – и началась ударная стройка. Надо было сначала сделать лампачи – кирпичи из самана. Для этого заводили большой саманный замес из глины, навоза и соломы, который долго месили все, кто мог. Затем в деревянные формы укладывали саманную массу, утрамбовывали и опрокидывали формы на сухом ровном месте. Подсохшие на солнце лампачи выкладывали в виде пирамид для окончательной просушки.

Потом шло строительство фундаментов, возведение стен из лампача, сооружение из камня печей и дымоходов. Самым трудным оказалось устройство потолков и кровли.

Наконец, в сентябре, большой, правда, неоштукатуренный дом был готов к заселению. Дедушка с бабушкой и тётей Сеней заселились в своей половине; у них же какое-то время жили и бабушка Василина с сыновьями и Саша. Наша семья заняла свою часть дома.

Пока шла стройка мы с Сашей обязаны были пасти Флорику, которая давно уж из красивой телушки превратилась во взрослую корову. Лето было необычайно жарким и сухим: ни капли дождя, и на обычных пастбищах трава давно выгорела до черноты. Вся земля покрылась глубокими трещинами. Мы шли с нашей коровой далеко по рышканскому шляху на дедушкино поле, где был небольшой, с гектар, перелог: там еще не всё высохло. У дедушки был посеян клин подсолнечника, который полностью высох, убирать было нечего – одни сухие палки; был также клин ржи, чуть поднявшейся от земли, с высохшими былинками и пустым колосом; было ещё немного свеклы и картофеля и большой клин кукурузы. Небольшая надежда была на кукурузу, всё остальное медленно погибало под убийственными лучами яростного солнца. По вечерам на поле раза два в неделю на телеге приезжали ненадолго дедушка с отцом и женщинами. Ведрами и кастрюлями они таскали воду из текущей неподалеку сильно обмелевшей речки Рэут и поливали то, что еще было живым. Но спасти удалось немного.

По утрам и вечерам всё наше большое семейство собиралось за общим столом. Так было заведено с первых дней. Но уже в середине лета, когда закончились прошлогодние запасы, мы садились за стол только один раз, вечером, перед заходом солнца и ели мамалыгу с картошкой, запивая кипятком, настоянным на вишневых ветках и листьях, – такой был чай. Еще доилась Флорика, и по утрам все получали по стакану молока. Но с каждым днем было хуже и скуднее.

Осенью большинство трудоспособных пошли работать: отец и Володя с Васей устроились на маслозавод и каждый стал приносить домой в потайных карманах и мешочках куски макуха (подсолнечного жмыха), бабка Василина устроилась в Заготзерно и тоже припрятывала жменю-другую кукурузного или пшеничного зерна. Воровали, конечно, – а что делать? Моя мать с горбуньей тётей Сеней ездили поездом на Украину, работали там у каких-то людей и привозили немного ржи или пшеницы. У нас были свои ручные жорна – два мельничных каменных круга, хорошо подогнанных один к другому, – на которых мы с Сашей мололи зерно.

Осенью было убрано дедушкино поле. Собрали четыре мешка кукурузных початков; будылья и всё остальное было предназначено для корма Флорики.

Худо-бедно, но какая-то еда в нашей большой семье пока была. Конечно, черная, как деготь, ложка каши из макуха, которую всё чаще приходилось есть, была невкусной, но она спасала от голода. Кроме того, мы с Сашей пристрастились бродить по садам селекционной станции – осенью там охраны не было. Среди опавших листьев мы находили иногда орехи, червивые яблоки, которые тут же поедали. В ход шли даже длинные стручки дикой акации: мы разрывали стручки и выгрызали клейкую кислую массу. В старых вишневых садах на стволах деревьев выступал сок в виде клея, который тоже считался съедобным.

Поэтому никто из нашего дома не болел ни от цинги, ни от дистрофии. Мы были вечно голодные, но ходячие. Пока.

Однако с наступлением зимы картина стала резко меняться. Всё чаще взрослые приносили в дом слухи о том, что в соседних селах Стрымба, Пеления, Пырлица, Реуцел и других люди после сдачи госпоставок остались без хлеба, пухнут от голода и вымирают целыми семьями. В одной деревне был даже случай людоедства.

В городе такого пока не было.

Однажды мы с отцом решили сходить на толчок. Собрались до свету и пошли вниз по улице Артема. Пройдя с полпути, мы увидели в темноте большой сверток, который лежал на брусчатке. Вблизи сверток оказался мертвым человеком. Мы прошли ещё немного и увидели на дороге ещё два мертвых тела. Лица у мертвецов были черные с проваленными глазами, небритой растительностью и оскаленными ртами.

– Это от голода, – сказал отец. Он-то за войну всякого навидался, а мне эти мертвецы потом снились несколько ночей.

Мы прошли мост и свернули вправо. Здесь у железнодорожных путей валялись трофейная пушка, танкетка желтого цвета и располагался небольшой пятачок, по которому бродили туда-сюда сотни три плохо одетых мужчин и женщин, – толчок. Некоторые продавали в мисочках нечто, похожее на серый речной песок, которое называлось «жомом», было привезено откуда-то с Украины и считалось съедобным. В мисочках же продавалось зерно пшеницы и кукурузы, – цены были сумасшедшие. Человека два из-под полы продавали черный, как сажа, хлеб: за полбуханки просили 150 рублей.

– Это почти моя месячная зарплата вальцовщика, – говорил отец.

Так мы ничего и не купили.

– Давай сходим к вокзалу, – предложил отец. – Там есть ларек, где продают пирожки с мясом.

Вокзал был рядом, и ларёк мы нашли, но он оказался закрытым. Тут же подошедшая толстая тётка пояснила, что продавцов ларька, мужа и жену, посадили: кто-то обнаружил в пирожках человеческие ногти.

* * *

В полукилометре от нашего дома, за пустырями, находилось одно из городских кладбищ. Еще весной большинство усопших хоронили по обычаю в сопровождении попов. Услышав «Господи, помилуй!», местная пацанва тут же присоединялась к процессии в надежде на то, что на кладбище после обряда прощания сердобольные тётеньки будут раздавать – каждому в протянутую ладошку – по чайной ложке сладкого колева (пшеничной кутьи). Однако с лета таких процессий больше не было. Всё чаще некрашеные гробы везли на простых телегах в сопровождении немногих скорбящих родственников.

С наступлением холодов всё изменилось. Обычные похороны стали редкостью. Зато каждый день по два, три раза по улице провозили на телегах тела мертвецов. Обычно в кузове повозки помещалось 3–4 трупа.

Мы с Сашей решили проводить один из таких обозов. Две повозки с мертвецами следовали к краю кладбища. Возницы время от времени понукали тощих понурых лошадей. Трупы пассажиров, тихо лежащие в коробах тележных кузовов, на ухабах подбрасывало, они подскакивали и желтые пятки стукались одна об другую, издавая странные тупые звуки.

Наконец, приехали к месту, где была вырыта неглубокая, но очень широкая яма. Вокруг ямы стояло четверо худых мужиков, одетых в лохмотья; в руках у них были лопаты, а рядом лежали кирки и ломы. Первая повозка подъехала со своим грузом прямо к яме. Двое мужиков подошли к повозке и резко выдернули боковую доску. Двое других и возница ухватились за колеса и под крик «Взяли!» опрокинули телегу с трупами, и те полетели в яму так же компактно, как ехали. Точно так же разгрузили вторую телегу. Трупы в яму ложились всё же неровно, и туда пришлось прыгать одному из мужиков и ногами утаптывать их. Иногда поднималась вверх мёртвая рука или нога, и мужик остервенело втаптывал их обратно. Потом лопатами они бросали в ямы известь и еще какой-то вонючий белый порошок и так всё оставляли до следующего приезда повозок.

Эти могилы потом стали называть «братскими», но все они были безымянными. И было их несколько.

* * *

Всё время хотелось есть. С наступлением январских холодов даже ворованный макух стал малодоступным лакомством. Я готов был грызть кору деревьев – лишь бы что-то грызть. Но кора белой акации была очень горькой, кора вишни – очень сухой и вязкой, кора яблони – терпкой и лишь кору молодых веток тополя можно было жевать: она была сладковатой и после долгого жевания казалась съедобной, но в нашей магале тополей было мало.

Пробовали есть жом, предназначенный для Флорики. С осени – уж не знаю, по какому блату – отец привез с сахарного завода машину жома (свекловичных выжимок), который хранился и перебраживал в яме. Но жом оказался сильно вонючим и несъедобным.

Мы с Сашей, как и раньше, бродили по заснеженным казенным садам, надеясь найти что-нибудь съестное. И у моего брата, и меня были рогатки, а в карманах полно камешков для стрельбы. Иногда мы соревновались и, как правило, побеждал Саша: он стрелял лучше.

Живых мишеней было немного: по воробьям стрелять не имело смысла, голуби куда-то пропали, вороны и те попадались редко.

Но нам всё-таки повезло. Мы увидели на ветке старой яблони ворону. Она взмахивала крыльями и время от времени каркала, видимо, переговариваясь с подругой, которая сидела на другом дереве. Саша прицелился и выстрелил. К нашему удивлению, ворона камнем полетела на землю. Мы схватили добычу и побежали домой.

Баба Маня, увидев нас с вороной, закричала:

– Зачем вы убили птицу?

– Хотим есть, – сказал я.

– Ворон никто не ест.

– А мы будем.

Пришлось бабушке возиться с вороной: ошпаривать в кипятке, ощипывать, варить. На всё ушло часа три.

После варки мясо старой птицы стало розовато-серым, а когда мы с братом попробовали, оказалось приторно-сладким и несъедобным. Но – голод не тётка – есть очень хотелось, и мы сначала съели всё, что казалось мясом, а потом сжевали и кости. Ничего не осталось. Всё съели.

Был конец января. Ещё только – января!

Самые голодные месяцы были впереди. До появления зелени крапивы, щавеля, лебеды, из которых можно было что-то сварить, оставалось больше двух месяцев.

Тато

1946

Бельцы

Первые полвека моей жизни, пока был жив отец, мы с ним пытались найти какие-то точки соприкосновения. И он, и я много раз пытались превратить наши отношения из прохладно-безразличных, каковыми они стали со времен моего детства, в теплые. Когда я стал взрослеть, особенно, в годы студенчества, отец иногда помогал мне деньгами, потом, когда я перебрался в Сибирь, он почти ежегодно, а иногда и дважды за год приезжал ко мне, навьюченный бараньей тушей, брынзой и молдавским вином. Он тогда работал на винзаводе проводником вагонов и возил вино во многие места Союза. Жил он у нас в гостях обычно три-четыре дня, гулял с внуками, рассказывал им молдавские сказки. По вечерам все мы собирались за столом и по-хорошему общались. Казалось, между нами устанавливаются теплые родственные связи. Однако отец уезжал, и связи прерывались до следующей встречи. Какое-то время меня это беспокоило, тревожило, я видел, что и отцу тоже не по себе. Постепенно пришло понимание, что вряд ли можно что-то изменить.

Но почему, думал я? Почему однажды, давным-давно, случайно оборванные кровные связи не удается снова скрепить? Или склеить, склепать, сварить? Почему?

Да, в детстве я был себе на уме. Были случаи, когда я грубил отцу, проявлял непослушание. Было кое-что и похуже. Но так ли уж был я в том виноват?

Долго ломал я над всем этим голову, но так ни к чему и не смог прийти.

Кпроблемам взаимоотношений людей у меня, как педагога, всегда был особый интерес. Недавно я наткнулся на любопытную книгу психолога Стэнли Милгрэма «Подчинение авторитету». Ученый рассказывал об уникальных экспериментах, в которых участвовали сотни людей разных возрастов, образованных и малограмотных, правоверных христиан и атеистов, белых и цветных в разных населенных пунктах. Цель исследования была простая: изучить, насколько послушными могут быть люди, попав под влияние авторитетов. Результаты ошеломили не только самого Милгрэма, но весь научный мир: оказалось, что люди, как правило, безропотно подчиняются авторитетным лицам и выполняют любые их указания.

Всё дело в том, считает Милгрэм, что мы рождаемся с потенциалом к подчинению, который затем способствует формированию послушания. Как выяснилось, послушание является одним из главных инструментов воспитания человека.

Размышляя над открытиями Стэнли Милграма, я подумал: а ведь родители и педагоги постоянно берут на себя роли авторитетов и стремятся добиться от детей неких воспитательных результатов именно через послушание. Хорошо ли это?

Если цели авторитетов гуманные, то, нет сомнения, хорошо. А если авторитеты – жестокосердные фашисты или матерые садисты?

Попутно возникает еще одна проблема: как быть с непослушными ребятами, с теми, кто не признает авторитет взрослых? Ломать их? Требовать подчинения? Но ведь среди непослушных – много способных и одаренных. Как быть с ними?

В книге Милгрэна упомянуто, что в ходе исследований в Йельском университете было обнаружено, что не все испытуемые подчинялись авторитетам. Случались исключения. Изредка попадались и неподчиняющиеся. Непослушные!

Психолог считал, что непослушных не нужно ломать. Не следует на них давить. Просто надо помогать им находить свои пути. Обществу, как известно, нужны не только послушные исполнительные роботы, но и критически, и нестандартно мыслящие личности. Послушание – качество важное и нужное, но также важен, а в экстремальных ситуациях крайне необходим – критический взгляд на происходящее.

Ястал вспоминать, каким был я. Конечно, хотелось видеть себя в хорошем свете. Но бывало всякое. И был я скорее, непослушным, чем послушным. С ранних детских лет. Ничему не верил на слово и всё докапывался, надоедая взрослым: «Зачем это? Почему так, а не иначе? Что будет, если?..» Временами мама, дедушка Николай и, особенно, баба Маня изнемогали от моей надоедной любознательности, но не раздражались, а терпеливо растолковывали, как могли: почему луна то круглая, как блин, то маленькая, как серпик, почему зимой идет снег, а не дождь, почему маленькая кошка Мурка не боится большого кобеля Бобика, а он ее боится, почему Бог не наказал тех жандармов, которые хотели обидеть мою маму, что будет, если спрятаться от Бога в подвал, где бабушка хранит вкусное повидло из айвы, и съесть немножко, совсем чуть-чуть, – Бог узнает, что я согрешил или нет? Я был единственным ребенком в нашей большой семье, и мне не только прощали приставучесть, но и многие шалости и непослушание. Считалось, что я «хлопець с розумом». Сам себе паровоз. Мои родные любили меня, и, наверно, поэтому мне сходило с рук все: и упертость, и своеволие, и несвойственная детям критичность, и свобода действий. Меня постоянно поощряли к самодеятельности. Что бы я ни говорил, чтобы ни вытворял, всё истолковывалось в мою пользу: «Это проделки Павлуши. Ничего страшного». Запретов не было. Все запретное я определял сам либо путем проб и ошибок, либо задавая окружающим бесчисленные вопросы. В те молочные годы меня никто никогда ни разу не только не бил, но даже не шлепнул, никто ни разу не повысил на меня голос.

Я был общим любимчиком, центром внимания нашей родни и считал, что мир вокруг существует для меня. Весь ближний мир – для меня. Несмотря на войну, разруху, бедность, иногда и нищету, болезни, этот мир был моим, служил мне. Я был беззаботным, ни в чем не ограниченным, безгранично свободным. Абсолютным эгоистом. Никогда в последующие зрелые годы я не чувствовал себя так вольно и легко, как в те первые детские годы.

Но однажды эта вольница неожиданно кончилась. Мне было уже шесть лет, как вдруг произошло нечто ужасное, о чем я сожалел потом всю оставшуюся жизнь: случилось так, что я поднял руку на родного отца – тато.

Однако обо всем по порядку.

Его мы ждали с войны в 45-м, но он еще служил в комендатуре Берлина и вернулся домой в Бессарабию только в конце весны 46-го.

Мы с Мусей сидели в тенечке на единственном в нашем дворе дереве шелковицы, когда к калитке подошел какой-то дядька в красноармейской фуражке и солдатской форме с небольшим заплечным мешком. Дядька смело вошел в наш двор, перед порогом потоптался, пошоркал сапогами о лежащую тряпку и вошел в дом. Нас на дереве, скрытых густой листвой, дядька не видел.

– Кто это? – тихо спросила Муся.

– Не знаю, – ответил я. – Пойду в хату, посмотрю.

Мы спустились с дерева, и я пошел смотреть.

Вошел в сени и, скрипнув дверью, в каса маре (горницу), увидел удивительную картину: моя мама стояла, прижавшись к гимнастерке солдата, и обнимала его. Мама была совсем маленькая, а солдат ростом почти до потолка. Он гладил ее по голове, которая находилась на уровне его живота. Услышав скрип, мама подняла голову.

– Сынок! Павлуша! – позвала она. Глаза у нее были заплаканные.

Я стоял, не понимая, что происходит.

– Йиды сюда.

Я подошел.

– Твий батько вернувся з войны. Твий тато.

Оказывается, это был мой отец. Вот он, оказывается, какой, подумал я. Когда в 41-м его брали в армию, я был еще грудным ребенком, а потом долгие пять лет не видел его.

– Який гарный хлопчик, – были первые слова большого дядьки-солдата, которого мама назвала моим татом. – Хлопчик с золотою головкою.

Так он звал меня в немногих своих письмах с фронта.

Широко улыбаясь, он схватил меня за руки и, высоко подняв, вдруг подбросил. Но, видать, не рассчитал, потому что я треснулся головой об потолок, да так, что посыпалась известка. Солдат тут же отпустил меня с рук.

– Чего ты? – сердито сказал я, почесывая голову. – Чего бросаешься?

Меня до этого никто не подбрасывал. Мне это совсем не понравилось. А солдат продолжал улыбаться: он же радовался встрече с родным домом, родными людьми. Но все же с удивлением сказал:

– Ты дывы, який сердытый.

Потом втроем мы пошли к дедушке с бабушкой, дом которых был на соседней улице. Были слезы радости. Отец роздал трофейные подарки: женщинам шелковые хустки, дедушке Николаю очки в пластмассовой коробочке, мне четыре алюминиевых колесика (из которых потом смастерили игрушечный возок). Себе тато оставил шевиотовый цивильный костюм, сшитый на заказ в Берлине, и две шелковых сорочки. Было еще в солдатском мешке три столовых ложки с немецкими буквами. Вот и все трофеи.

В последующие дни мы виделись с отцом только по вечерам. Вместе с дедушкой он разъезжал на двуколке по разным конторам, оформлял бумаги на участок под строительство нового дома и на получение за городом земельного надела.

Днем мы оставались с матерью, и всё было, как раньше: я помогал ей кормить курочек, поросенка, мы ходили по воду к колодцу тети Марицы. Там лежала выдолбленная из камня бадья для поения скота. В жаркие дни к бадье слеталось много ос, которые, подрагивая своими полосатыми брюшками, жужжали и пили воду. Когда я был совсем маленьким, то, не понимая, хватал руками жужжащих красавиц, и они больно жалили. Я громко ревел, мама вытирала мои обильные слезы и успокаивала. Потом я брал свое маленькое ведерко, мама – большие ведра с холоднючей водой, и мы шли домой. Когда приходили мой дружок Иван Бурдужан и Муся, мы шли на речку, купались или играли во дворе до тех пор, пока не звала мама:

– Диты! Ваня, Муся, Павлик! Обидаты! Исты!

Мама нарезала суровой ниткой каждому по шмату горячей мамалыги, мы садились за дощатый стол и ели деревянными ложками борщ или суп из одной миски.

Мама хорошо понимала нас, меня и моих приятелей. Нам было хорошо вместе с ней.

Но когда вечером приходил домой усталый тато, мать становилась другой. Огромный отец заполнял собою всё пространство нашего тесного жилища и требовал к себе внимания. Мать почему-то начинала суетиться, робко заискивать, что-то от волнения роняла на пол, а однажды, достав из печи горшок с томлеными галушками, уронила его на колени отца.

– Ты шо? – закричал он, отряхиваясь. – Крушшя мэти!

– Прости, Васенька! – запричитала мать. – Я не хотела …

– Не хотела?! Срау бы са пэс! – Отец злобно скрипнул зубами и выскочил вон из каса маре.

Я понимал, что тато чем-то недоволен, а мать боится его и не знает, как угодить. Начинал я понимать и то, что моей свободе приходит конец, и в ближайшее время что-то должно измениться.

В его присутствии мать больше ни разу не называла меня привычными ласковыми именами, а только строго: «Павло».

А отец вообще не называл меня по имени и больше не вспоминал, что я «хлопчик с золотою головкою». Изредка он покрикивал: «Мэй, ты!» Но на уничижительные окрики я не откликался. Однажды он увидел, что я провожу время в обществе Муси, и придумал для меня прозвище: «Жених». А поскольку я был сильно конопатый – лоб, нос, щеки и даже руки были обсыпаны веснушками, – он стал насмешливо звать меня: «Рябый. Рябый жених». Так и повелось. Когда я приходил с улицы, отец вместо приветствия, спрашивал: «Где тебя носило, рябый?» Я молчал. Не отвечал, и моя упертость злила его еще больше.

По воскресеньям мы всей семьей шли в церковь, потом на нижний базар. К обеду собирались у дедушки с бабушкой. Там всегда было хорошо. Помолясь, усаживались за большой стол, накрытый белой скатертью. Баба Маня с тетей Сеней подавали горячую мамалыгу, и дедушка Николай, как старший, разрезал ее на скибы. Потом на тарелки накладывались ломти овечьей брынзы, квашенина – огурцы, помидоры, бывало и квашеный арбуз или фаршированные перчики, – и из печки доставалась большая кастрюля со свининой, тушеной с картошкой и специями. Каждому еда накладывалась в отдельные миски. На десерт подавали бабку, домашнюю лапшу, запеченную с вялеными сливами, абрикосами, яблоками, и чай. Чай был без сахара.

Во время обеда разговаривали мало, а после чая дедушка начинал расспрашивать отца про военную службу. Спрашивал про командиров, однополчан и про то, в каких местах тому доводилось воевать. Отец рассказывал неохотно, и разговор о войне сам собой угасал. Эта тема больше не поднималась, и внимание переключалось на меня. Дедушка вспоминал, как мы с ним прошлым летом жили, дневали и ночевали, в халабуде на гарбузарии (бахче), и сколько страхов натерпелись из-за разных непрошенных гостей. Баба Маня, тоже стала рассказывать, как осенью мы с ней заготавливали грецкие орехи, как я лазил по огромным деревьям и ловко палкой сбивал орехи. Она кричала снизу: «Равлик-Павлик, хватит! Слезай!», а я вроде бы отвечал: «Хоть я и Павлик, но не равлик (улитка). Я еще побью». Мы с бабуней тогда набили целый мешок орехов.

В дедушкином доме меня всегда любили. По-прежнему здесь я был персоной номер один. Отец хмурился, он был, конечно, родным сыном дедушки и бабушки, и его тоже любили, но было заметно, что не так – как меня. Может быть, он ревновал меня? На людях он не показывал своего раздражения и был ровен в разговоре. Но дома, в присутствии матери его настроение становилось неустойчивым. То он преувеличенно любезно говорил ей, какой Павлик «справный» (правда, «дуже веснянкуватый») и какая она красавица, ну прямо «квитка польова», то вдруг неизвестно от чего мрачнел, становился раздражительным и обзывал ее и меня непотребными словами. Бывало и того хуже: он начинал быстро ходить по дому, громко топая сапогами по земляному полу и заполняя своей фигурой все пространство. Лицо его наливалось кровью, глаза стекленели, делались безумными и из оскаленного рта вырывались хриплые ругательства: «Мать-перемать! Кругом одна сволота! Курвота продажная! Срау бы са пэс!» Кого он ругал, то ли нас, родных, то ли посторонних врагов, понять было трудно. Срывы были редкими, но совершенно непредсказуемыми. В такие моменты лучше было ему не перечить, и мы с матерью от греха подальше, выбегали во двор и тихо сидели на призьбе, прижавшись друг к другу и дрожа от страха, пока шум в доме не стихал. После этого мать долго плакала и говорила, что вся беда от того, что тато сильно контузило на войне.

Шло время, но состояние страха не покидало нас с матерью, а между мною и отцом нарастало отчуждение, причины которого я не мог понять. Зная, что он контуженный, я изо всех сил пытался не раздражать его, но он при виде меня, сам заводился, почему-то сразу мрачнел и пускал в ход свои оскорбительные прозвища. Чего он злобствовал, было непонятно.

Однажды ночью, проснувшись, я нечаянно подслушал разговор отца с матерью.

«Докия, почему он такой рябый?» – спрашивал отец. Я понял, что разговор шел обо мне.

«Ты же знаешь, Васылю, в детстве у многих – веснушки, не только у нашего», – тихо отвечала мать.

«Но в нашей родове не было ни одного веснянкуватого».

«Зато среди моих таких дуже багато».

«Обличчем он совсем поганый и не похож ни на тебя, ни на меня …»

«Он похож на мого батьку: такой же низенький ростом и с большой головой. До старости мой тато тоже был конопатый».

«Да, я помню его». – В то время маминого отца, дедушки Харлампия, уже не было в живых.

Может, думал я, он считает, что я не родной его сын. Может, и в самом деле он не родной мне отец. Мы с ним совсем не похожи друг на друга.

Я не знал, что мне делать и как себя вести.

Единственное, что оставалось – ждать и надеяться, что всё образуется. Казалось, со временем всё должно само собой устроиться.

Нам бы всем радоваться надо тому, что закончилась, наконец, страшная война, что мой отец, солдат, дважды раненый и дважды сильно контуженный, один из немногих, кому повезло выжить, вернулся домой. Мы, родные, должны были денно и нощно стоять на коленях и благодарить за него Всевышнего. Отцу было тогда всего 30 лет, и внешне был он – черноволосый, кучерявый, пригожий лицом, статный и могучий. Когда шел по улице, многие засматривались – красавец! У большинства моих приятелей отцов вовсе не было, а мне повезло. Но с самого начала наши с ним отношения не заладились и с каждым днем становились хуже и хуже. Я понимал, что нужно быть послушным, иначе нельзя, но унижений от отца терпеть не мог. Он же, видя мою неподатливость, пытался силой подмять меня. Я стал избегать его, хотя это плохо удавалось, потому что мы жили в одном ветхом домике и по бедности ели из одной миски.

В тот злополучный вечер мы с Иваном сидели на призьбе и мастерили змея. К куску пергаментной бумаги, которую принес мой друг, нитками мы привязали тонкие лучинки из стуга (тростника). Оставалось из тряпок сделать хвост. Моток суровых ниток был припасен заранее.

Солнце висело над самым горизонтом. Было тепло. Откуда-то наносило терпкий запах отцветающей сирени и сладкий аромат гроздьев белой акации. Над густой травой и зеленью в нашем огородике – ядреной картофельной и морковной ботвой, остролистыми перьями лука и чеснока, несмелыми побегами фасоли и бобов – летали, посверкивая медными крылышками и издавая низкий машинный звук, медлительные как бомбовозы хрущи. Мелькали стремительные ласточки, которые охотились за жуками. Гнездо ласточек лепилось прямо под стрехой нашего домика, и там уже кто-то попискивал.

– Слушай, – сказал Иван, – ведь хвост можно сделать из веревки.

– Точно.

Я пошел к сараю, нашел среди старого барахла кусок веревки, и мы стали мастерить хвост. Мы так увлеклись, что не заметили, как появился отец. Он молча прошел мимо нас с Иваном. Не замечая. Будто нас и не было. Был он какой-то странный: шел подчеркнуто прямолинейно, не поворачивая головы. Может, был выпивши? Не знаю.

Нам с Иваном не удалось доделать змея, потому что вскоре мать позвала:

– Павло, вечеряти!

Когда я вошел в каса маре, то сразу понял: что-то не так. Обстановка была накалена. Родители о чем-то громко спорили, но при моем появлении резко замолкли. Отец сидел на лавке за столом, лицо его было налито свекольной краснотой, а отрешенный диковатый взгляд был устремлен в окно. Он явно был на грани срыва. Мать возилась у печки.

– Сидай з батьком! – велела она мне.

Я сел на свое обычное место на лавке, рядом с отцом.

Мать налила щей в нашу большую семейную миску и поставила на стол, потом на белый рушник вывалила из чугуна мамалыгу и подала ложки, те самые, трофейные. Ложки были больших размеров, но самая большая, настоящий черпак, досталась мне.

Отец зачерпнул из миски, попробовал варево и вдруг лицо его перекосило:

– Ты шо насыпала, стэрва? – заорал он. – Я шо, свиня, чи шо?

– Вася, успокойся! – начала было урезонивать его мать.

Но того уже забрало и понесло.

– Курва! Тварь продажная! Как обращаешься с фронтовиком? – злобно кричал батько.

– Что ты такое говоришь? Остынь.

– Не-е-ет, правду люди говорят…

– Что тебе наговорили твои люди?

– Всякое наговорили… Срау бы са пэс!

Отец замолчал, но вдруг, все более озлобляясь, выкрикнул то, о чем в нашей семье (тем более, в моем присутствии) говорить было не принято:

– Пока мы на фронте били фашистов, вы … вы … Вы тут блядовали с румынами.

Обвинение было настолько диким, что мать, всплеснув руками, замерла как соляной столб и ни жива, ни мертва, еле вымолвила одеревеневшим языком:

– Что ты такое говоришь, Вася? Побойся Бога.

– Так и было. Все вы курвы, твари продажные.

– Это неправда! – заплакала мать. – Я чиста перед тобою и перед Богом.

– Твой Бог больше не будет защищать тебя …

– Я ни в чем не виновата.

– Брешешь, я всё знаю …

И вдруг он произнес слово, которое в нашем доме считалось страшным ругательством:

– Проститутка!

– Не-е-ет!

– Ты румынская проститутка!

– Не-е-е-е-е-ет! – страшным голосом закричала моя мать.

– Ку-у-урва-а-а! – подстегнутый ее отчаянным криком, он неожиданно схватил первое попавшееся, что было под рукой, свою ложку, и резко бросил ее в голову жены. Тяжелая ложка, задев шею жертвы, шмякнулась о стенку. Мать с перепугу села на пол.

Отец был невменяем. Приступ его злобы не утихал. Он распалялся все больше и больше.

Все происходило на моих глазах, и все было ужасно. Смотреть на это молча, было нестерпимо.

– Ты за что бьешь мою мамку? – крикнул я, превозмогая страх, от которого в животе у меня похолодело. – Она не виновата!

– Молчать!.. Засранец!.. Байструк рябый!.. – Он повернул ко мне свое разъяренное лицо. Взгляд его был безумный, рот изуродован свирепым оскалом. Левой рукой он попытался схватить меня за горло.

И тогда я взял первое, что попало, свою увесистую ложку-черпак с немецкими буквами и ударил его по голове. Он отпрянул, и на его потном лбу мгновенно выросла красная гуля величиной с грецкий орех. Секунду или две он ошарашено, видимо, не понимая, что произошло, смотрел на меня, потом по-звериному зарычал и поймал меня за уши…

Что было потом, я не помню. Мама рассказывала, что батько рвал мои уши с такой силой, что кровь текла из раковин. Как он меня не убил, как матери удалось меня спасти, я так до конца не узнал.

1946–1955

Бельцы

Удивительное дело. Некоторое время после этого происшествия, несмотря на случавшиеся иногда приступы необъяснимой ярости, они с матерью жили относительно мирно. Он не попрекал ее и не бил, хотя размолвки между ними были частыми. Но когда однажды много лет спустя снова разгорелся скандал и возникла угроза рукоприкладства, я вынужден был вмешаться. Мне было тогда уже лет пятнадцать. Услышав отцовы угрозы и истошные крики матери, я выскочил на кухню, к месту боевых действий. Он снова был невменяем, или хотел казаться таким, и, изрыгая матерные ругательства, крепко держал свою голосящую жену за волосы.

Думать было некогда. Я схватил его за грудки, изо всех сил сжимая пальцы, и глядя снизу вверх в его бешеные глаза, произнес как можно спокойнее, внятно и членораздельно:

– Если ты еще раз тронешь мою мать … я сделаю из тебя котлету.

Батько возвышался надо мною на целую голову, но он сразу обмяк, видно, поняв, что сынок не шутит.

Больше в моем присутствии он мать не бил. Меня тоже до конца своей жизни он пальцем не тронул. Правда, полного согласия и взаимопонимания между нами так и не возникло. Не было и дружбы, хотя мы постоянно общались, помогали друг другу материально и денежно, даже тогда, когда отец развелся с матерью и завел другую семью. Мы мирно сосуществовали.

1991

Бельцы

Последний раз, когда мы виделись с отцом, он сильно болел. После операции на мочевом пузыре он лежал – ходить уже не мог – с привязанной к ноге бутылкой, в которую по трубочке отводилась моча. Он сильно ослабел и похудел, от его могучего организма не осталось и половины.

На прощанье тато сказал:

– Навэрно, бильше мы нэ побачимся.

Так и вышло.

Когда сегодня я вспоминаю о событиях давно минувших дней, становится не по себе от того, что так нелепо складывались мои отношения с отцом. С родным татом! Который должен был быть для меня несомненным авторитетом. Но, увы!..

«Я, юный пионер…»

1947–1948

Бельцы

Много ошибок я допустил в свои первые школьные годы. Это было неожиданно и особенно обидно, потому что лет с пяти мне очень хотелось попасть в школу, и я завидовал старшим товарищам, которые уже учились и умели читать и писать.

Начальная школа, в которой мне предстояло учиться, располагалась примерно в полутора километрах от нашего дома на углу тихой улицы Осипенко и шумного проспекта Артёма, по которому, громыхая на булыжниках, ехали каруцы, редкие автомобили, спешили на службу в центр принаряженные дамочки и мужчины в гимнастерках, торопились в торговые точки озабоченные пожилые евреи, рабочие в промасленных спецовках группами и поодиночке шли на маслозавод, железнодорожную станцию и на большой завод за высокими стенами из котельца с пущенной поверху колючей проволокой. Завод называли «ящиком» и выпускал он что-то военное. Что именно – никто не знал.

Школа располагалась в одноэтажном сером доме.

Напротив находилась керосиновая лавка, хорошо мне знакомая. Несколько раз мать отправляла меня в эту лавку. Я выстаивал в вонючем помещении очередь и протягивал продавцу свою металлическую банку. Пожилой дядька в клеенчатом фартуке, продавец, надсадно дыша – у него, наверное, была астма, – свирепо сверкая стеклянным глазом, спрашивал сипло: «Сколку литра?» «Три», – тихо отвечал я, со страхом глядя на его железный черпак с длинной ручкой.

Дядька зачерпывал этим сосудом из бочки синеватую с перламутровыми разводами жидкость и заливал в мою банку. Я протягивал мятый рубль, получал сдачу и, обливаясь потом, тащился домой …

К школе мне справили штаны из дедушкиных перелицованных брюк и рубашку из маминой юбки. Это всё сшила тетка Сеня. Дедушка Николай выкроил из старой коровьей шкуры два куска, дратвой схватил их в нужных местах, и получились маленькие лапти с заостренными носами – постолы. Мама из мешковины сшила торбу, в которую положила четыре тетрадки и карандаш, купленные за большие деньги на барахолке. В таком снаряжении первого сентября отец повел меня в первый класс.

Был теплый немного пасмурный день. Мы пришли рано, но оказалось, во дворе школы уже полно народу. Притихшие дети, держась за руки родителей, стояли в очередях на запись в две колонны. Отец уточнил: «Дэ тут пэрвачи?» И мы встали в очередь к строгой пожилой даме, которая сидела за некрашеным фанерным столом. Другой ряд двигался к фанерному столу, за которым сидел седой старик. Он записывал в третьи и четвертые классы. Когда подошла наша очередь, отец, стараясь выговаривать слова почище, по-русски, обратился к даме:

– Жэнчина! Про́шу вас, запышить мого хлопця ув перший клас.

Суровая дама поправила отца: «Не хлопця, а мальчика» и сказала, что её зовут Анна Яковлевна и именно она является учительницей первого и второго классов. Макая ручку в фарфоровую чернильницу, учительница спросила моё имя и фамилию, не торопясь записала всё, что надо и сказала:

– Павел Крёстный, ты пока постой здесь, рядом со мной. Скоро вместе с другими ребятами я поведу тебя в класс. А вы, папаша, можете идти домой.

Отец попрощался и быстро ушел. Больше, в течение последующих десяти лет моей учебы, ни он, никто другой из моих родных в школе никогда не бывал.

Сразу за входной дверью школы слева располагалась маленькая конура, в которой сидела толстая тётка – она была и дежурной, и уборщицей, и сторожихой. Напротив – небольшой кабинет заведующего, дальше – просторный вестибюль, из которого можно было попасть в две классные комнаты. В одну из них привела толпу ребятишек наша учительница Анна Яковлевна.

– Все, кто записался в первый класс, садятся на первый и второй ряды парт, – объявила она. – Второй класс садится на третий и четвертый ряды.

Парты были длинные, выкрашенные в блестящий черный цвет, за каждой уселось по четверо-пятеро учеников. Первоклассников набралось десятка два, второклассников – немного меньше. В следующие дни подошли еще человек десять, так что сводный класс получился большой. Таких, как я, семи– и восьмилетних было немного. Мы быстро перезнакомились, поскольку были из одной магалы: Мындреску Ваня, Цанга Люба, Фишман Харик, Фихман Юлик. Позднее я подружился с Ваней Салом, который был на четыре года старше меня. Большинство ребят были переростки, особенно пришедшие с улиц Пограничной и Нижней, возле речки, и из Цыгании. Некоторым было по 13–14 лет. Была одна очень красивая девочка, цыганка Галя Гусакова, судя по зрелым формам, лет, наверное, пятнадцати. (Позднее, едва научившись читать и писать, она вышла замуж, так и не кончив первого класса.)

Учительница спросила, кто умеет читать? Подняли руки Фишман и я.

Кто умеет считать до ста? Подняли руки те же, немного колеблясь, – ещё и Фихман.

– Хорошо, – похвалила Анна Яковлевна. – Остальных я научу.

Она показала всем букварь, но выяснилось, что такой книжки ни у кого нет, да и других учебников тоже. Учительница удивилась, огорчилась, но делать было нечего:

– Что ж, будем учиться без букваря.

И мы начали учиться писать палочки в тетрадях в косую линейку …

Первый день в школе прошел удачно. Всё было ново, интересно, кроме того, учительница меня похвалила, и, счастливый, с новыми знакомыми я шёл домой. Однако новая – ученическая – жизнь таила неожиданности, в том числе и неприятные.

Первая беда со мной случилась ровно через неделю. Каждый день было по три-четыре урока, между ними короткие перемены, во время которых все выскакивали во двор. Кто-то от избытка чувств носился, сломя голову, другие бежали в уборную в дальнем конце двора. Уборная, как положено, была деревянная. В мальчишечьем отделении было четыре очка, и там всегда толпились пацаны постарше. Многие курили и, не спеша, справляли нужду. Мы, малышня, жались по углам, ждали, но редко кому удавалось пробиться к очку. Кончалась перемена, звенел звонок, и нужно было бежать на урок. Отпрашиваться в уборную с урока мы ещё не научились. Так и терпели. Однако к концу дня иногда становилось невмоготу.

Хорошо было тем, кто жил недалеко от школы. Я жил далеко… Несколько раз, напрягая все силы, с трудом добегал до дома. Но однажды не смог.

Думал, успею. Терпел, сжав зубы. Не дышал… Бежать не мог, внизу живота что-то давило, мешало… Слёзы текли из глаз, я держался изо всех сил… Надо было ускорить шаги, но идти больше не мог… Остановился. Широко открыл рот, что набрать воздуха и… Вдруг большой скользкий комок оторвался от живота и сквозь штанину полетел вниз по ноге…

Хорошо, что на улице никого не было, и никто ничего не видел.

Дома тайком от матери я постирал штанишки. Было невыносимо стыдно…

Другая беда настигла меня позднее и привела к тому, что я был посрамлен и пригвожден к позорному столбу на длительное время. В школе мне нравилось почти всё, но с какого-то времени я почувствовал, что учительница поглядывает на меня с неприязнью. Особенно, когда я ошибался в произношении слов и говорил не чисто по-русски, как положено в русскоязычной школе, а на своем украинско-русско-молдавском диалекте: «шо» (вместо «что»), «гуво́рытэ» (вместо «говорите»), «царане» (вместо «крестьяне»), «жиды» (вместо «евреи»), «матуша» (вместо «тетя»), «сараку» (вместо «бедный»), «мэй» (форма обращения) и прочее. Но самое худое было связано с арифметикой.

Когда были уроки устного счета, я быстро поднимал руку и отвечал. Учительница спрашивала:

– Сколько будет три да четыре?

Я тут же отвечал:

– Семь.

– А четыре да пять?

– Девять.

– Правильно. А что же ты Крёстный у себя в тетрадке вытворяешь?

Я не понимал, о чем она говорит и, опустив голову, молчал.

– Ты просто лентяй и не хочешь учиться.

Я по-прежнему не понимал её.

А дело было вот в чём. Поскольку учебников по арифметике не было, учительница писала домашние задания на доске: «1+1= … 2+1= … 3+1= …» и так далее. Мы всё старательно переписывали. Дома примеры нужно было решать. Вероятно, учительница объясняла, что ответы нужно дописать, но я был невнимателен и дома всё просчитывал устно и ничего не дописывал. На следующий день полагалось тетрадь сдавать на проверку, а новые примеры записывать в другую тетрадку. Я, как положено, тетрадку сдавал, а через день, получив её обратно, с удивлением обнаруживал под своими записями большую красную единицу. Так продолжалось несколько раз, и в моих тетрадях было уже по несколько «колов». Всё это попало на глаза отцу, который стал страшно ругаться, обозвал меня «дурнем», но что надо делать, не сказал. В классе я стал пользоваться плохой репутацией: Анна Яковлевна вдруг разглядела во мне злостного симулянта и во время письменной работы она подходила ко мне, больно тянула костлявыми пальцами за правое ухо и тыкала головой в тетрадку, злобно приговаривая:

– Решай примеры … решай примеры, лентяй… Лентяй Иваныч!

Я глотал слёзы и решал. Устно! По-прежнему не понимая, что ответы надо – писать!

Строгой Анне Яковлевне, вероятно, не приходило в голову, толково всё объяснить. Она продолжала ставить мне единицы, тянуть за ухо и звать Лентяем Иванычем.

Неожиданно помогла тётка Сеня. Увидев мои злополучные тетради с «колами», она быстро сообразила, что надо делать и показала, как решать примеры.

Я перестроился, и вместо единиц стал получать нормальные оценки. Но обида на Анну Яковлевну не проходила.

Иногда наша учительница заболевала, и вместо неё к нам в класс приходил Яков Михайлович, учитель третьего и четвертого класса. Он был очень старый, но веселый, жизнерадостный, громогласный и большой. Для нас, первачей, его приход был праздником.

Он любил играть и шутить.

– Что легче, – спрашивал, – килограмм ваты или килограмм железных перьев номер восемьдесят шесть?

– Вата! – отвечали мы дружно.

– Не-е-ет! – свирепо выкатывая свои огромные глаза, громко отвечал старый учитель.

– Тогда… наверно, перья, – неуверенно говорил кто-то.

– Н-н-е-е-ет, дети мои! – кричал учитель так оглушительно, словно мы были за километр от него.

И тогда руку поднимал очень тихий, очень рыжий и конопатый, с большими, как вареники, ушами и тонкой шеей Фишман Харик и чуть слышно говорил:

– Они одинаковые.

– Что одинаково?

– Килограмм ваты и килограмм перьев.

– В-о-о-о-т! – заключал Яков Михайлович и хохотал так, что стёкла в окнах слегка дребезжали. Вместе с ним долго смеялись все мы. Было весело и интересно.

Еще говорил он нам о правилах культурных людей, как надо сидеть за столом, как, входя в дом, пропускать других, как здороваться, особенно со старшими.

– Во время приветствия надо на секунду остановиться, немного приподнять головной убор и, слегка поклонившись, поздороваться.

Многие из моих сверстников возлюбили этот ритуал и по несколько раз в день, встречаясь со старым учителем, снимали кепки, картинно раскланивались и здоровались. Яков Михайлович с веселой улыбкой тоже приподнимал свою шляпу, кланялся и громко выкрикивал так, что слышно было на другом конце Пэмынтен:

– Здрав-ствуй-те!

САнной Яковлевной, к счастью, мы скоро расстались: она куда-то уезжала. Но на прощанье она всё же подсыпала немного горечи в мою маленькую жизнь.

Перед новогодними праздниками в школе проводилась ёлка, и чтобы её украсить, нужно было каждому принести какую-нибудь игрушку. У меня была единственная игрушка, которую мне подарили, – зелёный броневичок. Он был заводной, и не только мог катиться дома по земляному полу, но и вращать маленькой башенкой с крохотным пулемётиком. Но раз учительница велела, я принёс свой драгоценный броневичок в школу, и сама Анна Яковлевна за ниточку прикрепила его к ёлке. А когда через несколько дней я пришел на новогодний праздник, броневичка на ёлке почему-то не оказалось. Я спросил у Анны Яковлевны про игрушку, но она сердито сказала, чтоб я не приставал: она ничего не знает …

Хорошо, что она уехала. Иначе я возненавидел бы учителей и школу.

* * *

Во втором полугодии в школе появились новые люди – заведующий и учительница. Заведующего звали Николай Павлович. Был он небольшого роста, полноват, с округлым лицом и добрейшей улыбкой. Во время перемен он часто играл с нами: взявшись за руки, мы водили хороводы, пели песни, учились ходить танцевальным шагом. Он выгонял из уборной курильщиков и следил, чтобы старшие не обижали младших. С появлением Николая Павловича стало как-то надёжно и очень интересно.

Новая учительница Евгения Ивановна, пожилая женщина с седыми буклями, как и Анна Яковлевна, была строга, но уже на третий день знала всех детей поимённо и обращалась к каждому не иначе, как Ваня, Люба, Юлик, Павлик … Она показала, как надо складывать не буквы, а звуки в слоги и слоги в слова. Некоторые ребята, такие, как переростки Саня Сысоев и Ваня Сало, долго мучились, никак не могли постигнуть процесс чтения: зная буквы, долго стояли, шевеля губами, мычали, не умея складывать слоги. Евгения Ивановна вдруг сказала им:

– Ну-ка, давайте вместе со мной пойте, пропевайте звуки и слоги. Смотрите на доску, а буду писать и одновременно петь: ммм – ааа … получается мааа … и снова ммм – ааа …. мааа … получается мааамааа, то есть мама. И дальше: ммм – ыыы … мыыы … ллл – ааа … получается мыыылааа – мыла. Дальше: ррр – ааа – ммм – ууу … рааамууу, то есть раму. Теперь все три слова вместе, поём: мааамаа – мыыылааа – рааамууу. Мама мыла раму. Понятно?

Через месяц провели праздник прощания с букварем: и Саня, и Ваня, и все остальные читали вполне сносно.

Единиц я больше не получал. Учился нормально. Но однажды в весенний день, когда во дворе бежали ручьи и было сыро, мы с ребятами в вестибюле стали играть в догонялки. Я нечаянно опрокинул большой горшок с фикусом, который стоял на табурете. Горшок упал на цементный пол и разбился. Фикус тоже упал, несколько веток сломалось. «Ну, всё, – подумал я. – Будет мне трёпка».

Испуганная Евгения Ивановна на звуки шума выглянула из класса и, увидев содеянное разорение, всплеснула руками, ахнула и быстро спросила:

– Это – ты, Крёстный?

Не Павлик, как обычно, а – Крёстный.

Я понуро опустил голову.

– Ну, пошли. – И учительница повела меня в кабинет заведующего.

Николай Павлович сидел за столом и что-то писал.

– Что случилось? – спросил.

Евгения Ивановна объяснила и ушла.

Заведующий дописал свои бумаги, встал, подошёл ко мне и, взяв за подбородок, поднял мою голову и посмотрел на меня очень строгими глазами.

«Что будет? – думал я. – Горшок, конечно, дорогой. Меня, наверно, заставят привести отца. Без порки не обойтись».

– Как это случилось?

Я виновато молчал.

– Скажи, Павлуша, ты ведь сделал это не нарочно, правда?

Я молча кивнул.

Николай Павлович также молча погладил меня по стриженой голове.

– Ты ведь не хулиган и не шалун, – тихо сказал заведующий и, нагнувшись, вдруг поцеловал меня в лоб.

Еле живой, я снова кивнул.

– То больше не будешь шалить, дружок? Так ведь? – Он снова поцеловал меня.

Я не ответил – говорить не мог. Слёзы душили меня и, наконец, хлынули из глаз. Я горько заплакал.

Меня давно никто не целовал. Даже мама. Отец, тем более.

Первый класс я окончил на отлично и из рук заведующего получил похвальный лист, высшую в те времена награду, с подписью – Н. П. Бабич.

* * *

1948–1949

Бельцы

Во втором классе к нам опять пришли новые учителя. Заведующим школы был назначен новый человек – Иосиф Абрамович. Толстый, лысый и очень крикливый. Он совсем не был похож на нашего любимого Бабича. Между собой мы стали звать его Иоська и считали вредным и злым. Зато с учительницей повезло: к нам пришла молодая, очень красивая женщина, Валентина Фёдоровна. Она одевалась с каким-то особым шиком: на её статной фигуре обычно была плиссированная чёрная юбка и пушистая серая кофта; в холодное время она носила каракулевую серую кубанку, которая очень шла к её большим голубым глазам. Она была похожа на артистку Серову, но гораздо красивее; голос у неё был грудной, низкий, чуть глуховатый. Говорили, что Валентина Федоровна была фронтовичка, но о войне распространяться она не любила. Хоть мы были маленькими пацанятами, многие сразу влюбились в новую учительницу и при случае старались всяко услужить ей или хотя бы обратить на себя её внимание.

Первого сентября мы выстроились во дворе в четыре шеренги (по классам) на линейку. Перед строем вышли знакомый нам дядя Илья с аккордеоном (он играл у нас на утренниках) и заведующий. Дядя Илья заиграл гимн Советского Союза, и Иосиф Абрамович вдруг затянул высоким тенорком, сильно по-еврейски картавя:

Сайю-юз негуш-ш-ш-и-и-и-мый геспу-у-у-блик

сва-а-а-бо-о-дных

Сплати-и-и-ла наве-е-е-ки вели-и-и-к-кая Ру-у-усь,

Да здга-а-а-вствуй-е-ет со-о-озд-а-анный

во-о-о-лей на-го-о-о-да

Вели-и-и-кий, ма-а-гу-у-у-чий Са-а ве-е-е-цкий

Сай-ю-у-у-уз!

Взмахнув руками, заведующий подал знак, и мы, четыре босоногих шеренги, дружно грянули припев:

Славься-а-а-а, а-а-а-те-е-е-че-ство на-а-а-ше-е-е

сва-або-о-одное —

Дру-у-ужбы наро-о-од-а-аф надё-о-о-ожный

апло-о-о-от!..

Учебной год начался хорошо. Мы преданно смотрели на нашу неземной красоты учительницу, она же, по-царски сдержанно, улыбаясь, излучала внимание и неизменную доброту. Каждый старался быть ближе к ней, чтобы хоть иногда поймать на себе взгляд её лучезарных глаз.

Я записался в городскую детскую библиотеку. Она была в центре города. Далеко. Но ходил туда с радостью. Сначала читал сказки, потом мне стали выдавать книжки Гайдара. Я читал и думал, какие смелые и геройские бывают ребята. Потом мне достался «Робинзон Крузо» и сразу после этого «Таинственный остров», и я понял, что нет ничего на свете интереснее, чем совершать путешествия к никому не известным островам, к новым землям и морям и, преодолевая суровые норд-осты, добираться до каких-нибудь Полинезий и архипелагов Туамоту. У нас в классе висела на стене карта полушарий, и несколько раз я пытался найти на ней остров в океане напротив устья реки Ориноко, на котором по описанию жил Робинзон. Река на карте была, океан был, а острова я не находил. Точно так же не мог найти и таинственный остров, описанный Жюлем Верном, хотя в книге были указаны его координаты.

Тогда я выпросил у мамы рубль десять копеек, пошел в «когиз» (так назывался книжный магазин), купил карту полушарий и дома гвоздиками прибил к стене. Теперь я мог вволю путешествовать, куда захочу. Карта была необычайно интересной. Я мог часами, мысленно следуя по обозначенным пунктирам, плыть на каравеллах Колумба к Антильским островам, или вокруг Африки – вместе с Васко да Гама, пересекать океаны с Магелланом.

Вместе со мной картой заинтересовался дружок мой Иван. Он был молдаванином, настоящая фамилия у него была Слэнина, что в переводе на русский означало Сало. Все звали его Сало. Он часто путался с написанием русских слов, приходил ко мне, и мы вместе делали уроки. Однажды мы придумали игру: сначала надо было просто найти на карте какой-нибудь город или море или остров. Потом придумали: кто больше найдет городов на ту или иную букву. Соревновались. Иногда попадались неприличные названия. На букву «п», например, я нашел на карте название европейского морского порта и прочитал: «Пула». Сало засмеялся. По-молдавски так назывался мужской половой орган. Неожиданно наши игры с картой обернулись практической пользой. Однажды на уроке неживой природы (был такой предмет) Валентина Федоровна спросила, кто знает, какие моря омывают территорию нашей страны. Были названы Черное, Каспийское, Азовское, Балтийское моря. А когда учительница попросила показать моря на карте, мы с Иваном быстро показали ещё и Белое, Баренцово, Карское, море Лаптевых, Восточно-Сибирское, Чукотское, Берингово, Охотское и Японское моря. Все были потрясены, нас сильно зауважали.

Ивана Сало уважали ещё и за то, что он был самым сильным в классе, да, пожалуй, и в школе. Никто не мог его побороть. В тёплое время года на траве школьного двора не раз схватывались разные силачи. Иван мог побороть любого, даже выше себя на голову. Он был небольшого роста, но руки у него были как железные клещи. Любого противника он сначала крепко сжимал в своих объятьях, потом резко поднимал и с силой, чуть наклоня, бросал на землю, через секунду тот был уже на лопатках. Я же, наоборот, был хилый и болезненный, часто болел ангиной. Но меня никто не трогал: все видели, что мы дружны с Иваном. Его побаивались.

Иван любил бороться, но никогда не дрался и не любил драчунов. Но однажды всё-таки его вынудили принять бой. В четвертом классе появился хулиган по фамилии Булаковский. Было ему лет четырнадцать, он был старше Ивана и выше ростом. Знали мы, что он ходит с финкой: он часто показывал её. Знали, что связан с какими-то бандитами: он постоянно похвалялся этим. Знали и то, что большинство пацанов с улицы Кладбищенской, где жил Булаковский, пользовалось дурной славой. И вот как-то раз этот Булаковский придрался к Ивану Сало. О чем они говорили, о чем спорили, я не слышал. Заметил их только в тот момент, когда Булаковский достал нож и размахнулся, чтобы ударить Ивана. Я не успел даже сообразить, что происходит, когда увидел, что Иван напрягся как пружина, отпрыгнул чуть вправо, уклоняясь от ножа, и мгновенно нанёс Булаковскому удар в висок. Всего один удар! Булаковский качнулся и упал навзничь. Он всё ещё сжимал в руке нож, но лежал, не шевелясь. Прошло несколько секунд – он продолжал лежать. Кто-то с испугу заверещал. Принесли воды, брызнули на лицо – Булаковский по-прежнему лежал, как мертвый. Побежали за Иоськой. Но не нашли. Наконец, поверженный очнулся и, отыскав мутными глазами Ивана, произнес:

– Я тебя всё равно зарежу! – после чего с трудом встал и, шатаясь, пошел.

Дело на том не кончилось. Намерения у Булаковского были серьёзные. Вечером того же дня он собрал кодлу человек пять с улицы Кладбищенской во главе с парнем лет восемнадцати, и они пошли к Ивану. Подошли к дому, где жил Иван с больной старенькой матерью и старшим братом Ильёй (мы звали его просто Илухой). Начали свистеть. На крыльцо вышли Иван с Илухой. Парень, старшой, отошел от кодлы и позвал Ивана, но навстречу пошел один Илуха. Старшой и Илуха сошлись на середине двора и стали о чем-то толковать. Так у бандитов было принято проводить стрелку.

Илуха и старшой говорили долго. Кодла в это время держала наготове кто финки, кто кастеты. Иван спокойно стоял на крыльце, подпирая деревянный столб. Из кодлы, наверное, никто не знал, но старшой-то должен был знать, что Илуха, невысокий ростом, допризывного возраста парень, обладал необычайной физической силой. На спор – я сам видел – он, поднатужившись, поднимал за передок полуторку так, что передние колеса можно было крутить руками. Никого никогда Илуха не обидел, но все видели, как он гнул своими железными пальцами пятикопеечные монеты.

Наконец, базар закончился. Илуха спокойно пошел домой, а старшой увел своих бандитов на улицу Кладбищенскую. Стрелка на том и заглохла.

* * *

В день Красной Армии учительница предложила подготовить несколько номеров самодеятельности, в том числе поставить небольшой спектакль по повести Валентина Катаева «Сын полка». Решили изобразить сцену встречи бродячего сироты Вани Солнцева и военного мальчика-кавалериста. На роль кавалериста подобрали рослого, упитанного четвероклассника Моню Бердичевского, а роль Вани досталась мне. В день спектакля вся школа набилась в наш класс. Было тесно. Сцены не было, мы с Моней стояли на маленьком пятачке у доски и «изображали». В руках Моня держал «шашку», выстроганную из куска доски, но на плечи его была накинута настоящая военная шинель, которая принадлежала самой Валентине Фёдоровне. На Ване, то есть на мне, были драные штаны и рубашка, торба через плечо – всё своё, ноги были босые. Публика нас подбадривала:

– Моня, держи хвост пистолетом, саблю не сломай!

– Пашка, надень лапти – простудишься …

Наш спектакль должен был осветить эпизоды героической судьбы мальчишек, ставших во время войны «сынами полков». Нам с Моней это, видимо, удалось. Валентина Фёдоровна хвалила нас, присутствующий Иосиф Абрамович одобрительно похлопал нас по плечам. Публика неистово хлопала и вопила: «Бис! Б-и-и-и-с!» После представления меня стали звать не иначе, как «Беспризорник», а Моню – «Кавалеристом». Но слава оказалась недолгой.

Не прошло и месяца, как я совершил проступок, который был назван «политическим преступлением».

Преступление моё состояло вот в чем. Почти у каждого пацана была рогатка – простая резинка от трусов, натянутая между большим и указательным пальцами. Такая рогатка-резинка была предназначена для того, чтобы поразить противника пульками из жеваной бумаги. Этим баловством занимались все старше первого класса. Стреляли друг в друга обычно на переменах, изредка на уроках. У Валентины Фёдоровны, конечно, не забалуешь. Но были у нас во втором классе ещё уроки молдавского языка, которые вела старенькая Екатерина Александровна. Поговаривали, что она преподавала что-то еще в довоенной румынской школе. На её уроках мы отрывались по полной программе. Учительница время от времени беспомощно покрикивала: «Тачь, бэете!» («Тихо, мальчики!»), но всё было тщетно. Никто её не слушал. Стреляли все, даже девчонки. Стрельба была такой плотной, что мало кому удавалось увернуться от бумажных пулек, и это ещё больше раззадоривало. Даже очень неазартный и неагрессивный Фишман не выдерживал и исподтишка постреливал.

Прямо над черной классной доской в рамке висел портрет Сталина. Почему-то неостекленный, наверное, в школе не было денег на стекло. Я стрелял, как все. Всё больше отстреливался. Но уворачиваться удавалось не всегда. Часто прилетало и мне. Вдруг после одного из моих выстрелов раздался хлопок лопнувшей бумаги, и на портрете вождя на изображении его маршальского погона чётко стало просматриваться отверстие. В классе вдруг наступила неестественная тишина. Учительница сняла очки, посмотрела на класс, потом, надев очки, посмотрела на повреждённый портрет и замороженным голосом спросила:

– Кто?

Выяснить, кто из сорока двух учеников сотворил это злодеяние, было совершенно невозможно, разве что применяя пытки на дыбе.

– Повторяю вопрос: кто это сделал? – в голосе престарелой учительницы звучал непривычный металл.

Класс ошарашено молчал. Все удивленно смотрели друг на друга. Помимо прочего, всё происходило так молниеносно и незаметно, что невозможно было догадаться, откуда и кто стрелял. Кто? Ну, кто же? Каждому хотелось это знать.

– Если виновник не признается, я напишу заявление в энкэвэдэ, – заявила учительница, демонстрируя какую-то до того неизвестную особенность своей персоны. Я не знал, что такое энкэвэдэ, но догадался, что это что-то нехорошее.

– Стрелять в портрет вождя, – добавила Екатерина Александровна, – это преступление.

Перед классом стояла уже не беспомощная бабушка, дожившая из румынского прошлого до послевоенных дней, а всё видящая, ничего не прощающая, безжалостная судья.

– Да, да, не ухмыляйтесь! – Всё оцепенели, никто не ухмылялся. – Это преступление. Притом политическое.

Ничего себе, подумал я. По спине пробежала струйка холодного пота. Сердце быстро-быстро застучало и остановилось – я судорожно вздохнул – и потом оно стало молотить, с силой бабахая о рёбра.

– Если преступник не сознается, будут допрашивать каждого …

Я представил себе, как моих одноклассников допрашивают, избивают до полусмерти, рвут живое мясо раскаленными докрасна щипцами, загоняют иголки под ногти … Я в кино видел.

– Ну, так кто?

– Это я, – неожиданно для самого себя сказал я, вставая с места.

– Ты – Крёстный?.. – удивилась Екатерина Александровна. – Не ожидала.

Она внимательно посмотрела на меня, вероятно ещё не вполне веря в услышанное. Зная меня много лет, – старая учительница жила в доме, недалеко от нашего, – как спокойного и тихого мальчика, она, наверное, в самом деле, не ожидала, что преступником окажусь я.

– Что ж, пойдем к заведующему.

Я сложил свои тетрадки в торбу, и мы пошли к Иоське. Было понятно, что дела мои совсем плохи.

Заведующий с кислой миной выслушал доклад учительницы. А в её речи вдруг появились непонятные для меня новые слова: педсовет, исключение из школы, колония для малолетних, ещё что-то.

– Принесите портрет, – неожиданно потребовал Иоська.

Принесли. Заведующий внимательно осмотрел дырку на погоне отца народов и спросил меня:

– Зачем ты это сделал?

– Я не хотел. Я нечаянно.

– Балда, – тихо сказал он.

Говорить больше было не о чем.

– Я с вашего разрешения схожу к родителям Крёстного, – подала голос учительница. – Поставлю их в известность.

– Да, да, конечно.

Вечером того же дня учительница молдавского языка нанесла визит в наш дом. Всё рассказала моей бедной матери и в заключение, высказала предположение, что, скорее всего, меня исключат из школы. Перепуганная мать заплакала и попросила учительницу, как хорошую знакомую, вступиться за меня:

– Ведь вы же знаете мого Павлушу дуже добре.

– Ничем не могу вам помочь, – ответствовала суровая и отныне неприступная Екатерина Александровна.

Мать проплакала всю ночь. Отцу, правда, ничего не сказала.

На другой день в школу я не пошел. Боялся.

На следующий день тоже не пошел. По-прежнему страх парализовал меня.

Я не ходил в школу целую неделю.

А когда пришел, было очень рано. Толстая сторожиха, она же дежурная, пустила меня в класс. Я был один. Вдруг поднял глаза и увидел, что портрет Сталина висит на старом месте. Всё тот же. Приглядевшись, я понял, что дырки на погоне нет. Кроме всего, портрет отблескивал: в раму было вставлено стекло.

В класс кто-то входил. Это была Валентина Федоровна.

– Ну, здравствуй, Павлуша, – сказала она с порога, – я уж думала, ты заболел.

Она подошла ко мне и … неожиданно обняла своими белыми царственными руками. От её красивой кофты исходили такие запахи, что у меня перехватило в горле.

– За твой глупый поступок, – строгим голосом сказала она, – мы решили объявить тебе выговор… Но ты постарайся об этом никому не рассказывать.

– А портрет?

– Про него тоже лучше помалкивай. Сам Иосиф Абрамович заклеил портрет с обратной стороны. Так что ничего и не видно.

* * *

Во втором классе большинство из нас принимали в пионеры. В торжественной обстановке четвероклассники должны были повязать каждому красный галстук. Меня тоже принимали в пионеры, хотя лично у меня в связи с этим событием возникали большие проблемы.

Дело в том, что все члены моей большой семьи были люди глубоко верующие и богобоязненные. Как и все мой родичи, я тоже считался верующим, с раннего, еще военного, детства ходил с матерью в церковь, сначала православную, потом баптистскую. Пионеров же и комсомольцев все считали безбожниками. Да они и в самом деле воспитывались не просто в духе атеизма, а – воинствующего безбожия. И это обстоятельство было несовместимо с традициями и основами жизни моей семьи. Я смутно понимал это и дома не смел ни с кем даже разговаривать о том, что хочу стать пионером: это могло бы сильно огорчить родных, особенно, маму.

Мои школьные товарищи, со многими из которых я дружил, с большим волнением и радостью готовились к ритуалу приема в пионеры. Этот ритуал выглядел как знаковое событие: принятые в пионеры приобретали, казалось, особое, более высокое, достоинство, чем остальные дети, не пионеры. Это было как прохождение первой ступени посвящения в некий благородный рыцарский орден. Мне тоже очень хотелось получить высокое звание юного пионера.

Как же мне быть? Как поступить? Что делать? Я не знал.

У меня не было даже галстука. Не было и денег, чтобы купить его. А подготовка к ритуалу шла полным ходом.

И тогда одноклассник Семикин, с которым я не водился (он был ябеда, и в классе его не любили), вдруг дружелюбно предложил: «Хочешь, я попрошу свою мамку, и она сошьёт тебе галстук?» Надо, говорил Семикин, только принести деньги, отдать ему, а он передаст матери. Всего рубль пятьдесят. «Но у меня нет таких денег», – сказал я. «Это ничего, – деловито заверил меня предприимчивый товарищ. – Ты каждый день будешь отдавать мне по 15–20 копеек, пока не наберется полтора рубля». Я колебался. «Ну, как, идёт?» «Идёт», – уныло согласился я. Потом почти месяц расплачивался, отдавая Семикину копейки, которые иногда давала мне мать для покупки бутерброда или булочки с чаем в ближайшей от школы столовой. Зато через день Семикин отдал мне сатиновый галстук, аккуратно прошитый по краям на швейной машинке.

Получив галстук, я понял: путь у меня теперь только один …

Всё должно было произойти 22 апреля – в день рождения Ленина. Мы усиленно готовились к торжеству.

Пионер – значит первый. Пионер – всем во всём пример. Так говорила обожаемая нами Валентина Федоровна, каждое слово которой было для нас на вес золота. Пионер отличается хорошим поведением – значит, все рогатки долой! У пионера не должно быть двоек. Я-то давно учился не только без двоек, но и без троек, но у Ивана Сало хромала грамматика – надо было помочь: не мог же я идти в пионеры без моего друга. Класс подтянулся, злостные лодыри исправляли двойки, шалуны затихли. Даже на уроках молдавского языка стояла гробовая тишина.

И вот мы, два десятка второклассников, выстроились в вестибюле в одну шеренгу и стоим перед другими классами. У каждого на вытянутых руках – галстук.

Раздаются барабанная дробь, звуки горнов, и из кабинета заведующего выходит знаменная группа, строевым шагом проходит мимо нашей шеренги и останавливается со знаменем пионерской дружины посреди вестибюля.

– Слово предоставляется … – громким праздничным голосом возглашает наша Валентина Федоровна. (Она, как всегда, с нами. Рядом. Но выглядит необычно. На ней гимнастерка с погонами старшего лейтенанта, медали и орден Красной Звезды.) – Слово предоставляется пионеру 20-х годов, ветерану войны товарищу Майскому.

Строй напряженно замер: кто это такой?

Вперед выходит Иосиф Абрамович и, приветствуя нас, говорит какие-то важные слова. На его пиджаке блестит несколько медалей. Оказывается, у него фамилия Майский, и он фронтовик. А я не знал …

Рядом со знаменем встает четвероклассница Зина Гузун. Она председатель совета дружины. Главная пионерка. Очень красивая. Светло-русые косы заплетены корзинкой и украшены белами пышными бантами. На ней – чёрный низ, белый верх – ослепительно белая блузка с тремя красными лычками на рукаве. Поверх блузки – яркий галстук, настоящий шелковый.

Мы должны произнести слова присяги, которая называется торжественным обещанием.

– Я! Юный пионер! – громко произносит Зина, и мы за ней хором повторяем:

– Я, юный пионер …

– … перед лицом своих товарищей …

– … перед лицом своих товарищей …

– … торжественно обещаю …

– … торжественно обещаю … – как эхо вторим мы и дальше произносим всё, что говорит Зина.

Нам повязывают красные галстуки.

Зина звонким голосом командует:

– Юные пионеры, сми-и-иррр-но-о! К борьбе за дело Ленина-Сталина будьте готовы!

– Всегда готовы! – радостно, немного невпопад отвечаем мы и вскидываем руки в салюте.

Всё. Ритуал на этом заканчивается …

Я иду домой, не чуя ног. Не иду – лечу. Я – тоже пионер! Я – тоже!.. Счастье переполняет меня …

Но, подойдя к дому, останавливаюсь. Очень хочется показаться в галстуке маме, дедушке, бабушке. Но я точно знаю, что они не обрадуются, и решаю не расстраивать их.

Развязываю галстук – символ моей принадлежности к лучшей части человечества, с сожалением сворачиваю его и прячу в торбу.

* * *

В школе никто не знал, что я хожу в церковь. Но я же не мог быть безбожником, оправдывал я себя. А дома я никому не говорил, что стал пионером. В церкви во время богослужения я молился, просил у Бога прощения и надеялся, что Он простит меня за такую двойную жизнь.

Тогда мне ещё казалось, что пионер вполне может быть верующим. Тайно, если захочет.

В День Пионерии, 19 мая, после уроков наша школьная дружина торжественно прошествовала по городским мостовым и прибыла на просторный, поросший майской муравой луг на берегу (в то время еще чистой) речушки Реуцел. Туда же прибыли пионеры из всех школ города. Сделали большую пирамиду из еловых поленьев, облили её керосином, и она заполыхала мощным костром. Все построились кольцом вокруг костра. Забили сотни барабанов, заиграли десятки горнов. Потом всё смолкло.

Военный оркестр вдруг грянул пионерский гимн. И несколько тысяч детей, взявшись за руки, запели:

Взвейтесь костра-а-а-ми сини-и-ие но-о-очи,

Мы пионе-е-еры, де-е-ети рабо-о-очих …

Наступил вечер. Взошел молодой месяц, огонь нашего костра, казалось, достаёт до него и до самых далеких звезд. Я стоял в многотысячном строю и вместе со всеми пел:

Бли-и-и-зится э-э-эра све-е-ет-лы-ы-ых год-о-о-ов.

Кли-и-ич пионе-е-ера: «Всегда-а-а будь гото-о-ов!»

Невозможно словами выразить восторг и радость, которые переполняли меня.

Какое счастье, думал я, быть вместе со всеми. В одном строю.

В то время я ещё не понимал, что быть со всеми хоть и хорошо, но не всегда нужно стремиться именно к этому. Не обязательно всегда быть с большинством. Главное – быть с людьми, которые тебе близки и дороги. Это я понял позднее.

* * *

Со временем атеистическое школьное воспитание и окружение безбожного большинства сделали свое дело, и Павел Крёстный вынужден был пересмотреть свои суждения о многих предметах. Когда пришла пора вступать в комсомол, он по привычке продолжал ещё ходить в церковь. Однако, будучи завзятым книгочеем, неожиданно в 9-м классе увлёкся философией. Прочитал несколько диалогов Платона, работы Аристотеля, кое-что из Гегеля (Кант оказался не по зубам), Шопенгауэра, перечитал Льва Толстого и основательно врубился в Маркса и Энгельса. Неожиданно обнаружил, что прежние религиозные представления не согласовываются с новыми глубокими истинами, которые открылись ему. Он убедился в фальшивости и ложности многих религиозных догматов.

Когда Павел вступал в комсомол, он не был атеистом, но с религией решил порвать. По-прежнему, следуя приобретенной многолетней привычке, ничего не говорил о комсомоле никому из родных. В тридцать лет вступил в компартию, нерушимо веря, что именно она – «ум, честь и совесть нашей эпохи». Однажды он приехал в отпуск к старенькой, уже сильно болеющей матери. К тому времени он был отцом четверых почти взрослых детей, несколько лет работал в Сибири директором крупного техникума. Мать, пристально глядя на сына, спросила:

– Павлуша, ты такой большой начальник, ты – наверно партейный!

– Да, мама, – признался сын. Это было первое в его жизни признание подобного рода. Косвенно оно означало и признание в его уходе из религии.

– Я так и думала, сынок, – тяжко вздохнув, сказала мама. – Ничего … Среди партейных тоже много хороших людей.

Помедлив, она спросила:

– Ты ведь не безбожник, правда?

– Да, мама. Правда. – И это на самом деле была правда, которую Павел выстрадал десятилетиями своих блужданий и поисков.

Мать догадывалась, что сын не вернётся ни в баптистскую, ни в православную, ни в какую другую церковь. Но раз он не безбожник, решила она, значит, придет к Богу.

– Ты всё-таки молись Богу. Без Бога нельзя. Молись, и Он тебя услышит …

Прошли еще годы. Партия развалилась. Распалась и великая страна. И я снова с горечью убедился, что коммунистическая риторика тоже во многом была ложной. Убедился и в том, что большевики совершенно напрасно отринули себя от Бога. Вполне можно было этого не делать.

Я помнил слова матери и продолжал молиться так, как она учила меня когда-то в детстве.

Чёрная стихия

6 апреля 1949 года Политбюро ЦК ВКП(б) постановило выселить из Бессарабии бывших помещиков, кулаков, предпринимателей, сектантов, лиц, помогавших румынским и немецким оккупантам, и лиц, помогавшим белогвардейскому движению. Выселение проводилось целыми семьями и получило название операции «Юг». Из Молдавской ССР было выселено 11 280 семей численностью 40 850 человек.

Из Википедии

1949

Бельцы

– Да сколько же их?! – в сердцах который раз восклицал дядя Ваня, глядя на непрерывный поток автомобилей, движущихся по рышканскому шляху. – Целую неделю везут и везут, и конца не видно …

Вуйко Ваня и его жена матуша Маруся были нашими соседями, их поле граничило с нашим – межа в межу. Нашей семье достался на четвертом километре от города сравнительно ровный участок земли, после вспашки которого часть была засеяна кукурузой, рожью и подсолнечником, а треть оставалась под перелогом – там паслась Флорика. Наши соседи получили просторную низину с сочной травой, где паслась их корова Пеструха, и холм, на одном из склонов которого росли уже большенькие арбузики и дыньки, а на другом – кукуруза и подсолнухи. Дядя Ваня был, как и мой отец, недавно демобилизованный фронтовик. Он был небольшого роста, веселый, очень компанейский и совсем молодой, а жена его, улыбчивая красавица тётя Маруся, сестра моей матери, – ещё моложе. В низине стояла их халабуда, которая хорошо укрывала и от палящего солнца, и от дождя. За бахчей требовался присмотр, поэтому приходилось бдить и дни, и ночи.

По дороге с утра двигался непрерывный поток автомобилей. Это были американские «студебекеры». Они шли с интервалом 50–100 метров, ревя моторами и сверкая на солнце поднятыми лобовыми стёклами. Боковые стёкла кабин были опущены и видны были головы и плечи красноармейцев, сидящих за рулем. В длинных кузовах с высокими бортами виднелись головы каких-то людей, которые сидели не на боковых скамьях, а на полу. Головы были замотаны в тряпьё и болтались на ухабах из стороны в сторону как неживые куклы. Железный поток машин с безмолвными серыми пассажирами производил тягостное и одновременно угрожающее впечатление.

– Что это за люди? – спрашивал я.

– Говорят, что это подняли и высылают кулаков и всяких врагов народа, – объяснял дядя Ваня. – Но я никак не пойму, откуда их столько в селах нашего и соседних уездов? У нас кулаков-то всегда было один-два на село.

– Куда их теперь?

– У нас теперь страна большая. Есть куда ссылать. Думаю – в Сибирь.

Мне было непонятно, что это за силы, которые поднимают людей в одном месте и швыряют их, как мусор, на край света.

Весь июль жара стояла неимоверная. К обеду горячий воздух раскалялся так, что можно было дышать только через платок или рубаху; киселеобразное слоистое марево, висящее над долиной ближней речки Рэут, заметно шевелилось. С утра дядя Ваня с женой ведрами таскали из речки воду и поливали свою гарбузарию. Я прятался от солнца в подсолнухах. Даже читать не хотелось. Бедная Флорика равнодушно наполняла свой живот травяной жвачкой и время от времени вскидывала голову и обмахивалась хвостом, отгоняя мух и оводов.

В тот день жара была особенно удушающей и нестерпимой. Я едва дождался полудня, взял свою торбу, и мы с Флорикой спустились в низину.

– Давай, Павлуша, к нам в халабуду, – позвала тётя Маруся.

Там на полу уже был расстелен кусок рядна, на котором она выставила снедь: мамалыгу, вареную картошку, молоко. Я достал из торбы своё: бутылку кипяченого молока, хлеб и кусочек брынзы. Пришел дядя Ваня, и мы стали обедать. Я съел пару картошин, соседи попробовали моей брынзы. А после всего дядя Ваня вдруг достал из ведра небольшой арбузик, постучал по нему ладонью – звенит! – и сказал:

– Господи, благослови пищу нашу.

Он разрезал арбуз по-молдавски на скибы и весело сказал:

– Налетай, ребята.

Да, яство было вкуснейшее.

– Сколько раз на фронте, – вдруг вспомнил, просветлев лицом, дядя Ваня, – я представлял, как после войны буду на своей земле есть свои арбузы.

Похоже, что фронтовая его мечта сбылась. Мы с дядей Ваней вышли из шалаша. На шоссе было тихо. Видимо, машинный поток закончился.

– Наверно, всех кулаков подняли?

– Кто знает? А ты подумай, сколько им по такому пеклу ещё ехать? Сначала в машинах, потом в телячьих вагонах. До Сибири далеко – несколько тысяч километров.

После обеда мы ещё немного посидели в прохладе шалаша. Даже прилегли вздремнуть: сильно тянуло ко сну. Но не прошло и получаса, как вдруг все разом вскочили: резко подул прохладный ветер.

Ещё через несколько секунду произошло невероятное: будто кто-то выстрелил из огромной воздушной пушки, и в нас ударил тугой, как стальная пружина, сильнейший залп холодного воздуха, который мгновенно опрокинул и разметал наш шалаш. Оказавшись без укрытия, мы увидели ужасающую картину: вдоль долины на нас двигалось чёрное чудовище. Это была невиданная по величине, длинная, до самого горизонта, черная как сажа туча с загибающимися, сверкающими молниями, краями, которая двигалась прямо на нас на уровне, казалось, человеческого роста. Я оцепенел от страха: никогда ничего такого я ещё не видел. Туча-чудовище приближалась к нам на фоне чистого голубого неба, не замутненного ни единым облачком, и надвигалась она неотвратимо, с немыслимой быстротой, заполняя собою всё окружающее пространство. Вид этой стихии был настолько могуч и грозен, что подавлял всякую способность двигаться и соображать. Наши бедные коровы задрали вверх свои рогатые головы и жалобно мычали. Мы все, и люди, и коровы, замерли в каком-то ожидании, не зная, что делать.

Когда передний край тучи накрыл нас, стало необычно тихо, лишь что-то шипело в жутко наэлектризованном воздухе, и тут мы увидели, что вместе с шумом идет вал какой-то новой плотной массы. Через несколько мгновений эта масса, оказавшаяся водой, обрушилась на нас – это был не дождь, а сплошной поток, непрерывно изливающийся откуда-то из чрева черной стихии. Низина, в которой мы находились, стала быстро заполняться водой.

– Давайте, бегом на дорогу! – закричал дядя Ваня.

Они с женой схватили за веревку свою корову и двинулись к холму. Я ухватил свою Флорику за хвост, и мы галопом поскакали следом. К тому моменту, когда мы уходили из низины, её затопило: уровень воды был по колено.

Мы выбрались на шлях, и оказалось, что дорога тоже вся залита. Рядом шумел Рэут, и необъятно разлившиеся воды его неслись со страшной скоростью мимо каменоломен. Вот-вот вышедшая из берегов речка затопит всё. Впереди дорога шла в гору.

– Быстрей, Павлик! – подстегивал дядя Ваня. – Давай, вверх по дороге!

Моя Флорика и без команды понимала, куда надо идти. Она уверенно пошла в гору, таща за собой меня.

Худо было то, что в какие-то моменты, мы, люди, хорошо знавшие местность, вообще не понимали, куда идти. Сплошные потоки, льющиеся с неба, не позволяли разглядеть ни дорогу, ни другие предметы, и мы полагались только на коров.

За очередным холмом шоссейка, которая вела в город, продолжалась, и мы брели по ней по пояс в быстро текущей воде, ориентируясь только на торчащий из воды ряд телеграфных столбов. На что ориентировались наши Флорика и Пеструха, не знаю, но они ни разу не сбились с каменистого основания дороги. Так мы почти вплавь отмахали километра два, когда небесный поток прекратился, однако с мутных туч что-то еще цедилось. Впереди нас развиднелось, и мы увидели нескольких мужчин и женщин, которые, как и мы, шли со скотом.

Наконец, показалась окраина Пэмынтен.

За последний час мы навидались и натерпелись такого, что совсем не удивились открывшемуся зрелищу разорения: стены двух крайних саманных сараев были повалены, рядом с ними валялись серые кучи лампача, с трех домов были снесены крыши из дранки и перевернутые лежали на огородах, посреди одного из дворов стоял пожилой плохо одетый мужчина и молча смотрел на лежащую на земле крышу, возле другого дома на табурете сидела женщина с непокрытой головой, она держала на руках грудного ребенка и плакала, несколько крупных акаций были сломаны или выворочены с корнем.

Но самое странное, что мы увидели, было то, что около десятка «студебекеров» с подневольными пассажирами стояли на шоссе в воде, уровень которой всё ещё доходил до буферов. Мы вынуждены были проходить рядом с машинами – другой дороги не было. И мы близко увидели сидящих в кузовах: это были не только давно не бритые и казавшиеся одичавшими мужчины, но и пожилые, и совсем молодые женщины с измученными лицами, и плачущие дети, среди которых были и грудные. Вероятно, машины застряли тогда, когда начался ураган.

Ну, какие это враги, особенно, дети, думал я. Хотелось чем-то помочь этим несчастным, попавшим в беду. Но чем, как?

Красноармейцы, сидящие в кабинах, курили и, казалось, были безучастны ко всему происходящему.

Проходя вдоль колонны, я вдруг сверху услышал тихое:

– Мэй, бэете![3] – ко мне, да, да, оказывается, именно ко мне – обращалась пожилая женщина, очень похожая на матушу Зановию, младшую мамину сестру, живущую где-то в селе. Но это была не матуша Зановия. Женщина сказала шёпотом:

– Держи письмо, – и протянула мне треугольник.

Я быстро взял письмо и спрятал за пазуху мокрой рубахи.

Вскоре мы с Флорикой добрались до дома.

Я достал треугольник, и с удивлением прочел адрес, куда его нужно было отправить: «Москва Сталину». Развернул письмо, в нем химическим карандашом неровными буквами (видно было, что писали не за столом) по-молдавски была написана просьба о помиловании.

На следующий день я купил на почте марку за четыре копейки, наклеил на треугольник и опустил его в почтовый ящик.

Дошло ли послание по адресу, не знаю.

За «дамским пальчиком»

1949

Бельцы

Толяну Морару было лет пятнадцать. Длинный и плоский как доска, в отличие от нас, пацанов помладше, которые с весны и до сентября ходили в одних трусах, он носил сатиновые шаровары и футболку. Он быстро бегал – догнать его никто не мог, – был невероятно вёртким и ловким и хорошо играл в футбол. По этой причине во время летних налетов на сады селекционной станции он был неуловим, хотя не раз за ним гнались, однажды даже – верхом на лошади. Он не просто убегал от преследователей, а ловко и неожиданно маневрировал, делая ложные шаги и выпады, и всегда ускользал.

Я с ним не водился: Толян был почти взрослый, намного старше меня. Обычно мы играли с его младшим братом Витькой, моим ровесником. В тот день я пришел к ним домой и застал Витьку в постели: оказалось, он растянул связку на ступне; мать приложила к ноге лист лопуха, сверху крест-накрест перебинтовала и велела лежать. Мы с Витькой стали играть в шашки, но тут появился Толян, как всегда готовый к новым делам и приключениям, и сказал:

– Айда, кто со мной?

– Я не могу, – сразу заявил младший.

– А ты, Пашка? – спросил Толян меня.

– Не знаю, – ответил я. – А что надо делать?

– Дамский пальчик любишь?

– Виноград, что ли?

– Ну, да.

– Люблю, но он же еще зеленый.

– Я знаю одно место, где есть спелый.

Хорошо было известно, что Толян в таких делах, как обчистить чужой сад, был большой специалист. Но было известно и то, что виноград в наших местах поспевает только к концу сентября. А – чтобы в августе …

– Это особый сорт, – пояснил Толян. – Называется гибрид.

Я всё ещё сомневался:

– Не знаю …

– Да я сам был там, на опытной деляне. Это недалеко от мехдвора. Правда, не на всех кустах кисти созрели. Надо выбирать … Есть много спелых … Надо смотреть по цвету. Спелые – они чуть желтее …

Совершение набега на казенный сад в нашей магале не только не осуждалось, но было своего рода доблестью. Всякий уважающий себя пацан признавался своим, если участвовал в таком набеге.

Когда старшой, почти парубок, уверяет, что сам был там и сам пробовал, в это трудно не поверить. Но, по правде говоря, мне не хотелось идти с Толяном. Он не был ни другом, ни приятелем, никогда ни в каких делах вместе с ним я не участвовал, и вообще он был из другой, пока чужой для меня, компании. Я хоть и был много младше его, хорошо знал правило, без соблюдения которого идти на дело было нельзя. Правило простое – взаимовыручка. Подельники должны быть готовы выручить друг друга. А про Толяна я ничего не знал.

– Виноград зеленый … – упирался я.

– Ладно, раз ты трусишь, пойду я один, – заявил Толян.

Трусость – самый нестерпимый и унизительный грех, в котором может быть обвинен пацан.

– Я не трушу, – сказал я.

– Нет, трусишь.

– Неправда.

– Да я же вижу, что у тебя коленки дрожат …

Это было слишком! Допёк он меня:

– Ничего не дрожат. Пошли.

Витька дал мне старую рубаху, чтоб было куда – за пазуху – засовывать гроздья. И мы пошли.

Дом семьи Морару был на окраине Пэмынтен, на улице Зеленой. Через дорогу на территории бывшего румынского монастыря после войны расположились громадные угодья селекционной станции: большой парк – место наших тайных игр, – контора и научные лаборатории в здании монастыря, мехдвор с тракторами, комбайнами, косилками, молотилками. Дальше шли сады, виноградники, опытные деляны различных сортов пшеницы, ржи, кукурузы, подсолнечника, сои и многих экзотических культур, в том числе – даже хлопка. Все сады и виноградники, рядом с городом, были огорожены либо плотным без щелей дощатым забором высотой около двух с половиной метров, либо таким же высоким забором из колючей проволоки. Второй линией ограждения за забором служили высоченные деревья, которые мы называли дикой акацией. Деревья были посажены очень часто, и иголки, длина которых достигала сантиметров двадцати, внизу смыкались между собой так, что пролезть между ними, не поранясь, было невозможно.

Мы долго шли вдоль дощатого забора. Где-то в середине пути Толян остановился и сказал:

– Виноградник здесь.

Он указал на небольшой пролом, прямоугольную дыру в заборе, у самой земли размером со страничку школьной тетради. Через такую дыру могла бы пролезть кошка или курица, а вот животное побольше уже не пройдет. Я лёг на землю и приник к пролому, но ничего, кроме острых игл акации, не увидел.

Если бы я знал, какую странную роль в предстоящей операции сыграет эта дыра!

– Надо идти дальше, – объяснил Толян. – Там будет колючая проволока. В проволоке есть проход. И мы спокойно через него попадем в сад.

Будем ли мы на обратном пути пользоваться тем же проходом, Толян не счел нужным мне сообщать. Мне ничего не оставалось кроме, как полагаться на своего старшего партнера. Хотя это было не по правилам.

Не нравилось мне и то, что мы всё время шли по дороге, усеянной мелкими острыми камешками. Толяну – что? – он был в сандалиях, а я – босой. Но шёл – куда деваться.

Наконец, мы прибыли к месту, где в колючей проволоке был сделан проход. Место было знакомое: в прошлом году мы с пацанами совершили два похода за яблоками и грушами. И всё – через этот проход. Но рядом мы оставляли одного «на атасе».

Сейчас, кроме нас с Толяном, никого не было.

Мы пролезли через проволоку, потом между стволами акации, здесь они росли реже, и оказались в яблоневом саду с обвисшими ветками тяжелых, почти созревших плодов апорта и антоновки.

Яблоки в этот раз нас не интересовали.

– Где виноградник? – спросил я.

– Надо идти обратно, – сказал Толян.

Мы снова потащились вдоль колючей проволоки, дощатого забора и акаций, но теперь – по вспаханной земле яблоневого сада, в обратном направлении. От сада тянуло кисловато-медовым ветерком, который слегка кружил голову. Наконец, шагов через триста показались ярко-зеленые шпалеры виноградника, которые рядами тянулись к мехдвору.

– Вот! – тихо сказал Толян, давая понять, что мы пришли к цели.

Мы вошли в виноградник, и в нос круто шибануло химикатами. Каждый сходу начал обследовать кусты, распяленные на туго натянутой проволоке. Толян пошел между крайними шпалерами, я – между следующими.

Я осматривал висящие на кустах гроздья, это на самом деле был дамский пальчик. Кисти были необычно больших размеров, но сплошь, сколько я видел, были насыщенно-зеленого цвета, сильно облитые бордосской жидкостью. Конечно, незрелые. Я быстро продвигался вдоль шпалеры и расстраивался всё больше и больше, – везде было одно и то же – зелень. Обманул Толян, с досадой подумал я, начиная злиться на своего подельника. И тут же увидел впереди несколько кустов с более светлыми листьями. Я бросился к ним и был вознагражден: кисти на них были желто-зеленые. Попробовал две-три ягоды – само то! Спелые! Вот это – да!

Кисти не просто росли на кустах, они лежали на проволоке, свисая тяжелым грузом. Чтобы сорвать такую, нужно палец подвести к месту её крепления к лозе и сильно дёрнуть. Я так и сделал, и огромная гроздь отвалилась и оказалась у меня в руке. Но при этом сильно дернулась проволока, и зашевелился весь шпалерный ряд.

И тут …

Тут я вдруг увидел нечто, от чего руки-ноги перестали двигаться. И остановилось дыхание. Впереди, шагах в пятидесяти, стоял человек. Когда и откуда он взялся, было непонятно. Но он молча стоял и внимательно смотрел на меня. Был он небрит, чёрен лицом, одет в серую с темной полоской сорочку и зеленые солдатские галифе, ноги босые. Конечно, это был охранник, кто же другой, – догадался я, с трудом ворочая мозгами. Однако страх нагонял не столько он, сколько огромная кавказская овчарка, которая стояла рядом с охранником и тоже, не подавая голос, смотрела на меня; взгляд её острых глаз был настолько сосредоточенным, что казался гипнотическим.

В моём мозгу что-то быстро переключилось, и дальше процесс мышления-говорения-движения-осмысленных действий пошёл рывками.

– Атас! – тихо пискнул я, и мой приятель отреагировал мгновенно.

Толян, нажав на проволоку, быстро вскинул своё плоское тело и, мигом перелетев через шпалеру, в три прыжка оказался у забора. Я же из-за малого роста не мог, как он, перепрыгнуть через проволоку, но как только рванул с места и побежал к выходу вдоль шпалер, в тот же миг неспешным галопирующим аллюром в мою сторону поскакала овчарка.

Ужас парализовал ту часть моего мозга, которая заведует здравым смыслом. С этого момента время почти остановилось и разделилось на несколько ме-е-едленных, ме-е-е-е-е-е-едленных кусков, в течение которых, действуя на автомате подсознания, я за несколько мгновений сделал с десяток таких движений, на которые в обычном состоянии понадобилось бы несколько минут.

Собака быстро приближалась, оскалив пасть – но ещё быстрее я доскакал до акаций – Толян стоял уже у забора, готовясь к прыжку через него – я успел крикнуть: «Помоги!» (надо было бы крикнуть: «Помоги мне: подсади, чтобы я мог дотянуться до зубцов забора!», но на такое длинное предложение не было времени) – а Толян то ли не слышал, то ли не хотел возиться со мной – ОН НЕ ОГЛЯНУЛСЯ – он подпрыгнул, повис на заборе, легко подтянулся и сел сверху между зубьями досок – я крикнул: «Эй!» – но он в мою сторону даже НЕ ПОСМОТРЕЛ – в следующий миг он спрыгнул с забора и оказался на другой стороне – «Г-гад!» – успел крикнуть я (надо бы заматериться, но не было времени) – что же делать, метался я – и кинулся напролом сквозь длинные колючки дикой акации – что-то больно кольнуло в левую ягодицу – ничего, пускай колет – и тут я увидел внизу забора тот самый пролом величиной с тетрадный лист – не думая, пролезу-непролезу, кинулся в этот пролом – быстро просунул сначала правую руку, потом с трудом голову – потом, подгребая правой рукой, чуть продвинулся – просунул левое плечо, потом левую руку – наконец, опираясь правой и левой руками, протащил всё остальное – и … оказался по другую сторону забора.

Еще через пару секунд в проломе показалась оскаленная морда овчарки, которая, наконец-то, подала голос – зарычала. Но теперь я знал, что ничего она со мной не сделает: в дыру-то ей не пролезть.

И я понял: опасности больше нет. Я спасен!

Встал на ноги. Из раковины левого уха шла кровь: видать всё же зацепился за забор. Из левой ягодицы торчала длинная стрела акациевой колючки. Я выдернул её, но боли не почувствовал. Наверное, был в шоке …

Далеко по дороге лёгкой иноходью бежал Толян, и было видно, что футболка спереди у него сильно оттопыривается: дамского пальчика он успел-таки набрать. Бежал он почему-то в сторону, противоположную его дому.

Я тихонько поковылял домой.

Потом, позднее несколько раз я проходил мимо той дыры в заборе, трогал доски – они были крепкими, – осматривал землю – она была плотно утрамбованной – и никак не мог понять, как же мне удалось пролезть через такое маленькое отверстие.

Больше мы с Толяном не пересекались. При случайных встречах он делал вид, что не видит меня. Я тоже избегал его.

Володя

1952–1953

Бельцы

После того, как дружки Жорки Рыжего побили братьев Белооченковых, мы стали остерегаться. Такого ещё не было, чтобы чужие на нашей территории обижали наших пацанов.

– Мы с Сашкой шли себе по улице, – рассказывал Гриня, старший из братьев. – Поймали нас в конце улицы Островского. Там, где колодезь и кустики у забора … Мы пошли было к ведру у колодца – водички попить. Из-за кустов встали трое. Мы поначалу – ноль внимания: не в сад же чужой полезли – колодезь-то общий, при дороге. Ну, а эти трое – к нам. Наставили ножики и говорят: «Деньги есть?» А откуда у нас деньги? «Гони деньги!» – кричат. «Нету» – отвечаю. Мы в одних трусах, и так видно, что при нас ничего нет. Они давай нас бить по морде. Потом спрашивают: «Жора, что делать с этими мудаками?» Выходит еще один. Роста небольшого, в шароварах, синей майке. Голова рыжая, морда конопатая. «Я, – говорит, – знаю, что делать». Подошел ближе, вытащил из кармана финак, сует мне в нос и спрашивает: «Вы пионэ-э-эры?» «Какие, – говорю, – такие пионэры?» «Красные ошейники носите?» Мы молчим: когда в школу ходим, конечно, надеваем галстуки. А сейчас – лето: никто в них не ходит. «Молиться умеете?» Мы молчим. «Отче наш знаете?» Опять молчим: откуда нам знать, мы в церковь не ходим. «Значит, вы пионэры … Навроде жидов. Значит, должны нам денежку платить. А кто не платит, тому мы делаем обрезание, как жидам». Тут Жорка подал знак дружкам, и с нас начали сдергивать трусы. Я не выдержал, вырвался, кому-то дал в рожу, и – ходу. Сашка за мной. Еле ноги унесли.

Братья Белооченковы были пацаны правильные – во вранье не замечены. И не хилые: Грине было тринадцать, Сашке, как мне, – двенадцать.

– Жорка – что ли бандеровец? – спросил Володя. Про бандеровцев, которые у пионеров вырезают на спинах кресты, мы слышали от взрослых. Правда, видеть их не приходилось.

– Не знаю. Вроде бы, нет. Но большие пацаны говорят, с ним лучше не связываться.

– Они, взаправду, хотели сделать обрезание?

– Не знаю …

– Верно, попугать хотели?

– Вот нас и попугали.

О Жорке Рыжем мы слышали, но почти ничего не знали. Появился он в нашей магале недавно. Было ему лет пятнадцать. Нигде не учился, не работал. Жил в том месте на улице Островского, о котором рассказывал Гриня, с глухой, молчаливой бабкой в старом доме, расположенном в глубине неогороженного участка, на котором росло несколько ореховых деревьев, одичавших яблонь и вишен. Слышали, что он был связан с какими-то урками, те вроде кого-то где-то раздели. Но то слухи.

Мы с Володей раньше бывали на той улице, однако после грининых рассказов, решили обходить опасные места стороной.

Володя Хлыстун был неходячий. Калека. Надо бы написать – колясочник, но в те времена ни у кого из неходячих колясок не было. Отец его, дядя Ваня, из досок сколотил ящик, приспособил к нему два колеса от велосипеда и большую скобу. Доски покрасил в зеленый цвет – получился возок. Вроде коляски. В этом возке, взявшись за скобу, Володю возили его мама – тетя Настя, иногда Гриня или Сашка. Чаще, конечно, я.

Дядя Ваня шоферил. В будние и выходные дни был в рейсах. Часто по нескольку дней. Он работал на трехтонном грузовике «зис» и возил грузы по всей Молдавии. Но случались и недолгие рейсы с коротким плечом, например: загрузка у каменоломен известняка и выгрузка у ближнего села Стрымба, где работали дорожники. И тогда дядя Ваня приезжал на обед домой, а после обеда брал беспомощного Володю на руки и сажал в кабину. Рядом разрешалось садиться мне. Дядя Ваня заводил мотор, и мы ехали в небольшое путешествие. Сделав несколько рейсов, мы съезжали к стрымбецкому озеру, и дядя Ваня заливал в радиатор, из которого уже валил пар, прохладную воду. Потом вдруг говорил мне:

– Ну-ка, Павлуша, садись на моё место.

Не чуя ног от радости, я садился на место шофера, дядя Ваня рядом.

– Бери руля. Заводи …

Руль казался громоздким, как колесо телеги. Я судорожно обхватывал это колесо и нажимал на кнопку стартера.

– Газу дай …

Я с трудом доставал правой босой ногой до педали газа. Жал.

– Не так сильно … Теперь сцепление …Коробку передач передерни… Отпускай сцепление … Газ … Поехали …

Но мотор почему-то тут же глох.

– Давай, снова … Только плавнее …

Я всё повторял, отжимал сцепление плавно, и – вот это, да-а-а! – машина ехала. А я управлял ею.

– Молодец, хлопец … теперь руля выворачивай вправо …

Мы ехали несколько минут вдоль озера, пока не показывался шлях.

Так повторялось несколько раз, и дядя Ваня говорил:

– Ты чувствуешь машину. Быть тебе шофером.

Мы с Володей были рады еще потому, что в таких поездках видели новые места и много интересного.

Я с нетерпением ждал очередного приезда дяди Ваниной машины МШ 64–58. Это всегда было событием. Подрулив к дому, Володин отец резко осаживал своего «зиса», глушил мотор. Потом, не спеша, громко хлопая дверкой, соскакивал со ступеньки и весело говорил:

– Здорово, хлопцы! А кто сегодня поедет со мной в Реуцел, мешки с зерном возить?

Мы с Володей были всегда готовы.

Обычно летом я пас Флорику, но в то лето я часто прибаливал, и отец привёз из ближней деревни Пырлица парня лет шестнадцати, который согласился за меня пастушить. Его звали Гица, он был молдаванином, но по-русски говорил вполне прилично. Утром чуть свет он укладывал в торбу еду и уходил с нашей Флорикой на пастбище. Вечером после захода солнца Гица заводил корову в сарай, и его звали за стол – с нами ужинать. После ужина мы с ним укладывались: я на кровати на набитом сеном тюфяке, Гица на софке на таком же тюфяке. Гица начинал рассказывать что-нибудь, чаще всего это были молдавские сказки про находчивого крестьянского парня Иона. Повествование шло то на русском, то на молдавском языке. Запомнилось, как в одной сказке волшебный петух говорил боярину:

Ку-ку-ри-гу, боермарь!

Дас пунгуца ку дой бань.

(Кукареку, барин!

Подай монетку в два бани.)

Петух в той сказке был какой-то особенный, бессмертный: его убивали, а он всё оживал, неожиданно являлся и снова кричал своё «кукуригу».

Поскольку Гица взял заботу о Флорике на себя, я оказался свободен, и мы с Володей на возке путешествовали по городу и окрестностям. Володя так же, как я, был книгочеем, но без посторонней помощи добраться до городской библиотеки не мог. Обычно раз в неделю мы ездили в библиотеку – это было далеко. Получив книги – выдавали каждому не больше двух названий, – в изнеможении добирались домой, прятались где-нибудь в холодке под акацией и каждый уединялся и погружался в любимый процесс. Читая, мы могли не разговаривать несколько часов.

Какой болезнью болел мой друг, я не знал. Не знали этого и его родители. Года четыре назад их семья приехала в наш город с Украины. Им сказали, что у нас есть хороший еврейский доктор, специалист по ревматизмам. В то время Володя немного ходил, с трудом переставляя, как ходули, высохшие ноги. Показали его знаменитому еврею, но тот не сказал ничего обнадеживающего. Через год Володя уже не ходил. Возили его и в деревню Обрежа к известной знахарке бабе Лиде. Та сказала, что болезнь не отступит, и дальше будет хуже.

Володе шел семнадцатый год, но он весь высох, руки и ноги истончились и стали как у десятилетнего, грудь сузилась и стала бочкообразной, спереди вырос горб, стриженая под ноль голова вытянулась тыквой, а лицо покрылось мелкими морщинами, из-за чего многие незнакомые люди принимали его за гнома-старичка. Единственное, что у него росло, и довольно быстро, – половые органы.

Во время купания в Рэуте, где все были голышом: и дети, и взрослые мужики, – я видел петушки у мальчишек и большие причиндалы у мужиков. Но то, что при мне по малой нужде вытаскивал из шаровар мой старший товарищ, поражало воображение. Глядя на мой разинутый от удивления рот – всё же разница в возрасте у нас была приличная, – Володя тихо матерился: ему самому всё это было не в радость.

Мы с Володей изъездили нашу магалу Пэмынтены, потом Тиоссы, Цыганию, центр. Бывая в разных местах и встречаясь со многими людьми, мы часто ловили сочувственные взгляды. Володю жалели, и нас никто никогда не трогал и не обижал.

Во время непогоды мы прятались под большим козырьком крыши их дома, или у нас под орехом. Играли в шашки. Почти всегда мой старший товарищ меня обыгрывал. Когда приходили братья Белооченковы или Комары (на самом деле, Скомороховы), играли в домино.

Но самым любимым занятием оставалось чтение. Мне нравились книжки про путешествия, таинственные острова, капитана Немо, Робинзона Крузо. А у Володи уже был другой интерес: он почитывал французские романы, иногда что-то пересказывал из Мопассана, Гюго. Совсем недавно одолел серию книг «Человеческой комедии» Бальзака.

– Вот это книги! – говорил он. – Всем книгам книги. Таких я еще не читал.

Шло время, летние деньки становились короче. Мы продолжали вольные разъезды по нашей магале, со временем совсем забыв о том, что где-то существует опасность.

Я толкал коляску с Володей. Было жарко.

– Попить бы, – сказал Володя, увидев впереди слева колодец. Подъехали. На деревянной колоде стояло пустое ведро, к которому для крепости была приклепана гнутая железная полоса, а дужка была прикована к цепи, навитой на барабан ворота. Я спустил ведро в деревянный сруб. Вода была близко. Ведро наполнилось, и я поднял его. У нас не было ни кружки, ни стакана. Я поднес ведро к коляске, Володя наклонил свою костистую голову и стал жадно пить из ведра. Кожа на спине его натянулась.

Вдруг чья-то рука резко опустилась на его голову и надавила так сильно, что Володя захлебнулся. Чей-то пьяный голос сверху прорычал:

– Пей, сучья морда! Пей! – и тут же отвратительно завоняло сивушным перегаром.

Перегарный голос принадлежал незнакомому парню, который подошел сзади. Его красное – от жары ли, от выпивки ли – лицо было перекошено злобой.

– Пей, вонючий карлик! Пей из нашего колодца! – свирепо приговаривал пьяный незнакомец, пытаясь глубже утопить Володину голову в ведре; было непонятно, почему он так злобится.

Я дёрнул ведро, и Володя, мотнув головой, сбросил пьяную руку, выпрямился и закашлялся. А чуть отдышавшись, он откинул своё хилое бочкообразное туловище назад, набрал в легкие воздуха и, не говоря ни слова, плюнул прямо в морду обидчика. Тот, видимо, не ожидал отпора от убогого калеки и отступил на шаг, вытирая плевок на кирпичной щеке.

В это время подошел еще один. Приземистый крепыш с ярко-рыжей шевелюрой, конопатый. По-видимому, это был сам Жорка. От него тоже несло перегаром.

– Значит, ты плюёшься, гном? – сказал Жорка. – Пьёшь мою воду, пидорас?.. И плюёшься?.. Калека двадцатого века …

Он резким движением схватил скобу и вдруг одним махом перевернул коляску вместе с седоком вверх дном.

Сделав дело, он взял под руку своего дружка:

– Пошли, Джон.

Пошатываясь и мерзко сквернословя, они двинулись по дороге. Поравнявшись с кустами, свернули. И вскоре пропали.

Володя, скрючившись, лежал не траве. На него опрокинулось ведро с водой, сверху лежала коляска со слабо вращающимися велосипедными колесами. Он был мокрый, но целый и невредимый. Когда я вернул возок на колеса и с большим трудом посадил в него моего друга – всё же он был нелегкий, – Володя спокойно сказал:

– Не пойму, чего эти пьяные хари к нам привязались. Наверно, колодец стоит в Жоркином дворе?

Долго после этого случая мы строили планы, как отомстить обидчикам. Мы перебрали массу вариантов: позвать старших парней и разгромить осиное гнездо, взять самопалы и самим их расстрелять, обманом завлечь их на нашу территорию и здесь толпой навалиться и … Но всё было забраковано: старших слишком долго надо уговаривать, из самопала можно не только поранить, но и убить, на такое мы бы не решились, заманить противников к нам тоже вряд ли возможно – они же не дураки …

Со временем обида притупилась, всё худое понемногу куда-то отодвинулось. Потом возникли новые печали.

С приближением осени Володина болезнь обострилась, он стал еще более худым, с трудом поднимал руки, не мог даже есть без посторонней помощи. С каждым месяцем ему становилось всё хуже. Однажды в ненастный день в начале зимы, он сказал:

– Мы уезжаем.

– Куда?

– На родину в город Сватово.

На тетрадном листе медленно, сильно кривя буквы непослушной рукой, он написал мне свой новый адрес.

И он, и я – мы понимали, что больше не увидимся.

Вскоре они уехали. Я написал другу два письма, но ответа не получил. Через три месяца я снова написал. Ответ пришел только через полгода от тети Насти: она писала, что Володя умер.

1956

Бельцы

Прошло года четыре. Я подрос, окреп. Привычно работал с железом – играл пудовыми гирями, по утрам и вечерам выполнял сложный, вычитанный в журнале, комплекс упражнений с тяжелыми самодельными гантелями. Больше года ходил к Кирсанову, известному в нашем городе тренеру по боксу, имел и победы, и поражения на ринге. Кирсанов изредка похваливал мои прямые справа. Сверстники посматривали на мою боксерскую стойку с уважением.

Как-то вечером шел с тренировки домой. На стенке старого клуба на улице Шевченко висела афиша, на которой было написано, что будет показан фильм «Смелые люди». У покосившейся клубной двери стояла толпа пацанят. Дяди Илюши, который обычно был и за киномеханика, и за билетера, почему-то не было. Вход в клуб закрывал своей фигурой невысокий парень с рыжей головой. В сумерках я не сразу узнал его. Это был, конечно, Жорка, которого я давно не видел.

Интересно, что ему надо от пацанов, подумал я, а когда подошел ближе, понял, что идет торг из-за денег. Сколько я себя помнил, билеты у дяди Илюши были по 20 копеек. В течение многих послевоенных лет цена сеанса не менялась, и все это знали. Но Жорка, по-видимому, решил спекульнуть.

– Дяденька, – канючил один из пацанов, – у меня всего 20 копеек. Только на билет. Больше нет.

– Билет подорожал. Гони 30 копеек, – отвечал Рыжий.

– У меня столько нет.

– Тогда стой, пропусти других.

Но у других было то же. Они понуро стояли и не знали, что делать: лишних копеек, видать, ни у кого не было.

Я подошел ближе.

– Зачем обманываешь пацанов? – спросил я у вымогателя.

– А ты кто такой?

Я вплотную подошел к Жорке. На удивление он оказался почти на голову ниже меня.

– Ты чо? – спросил он, отодвигаясь.

– Не тронь пацанов!

– Чо те надо, фраер?

– Не трррро-о-онь пацанов, гад! – всё больше свирепея, повторил я и, взяв за грудки, чуть приподнял Жорку.

– Ты чо, ты чо, ты чо … – засуетился Рыжий, вырываясь из моих рук, и, косолапо пятясь, быстро юркнул куда-то за угол клуба.

Я вошел внутрь помещения и увидел дядю Илюшу, который возился с аппаратурой. Увидев меня, он замахал руками:

– Подожди, я щас …

– Билеты будете продавать?

– Конечно.

– А почем?

– По 20 копеек.

Как всегда, дядя Илюша был наш человек.

Жорку Рыжего я больше не видел.

Не надо было!

1953

Бельцы

В моём детстве было много всякого оружия. Часто во время игр мы находили на дне поросших бурьяном овражков, которые ещё не так давно были окопами, помятые каски, спутанные пулеметные ленты, много пустых гильз, обоймы с нестреляными патронами и даже винтовки и автоматы. Всё было сильно заржавлено и не годилось для дальнейшего использования, кроме пороха. Но иногда винтовочный ствол после терпеливого вымачивания в керосине удавалось отчистить от ржавчины и использовать для изготовления самопала.

Обычно самопалы делались из медных или стальных трубок. Трубка обрезалась в виде миниатюрного подобия старинной пушки и прикреплялась к небольшому ложу, выпиленному из куска дерева. К маленькому отверстию в тыльной части трубки на резинке прижималась головка спички. Если в трубку насыпать немного пороха, а потом вставить несколько дробинок и закрыть пыжом, то – всё: самопал к бою готов. Достаточно чиркнуть коробком спичек по головке, спичка загоралась, и её огонь через прорезь проникал в ствол. Порох воспламенялся и происходил выстрел.

Такие самопалы были почти у всех пацанов. Каждому хотелось пострелять. Но стрелять дома или на улице было не принято: наши мамы очень не любили это увлечение и пугались выстрелов, а отцы – у кого они были, – бывшие фронтовики, только посмеивались: «Ничего, пускай …». Был самопал и у меня. Вместе с пацанами мы уходили на пустынный глодянский шлях, где в придорожных широких кюветах устанавливали самодельные мишени и соревновались в стрельбе.

Никто никогда не играл с самопалом, а шутя, не целился в другого. Никто. Никогда. Занимались этими делами скрытно, опасаясь посторонних. Всё ж – оружие огнестрельное. Запрещенное.

Однажды я помогал дедушке Николаю. Ему зачем-то понадобилась старая рессора, и он послал меня за сарай, посмотреть, нет ли там в куче старого железа того, что ему нужно. Рессору я нашел быстро, но нашел ещё кое-что – старый австрийский ствол с надписью на тыльном утолщении «Menlicher». Ствол был в хорошем состоянии, причем даже не заржавленный.

Дедушке я, конечно, ничего не сказал и, таясь от любопытных взглядов, начал из ствола мастерить самопал. Особенно долго пришлось возиться с пропиливанием запального отверстия и вырезанием деревянного ложа с двумя ручками, – чтоб было как у немецкого автомата. Никто из домашних не догадывался, чем я занимаюсь.

Недели через две всё было готово, и я позвал своего приятеля Лёньку Бомбу. С Ленькой мы учились в одном классе, хотя он был на три года старше меня. Бомбой его звали, наверное, из-за странного устройства большой стриженой под бокс конопатой головы, которая немного кривовато была приклёпана прямо к туловищу, как головка артиллерийского снаряда к гильзе. Когда он разговаривал, то разворачивался к собеседнику всем своим голово-туловищным корпусом.

– Ну-ка посмотри, – сказал я, показывая своё произведение Лёньке. – Оцени.

– Вот это – да, – восхищенно сказал Лёнька, рассматривая самопал. – Вот это пушка! На стволе есть даже мушка и прицельная планка. А порох есть?

– Есть, навалом.

– А у меня есть утиная дробь и картечь.

Сговорились: завтра за городом провести пробные стрельбы.

На следующий день после школы Бомба пришел ко мне с двумя спичечными коробками, в которых была дробь и картечь. Я уложил в мешок свой «менлихер» и кусок доски – мишень, в карманы положил коробки спичек и пороха. Мы пошли.

Дорога предполагалась неблизкая, потому что надо было найти место для стрельбы: чтобы оно было и безлюдное, и безопасное. Мы долго бродили по рышканскому шляху, но так ничего подходящего не нашли. Наконец, изрядно подустав, набрели на тропинку между частными полями, которая упиралась в холм. Место показалось безопасным. Правда, у холма какая-то тётка окучивала картошку, но до неё было больше полукилометра. Вряд ли наши выстрелы обеспокоят женщину, подумал я. И ошибся.

Мы приготовились. Ленька установил доску-мишень и отсчитал двадцать шагов. Я засыпал в ствол немного пороха, затолкал шомполом бумажный пыж, потом пять дробинок, присел на одно колено, прицелился, чиркнул коробком по запальной спичке и – выстрелил. Из ствола вырвался огромный сноп пламени и над полями прокатился такой грохот, будто жахнули из царь-пушки. Тётка на холме приостановила работу и издалека погрозила нам поднятой тяпкой. Лёнька подбежал к мишени и радостно прокричал:

– Е-е-есть! Две дробины попали!

Тётка продолжила своё тяпание. Я перезарядил самопал. Теперь вместо дроби я вложил две картечины и передал ствол Бомбе. Он долго целился, тоже с колена, наконец, выстрелил. Снова раздался неимоверный грохот; я кинулся к мишени и едва успел разглядеть застрявшую в доске картечину, как сверху до нас донесся крик:

– Эй вы, бандиты!

Кричала тетка с тяпкой. Однако откуда ни возьмись, из-за холма выскочили ещё две женщины. С устрашающими возгласами они втроём бросились с тяпками вниз, или, может быть, сделали вид, что бросились. На нас с Лёнькой.

– Бандиты! Бандеровцы! – кричали женщины, потрясая тяпками – Счас мы вам покажем!

Что было делать? Мы с Ленькой побросали всё своё огнестрельное барахло в мешок и – ходу!

Через несколько мгновений добежали до лесополосы. Ну а там среди деревьев – ищи-свищи. Женщины, видать, тоже одумались. Остановились.

– Да-а-а, – сказал Бомба, переводя дух. – Много шухера наделал наш «менлихер».

Мы продолжили путь домой, уже не спеша.

Несмотря на некоторые неудачные моменты, испытание нового оружия можно было считать успешным.

– А как точно бьёт! – не унимался мой приятель. – Главное, кучно.

– Да, – соглашался я. А про себя подумал: «Что мне теперь делать с этим самопалом? Это ж не просто пукалка».

В течение следующей недели Ленька предлагал побродить с самопалом по полям, поохотиться подальше от людей. Я и не отказывался, и не соглашался. Тянул.

Наступил воскресный день. Мои родные ушли в церковь, и я решился. Положил в мешок ствол, по карманам рассовал припасы и двинулся в направлении глодянского шляха, где было много лесополос. Надо, задумал я, попробовать пострелять по живым мишеням: может быть, по воронам, лесным голубям, а, может, по зайцу или лисе. Если повезет.

Дошел до лесополосы и пошел вдоль неё по дороге. Деревья, освещенные радостным весенним солнцем, благоухали молодой зеленой силой: здесь росли и крепкие дубки, и щетинистые сосенки, и мелколистные акации, и пирамидальные тополя, и неприметные карагачи, и благородные грецкие орехи, и одичавшие вишни и яблони, и абрикосовые деревья. Это была мичуринская лесополоса, одна из многих, посаженных всего шесть-семь лет назад вдоль и поперек по всей безлесной Бессарабии.

По полю с пробившимися всходами то ли свеклы, то ли турнепса, перепархивали с места на место три больших вороны, поминутно горланя своё «Ка-а-а-р-р-р! Ка-а-а-а-р-р!»

Вот я вас сейчас, подумал я, доставая из мешка своё оружие. Но как только начал заряжать самопал, вороны подхватились и дружно отлетели на безопасное расстояние. Я закинул ствол на плечо – птицы опять подпустили меня близко, но как только я брал самопал наизготовку, они тут же быстренько улетали подальше. Так повторялось ещё раза два, и стало понятно: вороны знают, что я могу стрелять, и точно знают, когда надо меня опасаться. Они хитры и на расстояние выстрела к себе не подпустят.

Я вошел в лесополосу. Было прохладно и свежо. Здесь было полно живности: воробьи шумными стайками суетились то в одном, то в другом месте. На меня они не обращали никакого внимания, впрочем, как и я на них. Но вдруг над моей головой послышалось хлопанье крыльев и что-то яркое и большое быстро пролетело вперед. Бегом, не прячась, я проскочил мимо густого кустарника и увидел на невысокой пушистой сосёнке большую птицу, которая сидела на верхней ветке. У неё была маленькая головка цвета бледного яичного желтка с высоким хохолком и такая же грудка, а крылья и хвост переливались цветами радуги, от буровато-красного до индиго. Ничего похожего я никогда не видел – птица райская, да и только. Она почему-то не сидела спокойно, а постоянно теребила лапками ветку, вздергивала крылья и издавала довольно неприятные звуки. Я подошел к ней шагов на двадцать, и она, сильно хлопая многоцветными крыльями, взлетела и полетела дальше с теми же странными звуками. Я опять подходил к ней, и она опять улетала. О чем она кричала? Крики были резкие, отрывистые, скрипучие, совсем не соответствующие её красоте.

Нужно было остановиться и оставить птицу в покое. Но я никак не мог понять, что за существо явилось мне. Да и азарт какой-то проснулся. Что ж она не улетает насовсем? Подальше? Вон, вороны улетели и не видать их. Дразнится она, что ли?

И в один из моментов, не совсем понимая, что и зачем, следуя какому-то невнятному посылу – сейчас я ей всыплю! – вскинул свой самопал.

И – выстрелил.

Тут же что-то ударило: не надо было!

Но дело сделано.

Птица камнем упала на вспаханную землю рядом с молодым дубком, и её тревожные крики тут же прекратились.

Я подбежал и остановился, потрясенный увиденным. Райская птица неподвижно лежала на спине, широко раскинув свои яркие, роскошные крылья. На нежной её грудке зависла капелька вишневой крови. Она была мёртвая.

Я еще не понимал, что произошло …

Казалось, еще можно что-то сделать, что-то вернуть. Но – что? Как? Как переделать мертвое в живое?..

В растерянности встал я на колени перед созданием, которое явилось с небес. Большие янтарные глаза живо смотрели на меня без всякого укора и сожаления, будто говоря: «Вот такая я красивая!»

Как же так?.. Я же не знал … Я же совсем не то хотел …

Но тут кто-то сильно сжал мою грудь железными клещами … Трепыхнулось и замерло сердце … Спёрлось дыхание … И вдруг слёзы сами по себе хлынули откуда-то изнутри.

Руками, потому что земля в междурядье была мягкой, я вырыл ямку и уложил в неё убиенное мною существо. Птица оказалась величиной чуть больше голубя, но крылья и хвост были непомерно большие.

Никому я не рассказывал об этом своем отроческом грехе. Иногда кажется, что ничего такого не было.

Но это всё же было. И райская птица тоже была.

Лёнька Бомба еще несколько раз предлагал пойти пострелять. Но я отмалчивался. Предлагал он также купить мой самопал за большие деньги. Я молчал.

Потому что сразу же после «охоты» я утопил свой самопал в выгребной яме.

И больше никогда ни в кого не стрелял.

Сянька

1953

Бельцы

Возрастом он был немного старше меня – лет четырнадцати. Почти парубок. И роста довольно высокого, но казался небольшим из-за того, может быть, что ходил, втянув в туловище стриженую наголо черную голову. Был нелюдим, ни с кем из нашей магалы не общался и, хотя учился в обычной школе и даже вроде перешел в шестой класс, а по возрасту должен был уже заканчивать семилетку, считался порченым. Если с ним кто-то заговаривал, он отвечал односложно, исподлобья недоверчиво глядя на собеседника и шмыгая носом. Сколько помню, из его правой ноздри всегда свисала длинная капля желтовато-зеленой жидкости. Поэтому наша пэмынтенская шпана звала его Шмаркатый. Сянька Шмаркатый.

Когда вечером, возвращаясь с пастбища, он понуро брел за своей костлявой бурой коровой, зад которой как коростой был покрыт засохшими еще с зимы испражнениями, малые пацанята с нашей улицы бежали за ним вприпрыжку и оскорбительно кричали:

Сянька дурак,

Курит табак,

У соседей ворует,

Дома не ночует.

То, о чем кричали, мало походило на правду: Сянька, в отличие от большинства пацанов, был единственным не курящим табак и не лазившим в соседские сады. Да и дома он ночевал, как положено, со своими родителями и братьями. То, что был дурак, тоже подтверждалось не всегда. Но он был единственной доступной мишенью, кого почему-то обязательно хотелось дразнить, обзывать, унижать. Причем все понимали, что делать это можно безнаказанно. Это был какой-то общий негласный сговор, которого придерживалась улица. Многие из тех, кто был постарше, понимали, что, наверное, Шмаркатый не заслуживал, чтобы с ним так поступали. Но так повелось с момента поселения их семьи на нашей улице, и потом уже ничего не менялось.

Сяньку недолюбливали еще, может быть, потому, что в отличие от остальных наших пацанов, тощих и вечно голодных, он был круглолиц и довольно упитан.

Его оскорбляли, не опасаясь за последствия и не думая, что он может дать сдачи. И даже когда он, щерясь по-волчьи и злобно матерясь, нагибался к земле и хватал, что попадало – будь то камень или ком земли – и бросал в пацанов, те переходили в контрнаступление и отвечали ему дружными залпами.

Он еще больше втягивал свою цилиндрическую, приплюснутую сверху голову в плечи и, ухватив корову за хвост, вприпрыжку бежал к своему дому, с позором покидая поле боя.

Вслед ему неслось:

Сянька – С-с-сянька!

Ссянька под себянька.

В финале, загнав свою засратую корову во двор, Сянька люто грозил всем кулаком из-за высокого забора.

Их семья была для всех соседей загадкой. Прибыли они на Пэмынтены откуда-то из-под Сорок, главного цыганского селения. Престарелые отец и мать, двое старших сыновей, ребята здоровые и крепкие, и Сянька, младший, – все были смуглокожими, желтоглазыми с жесткими, как конский хвост, черными волосами. Но они не были цыганами. Говор у них был украинский, а фамилия – Царану – типично молдавская.

Семья Царану, в отличие от большинства жителей нашей улицы Маяковского, построивших свои жилища в первые послевоенные годы, получила свой земельный участок недавно, года четыре назад. И первым делом они построили не дом, а высокий глухой забор. Видать, приучены были жить, отгородясь. А, может быть, – хоронясь и опасаясь чего-то? Потом они быстро, за одну весну и лето, поставила добротный дом из самана и покрыли его, в отличие от нас, голодранцев, не дранкой или толью, а настоящим листовым шифером, что в те времена было большой редкостью. Значит, были у семьи Царану и денежки. Было, однако, и трудолюбие – оно было заметно по достатку в их дворе.

Так, обособясь от всех, они и жили, почти не общаясь с магалой. И мы не знали, что это за люди, чем они дышат. Известно было, что жили они скромно, ни с кем не скандалили; старики возились то по дому, то с коровой, то с поросятами, то в огороде; старшие сыновья шоферили в автоколонне. Никто не слышал на их подворье ругани или худых слов. По субботним вечерам родители и сыновья чинно, по выходному принаряженные отправлялись куда-то пешком, оставив у крыльца здоровенного лохматого пса, бегающего по проволоке. Поздно вечером все так же чинно возвращались. Куда они ходили, никто не знал. Поговаривали, что на собрание какой-то секты. То ли пятидесятников, то ли трясунов. Впрочем, всяких религиозных общин и сект в наших местах всегда было множество.

Соседи долго судачили и, не придя к определенным выводам, решили, что члены загадочного семейства являются «сектантами». Царане-сектанты. Прозвище прилепилось.

Сверстники Павлика – дети войны – хлебнувшие и безотцовщину, и нищету, и голод, привыкшие держаться кучно, с недоверием относились к таким нелюдимым и странным типам, как Сянька. Считалось, что он никчемная личность, ни на что путное не способная.

Так считал и Павлик до поры до времени. Но он ошибался.

* * *

Мы были обычными жителями провинциального городка. Отец работал на маслозаводе вальцовщиком, мать и дедушка с бабушкой обихаживали домашнее хозяйство, я помогал им. У нашей семьи помимо положенного приусадебного участка, на котором мы еще в 46-м году насадили много фруктовых деревьев, было за городом и свое поле: около трех гектаров пашни. Места были хорошие, рядом с полями селекционной станции.

После урожайного 48-го года жители нашей магалы, впервые после войны и голода почувствовали какой-то достаток. Уродилась картошка (тогда еще не знали, что такое колорадский жук), кукуруза, фасоль, свекла и прочая съедобная мелочь, деревья ломились от фруктов: яблок, груш, слив, абрикосов. Но главное, был собран невиданный урожай пшеницы. По субботам над Пэмынтенами стоял плотный пьянящий дух печеного хлеба: в каждом доме дымились печи, в которых хозяйки пекли хлеб. Белый пшеничный хлеб в домашних печах получался удивительно пышным. Никогда в жизни Павлик не ел столько хлеба, вкуснее которого, казалось, нет ничего на свете.

Загородные участки земли были у многих наших соседей, но почему-то не у всех.

Ранней весной мы с отцом на каруце отправлялись в поле. Отец впрягал нашу кобылку в плуг и, наскоро объяснив мне, что делать, сам становился к плугу. Взяв лошадку за узду, я вел её вдоль межи, потом вдоль борозды, а отец, налегая на ручки плуга, вспарывал пласты тяжелого чернозема. Кобыла была совсем молоденькая, слабосильная, часто останавливалась. Отец злился, ругался: «Каличь дохлая!». И так с остановками и руганью (мама потом объясняла мне, что ругань и невыдержанность отца – это всё от его контузий на фронте) мы в течение трёх весенних дней, с восхода до захода солнца, вспахивали всё поле. Потом гектара два с небольшим заборанивали, а небольшой клин, перелог, оставляли под черные пары и пастбище. Сев кукурузы, пшеницы, подсолнечника проходил уже без меня: как все школьники, начиная с четвертого класса, каждой весной я сдавал переводные экзамены в следующий класс.

В летние каникулы моей обязанностью было пасти Флорику. С весны после отёла она хорошо доилась и давала каждый день по ведру молока. Провожая в поле нас с Флорикой, мать, как обычно, клала мне в торбу бутылку кипяченого молока и скибу мамалыги или краюху хлеба, иногда еще кусочек брынзы.

До нашего поля было километра три. Мы выходили на глодянский шлях и, не торопясь, попасом, двигались мимо садов, виноградников и опытных делян селекционной станции. Потом поворачивали к широкой лесополосе. Пройдя с километр вдоль лесополосы, мы выходили на имаш, пастбище общего пользования, – широкую полосу необработанной целины, тянувшейся долиной между холмами на много километров, и уже с имаша заходили на наш участок перелога. Я разматывал длинную веревку и привязывал один её конец к рогам коровы, а другой к стальному штырю, который вбивал в землю. Теперь моя Флорика паслась только там, где я хотел. Она была очень послушной и никогда не сопротивлялась.

А у меня начиналось самое интересное: я доставал завернутую в газету книжку Даниеля Дефо «Робинзон Крузо» и уже через несколько мгновений оказывался далеко-далеко – на необитаемом острове, затерянном в далеком океане. Вместе с Робинзоном я спасался от опасностей, строил укрытие от дождя и холода, искал съедобные плоды, ловил диких коз, обустраивал хижину. Это было время, когда я ступал на земли островов и материков, описанных великими фантазерами и романтиками Жюлем Верном, Фенимором Купером, Марком Твеном, Джеком Лондоном, Аркадием Гайдаром, Владимиром Обручевым, Иваном Ефремовым. Оказавшись странником в неведомых мирах, я не хотел, точнее, уже не мог, расстаться с этими мирами. Я стал читателем детской и взрослой городских библиотек, записался даже в библиотеки Дома учителя и Дома офицеров. Достать интересную книгу было не так-то просто, но я доставал. Читая книги, я не просто фантазировал, а знал, что, помимо окружающего, обычного скучного мира, есть полный опасностей, интересный мир, населенный сильными и добрыми людьми, и стоит немного постараться, и обычный мир сможет стать таким же интересным и богатым.

В то время я еще не догадывался, что на самом деле реальный мир намного богаче, чем книжный: всё зависит от того, как на него смотреть и кто ты, смотрящий.

Отец, увидев как-то меня с книжкой, стал подсмеиваться надо мной: «Какой толк в книжках! Там одна брехня». Мать молчала, но однажды я слышал, как она сказала отцу: «А может наш Павлик через книжки выучится на учителя? Или станет пресвитером в нашей церкви?» Вот, о чем, оказывается, тайно мечтала моя неграмотная мама. Но отец стоял на своем: «Нет, то, что он читает, брехня».

Впрочем, много лет спустя, когда он приезжал ко мне в университет и видел, сколько книг нужно перелопатить, чтобы подготовиться к очередному зачету, он свою позицию изменил. Но тогда, в детстве, чтобы не отравлять себе жизнь, я просто прятался от отца и выбирал такие места, где он не мог видеть меня с книгой.

* * *

Здесь, в поле, не нужно было прятаться, Никто за мной не смотрел.

Близилось время обеда. Тень, отбрасываемая моей тощей фигурой, стала примерно вполовину меньше моего роста, – это означало, что солнце находится в наивысшей точке. Пора, пора …

– Пойдем на водопой, – сказал я своей умной, всё понимающей корове, освобождая её от веревки.

Флорика дружелюбно посмотрела на меня каштановыми глазами и резко мотнула головой – возможно, так она выражала согласие. И мы, палимые июльским солнцем, направились к живительному оазису, небольшому ставку, зеркало которого поблескивало в дальнем конце долины. От нашего поля до него было чуть больше километра.

Ставок был старый, сильно заиленный, наполовину заросший камышом. Коровы, приходя на водопой, заходили на мелководье почти до середины пруда и, вытянув свои рогатые морды, жадно пили нечистую воду. Но мелко было не везде. У гребли были две «бульбоны», где купались пацаны и мужики, – там было с головкой.

Мы с Флорикой, как оказалось, немного припозднились. У нашего става было настоящее коровье нашествие. Южный берег пруда был занят большим, голов в сорок, неожиданно нагрянувшим стадом коров. После водопоя большая часть животных возлежала на потрескавшейся от жары земле и пережёвывала свою жвачку. Остальные жевали стоя, периодически отмахиваясь от оводов.

Стадо было не наше, не городское, по-видимому, из ближнего села. У них, рядом с селом, было свое большое озеро, но вакарь (коровий пастух) почему-то иногда пригонял коров сюда.

Сколько я не смотрел, ни вакаря, ни его подпасков поблизости не было. Всё выглядело странно. И непривычно безлюдно.

Флорика зашла в ставок по самое брюхо и, вытянув морду, начала шумно засасывать мутную воду и толчками перекачивать её в своё огромное бочкообразное брюхо. Этот процесс с перерывами продолжался минут пять. Наконец, чавкая копытами, Флорика выбралась на болотистый берег, потом нашла сухое место, осторожно, словно богомолка перед молитвой, подогнула колени передних ног и вдруг рухнула на землю, испустив мощный утробный вздох. Послеобеденный коровий кайф начался.

Я тоже пошел было к гребле, чтобы искупнуться, и начал было стаскивать с себя ситцевые трусы – всё, что на мне было из одежды. Как вдруг откуда-то с дальнего конца става донесся крик:

– Мэй, бэете! (Эй, пацан!) – я оглянулся. – Иди сюда! – Зов с молдавским акцентом исходил со стороны камышей.

Кто-то оттуда махал мне рукой. Пройдя немного, я увидел, что это был старый вакарь из села Стрымба; раньше я видел его только издали.

Вакарь сидел на срезанной вязанке тростника, а рядом, по колено в воде находились трое дюжих парней, видать, тоже селяне. Неподалеку на сухом берегу, высунув от жары языки, лежали два огромных волкодава. Но самое удивительное зрелище – это еще двое голых пацанов – один побольше, другой совсем маленький и дохлый, – испачканных грязью, которые спинами, со связанными сзади руками, были привязаны друг к другу. Время от времени сельские парни брали белую мякоть разбитого, еще неспелого арбуза и смазывали ими животы и плечи голых пацанов. Тут же на сладкое налетала туча оводов и мух, которые вгрызались в кожу, оставляя после себя кровоточащие ранки. Можно было представить, какую нестерпимую боль причиняли укусы насекомых. Пацаны только хрипели, плакать, видно, уже не могли, и, обливаясь потом, слезами, соплями и кровью, тихо стонали. Лица голых пацанов были настолько изуродованы страданиями, которые, наверное, длились не первый час, что я не сразу узнал в них старых знакомых. Каково же было потрясение, когда в том, кто покрупнее, я признал своего соседа Сяньку, а в маленьком – пацаненка с соседней улицы Ваську, которого звали Васыль Трындысыль.

Впервые в жизни я был свидетелем необычной экзекуции. То, что это была экзекуция, я понял сразу – наказание за какой-то поступок …

Старый вакарь недоверчиво рассматривал меня колючими черными глазами из-под полей своей засаленной паларии (шляпы). Несмотря на жару, он был в одежде – в старой красноармейской гимнастерке, давно утратившей первоначальный цвет, замызганных брюках-галифе; на поясе у него висел большой складной нож в брезентовом чехле; нож был соединен с длинной, до колена, самодельной алюминиевой цепкой. Грязные мозолистые ноги его были босыми.

– А куй ешь? (Чей ты?) – спросил он по-молдавски. Обычно так у нас обращаются к незнакомому человеку.

– Я сын Василия Крёстного – ответил я так, как меня учили. Это звучало так же солидно, как если бы я сказал, что я сын генерала от инфантерии Такого-то. Такова была формула общения.

– Ну штиу. (Не знаю.) – Ещё бы: откуда он, житель села мог знать моего городского отца. – А как зовут тебя?

– Павел Крёстный. – Я объяснил, что мой отец держит здесь свое поле.

– Бун. (Хорошо.) – Вакарь удовлетворенно почесал свой заросший щетиной кадык. Вероятно, человек, который не только имеет, а именно «держит» свое поле, вызывал у него уважение.

Что же здесь произошло? Оказалось, часа два назад Сянька с Васылем залезли на частную бахчу, которую сторожили сельские парни. Арбузы только начали набирать сок, и до настоящей спелости было далеко, но городским пацанам, видно, очень не терпелось их попробовать. По-пластунски они долго ползали по иссохшей растрескавшейся земле и, наконец, нашли два небольших арбузика. Тут-то их и накрыли сторожа.

Не думаю, что инициатива похода на бахчу принадлежала Шмаркатому, – он в таких делах раньше не был замечен, хотя залезть во владения селекционной станции или колхозный – но только не в частный! – сад, виноградник или даже на бахчу среди нас, пэмынтенских пацанов, не считалось грехом. Скорее, подбил его на это Васыль.

Частные владения обходили стороной: все знали, что частникам лучше в руки не попадаться. Уж очень суровы они были на расправу.

Васыль был ровесник Сяньки, но из-за постоянного недоедания настолько худой и тщедушный, что его принимали за девяти-десятилетнего. Как они жили, чем кормились с вечно пьяной мамашей, никто не знал. Васыль был голодный всегда, но при этом сохранял веселый нрав и готовность к участию в любых проделках. Он сильно шепелявил и говорил быстро, проглатывая звуки и слова – «трындел», – так что не всякий мог его понять. Но в любой момент Васыль готов был сплясать по-цыгански, хлопая себя ладошками по тощему животу и грязным пяткам, и исполнить матерные частушки. Знал он и множество стишков «про это» и мог часами цитировать «Луку Мудищева», вызывая восторг подрастающих онанистов. Чаще всего он исполнял частушки про сербиянку, «красотку с красивой поткой»:

У колодца вода льётся,

Сербиянка моется …

Дальше шло описание интимных частей тела сербиянки в таких выражениях, которые детям в школе обычно не преподают.

– Ты их знаешь? – спросил меня вакарь.

Не зная, что ответить, я молчал.

– Ты знаешь, кто эти бандиты? – начиная сердиться, повторил вопрос старик.

Правило «не навреди» было известно каждому пацану: сам погибай, а товарища не предавай.

Однако врать, что я «бандитов» не знаю и отгораживаться от них, как от безродных, не только не имело смысла, но могло ухудшить их положение. А молдаване очень уважительны к родственным связям. Поэтому я сказал:

– Они не бандиты. Мы с ними живем рядом.

– У них есть родители?

– Да, – сказал я. Потом добавил:

– У них хорошие родители. – Хотя это было не совсем так.

Вакарь достал из кармана галифе кисет, свернул цигарку и, закуривая, заметил:

– Воровать нехорошо.

Раньше Павлик слышал, что селяне иногда наказывают воришек тем, что измазывают их голые тела соком арбуза и привязывают на солнцепеке к дереву или кусту на несколько часов. Рассказывали, что жертвы укусов мух, оводов и комаров испытывали неимоверные страдания и после таких пыток долго болели. Сотни ранок от насекомых долго не заживали.

«Бандиты» продолжали надрывно стонать и пытались ворочаться и дергаться, чтобы как-то согнать насекомых. Но те отлетали, а потом роями снова устремлялись на голые тела.

– Отпустите их, они больше не будут воровать, – с мольбой обратился я к селянам. Смотреть на мучения пацанов, пусть даже и недружественных мне, было невыносимо …

Старый вакарь сидел молча, отрешенно закрыв глаза. Казалось, он не слышит ни меня, ни стоны страждущих. Послеполуденное солнце выжаривало мозги и замедляло ход времени. Время не шло, а ползло. И ничего не менялось.

Наконец, вакарь подал знак охранникам бахчи. Те стали развязывать пленников.

Сянька с Васылем, освобожденные от уз, голые и грязные, шатаясь как пьяные, вышли из камышей. Держась друг за друга и, продолжая стонать, даже не стонать, а тихо по-собачьи поскуливать, они проковыляли вдоль берега. Потом вошли в пруд и долго сидели в воде, не двигаясь.

– Передай их родителям, – сказал вакарь, – если их поймают в следующий раз, то отрежут им яйца.

Он встал. Роста оказался небольшого, с меня. Ни на кого не глядя, он резко взмахнул своим арапником, издав громкий звук выстрела.

Волкодавы встали и встряхнулись. Стаду была подана команда на подъем.

* * *

Несколько дней я не видел ни Сяньку, ни Васыля. Никому, тем более их родителям, я, конечно, не рассказывал о том, что с ними приключилось.

Каково же было удивление, когда вскоре я узнал, что Сянька с Васылем почему-то считают меня стукачом и своим недругом. Они стали говорить, что я был заодно со стрымбецким вакарём и, стало быть, причастен к их телесному наказанию.

Верно, я был свидетелем драматических событий, которые с ними произошли. Было очевидно, что они были пострадавшими и за воровство наказаны, как положено, по местным понятиям, но, вероятно, кому-то было не ясно, почему вместе с ними не пострадал и я, а остался в стороне. Именно то обстоятельство – что они были биты, а Фенимор (такое у меня была прозвище) нет, – противопоставило нас. Получалось, что пацаны страдали во время ужасных пыток, а Фенимор любезничал с их палачами. Моя вина, по-видимому, заключалась в том, что я был не с ними. Был рядом, но не заодно!

Короче говоря, в результате какого-то непостижимого для меня способа осмысления произошедших событий я вдруг оказался врагом двух этих страдальцев.

– У-у-у, Фенимог пгоклятый! – с руганью встретил меня Васыль Трындысыль, когда в очередной полдень я пришел с Флорикой на водопой.

На кликуху «Фенимор» я практически сам напросился. Все знали, что я ношу в торбе книжки, и меня иногда просили что-нибудь почитать вслух. Но вместо этого я просто рассказывал о приключениях героев Фенимора Купера. Через какое-то время пацаны опять приставали: «Расскажи про своего Фенимора», и я продолжал рассказ. Но за глаза меня самого стали звать «Фенимором».

Что случилось, подумал я в тревоге? Даже Васыль, глиста коровья, морду воротит.

Был необычно прохладный для лета день. У става опять оказалось много животных и людей. На берегу и в воде пребывало десятка три коров и столько же коз.

Никто на Пэмынтенах коз не держал. Как выяснилось, прожорливые животные были из магалы Берестечко; там они выгрызли все окрестные луга и в поисках корма прибыли на наш имаш.

У гребли горел костерок, у которого, жмурясь от кизякового дыма, сидела стайка подростков, знакомых – Адаська Поп, Жорка Баранец, Иван Мындреску, Лёня Драган, Сянька Шмаркатый – и несколько незнакомых. А хозяйничал не кто иной – Васька Кривой, которого я в последнее время видел редко. За последние шесть-семь лет внешне он почти не изменился, только резче обозначились морщины лунообразного лица да жидкие кацапские усы и бороденка проросли чуть гуще. Конечно, это он, козий пастух, привел свое стадо к нам.

Кривой рассказывал пацанам очередную байку, но, увидев меня, прервался, изображая повышенную любезность:

– А вот и наш старый друг Паша!.. Садись с нами, Паша … Ну-ка, пацаны, подвиньтесь, уступите место нашему грамотею …

Я сел к костру рядом с Сянькой. Он что-то невнятное буркнул и отодвинулся от меня. Кривой заметил это:

– Ты что, Сяня? – Ласковый голос Васьки выражал удивление.

– Не буду я … с Фенимором …

– А чего так?

Сянька втянул голову в плечи и молчал.

– Что, Сяня? Говорят Паша обидел тебя? – по-родному, с пониманием поинтересовался Васька.

Сянька втянул в нос изумрудную соплю и отвернулся, продолжая напряженно молчать.

– Вишь, обижаются на тебя пацаны, Паша … Обижаются, – укоризненно по-отцовски попенял мне Кривой.

– Говорят, Паша, что это ты стуканул молдаванам, что пацаны пойдут на бахчу.

– Это неправда! Шмаркатый с Васылем сами полезли, и их поймали. Меня не было с ними! – переходя на крик, пытался я оправдаться.

– Да ты не кричи … Не был так не был … Разберемся. – Голос Кривого звучал по-семейному миролюбиво. Он по-прежнему изображал заботливого родителя, но делал вид, что знает нечто такое, что другим не дано. – Разберемся!.. А стукачам наш Сяня ещё покажет … Правда, Сяня?.. – Похоже, что Кривой науськивал Шмаркатого на меня.

Артист! Интересно, когда-либо в своей хитромудрой жизни случалось Ваське Кривому бывать искренним?

Обеденный перекур с дремотой продолжался.

Васька Кривой завернул свою знаменитую козью ножку, и, крепко затянувшись махорочным дымом, вдруг предложил:

– Давайте попросим нашего Васятку сплясать нам вприсядку.

Васыль сидел в стороне понурый. Плясать он не мог: после пыток в камышах раны еще не зажили.

– Ну, Трындысыль, изобрази что-нибудь.

Видя, что деваться некуда, Васыль еще немного для порядка пожеманился, но, как прирожденный артист, конечно, не мог удержаться от соблазна покрасоваться перед публикой. И в очередной раз отчебучил-таки серию картинок с сербиянкой.

Народ стонал от избытка сексуальных образов.

Под конец артист пропел скороговоркой:

Мне говорили все в округе,

Что я слаба на передок,

Ругала мать, отец, подруги,

Судили все, кто только мог.

Старухи зло шипели в спину:

«Смотри, намылилась опять!

Ах, девка! Ягода-малина!

Всем хороша, да только блядь!!

Половозреющая публика рыдала от восторга и исходила слюной.

Когда овации улеглись, Кривой выступил с новой инициативой:

– Давайте, хлопцы, сыграем в игру «баба-орба». – Надо отдать должное, потенциал дьявольской изобретательности у Васьки никогда не иссякал.

Поскольку никто не знал, что это за игра, Кривой стал объяснять:

– Сначала выбирают водилу. Ему завязывают глаза, чтобы ничего не видел, ставят в центр круга, крутят, чтоб закружилась голова, и дают в руки палку. Все отбегают, но не далеко и дружно кричат: «Баба-орба, баба-орба», что значит слепая баба. Водила, он же «баба-орба», должен бросить палку. В кого попадет, тот становится «бабой-орба». Потом всё как в сказке: чем дальше, тем интереснее.

Всё было понятно. Стали играть.

Раз за разом в круг становились то Иван, то Адаська, то Лёнька Драган. Им завязывали глаза старым шарфом и несколько раз заставляли крутиться вокруг собственной оси. После этого все отбегали и начинали кричать «баба-орба», и каждый из водил пытался бросить палку в тех, кто кричал. Но, оказывается, сделать это было не так-то просто из-за головокружения. Например, Иван дважды брал в руки палку, но тут же, спотыкаясь, падал, как пьяный, и только в третий раз у него получилось: попал в Адаську.

Игра была простой и казалась довольно примитивной. Но вскоре выяснилось, что в ней была одна ма-а-а-ленькая хитрость … Точнее, подлость … Которая …

Никто не обратил внимания на то, что Васька Кривой отошел в сторонку, снял штаны и справил нужду по-большому. Ну, бывает, подумалось, приспичило человеку…

Кривой так же незаметно вернулся в круг с палкой в руках. В это время водилой был Сянька Шмаркатый. Всё шло как обычно, Сянька с завязанными глазами, шатаясь, дважды пытался бросить палку и дважды, шатаясь, падал.

А когда в третий раз ему завязали глаза и начали снова крутить, ко мне подковылял Васька, и, по-свойски подмигнув как старому приятелю, быстро сунул мне палку, наказав:

– Подай Сяньке!

Всё пастушье сообщество дружно заорало: «Баба-орба, баба-орба!», и я, как было велено, не глядя, сунул палку в Сянькину руку и … тут же понял, что делать этого не следовало: другой конец палку был измазан человеческим дерьмом.

Я заметил это слишком поздно.

Почуяв неладное, Шмаркатый сорвал с глаз шарф и непонимающе уставился сначала на палку. Потом на меня. Запах говна улавливался теперь отчетливо. Я стоял рядом, поняв вдруг, что совершил что-то нехорошее. Сянька, шатаясь, – его качало – рванулся ко мне, но споткнулся и упал на одно колено. Потом он дико завизжал и, вытерев правую руку о штанину, вытащил из карманы складной нож, зубами открыл лезвие и с дурным криком «Зарееежуу! Сууукаа!» кинулся на меня.

Раздумывать было некогда. Что было сил я рванул к гребле и через несколько мгновений был уже на другом берегу пруда. Шмаркатый, рыча как дикий кабан, помчался за мной. Перепрыгивая через лежащих коров и коз, я поскакал к камышам. Сянька – за мной. Но, добежав до камышей и вспомнив, что там болото – пути нет, – я свернул влево, на холм.

Бежать было трудно, но Сянька не отставал. Взбираться вверх было всё труднее. Мы уже не бежали, а карабкались по лысой поверхности холма. Шмаркатый продолжал преследовать меня, сжимая в руке ножик и время от времени изрыгая новый каскад ругательств.

«Откуда у него такая неиссякаемость?» – думал я, с трудом переводя дух.

Гонка по пересеченной местности продолжалась довольно долго, и мы оба, я и преследователь, мало-помалу так измотали себя, что поединок становился бессмысленным. Сянька, наконец, отстал и присел на подвернувшемся бугорке.

Я тоже присел и только тогда понял, как сильно устал от беготни, от напряжения и бестолковости всего происходящего.

Сянька был далеко, он всё сидел и сидел, обняв голову руками. Даже если он и посылал угрозы в мой адрес, то теперь я их не слышал. Потом он поднялся и, не глядя в мою сторону, пошел к ставу, воды которого сверкали далеко внизу.

Посидев еще немного и отдохнув, я тоже двинулся обратно. Выйдя на простор холма, осмотрелся: коровы, козы и пастушки далеко ушли от места обеденного привала, стадо растянулось по пастбищу. Пока я спускался с холма, животные ушли еще дальше.

Спокойная ходьба привела голову в порядок. Будь что будет, думал я. Если Шмаркатый еще не успокоился, то – ничего не поделаешь – придется драться. Я, конечно, виноват, но бегать больше не буду …

Моя Флорика спокойно паслась вместе с другими коровами. Несколько пацанов играли в «чику». Сяньки нигде не было видно.

– Ты куда пропал? – увидев меня, спросил Ленька Драган. – Ты что, дрался с Сянькой?

Я молчал, не зная, что сказать. Ведь никто не видел, чем мы там, на холме, занимались. Никто не видел, что я просто бежал от Шмаркатого.

– А где Сянька? – спросил я.

Оказалось, он вернулся примерно час назад, когда коров и пастухов у озера уже не было: все разбрелись по долине. Сянька нашел свою корову и ушел.

Просто, ушел. Молча, ничего никому не сказав.

Васька Кривой со своим козьим стадом тоже откочевал к Берестечке.

* * *

Сяньку я долго не видел: он на нашем пастбище больше не появлялся. Но после инцидента с ним я обнаружил, что в окружающем мире что-то изменилось, стало не таким, как было.

Удивительно было то, размышлял я, что Шмаркатый, про которого все знали, что он, такой вроде бы недалёкий умом, всеми презираемый и униженный, он, такой вроде бы трусливый и подловатый … именно он, неожиданно озверел и бросился с ножом на обидчика. На меня – недрачливого Фенимора!

Наверное, впервые в своей жизни он увидел, что кто-тоего может бояться.

Больше часа, упиваясь злобой, он гонялся за противником по долам и холмам и, к его удивлению, тот – то есть я – бежал, не пытаясь защититься … Бежал от него, Шмаркатого … Значит, боялся его. Шмаркатого …

Меня он заставил посмотреть со стороны на себя, еще недавно такого, вроде бы, умного и смелого …

Долго всё это не давало мне покоя. Мучило.

Никто из пацанов не осуждал меня, не называл трусом. Я пытался успокоить себя: ведь времени на раздумье не было, и бегство казалось естественным выходом. Единственно разумным.

Да, подсказывал кто-то изнутри, ты поступил разумно. И естественно. Но недостойно.

А как надо было? Не убегать? Драться?

Не знаю …

Ведь, как ни крути, я был виноват. Я, Фенимор, спровоцировал Сяньку.

Как быть – я не знал. И спросить было не у кого …

Осенью того же года я записался в секцию бокса при Доме офицеров.

Через полтора года среди боксеров я уже считался неплохим бойцом в первом полусреднем весе. И приобрел некоторую неприкосновенность.

Но в подлые игры вроде «бабы-орбы» больше не играл.

1959

Бельцы

После окончания средней школы я поехал в Москву, поступил на заочное отделение университета и дважды в году выезжал на экзаменационные сессии. Потом возвращался в родные края, работал. Учеба и работа поглощали все мое время.

С Сянькой мы не виделись несколько лет.

Но однажды, проходя мимо дома семьи Царану, я неожиданно лицом к лицу столкнулся с ним. Он держал в руках ком ветоши и что-то по-хозяйски протирал в кабине самосвала «ГАЗ-51», который стоял у знакомого мне глухого высокого забора.

– Здорово, Фенимор! – узнав меня, закричал бывший … сказать приятель – нет, приятелями мы никогда не были … сказать враг – тоже неверно: Шмаркатый не был моим врагом …

– Привет, Сяня! – выбрал я наиболее джентльменскую форму обращения.

Он был всё того же роста, что в отрочестве, но сильно раздался в плечах, цилиндрическая голова, стриженая под ноль, по-прежнему была втянута в плечи, он всё больше склонял её влево.

Я достал «беломорину», закурил и предложил ему.

– Нет, нет! – замахал он руками. – Мы не курим.

Я забыл, что их семья – сектанты: табака не курят, вина не пьют.

Держался Сянька уверенно, говорил баском:

– Говорят, ты на учителя учишься?

– Да, учусь.

– У учителей же маленькая зарплата.

– Ну, что будет – всё моё. Проживу!

– А я закончил семь классов и дальше дело не пошло.

– Жаль.

– Не-е-ет, я не жалею. Выучился на шофера, у меня второй класс. Хорошая зарплата, всегда есть калым.

Кажется, он начинал хвастаться:

– Образованных дураков много, а хороших работяг мало.

Где-то я уже слышал подобные суждения: о передовой роли работяг и гнилой роли говнистой интеллигенции.

– Значит, ты считаешь, что грамотеи не нужны?

Сянька на секунду задумался: видать, так вопрос перед ним не возникал.

– Нет, – сказал он. – Вроде бы, нужны. Но больно много он них мороки. – Ну, не Шмаркатый, а философ Ницше и доктор Геббельс в одной упаковке.

– Вот ты, – ткнул он пальцем в меня, – всё читаешь-читаешь, всю жизнь учишься, а чего добился? Какой с тебя толк? – Самоуверенность, если не сказать беспардонность, Сяньки сегодняшнего явно не вязались с его прежним обликом.

Да, действительно, подумалось, какой с меня толк?

– Ну, может, еще что-нибудь из меня выйдет …

– Может, – нехотя согласился человек, которого долгое время я считал дефективным. – А из меня уже вышло то, что нужно. – И он самодовольно засмеялся, обнаружив, наконец-то, свое превосходство надо мной, грамотеем-неумехой, и дернулся рукою в мою сторону, по-видимому, желая покровительственно похлопать меня по плечу, но на полпути что-то его остановило.

– Йедем дас зайнен! – заметил я.

– Что? – не понял Сянька.

– Так было написано на воротах немецкого концлагеря Бухенвальд: «Каждому – своё!»

– А-а-а. А ты откуда знаешь?

– В книжках читал.

– Врут твои книжки. Брешут. – Ну, что ж, такое мне тоже доводилось слышать раньше.

Собственно, говорить больше было не о чем: общего прошлого у нас почти не было, если не считать нескольких, не очень приятных, эпизодов. Но с моей стороны было бы бестактным напоминать о том, как его дразнили и забрасывали камнями пацаны и как наказали и обещали кастрировать охранники бахчи.

– Слушай, – вспомнил я, – а как поживает наш друг Васыль, знаток поэзии Баркова?

Сянька задумался и философски поведал о том, что вот кому в жизни не повезло, так это Трындысылю: он всегда подворовывал понемногу, его ловили и ненадолго сажали. Но недавно он попался по какому-то крупному делу, и получил большой срок. Сидит.

Жаль. Обстоятельства часто бывают крутыми, случается, ломают человека. Но всё же каждый выбирает свою дорогу сам. Так я считал.

Я собрался было идти, но вдруг мой собеседник напыжился – ему, наверное, казалось, что теперь он имеет право смотреть на меня свысока – и, широко расправив грудь и устремив на меня горделивый взор, промолвил, четко печатая слова:

– А помнишь, Фениморка, как я гонял тебя вокруг озера, а ты тика́л от меня? – Торжество великого победителя звучало в его словах. – По-о-омнишь?

И на глазах стало происходить чудо преображения облика Шмаркатого. В одно мгновение крючковатый нос его стал похож на клюв кобчика – охотника за цыплятами и сусликами. Хищник, казалось, вот-вот будет готов сложить крылья, камнем кинуться с небесной высоты на свою добычу и, схватив когтями, долбануть её острым клювом.

В его круглых глазах начали загораться угрожающие огни, и он вплотную приблизился ко мне.

Помнил ли я?

Конечно, помнил! Помнил и всегда знал, что то была – не лучшая страница моей биографии.

Знал и то, что всё что было, давно поросло быльем.

А Шмаркатого, оказывается, его подвиг у озера вдохновлял многие годы. По-видимому, те догонялки были наивысшим достижением в его жизни и пусть не полной, но почти – победой над неповерженным, но все же драпающим противником …

Оказывается, память о былом продолжала его будоражить и питать агрессивной энергией его организм.

Вот, откуда этот горделивый взгляд!

Во-о-она!..

Жажда мщения не ушла, а, оказывается, продолжала тлеть в его цилиндрических мозгах.

Меня, однако, старые воспоминания больше не тревожили.

Я спокойно посмотрел прямо в Сянькины расширенные от напряжения зрачки, и он … резко отпрянул. Желтые огни в его глазах начали гаснуть. Чёрный клюв поник …

– Ты бы ещё с пистолетом погнался тогда за мной.

Лицо Сяньки снова стало обычным и деловым:

– А что – если понадобиться, можно и с пистолетом. Хочешь, и тебе достану. Могу …

– Нет уж. Я как-нибудь так.

– Ну, давай учись, набирайся ума, – снисходительно напутствовал меня Шмаркатый.

Интересный получился персонаж из Сяньки: многого достиг, всё что нужно, у него есть, всем он доволен. Надо бы радоваться, что слабый стал сильным, тот, кто был никем, становился «всем» …

Но радости что-то не было.

Солнце продолжало палить – надо было уходить куда-нибудь в холодок. Мы стали прощаться, но тут, неуклюже ковыляя на кривеньких ножках, приблизилась к нам девочка лет двух и стала внимательно рассматривать меня желтыми, как у Сяньки глазами.

– Что за прелестное дитя? – спросил я.

– Дочка, – ответствовал отец, беря ребенка на руки.

– Папина дочка, – сделал я комплимент. Она и в самом деле была точной его копией.

И черную головку держала как её батюшка, с левым наклоном. И даже желто-зеленая капелька висела из крохотной дырочки крючковатого носа точь-в-точь как когда-то у Сяньки.

Наследственность доминировала.

«Лунная соната»

1956

Бельцы, площадь Победы

Мы, трое десятиклассников, Боря Брацлавер, Леша Баков и я сидели на лавке в тени старого клена и слушали репортаж о футбольном матче. Хриплый прокуренный голос Вадима Синявского рвался из «ведра», висящего на столбе. Боря, худой и подвижный, как муравей, был весь внимание: он – заядлый футболист и болельщик. Баков, флегматичный, полноватый юноша, не футболист и я, тоже не спортсмен, слушали знаменитого комментатора вполуха.

Леша Баков нахваливал какой-то роман Ремарка, который только что вышел в печати. Я роман не читал и потому молчал. Баков парень эрудированный, интеллигентный: всё ж сын прокурора. Мы с ним не дружили, но иногда бывали вместе. Приятельствовали. Как одноклассники. В последние годы нас почему-то тянуло друг к другу, особенно после давнишнего инцидента в седьмом классе, когда он опрокинул (нечаянно, конечно) мне на штаны пузырек с чернилами. Штаны были у меня единственные. Мой пузырек из-под пенициллина стоял в гнезде для чернильницы. Баков, сидевший на парте впереди, неловко повернулся, локтем опрокинул пузырек, и фиолетовая струйка потекла мне прямо на мотню. Не помня себя от неожиданности и отчаянной злости, я схватил пузырек и остатки чернил выплеснул прокурорскому сынку на физиономию (он в это время мычал какие-то извинения) и на его белую батистовую сорочку. Учитель, дело было на уроке молдавского языка, выгнал нас обоих из класса, и мы потащились к бачку с водой в коридоре. «Ну, что, – спросил Баков, – будем драться?» Злость у меня еще не прошла, но появилась еще и досада на то, что все вышло так глупо. «Ты хочешь драться? – спросил я. – Думаешь, это поможет?» Баков не ответил. Было понятно, что отчасти сам я виноват: давно надо было чернила из пузырька перелить в непроливашку, но я не торопился: пузырек был удобен тем, что в портфеле занимал меньше места, чем чернильница; теперь же стало очевидным и то, что на парте он хорошо опрокидывается. Мы долго, молча, сопя, отмывали: я – штаны, мой противник рубашку. Но так и не отмыли. Чернила разводились на воде из специальной таблетки и, видать, были высокого качества, потому что крепко въелись в одежду. Штаны не отмылись. Однако моя тетка Сеня купила анилиновый краситель синего цвета, развела его в тазике с водой, бросила туда мои штаны и часа два кипятила. Штаны перекрасились и стали фиалкового цвета, таких ни у кого не было. За неимением других пришлось донашивать их. А Баков свою батистовую сорочку отдал домашнему догу Джульбарсу на подстилку …

Мы сидели на главной площади. Здесь, на ее стометровке, по вечерам болталась туда-сюда большая часть городской мо́лодежи: и волоокие, истерично хохочущие ученицы местной фельшерско-акушерской школы, и стреляющие глазками притворно скромные студенточки пединститута, и мы, старшеклассники, изображающие разбитных ловеласов, и агресивно молчаливая кучка пэмынтэнской шпаны, и грубо размалеванные профуры с под Кишиневского моста, и тиосские бандюганы в широких клешах с финками в карманах, и ворье с Цыгании в надвинутых на глаза кепках-восьмиклинках. Наша шестнадцатая школа была недалеко, за углом. Но мы чувствовали себя свободными от школы: уроки на сегодня закончились, а тягость выпускного класса пока не ощущалась. Можно было расслабиться.

– Я кроме «Трех товарищей» из Ремарка больше ничего не читал, – сказал я. – Не попадалось.

– Ремарк становится модным. Его много печатают.

– Интересный писатель, но для меня пока интересен Лев Толстой.

– Толстой – это да, – раздумчиво заметил Баков. – Вселенский мудрец.

– Уж больно толстые у него романы, – вступил в разговор Боря. – Хорошо, что мы прошли его в девятом классе.

– Пройти-то прошли, – заметил я, – да у меня, видать, позднее зажигание: понимать его я стал совсем недавно.

И я заговорил о повести «Хаджи Мурат», которую прочитал несколько дней назад:

– Она потрясла меня. Там показано такое мужество, такая сила духа и несломленность людей, обреченных на смерть, какие в жизни я пока не встречал.

Баков посмотрел на меня с уважением:

– Я не знал, что ты так любишь Толстого.

– Да, люблю. Иногда даже думаю, что я – его ученик. Толстовец.

В то время я искренне считал, что так оно и есть.

Футбольный матч окончился, и по радио начали транслировать музыку. Послышались звуки фортепиано. Сначала грозно пророкотали басы, потом, словно приплясывая, пошла быстрая скороговорка высоких нот и, наконец, как легкие, косые струи летнего дождика, прорвалась бодрая, освежающая мелодия. Она напоминала что-то знакомое, пережитое. Я пытался вспомнить – что? Но не смог …

Баков и Брацлавер тоже слушали.

– Ну, что это за музыка? Бэм-бэм-бэм! – прокомментировал Боря. – Никакой радости.

– Погоди … это Шопен, – тихо сказал Леша Баков, продолжая напряженно слушать. Он разбирался, так как в отличие от нас с Борей, окончил музыкальную школу.

Боря:

– Не понимаю, о чем бэбэмкает этот Шопен.

Леша:

– Понять его сразу трудно. Лучше просто слушать …

Меня, признаться, классическая музыка тоже особо не впечатляла. Но я помалкивал.

Женский голос по радио объявил: «Людвиг ван Бетховен. «Лунная соната». И из «ведра» полились то тихие, робкие, то неожиданно громкие и дерзкие звуки рояля. В них слышалось что-то близкое, даже родное. Свое. Музыка звучала то вкрадчиво, негромко, то сильно и настойчиво. Звуки почему-то властно притягивали, завораживали.

Мы, трое, сидели молча. Слушали.

Площадь была пока безлюдной. Лишь из переговорного пункта межгорода напротив изредка доносилось: «Кишинев, пройдите в пятую кабину», «Одесса – в двадцать первую кабину».

Мы молчали.

– Знаешь, Паша, – проговорил Леша, когда звуки рояля затихли. – Я слышал, что Толстой очень любил Бетховена? Особенно, его сонаты.

– Да, в Ясной Поляне они часто исполнялись … Но для меня Бетховен пока непонятен.

Мягкое бессарабское солнце висело над зданием телеграфа, клонясь к закату. Резные листья клена шевелились, слегка веяло прохладой.

Помолчав, Леша произнес слова, смысл которых открылся мне не сразу и не скоро:

– Придет время, и ты поймешь и его сонаты и многое другое. И полюбишь.

1957

Москва

Через год, став студентом московского вуза, я случайно, за компанию с девушкой, которая мне нравилась, оказался в большом зале консерватории. Концерт состоял из произведений Бетховена. Исполнялись «Героическая симфония» и сонаты, в том числе «Лунная» и «Аппассионата». Впервые в жизни я слушал классику в исполнении живых музыкантов. Я, провинциал, попал в столичную обстановку на концерт, который неожиданно обернулся праздником. Впервые я чувствовал, что всё это – концертный зал с портретами великих композиторов, с нарядной, неаристократичной, но очень чуткой публикой, строгие оркестранты, мужчины в черных костюмах, женщины-скрипачки в длинных платьях, волшебная музыка, девушка, изредка поднимающая на меня свои доверчивые серые глаза, однокурсница Таня, которая была не только самой красивой девушкой истфака, но и настоящей меломанкой – всё это мне безумно нравилось.

Мой школьный товарищ Леша Баков оказался прав. Я, кажется, полюбил.

Наверное, музыка была созвучна тому состоянию взволнованности и влюбленности, в котором я пребывал. Потом это состояние понемногу проходило, я опять приезжал на другой концерт, и праздник души снова воспроизводился. Так повторялось много раз.

Шли годы, десятилетия, наступил вечер моей жизни. Я давно живу далеко от Москвы. Но по-прежнему, приезжая, теперь уж изредка, в столицу, спешу в Консерваторию, чтобы снова напитаться музыкой и снова пережить праздник души …

Истфак

1957–1959

Бельцы – Москва – Бельцы

Судьба распоряжается молодыми неумехами довольно бесцеремонно и жестко. Положим, ты мечтаешь стать капитаном дальнего плавания, побывать в экзотических странах, на таинственных островах или – стать летчиком, чтобы спасать полярников в арктических льдах: в послевоенные 50-е годы половина выпускников бессарабских школ устремлялась в одесскую мореходку, другая половина – в Харьков или Гатчину учиться на летчиков. Я тоже было рванулся, но при прохождении медкомиссии меня крутнули в кресле раза три и, увидев, как моя голова безвольно заваливается набок, сказали, чтоб я больше не приходил.

Так злодейка-судьба грубо встряхивает наивных мечтателей со словами: «Куда прешь, слабак?» После этого приходится искать что-то более подходящее.

Оказавшись в Москве, на улице Герцена, 5, в деканате исторического факультета университета, я решил сделать новую попытку. Сдал документы, вступительные экзамены, правда, не обошлось без приключений. Мне, конечно, хотелось на стационар, но не дотянул. Не повезло: во время сдачи экзамена по истории я на несколько мгновений потерял сознание, а когда очнулся и пошел к столу экзаменаторов, голова была мутной, и я нес какую-то околесицу. Мне влепили «трояк». Причина была простая: тремя днями раньше незнамо от чего началось нагноение большого пальца на левой руке, трое суток я нянчился с этим пальцем, лез на потолок от дергающих болей, не ел, не спал, и ко дню сдачи экзамена проклятый палец разбарабанило так, что он стал толщиной с руку. От него – и помутнение в голове. После экзамена ребята отвели меня в больницу, там уложили на операционный стол и под анестезией вскрыли нарыв. Сразу полегчало. Остаток сил я потратил на то, чтобы продолжить борьбу за место на истфаке: к тому времени я начал приобретать некоторые навыки борьбы за себя. И был, в конце концов, зачислен студентом заочного отделения. Не Бог весть какое достижение, но все же оно определяло мою новую дорогу, и я вступил на нее.

С однокурсниками мы встретились во время установочной сессии в Большой Коммунистической аудитории на Моховой. В амфитеатре сидело человек 90–100 первокурсников. К моему удивлению, было немало военных, майоров и подполковников, и гражданских с наградными планками – бывших фронтовиков. Большинство же были молодые парни и девушки лет двадцати пяти-тридцати. Со многими мы вскоре сошлись близко, поскольку жили в огромном муравейнике, называемом общежитием, на улице Стромынка.

На просторной сцене за столом расположилось начальство – наш декан Тартаковский и заведующая отделением Сидорова, а также незнакомый бородатый мужчина. Речи начальства были недолгими: нам сообщили учебный план на предстоящие шесть курсов, порядок получения консультаций, выполнения контрольных и курсовых работ и участия в экзаменационных сессиях. Потом начальство удалилось, и за кафедру встал бородатый. Оказалось, это профессор Арциховский, ведущий специалист по археологии. Он рассказал о раскопках в Советском Союзе и сенсационных находках в Великом Новгороде – берестяных грамотах. Народ долго аплодировал профессору. Если и дальше будет так же интересно, думал я, значит, я попал туда, куда надо.

Некоторое время спустя, проштудировав учебник археологии, написанный самим Арциховским, я сдавал лично ему свой первый экзамен. Профессор, пощипывая свою окладистую черную с проседью бороду, сверлил меня строгим взглядом из-под кустистых бровей, задавал какие-то вопросы и, в конце концов, недовольный, поставил в зачетку «хорошо».

Учебный процесс на истфаке был организован просто и толково. В деканате мне выдали учебный план и толстую пачку брошюр с программами предметов, контрольными заданиями и методичками по выполнению самостоятельных работ и контрольных заданий. В библиотеке получил учебники и другие пособия, так что мой чемодан сильно потяжелел. Когда я тащил его, оторвалась ручка.

Учебный план первого семестра был настолько напряженный, что первое время я сомневался, сумею ли все одолеть. Помимо археологии, были такие предметы, как диамат, политэкономия капитализма, этнография, история древнего Востока, латынь, немецкий язык и что-то еще. Но прежде чем получить вызов на сессию в Москву, надо было выполнить по каждому предмету либо письменную работу, либо контрольное задание, да не одно. Для многих однокурсников план оказался неодолимым, особенно, напряженные графики выполнения самостоятельных работ и такие предметы, как иняз и латынь, и уже после второго семестра от нашего курса осталась половина.

Сессии проходили два раза в году: зимой – в январе-феврале и летом – в июне. Тем, кто прилежно выполнял все самостоятельные письменные работы и не имел «хвостов», присылали вызов на сессию с правом получения дополнительного оплачиваемого отпуска. Ну, а если заочник что-то не выполнял, ему тоже присылали вызов, но право на оплачиваемый отпуск он терял. Все было продумано.

Кое-как я разобрался с предметами, начал потихоньку штудировать. Нужно было также искать работу. Но, не имея профессии, найти в Молдавии работу – все равно, что найти горшок с золотыми монетами. Я долго слонялся по разным конторам – везде получал отказ. Помог родственник вуйко Иван, который работал бухгалтером на селекционной станции. Прослышав о моих мытарствах, он переговорил с кем-то на станции, и меня приняли разнорабочим в лабораторию селекции зерновых. Заведовал лабораторией высокий, симпатичный человек лет тридцати пяти с мощной, дикорастущей курчавой шевелюрой – Наум Абрамович по фамилии Нищий. Кандидат наук.

– Что умеешь делать? – первым делом спросил он меня.

– Все, что прикажете.

– А пахать-сеять?

– Могу. С детства ходил за плугом, помогал отцу.

– Значит, поладим.

Дел в лаборатории было много: и бумажные, и сортировка семян, и полевые работы. В марте-апреле был сев. Мы с Нищим шли на конный двор, запрягали в каруцу спокойного мерина Казбека, грузили мешки с семенами, прицепляли двухколесную сеялку и ехали на деляны. Дозатор загружал сам Наум Абрамович, я управлялся с конем. Севом мы занимались две недели. На весеннем солнце мы сильно загорели, надышались парным воздухом и наслушались птичьих песен. Из ближней лесополосы доносилось кукование кукушки и воркование горлиц. На черные пласты пашни слетались грачи и что-то выклевывали из земли. Рядом тянулась широкая полоса непаханой стерни, и когда солнце начинало пригревать, неожиданно взлетал маленький жаворонок и, набрав небольшую высоту, начинал свою радостную песню. Он пел, трепеща крылышками, и кругами поднимался все выше и выше, пока совсем не исчезал из виду. Жаворонок пел громко и долго, его серебряные трели звенели в необъятном васильковом куполе неба, согретом весенним солнцем.

Мы с Нищим останавливали нашего коня и молча слушали. Наум Абрамович долго смотрел в небо и говорил со вздохом:

– Не видать певца полей. Не видать … А ведь он поет не для нас с тобой, а для своей подружки, которая прячется где-то внизу, в траве.

Закончив сольное выступление, жаворонок складывал крылышки, камнем летел к земле и только внизу выходил из пике и быстро исчезал в стерне.

В апреле-мае на наших делянах уже зеленели всходы, и мы с завлабом ходили по междурядьям и записывали в специальный журнал их состояние. Мне нравилось работать в поле, возиться с послушным Казбеком, общаться со спокойным и мудрым Нищим. Однако неожиданно всему этому пришел конец.

Когда из Москвы прислали вызов на сессию, я пошел к начальству. Но мне сказали, что отпуск не дадут: вот, если б я учился «по профилю, те есть в сельхозинституте», тогда может быть … Чтобы поехать на сессию, пришлось увольняться …

Осенью удалось устроиться в котельную маслозавода. Я был зачислен помощником кочегара у двух стариков-кочегаров. Мы обслуживали два громадных котла «Ансальдо», которые вырабатывали технологический пар. Топливом для котлов была отработанная подсолнечная шелуха, которая поступала в топки по воздуховодам. Но что-то технари, видно, недодумали, потому что в течение смены, особенно ночью, особенно в непогоду, воздуховоды забивались, и приходилось орудовать ломом и фанерной лопатой. Не один кубометр шелухи пришлось мне перекинуть. Однако не физические нагрузки и перегрузки меня угнетали, а отчужденность стариков-кочегаров. Я был их рабом, но одновременно еще и студентом столичного вуза, и они относились ко мне настороженно и недоверчиво и в круг своих интересов не вводили. Для них я так и остался белой вороной. А когда настало время моего увольнения, они с радостью прощались со мной. На маслозаводе тоже не стали предоставлять мне отпуск для участия в сессии …

Мне опостылила такая работа, и я попробовал заняться интеллектуальным трудом. Пошел в городскую газету «Коммунист». Там сказали, что берут меня условно с испытательным сроком. В течение нескольких месяцев я болтался по каким-то кроватным и меховым фабрикам, сахарным и спиртным заводам, школам и интернатам, высиживал на скучных комсомольских и профсоюзных собраниях, писал какие-то заметки, что-то печатали, что-то не проходило. Но мне так и не заплатили ни копейки, и в штат не зачислили. Я плюнул, попросил у отца денег и укатил на сессию …

По приезду из Москвы устроился грузчиком на вино-коньячный завод в цех готовой продукции. Порядки там были своеобразные. В начале смены сам замначальника цеха товарищ Рабинович, дородный, веселого нрава мужчина средних лет, нацеживал каждому рабочему из большой дубовой бочки по поллитровой кружке вина со словами: «Пей, но дело разумей!», после чего мы, взбодренные алкоголем, расходились по рабочим местам. Было нас восемь человек: четыре упаковщицы, которые укладывали в большие фанерные ящики с мелкой древесной стружкой бутылки «Молдавского красного», или «Рошу де десерт», или «Букета Молдавии»; двое забивщиков, которые приколачивали на ящики крышки и обивали грани металлической лентой, и двое грузчиков, которые должны были укладывать ящики на тележки, отвозить к выходу и перетаскивать в грузовик. Дальше ящики перегружались в вагон и оправлялись либо в Магадан, либо в Воркуту. Обычно в смену мы загружали один вагон. Каждый ящик весил 60 килограммов, и в первые часы мы таскали их вдвоем, но в дальнейшем, подкрепившись дополнительной порцией вина (для этого у каждого в кармане был небольшой резиновый шланчик, при помощи которого можно было, сбив деревянный чоп, пивнуть из любой бочки, которых в цехе было множество), мы управлялись с ящиками в одиночку.

Было трудновато, но я втянулся. Беда была в другом: каждый день я приходил домой навеселе. А однажды – дело было под пасху – вагон под погрузку не подали, и наш небольшой коллектив предался блаженному безделью. Мы с напарником Васей походили среди бочек, пробуя вино то из одной, то из другой. Возле очень большой емкости, на которой была наклейка «Мускат гамбургский» мы задержались, чуть качнули бочку, выбили чопик, попробовали – вино было необычайно запашистое и вкусное. И Вася вдруг спросил меня:

– Ты христианин?

Поскольку я был комсомольцем, мне положено было быть безбожником. Но на самом деле безбожником я все же не стал и сам толком не знал, кто я есть. Потому решил уклониться от прямого ответа и сказал так:

– В моей румынской метрике в графе вероисповедание записано: «крединчос» – верующий.

– Тогда пойдем со мной.

– Куда?

– В коньячный цех.

Потайными, известными ему ходами, Васек привел меня в огромное подвальное помещение, где в стальных цистернах и дубовых бочках выдерживался коньяк. Коньяк был, конечно, качественный, экстра. КВВК! Это я понял после нескольких проб, но сразу почувствовал, как тело мое тяжелеет и как плохо повинуются органы движения.

Как мы потом выбирались из коньячного подвала, восстановить в памяти не удалось. В тот день я с трудом дошел до дома, а мама, увидев меня, заплакала. На другое утро, когда я пришел в чувство, мама сказала:

– Сынок, прошу тебя, уходи ты с этого пьяного завода.

Вскоре я так и сделал.

Дорога из Бельц до Москвы была вроде не слишком длинная, но на нее уходило больше полутора суток. Вначале два бельцких вагона прибывали на маленькую пограничную станцию Окница, где стояли на запасных путях несколько часов, потом нас прицепляли к кишиневскому поезду, который довозил до Жмеринки. Там была пересадка на киевский поезд до Москвы. Эта Жмеринка навечно въелась в печенки тягомотными ожиданиями и непередаваемой скукой. Поминутно днем и ночью заунывный голос вещал по радио: «У-у-вага! У-у-у-вага! Внимание!» и долдонил тексты бесконечных объявлений.

Случались в пути, однако, и интересные моменты. Как-то во время короткой стоянки в Виннице к нашему общему вагону (первые два студенческих года я ездил исключительно в общих вагонах) подошла опрятная маленькая бабушка в белой хустке и, протягивая целое ведро бело-зеленых яблок, проговорила:

– Сынку, визьмы за карбованець мои папировки.

– За рубль, что ли?

– Та я ж кажу: за рубель.

Я быстро сбегал за тарой, загрузил целую авоську. И все – за рубль. Потом на Стромынке неделю кормил приятелей папировками из Винницы.

В общежитии мы жили по 4–5 человек в комнате, но иногда жидьцов было и больше. Однажды я попал в угловую комнату, в которой жили 23 студента журфака. Я стал двадцать четвертым. Удивительно, однако при таком многолюдье в комнате был идеальный порядок: за чистоту и мытье полов отвечал кто-то из дежурных, свет гасился строго в 24 часа, ни днем, ни ночью никто не смел громко разговаривать; не было никаких хулиганств и тем более пьянок, а раз в неделю общими стараниями выпускалась на 2–3 листах ватмана юмористическая стенгазета «Великомученик» под редакцией большеголового, невероятно худого парня по фамилии Лях. Так студенты-журналисты упражнялись, многие имели опыт работы не только в многотиражках, но даже в областных газетах.

Чаще доводилось жить и дружить с молодыми парнями Олегом Демченко и Сашей Фатеевым, комсомольскими работниками, Виталием Климуком, сержантом, служившем в воинской части где-то под Подольском, сельскими учителями из ближних к Москве областей Мишей Веселовым, Машей Мосиной, Семеном Касаткиным, и «стариками» (им было едва за сорок) Ефремом Захаровичем Миневичем, директором школы в крымском совхозе «Россия» и Владимиром Алексеевичем Фомичевым, председателем подмосковного колхоза. «Старики» были фронтовиками, но о своем боевом прошлом вспоминать не любили.

Стромынское общежитие – бывшие петровские казармы – вмещали по слухам около 4 тысяч жильцов разных цветов кожи и национальностей. Было много африканцев, чехов, поляков, болгар, корейцев. Особенно приметными были скромные девушки и парни из Китая, которые подолгу играли в небольшом дворике в пинг-понг или ходили по дорожкам сквера, взявшись за руки, и оживленно что-то обсуждали. По вечерам внизу на скамейках сидели группки чернявых парней, которые красиво и ладно пели. Это были албанцы. Но уже в конце второго курса мы не увидели ни китайцев, ни албанцев: говорили, это из-за того, что наш Хрущев поссорился с Мао Цзэдуном и Энвером Ходжей.

Обычно сразу же после заселения, я шел в библиотеку, набирал десятка два книг и занимал место в читалке. На каждом этаже были устроены такие залы мест на 100–120, где можно было в тишине спокойно работать. Читальные залы располагались обычно в больших угловых помещениях. Через каждые 2–3 минуты снизу раздавались звонки и колесный скрип – это маршрутные трамваи огибали по кольцу наше общежитие. К трамвайным шумам я скоро привык, а вот к крикам и пению из большого желтого дома напротив привыкнуть было труднее. Там находилась лечебница для умалишенных. Многие из них по вечерам свободно по одному или по двое разгуливали по просторному двору, иногда можно было слышать вполне приличную игру на аккордеоне и попытки песнопения, но почему-то после одного-двух куплетов песни прерывались. Хуже было, когда из зарешеченных окон начинали доноситься крики. Чаще всего кричали женщины. Их было несколько. То одна, то другая, обычно в длинных ночных сорочках или совсем нагие, они взбирались на подоконник и, держась за прутья решеток, начинали выть дикими голосами или плаксиво причитать: «Мамочка, зачем ты меня бросила! Мамочка, мамочка!» Зрелище было жуткое и по времени довольно продолжительное. Наверное, медперсонал, не успевал присматривать за всеми. Такие сцены долго стояли перед глазами и вызывали напряжение и сбой в работе мозгов, а у кого-то они даже провоцировали нервные срывы и истерики. Однажды из комнаты рядом с читалкой раздались такие же сумасшедшие крики. Вместе с несколькими парнями я выскочил из зала и увидел ужасную картину: в настежь распахнутой комнате, взобравшись на подоконник, в открытом окне стояла девушка. Она была абсолютно голой и, глядя вниз с четвертого этажа, кричала: «Мамочка! Мамочка!» Внизу были трамвайные пути. Я остолбенел, не зная, что делать, но двое парней, не раздумывая, быстро нырнули в комнату, цепко схватили девицу за ноги, стащили с подоконника и, когда она стала визжать и кусаться, повалили на кровать и придавили подушкой. Потом вызвали скорую, и девушку увезли.

Комендантом общежития был суровый седой старик, говорили – полковник в отставке. Временами он появлялся на вахте и строго следил за дежурными вохровцами. Нарушения пропускного режима, проход через пост после 24 часов, да еще, не дай Бог, в состоянии подпития, немедленно фиксировались и могли повлечь крупные неприятности.

* * *

Летняя сессия четвертого семестра началась как обычно. Мы, заочники, друзья-товарищи, снова встретились на Стромынке, и нас, Олега, Сашку, Виталия и меня, поселили в комнату 438. Настроение было бодрое, предстартовое, как при забеге на длинную дистанцию. Был воскресный день, обзорные лекции начинались только завтра, и можно было радость встречи отметить небольшим застольем. Сходили ватагой в гастроном, недалеко от Яузовского моста, купили немного провизии – любительской колбасы, вкусной вареной трески, редкого для нас, провинциалов, бородинского хлебца – ну, и, конечно, выпивку – две поллитровки водки, что подешевле, лимонной горькой. Только расположились в своей комнате за большим фанерным столом, появился Миша Веселов, чуть погодя – Семен Касаткин. Дружно выпили, закусили, и пошли разговоры обо все на свете, но больше всего о предстоящих испытаниях.

Каждый чего-то опасался, вундеркиндов среди нас не было, и у всех наросли какие-то проблемы.

– Сильно накручена история южных и западных славян, – заметил Олег. – У меня в голове сплошная каша из польских королей Сигизмундов, чешских Вацлавов-Карлов и болгарских царей Борисов.

– А у меня – то же от истории партии, – подал голос Миша. – Мало того, что я не могу понять, как партия большевиков, самая малочисленная в 17-м году, смогла совершить октябрьский переворот и установить свою власть. Так еще меня сильно достали партийные съезды, где много всякой говорильни, и трудно запомнить, чем один съезд отличался от другого. Да еще надо проштудировать большую часть произведений Ленина, речи Хрущева и резолюции последних пленумов ЦК. В моей деревне ничего этого было не достать.

– Ты не надрывайся, – посоветовал многоопытный Сашка. – Главное, проработай основной учебник.

Но Миша, вопреки совету, обложился томами Ленина, кирпичами «КПСС в резолюциях» и с ранья до полуночи чахнул в читалке. А к тому времени, когда через две недели наша группа сдавала экзамен по истории КПСС, наш товарищ чуть не свихнулся от отчаяния и невозможности перелопатить все рекомендованные программой источники. Экзамен принимал суховатый доцент, внешне похожий на инструктора райкома партии, в тесной аудитории. У входа в аудиторию, как нарочно, какой-то юморист пришпилил белый лист, на котором большими буквами был начертан призыв: «Товарищи студенты! Сдадим наши посредственные знания на хорошо и отлично!»

Когда подошла очередь Миши, его состояние было ужасным: лицо восковой бледности, глаза безумные, руки дрожали, ноги не держали. Трясясь от страха, он перекрестился, переступил порог, взял билет и сел за стол. Никакими шпорами пользоваться было невозможно: доцент время от времени вставал со своего места, расхаживал между столами и сверлил каждого бдящим оком. С огромным трудом, заикаясь от страха, Миша кое-как пролепетал ответы на три положенных вопроса, получил заветную «удочку», шатаясь от напряжения, вышел на чистый воздух и дохлым голосом произнес: «Ура!» Видимо, сам удивился, что свалил-таки висящий над ним неподъемный груз и при этом остался жив.

Совсем по-другому повел себя Сашка. Не надрываясь, полистал учебник, около 800 страниц. «Толстоват», – сказал он. Раздобыл «Историю ВКП(б) краткий курс» в сталинской редакции и углубился в изучение. Потом немного, как требовалось, поработал над первоисточниками, сделал кое-какие выписки. И в день экзамена он был тверд, как волжский утес, который «диким мохом порос», демонстрируя твердокаменную большевистскую уверенность. Результат был соответствующий – оценка «хорошо».

– Главное, – хвастливо поучал всех после этого мой приятель, – все эти съезды и пленумы уложить в собственной голове по полочкам. В компактную систему.

По-своему Сашка был прав: системному подходу тоже надо было учиться.

Застолье продолжалось, хотя лимонная горькая была выпита и закуска съедена. Всё подмели. Миша с Семеном ушли. Но тут вдруг дверь открылась и некто, входя в наш тесный мир, пафосно произнес:

– Бойцы вспоминают минувшие дни

и битвы, где вместе рубились они.

Это был Алексеич, наш дорогой сокурсник и товарищ. Владимир Алексеевич! Он был в своем майорском кителе, синих поношенных галифе, заправленных в запыленные яловые сапоги, и колхозной кепке. Наш старейшина и общепризнанный атаман.

– Здорово, бойцы! – громко по-командирски рявкнул Алексеич, и все встали для рукопожатий и объятий.

Алексеич был не просто самым авторитетным из нашего круга. Он был фронтовик, который войну прошел от младшего лейтенанта до капитана артиллерии. Дошел до Кенигсберга. Был награжден орденами и медалями. После войны служил еще лет семь и демобилизовался в звании майора. А когда вернулся в родную деревню, его тут же поставили председателем колхоза. «Так вот и тяну лямку вот уж пятый год» – виновато улыбаясь, рассказывал он.

За встречу надо было бы выпить, и Виталий вызвался сбегать в магазин.

– Погодите, братцы, – остановил его Алексеич. – Поздновато уже, и водку, пожалуй, не продадут.

– Что же делать?

– А где наша не пропадала? Поедем в ресторан. Мои колхозники забили десяток кабанчиков, и сегодня я с ребятами привез несколько туш для продажи в Москве. Выручили хорошие деньги, из которых и мне кое-что положено. Так что я богат. Гуляем.

Инициатива атамана была поддержана, и через десять минут мы на трамвае ехали к парку Сокольники. Первоначально предполагалось пойти в небольшой парковый ресторанчик «Ласточка»: кое-кто из наших в нем бывал, меню и цены там были для нас подходящие. Но было высказано предположение, что по случаю воскресенья мест в «Ласточке» может не оказаться.

– А давайте – в центр!

Спустились в метро, доехали до станции Арбат. Вышли наверх по длинным ступенькам. Пересекли широкую шумную улицу и оказались перед рестораном «Прага». Войдя в роскошный зеркальной вестибюль, мы немного оробели, но к нам тут же подошел осанистый администратор в черном фраке, безукоризненно белой сорочке с галстуком-бабочкой и с аристократической деликатностью осведомился:

– Что угодно молодым людям?

– Нам угодно поужинать, – щелкнув каблуками пыльных сапог, ответствовал Алексеич.

– Прошу следовать за мной, – сказал администратор и, придерживая рукой бархатную вишневую портьеру с золотыми кистями, ввел нас в большой зал с высокими дубовыми панелями, ярко освещенный огромными люстрами с хрустальными висюльками, и посадил за большой стол, покрытый белоснежной скатертью. Народу за другими столами было немного: веселая стайка девушек, молчаливая компания мрачных мужчин начальственного вида и с десяток разновозрастных пар мужчин и женщин. Подошел официант с белым полотенцем на руке и разложил перед нами кожаные папки меню с золотым тиснением. Все как в лучших домах, мелькнуло в голове. Совершенно очумевшие от непривычной роскоши, мы погрузились было в изучение меню, но опытный Алексеич не стал тратить время и подозвал официанта:

– Боец, подойди!

– Слушаюсь, товарищ …

– … Майор!

– … Слушаюсь, товарищ майор!

– Нам бы салатик, да пельмешки.

– Есть оливье и сибирские пельмени.

– Лады. Неси. И еще две фляжки «столичной».

– Есть!

– Выполняй, боец!

– Будет исполнено, товарищ майор!

В те времена в Москве ресторанов было не очень много. Мы, несомненно, попали в один из самых первоклассных. Обычно ходили в такие заведения только большие начальники, и то изредка, да иностранцы, писательская и артистическая богема, да редкие гости из каторжных, но длиннорублевых мест – холодной Сибири и крайнего Севера. Шантрапа, вроде нас, осмеливалась посещать такие сиятельные чертоги только в особых, эксклюзивных случаях. Сегодня, посчитали мы, был именно такой случай.

Пока мы с непривычки осматривались, на небольшой эстраде возникли музыканты, и пышная брюнетка в длинном сильно декольтированном платье запела романс «Эта темно-вишневая шаль». Публика внимательно слушала брюнетку, в конце все вежливо похлопали.

Выпили по рюмке: «столичная» была, конечно, не сравнима с лимонной горькой. Напряжение стало немного отпускать. И когда музыканты заиграли аргентинское танго, потом польскую песню «Тиха вода», мы уже чувствовали прилив сил и дружно пошли приглашать на танец веселых девушек. Быстро перезнакомились. Оказалось, они артистки театра юного зрителя, а сегодня отмечают премьеру нового спектакля.

Еще выпили. Еще потанцевали. Много ли нужно молодым здоровым парням для полного счастья! Познакомились с актрисами ближе. Одна из них, рыженькая с лукавыми зелеными глазками, поглядывала на меня с интересом.

Дело дошло до того, что девицы были приглашены за наш столик. По этой причине пришлось заказать еще пару бутылок «столичной». Начался процесс сближения, перешедший в ходе общего возлияния в поглаживание нежных коленок. Жизнь казалась удивительно прекрасной, девушки – сверхъестественно хороши. А главное – свои в доску. Мелькнула даже мысль, что, возможно, предстоящую ночь придется провести не в общаге. Ах, как сладко мечталось …

Но в какой-то момент актрисы вдруг засуетились: «Мы – в туалет» и дружно упорхнули.

Прошло минут пятнадцать. Музыканты стали укладывать свои инструменты, официанты уже прибирали столы. Ресторан закрывался. Алексеич рассчитался за ужин.

А артистки всё не шли.

– Подъем! – подал команду наш атаман.

– А как же девочки? – спросил любвеобильный Сашка.

– Спокойно, бойцы! Напоминаю: первым делом, первым делом – самолеты. Ну, а девушки, а девушки – потом! Так что – дышите глубже! Нас ждут великие дела.

Когда мы вышли на улицу, то с удивлением обнаружили, что вход в метро закрыт, а другие виды транспорта уже не работают. Остановили такси с зеленым огоньком, но шофер наотрез отказался везти – перегруз: нас было пятеро. Пришлось пешком топать до площади трех вокзалов, оттуда до Сокольников, а там по трамвайным путям – вниз до стромынского общежития. Было около трех, когда наша гоп-компания доплюхала до родного забора. Путь через вахту для ночных шатунов, естественно, был заказан, пришлось лезть через забор из высоких металлических пик. Преодоление препятствия прошло почти успешно, если не считать распоротой от голенища до пояса штанины галифе нашего Алексеича: зацепился-таки за острие пики.

Такие события предшествовали началу июньской сессии второго курса.

Та сессия нам крепко запомнилась. Вопреки ожиданиям, экзамен по истории южных и западных славян я и все мои товарищи сдали неплохо: пожилой профессор-славист был добродушен, щедр на оценки, не задавал каверзных вопросов и был снисходителен к шпаргалкам. Труднее пришлось с зачетом по политэкономии: при собеседовании нужно было предъявить конспект «Капитала» Маркса и ленинской работы «Развитие капитализма в России». Тут даже Сашке Фатееву не удалось схалтурить, пришлось попотеть. Трудности были и с латынью: было несколько завалов. Во время зачета пожилая преподавательница выдавала студентам латинские тексты – это были речи Цицерона, исторические описания войн Юлия Цезаря, произведения Тита Ливия и других знаменитых римлян, – и с помощью словаря надо было за 20 минут тексты перевести. Я без труда выполнил перевод: у меня не было проблем, так как в школе в течение восьми лет, хоть и не очень прилежно, изучал молдавский язык, в основе которого была все та же латынь. Камнем преткновения для многих оказался экзамен по немецкому языку. Принимала его печально известная среди заочников суровая Нина Николаевна Жижина. Сначала надо было сдать «тыщи», то есть предъявить письменный перевод нескольких десятков тысяч немецких знаков – это примерно полторы полосы большеформатной газеты. Затем Нина Николаевна давала немецкий текст по специальности, который нужно было перевести на русский язык, потом в ходе диалога с преподавателем на немецком языке требовалось ответить на некоторые вопросы по тексту. Экзамен длился необычайно долго и сильно измотал всех. Среди нас были ребята, вроде Славы Пасина, из глухих деревень, которые в своих школах никогда не изучали иностранных языков. Многие едва успевали освоить немецкий алфавит, читали по слогам, и уже на стадии сдачи «тыщ» не выдерживали. А потому были вынуждены навсегда прощаться с университетом.

У меня же благодаря основательной школьной подготовке (незабвенная Роза Абрамовна свирепо гоняла нас, особенно в старших классах и требовала, чтобы мы приучались к чтению немецких газет), трудностей не возникало. Я по старой, еще школьной, привычке выписывал Neues Deutschland, и мне аккуратно из Берлина в Бельцы шли бандерольки с газетой. «Тыщи» я сдал по этой газете, с переводом текстов по специальности справился легко, но вот с устным диалогом возникло напряжение. В результате получил – «хорошо».

Первые четыре семестра были чем-то вроде чистилища: мы должны были приучиться к долгой и изнурительной самостоятельной работе, рационально рассчитывать свои силы, а живя на Стромынке, научиться вовремя включать и выключать мозги, несмотря на сбивающие с толку вопли, доносившиеся из соседнего приюта для сумасшедших. Короче, должны были выжить и показать, что можем жить дальше. Больше половины нашего курса не смогла пройти чистилище и попасть в рай. А тех, кто прошел, на третьем курсе селили уже в общежитии на Ленинских горах: мужчин в зоне «Б», девушек – в зонах «В» и «Е» в одноместных роскошных студенческих номерах со всеми мыслимыми удобствами (примерно равными сегодняшним удобствам в отеле с тремя звездами). Да и учебные планы, в которых все больше преобладали курсовые работы, рассчитаны были для третьекурсников на спокойный ритм без гонки за «тыщами».

1959

Бельцы

В том году мне исполнилось девятнадцать, весной я прошел призывную комиссию и вроде был признан годным к службе в армии. В сентябре получил повестку, в которой предписывалось явиться в военкомат для прохождения заключительной медкомиссии. Как и одногодки, я готовился к службе: увиливать от армии считалось делом постыдным. Как положено призывнику, сходил в парикмахерскую, подстригся под ноль, помылся в бане и одел все чистое. В военкомате заставили раздеться догола, и мы, толпа стриженых пацанов, ходили, поеживаясь (было уже нежарко), по длинным коридорам из кабинета в кабинет, стыдливо прикрывая причинные места ладошками. Я прошел нескольких врачей, и в моей карточке все писали: «годен», но пожилая женщина-кардиолог вдруг тормознула. Посмотрев мою кардиограмму, она спросила:

– Чем болел в детстве?

– Дизентерией и ревматизмом.

– Сколько раз?

– Ревматизмом три раза.

– По-о-нятно! – бегло глянув на меня, сказала врачиха и неожиданно добавила: – С армией придется подождать.

У меня все похолодело.

– Но я в хорошей форме, – почуяв неладное, заговорил я скороговоркой. – Я даже боксом занимаюсь …

– У тебя, парень, порок сердца, правда, компенсированный. Большие нагрузки противопоказаны. У меня всё.

Такой вердикт был ударом ниже пояса. Я был потрясен, растерян и, как мне казалось, потерял важный ориентир. Загоревал не на шутку. Чувствовать себя неполноценным было нестерпимо.

Но поскольку мне выдали военный билет, в котором было записано: «годен к строевой службе и предназначен в запас», стал думать, как обустроить свое будущее. Пока думал, пришлось пережить несколько неприятных моментов из-за своей стрижки. В те времена наголо стригли только солдат и арестантов. Поскольку я какое-то время разгуливал с нестандартной прической, а мои стриженые дружки-приятели уже где-то принимали воинскую присягу, возникало недоумение – а ты чего? – и меня знакомые спрашивали:

– Ты что, сидел?

– Как – сидел? Где?

– Ну … в тюряге?

Мне это надоело, я купил берет, чтобы как-то прикрыть свою голую башку. Но это не спасало. Пошел в горком комсомола и попросил направить меня на работу куда-нибудь в дальние края. Симпатичная девушка, секретарь горкома, по фамилии Будник выдала мне красную книжечку, комсомольскую путевку, и отправила в вербовочную контору.

– Там, – сказала она, – тебя определят на работу, выдадут подъемные и доставят к месту назначения.

Было начало октября. И уже через несколько дней вместе с такими же горемыками и искателями приключений я трясся в расхлябанном и скрипучем, как несмазанная молдавская каруца, вагоне на пути в Кишинев. А еще через неделю, проехав длинный путь через полстраны, оказался на стройке в Казахстане, которая называлась «ударной». Мы, вербованные, прибыли в довольно известный в 50-е годы, но забытый Богом, партией и правительством, городишко в неприютной каменистой степи. Покрытый густой, постоянно хрустящей на зубах серой пылью, городишко назывался Джезказган. Он был плохо обустроен и густо кишел многонациональным сбродом, к сожалению, абсолютно нетолерантным и недружелюбным. Всех добровольцев из Молдавии, или попросту – «сук вербованных», как нас сразу окрестили местные, поселили в поселках Никольском и Центральном, которые считались составной частью Джезказгана.

Начались трудовые будни, которые проходили в однообразном рабском напряжении, а выходные – в вязком безделье и редких плебейских развлечениях.

Год, прожитый в тех местах, оставил на моем романтическом организме несколько чувствительных отметин на всю оставшуюся жизнь.

За чёрным окном – море тюльпанов

Гере Селезнёвой

1959–1960

Казахская ССР, Джезказган

Работали мы с дружком Мишей Рошкованом в поселке Желдор. Почему поселок так прозвали, было неясно: кроме старой узкоколейки, построенной еще зэками ГУЛАГа, здесь не было ни станции, ни нормальной дороги. По узкоколейке изредка проходили игрушечные поезда с малюсенькими платформочками, доверху наполненными серой массой руды и ведомыми пыхтящими паровозиками.

Наше строительное управление «Шахтжилстрой» находилась в конце поселка. Я работал каменщиком в одной из строительных бригад, Мишка – плотником. В рабочие дни нас к 8 часам привозили на объекты в будках «мазов», а вечером в 17 часов увозили к месту ночевки: кого в поселок Никольский, а нас с Мишкой в Центральный.

День начинался солнечно, с мягкой весенней прохладой.

– Сегодня, студент, твоя очередь дежурить на приёмке шлакоблока, – объявил во время утренней разнарядки бригадир Карнаухов.

– Слушаю и повинуюсь, – ответил я. Мне была вручена красная тряпочка, и я стал прилаживать её на рукав своего замызганного комбинезона.

Всё шло привычным чередом. Наша бригада вела кладку домов. Время от времени мы выполняли также земляные, бетонные, плотницкие работы и строили не только жилые дома, но и трансформаторные будки, и непонятного назначения огромные сараи. Обычные дела. Обычная стройка, каких много, с привычными серыми буднями и неустроенностью, с малоквалифицированным вербованным людом и хитровато-жуликоватым начальством, с вечными задержками материалов, нехваткой механизмов, матерщиной и повышенными сверхамбициозными соцобязательствами, а, стало быть, – и с неизбежными авралами (без которых, конечно, – никак!), приписками и всеобщим убеждением, что без них, липовых приписок, вообще народ разбежится и стройка остановится, с лживыми обещаниями ликвидировать недоделки и всплесками стихийного народного героизма … Всё как везде.

К весне за бригадой оставалось два дома. На первом мы заканчивали шлакоблочную кладку третьего этажа, на втором были уложены всего два этажа. Вдоль домов нами были проложены рельсовые пути, по которым ходил башенный кран.

Была, однако, на первом доме одна явная, бросающаяся в глаза, неустроенность – не были установлены лестничные марши: их по какой-то причине вовремя не поставил железобетонный завод. И потому три лестничных проёма зияли опасными пустотами с высоты третьего этажа до подвала. Но это ещё полбеды – ну, не успели, всякое бывает. Худо было другое: подмости были выставлены вдоль стен по всему периметру, сплошняком, без разрывов. И над пустотами лестничных проемов – тоже. Никаких ограждений опасных зон никто и не подумал выставлять.

И все свыклись с тем, что есть.

Однако за эту неустроенность пришлось заплатить дорогую цену. Причем – именно мне.

Наше звено, человек двенадцать, работало на этом доме. Все разошлись по рабочим местам. Работяги по шатким деревянным лестницам (бетонных-то не было) поднялись на третий этаж.

Мы с напарником, дядей Василием, влезли на подмости и стали ждать подачи клетей с блоками и бадей с раствором.

– День сегодня хороший, – сказал дядя Василий, доставая из кармана телогрейки мешочек с махоркой и нарезанными листами газеты. – Мне прислали из дома посылку с сушеной вишней и самосадом.

– Хорошо тебе … У вас под Оргеевым растет добрый табачок.

– Растёт. Самосад получился ядрёный … Закуришь?

– Давай, дядя Вася.

Мы свернули по толстой цигарке и задымили.

С высоты, на которой мы находились, хорошо просматривалась казахская степь далеко до горизонта. Снег давно сошел, даже не сошел, а его выдуло сумасшедшими весенними ветрами, и растительность пока несмело островками начала зеленеть среди бескрайних серых просторов. Всё вокруг пребывало словно в ожидании важных изменений, которые вот-вот должны произойти.

– До́ма, наверно, сады цветут, – вспомнил старик нашу родину.

– Да, самое время, – откликнулся я. – У тебя, дядя Вася, много родни осталось в Молдавии?

– Нет. Я бобыль … Жену похоронил давно, она от водянки умерла. Сыну оставил дом. Пускай женится, заводит семью. А сам я, пока есть сила, поехал на заработки.

– Не думаешь жениться?

– Куда мне? – отмахнулся дядя Василий. – Какой из меня жених?

– А сколько тебе?

– Пятьдесят один.

В свои без малого двадцать лет, я представлял себе дядьку Василия глубоким старцем, а то, что он на самом деле еще вполне крепкий мужчина, мне в голову не приходило.

– Правда, – раздумчиво произнес мой земляк, – тут одна бабенка в последнее время посматривает на меня. Вроде бы с интересом. Может, что и сладится.

– Ты, дядя Вася, хоть и старый, но мужик хоть куда. Так что женись, не раздумывай.

– Ну, ну.

Я вспомнил, как началась наша совместная деятельность.

Еще в Кенгире, в конторе треста, при оформлении вновь прибывших на работу уполномоченный спросил Павла Крёстного, какой строительной профессией он владеет. Поскольку тот ни дня в своей жизни на стройке не работал, то немного замешкался с ответом. Уполномоченному, однако, некогда было разводить тары-бары: вербованных комсомольцев и некомсомольцев прибыло девяносто четыре человека, и всех надо было определить к делу.

– Ну! Так какой профессией? – жестко повторил вопрос начальник.

Раздумывать было некогда.

– Каменщик, – быстро сказал Крёстный. – Я каменщик.

– Разряд?

– Пятый, – совсем растерявшись и потому отчаянно наглея, добавил юный самозванец.

– Образование?

– Два курса университета.

За ним в очереди стоял угрюмый молдаванин, по виду дед, очень худой, с изможденным небритым лицом и висячими сивыми усами, в старой засаленной телогрейке, из которой торчали большие, как лопаты, корявые черные ладони.

– Фамилия, имя? – спросил деда уполномоченный.

– Урсул. Васыле.

– Профессия?

– Каменщик.

– Разряд?

– Четвертый.

– Образование?

– Два класса румынской школы.

Через день после устройства на жительство и выдачи спецодежды: комбинезонов из грубой хлопчатобумажной ткани, ватников, валенок и верхонок, – всех вербованных повезли на строительные площадки. Павел надеялся, что на объекте с ними проведут какой-нибудь инструктаж, возможно, курс молодого каменщика, дадут разъяснения. Но ничего такого и в помине не было. Он попал в бригаду, которую возглавлял молодой, лет тридцати, высокого роста, мордастый парень в выцветшей гимнастерке. Звали его Петро Гребенюк. Коверкая фамилии новичков, бригадир распределял задания:

– Крестов и Урсулов, пойдете на объект 843 – сарай. Вон он, – показал бригадир пальцем, – рядом с конторой. Инструмент, мастерки и лопаты, получите у кладовщика. Раствор и шлакоблоки скоро подвезут.

Ещё раз, взглянув в бумажку-список, Петро добавил:

– Старшим назначаю Крестова, подсобником – Урсулова … Да, чуть не забыл: после разнарядки подойдите ко мне и распишитесь, что прошли инструктаж по технике безопасности.

Так, неожиданно для себя Павел был назначен на конкретный объект. Да ещё и старшим.

Вот это вляпался, подумал он и побрел на объект 843 в полной прострации, как приговоренный к публичному битью розгами. Главный позор, предполагал он, не в том, что бить будут, а в том, что публично сдернут с тебя штаны.

Он ожидал разоблачения и последующего позора.

Но всё как-то обошлось. Оказалось, не все каменщики имеют липовые разряды: у деда, дяди Васи, разряд был небольшой, но настоящий: он с десяток лет пробатрачил на стройках.

Старик спокойно показал Павлу, как натягивать шнур, как выравнивать ряды блоков, как лопатой накладывать раствор, как пользоваться мастерком. Потом он научил, как пользоваться отвесом и выводить углы. Позднее объяснил, как устраиваются связи между стенами, как делать штрабу и многое другое. Он был первым наставником Павла в каменщицком деле.

На следующий день Павел раздобыл в библиотечке стройуправления потрепанный «Справочник молодого каменщика» и основательно проштудировал. Дело пошло.

– Помнишь, дядя Василий, как мы с тобой строили сарай 843?

– Помню. Ты был тогда совсем зеленый, ничего не знал, но кладку освоил быстро.

– Всё благодаря тебе. Не будь тебя, я бы пропал …

Время шло, а работы всё не было. Кран стоял. Люди ждали.

Остальные члены нашего звена четырьмя группами расположились в разных местах на подмостях. Кто курил, кто анекдоты травил.

Такое у нас часто бывало: стройматериалы, особенно раствор, подвозили нерегулярно. Где-то в конторе наш бригадир, наверное, сидит на телефоне, переругиваясь то с трестовским диспетчером, то с растворным узлом, то с автоколонной.

В первое время Павел не всегда успевал приноравливаться к различным заданиям. Как-то в разгар рабочего дня бригадир Гребенюк пришел к сараю, на котором работали еще двое каменщиков, и велел Павлу с напарником идти на другой объект для выполнения срочного задания. Петро раскрыл отсинькованную карту микрорайона и показал:

– Вот этот дом. Это как раз напротив столовой. Объект сдаточный, но там наша недоделка. Надо пожарную лестницу закрепить на стене. Что и как – сообразите на месте.

Павел с дядей Васей набрали по ведру раствора, взяли верёвку, которую им зачем-то дал бригадир, и понурые побрели к новому объекту.

Сдаточный дом нашли сразу: он выделялся свежей наружной окраской, но пожарная лестница на нем действительно не была вмурована в стену. Один её конец был привязан сверху к стропилам кровли, другой болтался на уровне второго этажа.

Павел залез на чердак и обследовал место привязки лестницы. Там же нашел ещё кусок веревки. Потом он ступил на лестницу, которая начала под ним качаться из стороны в сторону, и сверху спустился до нижних ступенек.

– Что будем делать? – спросил он своего опытного напарника.

– Ну штиу [4], – совсем растерялся дядя Вася.

Лапы раскачивающейся металлоконструкции весом под полтонны надо было сначала вставить в заготовленные углубления в стене, потом замуровать шлакоблоком и кирпичом. Работёнка для классных монтажников-высотников.

Ладно, подумал Павел: начальство не хочет думать – мы будем думать. Попробуем сначала совместить крепежные лапы лестницы с углублениями в стене. Он привязал один конец верёвки к нижней перекладине, а второй бросил дяде Васе.

– Теперь, – попросил Павел, – попробуй совместить лапы с местами их крепления в стене.

Павел висел на лестнице, когда дядя Вася, напрягая все силы, стал маневрировать. Был он хоть худой, но жилистый. В конце концов задуманное получилось. Но сил одного старика было недостаточно. Кроме того, каменщику, то есть Павлу, нужно было оборудовать свою рабочую зону. Если, стал он соображать, на крепежные лапы положить две-три доски, то на них можно будет поставить ведро с раствором и кирпичи. Так и сделаем.

Он спустился вниз. Вместе с дядей Васей сходили в бригаду, нашли пару досок, прихватили еще два ведра и попросили в помощь ещё одного человека. С ними пошел парень, тоже из новичков, которого звали Айгис, он был из Литвы.

Втроём управляться стало полегче. Айгис и дядя Вася, удерживая лестницу, поставили её в проектное положение, а Павел, барахтаясь между перекладинами, принимал снизу ведра с раствором и кирпичом на импровизированном рабочем месте и вмуровывал злополучные лапы в стены, Несколько раз он оскальзывался и ненадолго зависал на уровне четвертого и третьего этажей. При этом вниз он что-нибудь ронял, то кирпич, то раствор. Душа трепыхалась, уходила в пятки, но он ещё крепче цеплялся одной рукой за лестницу, а другой работал.

Позднее, когда работу закончил, он подумал, что было бы неплохо иметь монтажный пояс с карабином, при помощи которого можно было бы прикрепиться к лестнице и работать, не боясь упасть, обеими руками. Но эта простая и само собой разумеющаяся идея почему-то не посетила головы ни бригадира, ни начальника участка Ивана Ивановича. Ну, ладно, Петруха-бригадир, недавний военный старшина-сверхсрочник, малограмотный по части техники безопасности, но Иван-то Иванович – мужик с техникумовским образованием, должен был соображать.

Работу они сделали, но шансы грохнуться с той лестницы были реальные.

* * *

Большая часть бед, которые с нами происходят, – от неумений, незнаний и безответственности. Ну, я, самозванец, был неумехой и в первые дни весьма слабо понимал то, что меня заставляли делать. Беда, однако, была не только во мне: я же старался и мог бы сделать гораздо больше, если б меня научили. Но принятая на стройке система не предусматривала ни проверки того, насколько рабочие владеют навыками профессии, ни обучению таких, как я, а их было большинство, элементарным знаниям. Проработав полгода на стройке, которая всё же считалась ударной, я ни разу не слышал, чтобы проводились какие-то занятия по техминимуму или экзамены по технике безопасности.

Наверно, поэтому бригадиры у нас менялись часто. Отставного старшину Петруху сняли через месяц за малограмотные приписки в нарядах.

Были в бригаде, конечно, и специалисты. Немного. Несколько парней – выпускников профтехучилищ из Белоруссии и Литвы, трое пожилых мужиков, бывших зэков, откуда-то из Забайкалья и, конечно, Виктор Чайка, у которого был седьмой, настоящий, не фиктивный, разряд каменщика и более чем двадцатилетний опыт работы на стройках.

Виктору было под сорок. Был он женат на очень тихой и покладистой женщине, Маше; они были бездетны и жили в нашем общежитии в отдельной комнате. С Виктором и Машей я часто общался и был дружен.

Как-то, дело было еще в ноябре прошлого года, мы работали на одном из сдаточных домов: устраивали кухонные печи. Хоть печи были заводские, типовые, однако возникли сложности с устройством дымоходов. Случалось, что всю обмуровку делаешь вроде бы правильно, а печь дымит: тяги нет. Двое из нашей бригады неплохо знали печное дело: бывший пэтэушник Айгис и Виктор Чайка. Они и разгадали секрет тяги и показали остальным, что надо делать.

Мы с дядей Васей колдовали около очередного дымохода, когда меня окликнул какой-то человек. Оказалось, местный житель, казах. При галстуке, шляпе: видать, начальник.

– Товарищ мастер, – обратился он ко мне. – Мал-мала дело есть. Харашо заплачу.

– Какое дело? – смахивая со лба пот вместе с раствором, спросил я.

Оказалось, в его доме испортилась печь: дымит. Надо отремонтировать.

– Ладно, – говорю. – Подходите к пяти часам вечера. Что-нибудь придумаем.

На свои знания я, конечно, не надеялся. Нашел Виктора и сказал ему о предложении казаха. Он без уговоров согласился.

В назначенное время заказчик уже поджидал нас на машине «москвич». Мы с Виктором прихватили инструмент и поехали.

Дом казаха был большой, из самана, со стороны улицы побелен. Внутри – четырёхкомнатный, все комнаты увешены и застланы коврами, по местным понятиям – признак богатства и высокого положения хозяина. Сразу за домом – просторный, огороженный изгородью из ивовых прутьев двор со сбившимися в кучу овечками.

Хозяин показал печь, которая дымила. Конструкция печи была мне неизвестна.

Что делать, я не знал. Виктор взял в руки кирочку и мне велел жечь спички в печурке и смотреть за пламенем. Он стал тихонько постукивать по разным местам, определяя, где проходит дымовой канал и следя за пламенем спички. Иногда он прикладывал к печке ухо, как врач к груди больного, наконец, сказал:

– Здесь! – и долбанул острым концом кирочки по печке. Потом ещё и ещё раз, пробил отверстие в дымоходе и вынул из печи два кирпича.

– Ведро! – скомандовал печник, и молодая женщина в полосатом халатике и цветастых шальварах быстро принесла пустое ведро. Виктор залез рукой в дымоход, извлек оттуда чёрный, покрытый сажей, кирпич – он то и был причиной задымления – и полное ведро сажи.

– Нужно еще полведра глины и ведро воды.

Мы немного посидели в ожидании. Женщина принесла то, что было затребовано мастером. Наступила моя очередь: я приготовил жидкий раствор из глины, потом смочил водой два кирпича, намазал на них глину и заложил отверстие в дымоходе.

Закончив, мы с Виктором помыли руки.

– Ну, хозяин, принимай работу, – сказал я.

– Харашо, – сказал тот. В течение всей операции казах только и делал, что сидел на корточках и наблюдал за нами. Никаких попыток что-нибудь принести или унести не предпринимал. Видимо, так у них принято. Он что-то отрывисто крикнул, и всё та же женщина принесла газету.

Я скомкал газету, зажег и горящую бросил в печь. Пламя бодро загудело. Дыма не было.

– Всё, работа окончена.

Хозяин достал из кошелька 150 рублей и передал мне: всё же подрядчиком, то есть старшим, считался я. Я поблагодарил – плата была справедливой. Мы собрались было уходить, но казах вежливо пригласил нас в другую комнату:

– Покушайте!

Там уже был накрыт стол.

Вместе с хозяином мы уселись на тугие подушечки, которые лежали на ковре, устилавшем пол. Красивый, расписной стол на точёных ножках, возвышался над полом сантиметров на двадцать и был уставлен блюдами из нарезки мяса, колбас, овечьего сыра и вазочками с печеньем и конфетами.

Хозяин открыл бутылку водки и налил нам по рюмке.

– А себе? – спросил Виктор, но тот покачал головой:

– Низзя. За рулём.

Мы выпили, и женщина принесла на подносе три больших дымящихся пиалы.

– Бешбармак, – сказала женщина и подала пиалы мужчинам.

Это была мелко нарубленная отварная баранина с кусочками сваренного в бульоне пресного теста. Хозяин показал, как надо есть: руками. Мы принялись за дело: блюдо оказалось необычайно вкусным.

Потом выпили еще по рюмке. И был подан чай. Хозяйка наливала чай в пиалы, мы пили.

Я выпил уже три пиалушки и поставил пустую посуду на стол. Хозяйка вознамерилась было тут же снова налить мне, несмотря на протесты. Виктор подсказал:

– Переверни пиалу вверх дном.

Я так и сделал, и чаепитие тут же закончилось.

Мы поблагодарили хозяев за обильный ужин. Но это был еще не конец.

Хозяин завел свой «москвич» и отвез нас домой.

… Время ползло, а мы всё сидели. Кран не двигался. Работы не было.

Кое-кто из нашего звена уже похрапывал. А двое – они были из бывших сидельцев – со стеклянными глазами медленно ходили по подмостям, высоко поднимая ноги.

– Наверно, опять накурились травки, – предположил дядя Василий.

– Наверно, – лениво согласился я. Тянуло ко сну.

К нам поднялся Виктор Чайка, который числился в другом звене:

– Всё сидите или уже лежите? У нас на объекте тоже полный отбой.

Увидев расхаживающих, как цапли, обкурившихся мужиков, он заметил:

– Как бы они не свалились в лестничные проемы. – Потом добавил:

– Еще месяц назад я убеждал начальника участка сделать ограждения возле этих проемов. Иван Иванович обещал дать доски, но так ничего и не сделал, сучий потрох. – Виктор заматерился. – Порядки у нас тут как на зэковских объектах … Говорят, ещё недавно здесь были сплошные лагеря и работали одни зэки.

– Не знаю, – ответил я. – Когда прошлой осенью прибыл наш вагон вербованных, я помню, нам в Кенгире показывали остатки бараков и колючей проволоки – всё, что осталось от огромного старого Джезказганского лагеря, который был ликвидирован совсем недавно – в 56-м. А здесь, в Желдоре, вроде бы не было лагерей.

– А вот я слышал, что тут везде были лагеря и тюрьмы. И зэки работали везде: и в медных рудниках, и на стройках. Мы сейчас – та рабсила, которая пришла на смену зэкам. Заменили вывеску: вместо Джезказганский лагерь заключенных – ударная стройка коммунизма. Вместо зэков – комсомольцы-добровольцы, или по-местному «суки вербованные». А скотское отношение к людям как было, так и осталось.

– Ну, ты, Витя, пожалуй, загнул.

– Ничего не загнул. Ты молодой, жизни не видел. Поживешь с моё, или вот с дяди Васино, узнаешь.

Виктор сердито замолчал. Было понятно, что он во многом прав, но мне хотелось думать, что плохая организация труда на стройке, неустроенность быта, грубое отношение начальников к рабочим и их ответная агрессивность – явления временные, преходящие. Страна вот-вот встанет с колен, маленько разбогатеет, и всё наладится.

– Ты думаешь, – продолжил свою жесткую речь Виктор, – только у нас на стройке такой бардак? Я работал на канале Волго-Дон, на строительстве Волжской ГЭС – везде одно и то же. На ГЭС, правда, немного получше … Не только начальству, всем нам культуры не хватает, не только грамотешки – культуры. Дело не только в нашей бедности, а во внимании к человеку. Говорят одно: «всё для блага человека», а на деле не могут досок найти, чтобы сколотить простой нужник. Не скоро мы научимся жить не только завтрашним, но и сегодняшним днем.

– А помнишь, как Славка Косой разбился? – совсем разошелся спокойный и обычно молчаливый мой друг. – Кто был виноват в том, что он, работал без подмостей и вел кладку прямо со стены? Славка, конечно, был виноват сам, но не только он. Ведь тогда мы все работали так же, как Славка. А почему? Всё просто. Подмостей не было, работали с низких козлов. Зимой пока перетащишь козла с место на место, пока на него взберешься – задубеешь … А после того, как погиб Славка, сразу на стройке появились инвентарные подмости.

* * *

Павел хорошо помнил те события.

Славка был из числа «старичков», которым до конца вербовки оставалось совсем немного. Звали его почему-то «Косой», хотя фамилия была вполне благозвучная – Касатонов. Был он невысокого росточка, с тонкими, пожалуй, приятными чертами лица, жиденькими усишками под носом и светлым чубчиком, выбивающимся из-под цигейковой кубанки, – казак. Имел веселый нрав и был очень общителен и словоохотлив. Но при этом был он еще и каким-то невероятно злостным матерщинником и хвастуном.

Осенью большинство из нас работало на пусковых объектах. Пока верхние этажи доделывали каменщики, на нижних уже работали девушки-штукатуры. Славка при любом удобном случае наведывался к ним и, придя к нам в бытовку, делился впечатлениями:

– Бабы – что надо, ё… их… мать-перемать… Познакомился с одной толстухой, трам-тарарам. Машкой зовут, в-рот-в-нос-и-в-печёнку. Корма у неё – во! – и Косой широко разводил руки, показывая размеры волнующей его части машкиного тела. Глаза у него при этом, в самом деле, косили.

Я видел эту Машку. Она, действительно, имела несколько избыточную полноту и не только в области таза. Создатель наградил её грудями настолько могучими, что они с трудом вмещались в её телогрейке. Как такой комар, как Славка, мог произвести на неё впечатление, было непонятно. Но уже на следующий день он докладывал корешам:

– Всё, мужики, мать-её-в-корень… Я потрогал Машку за вымя …ё… её… трах-тарарах… Сука буду, если я не вдую ей дурака под шкуру.

Корешки только похохатывали.

Бегал после этого Косой к штукатурам еще с недельку, а потом однажды после обеда, пришел в бытовку позже всех, необычно молчаливый. Его начали тормошить, расспрашивать, как дела: «Как там Машка?»

– Как, как… – заговорил Славка. – Пацан сказал – пацан сделал.

– Да, ну, не может быть.

– Было.

– Расскажи.

Косой достал портсигар, вынул сигарету, махорочную, конечно, – какие другие можно было курить на нашу зарплату? – фасонисто зарядил её в мундштук, закурил и неспешно начал свою повесть:

– Спустились мы с нею, значит, в подвал. Нашли тихое место…

Я представил себе загаженный подвал и поиск «тихого места» среди многочисленных куч. (У бригады не было своего нужника, – начальству недосуг было заниматься такими пустяками, – и потому все, кому не лень, по малой и большой нужде ходили исключительно в подвал.)

– …Поставил Машку к стенке… и ка-а-а-к…

Дальше я не стал слушать и вышел из бытовки. Мои представления о взаимоотношениях с женским полом были несколько иного свойства.

Однако роман Косого не закончился на описанных событиях. Через неделю он зачастил бегать по малой нужде, а потом и говорит:

– Пацаны! У меня с конца капает каким-то гноем и в мудях без конца чешется.

Мужики, в первую очередь, бывалые лагерники, диагноз поставили быстро и не глядя:

– Выходит, ты у Машки подцепил дуплетом сразу две радости: триппер и мандавошек. Беги, фраер, к фельдшеру, пока полетань не кончилась.

Таким Павел помнил Славку Косого.

Но было у того ещё одно качество – вызывающая, показушная, немного даже истеричная, удаль: ему во чтобы то ни стало нужно было не просто показать, а продемонстрировать публике, какой он храбрый и умелый. Это качество, наложившееся на условия, в которые он попал, и привело к трагедии.

В ноябре снега еще не было, но ветры были напористые и непривычно жесткие. Они дули обычно, не переставая, два-три дня и несли с собой не только обжигающий, кинжальный холод, но и мельчайшие частицы песка и небольшие камешки, которые, попадая на незащищенные участки кожи лица, ушей, рук, секли тело жалящими ударами.

Вот тогда руководство стройки вспомнило, что нет задела на зиму и весну. Часть людей, в том числе я, была снята с домов и направлена на производство земляных работ и подготовку нулевых циклов.

За работу взялся сам начальник участка, в то время это был угрюмый и малоразговорчивый инженер по фамилии Сердюк с неприступным выражением лица. Он ходил по новым полям с теодолитом, и изредка покрикивал, отдавая команды выделенным ему в помощь рабочим, отчего его черные маленькие усики, как у знаменитого героя войны генерала Панфилова, смешно топорщились. Сердюк заставлял рабочих одного мерную рейку носить, других забивать металлические колья, третьих оси натягивать. Между прочим, он очень толково объяснял, что зачем, и я с интересом постигал основы геодезии.

Дня через три разбивка осей для двух будущих домов была закончена, и рабочие приступили к рытью котлованов под фундаменты. Но тут выяснилось, что глубже сантиметров тридцати-сорока грунт ни лопатой, ни киркой не взять – сплошной скальник. Вызвали взрывников. Те нагнали свою технику: компрессоры, бурилки. Пробурили шпуры, заложили взрывчатку и посторонних удалили подальше. После взрывов земляные работы были продолжены. Пригнали мощный компрессор, несколько отбойных молотков со шлангами, и стали каменщики долбить грунт то кирками, то отбойными молотками. От неопытности у многих вздулись на ладонях кровавые пузыри. Больше недели возились, но траншеи вырыли в полный рост: такова была проектная глубины заложения фундаментов.

Потом те же люди сколотили опалубку так, как требовал Сердюк. Затем привезли длинные плети арматурной стали и бухту стальной проволоки, и тот же Сердюк показал, как надо вязать арматуру. Ещё дня три вязали и сваривали арматурные сетки.

Наконец, наступило время «большого бетона», и все приободрились.

Напрасно. Оказалось, именно тогда и началось самое трудное.

Сначала было терпимо. Подъезжали самосвалы, сваливали бетон в наспех сколоченные короба, и рабочие лопатами перебрасывали его в траншею. Потом, по мере роста фундамента, потребовалась более аккуратная укладка, и бетон стали переносить с помощью носилок, но к концу дня мои руки и ноги не сгибались и ныли, не переставая. Однако самой тяжелой оказалась работа с тачками. Когда фундамент подрос, построили из досок дорожки и бетон стали возить на одноколесных тачках. Вот когда по-настоящему я понял, что такое боль не от битья, а от изнурительного напряжения всех жил. В течение нескольких ночей я не мог спать от этой боли, причем болели не только конечности, но все клетки. Закрывал глаза и видел одно и то же – серую массу бетона. Кошмар частично прекратился только тогда, когда меня поставили на вибратор. Я стал осваивать новый для себя вид деятельности – вибрацию и уплотнение бетонной массы, – перевел дух и стал возвращаться в нормальное состояние.

Наконец, наступил последний этап устройства фундаментов – выравнивание и доводка до нужного уровня. Снова пришел Сердюк с новым прибором – нивелиром. Он подозвал меня к себе и сказал:

– Будешь работать со мной.

Я взял двухметровую мерную рейку и пошел с начальником участка.

– Твоя задача, – объяснил Сердюк, – по моей команде ставить на нужной отметке маячки и вбивать стальные штыри.

Он удалялся, растопыривал треногу, устанавливал нивелир и издали ладонью показывал: поднять линейку – опустить, сместить влево – вправо. Я вбивал кувалдой металлические колья в грунт и снова проверял их высоту. Колья служили реперами, нужными для определения уровня «нуля», то есть фундамента.

На второй день Сердюк передал мне сам прибор, показав, как им пользоваться, и ушел по каким-то срочным делам. Я позвал в помощь Айгиса, и работу по нивелированию мы заканчивали вдвоем.

Наступили холода, и началась предновогодняя горячка. Всех каменщиков вернули на дома. Снова я работал на кладке со своим подсобником дядей Васей. Козла ставили в рабочую зону, потом поднимали бадейку с раствором и я сам запрыгивал на козла, а дядя Вася снизу подавал блоки. Пока кладка шла на высоте примерно до двух с половиной метров от уровня пола, всё шло в обычном режиме. Но когда пошли последние ряды этажа, дотянуться до них стало сложнее. Желательно было соответственно и козлы иметь повыше, но таковых в наличии не было. И тогда приходилось укладывать блоки наощупь, время от времени надо было запрыгивать на стену, чтобы поправить шнур или криво уложенный блок. Наиболее отчаянные ребята вели кладку верхних рядов прямо с несущей стены, благо, ширина её составляла полтора шлакоблока, то есть более 60 сантиметров.

Славка Косой почти всё время работал со стены. Его подсобник снизу подавал ему вёдра с раствором и шлакоблоки. Славка, бравируя, стоял на стене, ловил, всё, что подавалось, и вел кладку.

Так было каждый день.

Вдруг ветер подул сильнее. А мороз был за минус 20. Чтобы не замёрзнуть, надо было много двигаться. Славка двигался как заведенный и всё кричал на подсобника, молодого парнишку: «Давай! Быстрей давай!» Но когда прилетел очередной шлакоблок, Славка неожиданно поскользнулся и, поймав 20-килограммовый кирпич, не удержался и улетел вместе с ним вниз.

Высота была четырёхэтажная, и он разбился сразу. Когда приехала «скорая», Славка уже не дышал.

На следующий день Павла с тремя парнями на дежурке отвезли далеко в степь. На кладбище. Пригнали компрессор, два перфоратора, и стали отбойниками, кирками, лопатами долбить мёрзлую глинистую землю под могилу. Глина на морозе – хуже, чем камень. Инструмент в глине вязнет и не долбит. Тогда на мёрзлой земле стали жечь автопокрышки. Оттаявшая и подсушенная глина начала поддаваться. Дело понемногу пошло. Так в течение целого дня кое-как выдолбили землю под могилу, но лица у четырех парней стали чёрными от липкой резиновой сажи.

К концу второго дня на грузовике привезли гроб, обитый красным ситцем. Провожали Славку только ребята из бригады каменщиков.

Постояли у гроба, помолчали. Потом приколотили крышку, тоже обитую красным ситцем, и опустили гроб на веревках в яму.

Побросали в яму на помин по горсти глины. Потом лопатами быстро её закидали. И Славку Касатонова, по прозвищу Косой, – удалого кубанского казака, который неизвестно зачем приехал в эту, совсем чужую для него, пустыню, – оставили лежать в мёрзлой земле под красной деревянной тумбочкой с фанерной звездой.

Начальника участка Сердюка и тогдашнего бригадира каменщиков после этого сразу сняли с работы и возбудили против них уголовное дело.

Но потом, говорят, дело закрыли.

… Наступил полдень. Работы так и не было.

– Мужики, – возвысил голос Виктор Чайка, – не кажется ли вам, что подошло время, когда комсомольцы и примкнувшие к ним добровольцы, должны сделать небольшой перерыв в своей ударной созидательной деятельности и позаботиться о своих желудках? Объявляю перерыв для организованного похода в столовую. Великая стройка коммунизма подождет.

До столовой ходьбы было минут шесть-семь, но мы потратили на дорогу еще меньше. Голод подгонял: оказывается, от ничегонеделания на свежем воздухе аппетит только распаляется.

Очередь к раздаче была небольшая, с десяток человек, и я увидел своего напарника по общежитию – Мишку Рошкована.

– Приходи домой, – сказал Мишка, – сразу после работы. Не задерживайся.

– Что так?

– Ты забыл? Мы ж договаривались сходить на базар и подкупить картошки, овощей.

– Хорошо.

Пообедали плотно. Рабочая столовая была единственным пунктом питания в поселке. Обеды здесь всегда были вкусными и недорогими. На рубль можно было взять стандартный комплексный набор. Я взял овощной салатик, тарелку наваристого борща, гуляш из баранины и компот – больше чем на рубль. Ломти нарезанного хлеба, соль и горчица лежали на столах в достаточном количестве.

Еда была одной из немногих радостей в нашей жизни, особенно, таких, как я, – кто жил в общежитии. Но при всей дешевизне продуктов, на питание уходило больше половины зарплаты. Ещё каждый месяц я посылал матери двести рублей; на разные мелочи, вроде кино, зубной порошок и курево уходило столько же. Кроме того, надо было экономить на поездку на сессию в Москву, иногда для этого оставалось рублей сто, иногда – нет. Если, например, позволял себе купить новые брюки, то полмесяца приходилось с трудом дотягивать до нового аванса. Какие-то другие дорогие покупки или траты на дорогие удовольствия ни я, ни мои товарищи позволить себе не могли.

Нам обещали «длинные рубли», но мы их так и не видели.

После столовой мы быстро вернулись на свои рабочие места. До конца обеда оставалось почти полчаса, и мы с дядей Васей опять покурили его самосад и растянулись на досках подмостей. Сверху припекало солнышко, а с боков обдувало лёгким ветерком. Тянуло ко сну. Получился перекур с дремотой.

Было по-прежнему тихо. Никаких движений. И мы на самом деле задремали.

… И вот вроде бы мы с Мишкой идем на базар. Это довольно далеко от общаги. Базар располагался на краю поселка на унылом пустыре, огороженном со всех сторон серым бетонным забором. Торговля здесь была обычно скудная, совсем не похожая на пышные восточные базары. Никаких будок, навесов, прилавков не существовало. Товар располагался прямо на земле. В базарные дни можно купить рыбу с озера Балхаш, которую продавали кучками, тушку барана или ягненка, кумыс в грязноватых алюминиевых чанах, картофель, который стоил очень дорого. Мы обычно покупали два ведра картошки, немного морковки, свёклы и засыпали всё в рюкзак. В стороне сидел старик-казах с жидкой, в три волосины, бороденкой. Он всегда сидел на одном месте; мы, приезжие, звали его «акын». Но старик не пел. Перед ним на серой тряпице в маленьких мешочках лежала зеленовато-коричневая мелко накрошенная травка. Её так и называли – «травка», но бывшие лагерники говорили – «план». «Акын» не только не пел, он даже не разговаривал. Если кто-то проявлял интерес к его товару и спрашивал цену, он просто раскрывал ладонь, на которой химическим карандашом была написана цифра. Мы обходили старика подальше: как балдеют с его травки, мы видели.

И вот мы с Мишкой вроде бы ходим между рядами, а базар не узнать: всего навалом, и картофель лежит большими буртами. Мы кинулись выбирать картошку получше: Мишка всё больше – белую, а я – розовую, да всё крупную, крупную. Каждый набрал уже почти по ведру … Но толстый хозяин в тюбетейке чем-то недоволен, грозит нам пальцем и, подойдя ко мне, начинает дергать за рукав. Что ему надо, думаю я …

И открываю глаза. Оказалось, дергает меня дядя Вася:

– Вставай, кран заработал.

Башенный кран со скрежетом и лязгом передвигался по рельсам, потом резко задребезжал звонок, и громада железа остановилась. Из кабины высунулась голова крановщика татарина Сашки и прокричала:

– Кто принимает?

Я поднял руку и показал ладонью: «Гони в другой конец». Обычно мы принимали два поддона шлакоблоков в разных концах дома.

Я побежал к месту приёмки и, видя, как огромная клеть с блоками плывет в опасной близости от стены, стал показывать крановщику открытой ладонью вверх и закричал:

– Вира!

Крановщик поднял клеть, немного проехал и остановил движение, не доходя метров пятнадцати до торцевой стенки. Был он новичок, работал с месяц, по-русски понимал плохо, но язык профессиональных жестов обязан был знать.

Я подошел к клети и немного развернул тяжелый каменный тюк, ориентируясь исключительно на подмости и совершенно не глядя на то, что под ними, там внизу. Крановщику сверху было видно всё, но он, видимо, следил только за ладонью и командами дежурного. Я по привычке вынул запоры клети с одной стороны и рукой показал:

– Майна помалу!

Осталось освободить запоры с другой стороны.

Я быстро обогнул клеть и, оказавшись с другой её стороны, крикнул:

– Майна! – и вынул два последних запора.

Всё, работа сделана. Поддон с блоками лежит на подмостях, освободившуюся клеть можно удалить. Я уже поднял было руку, чтобы отдать команду на поднятие клети, как вдруг доски, на которых я стоял, треснули, поддон резко просел, из него вывалились и полетели вниз три шлакоблочины, и вместе с ними какая-то неведомая сила опрокинула меня и бросила тоже вниз.

Я не сразу сообразил, что поддон с блоками лёг на подмости прямо над пустой, незаполненной ступенями, лестничной клеткой. Начал падать в эту пустоту и вспомнил, что там внизу – камни. И вдруг ужасающая истина пронзила меня: я подаю именно на эти камни, о которые нельзя не разбиться.

С предельной ясностью пришло осознание того, что это – конец. Конец моего сегодняшнего злополучного дежурства, конец моей работы здесь на этом сером доме, конец общения с людьми, к которым я начал привыкать, конец моей учебы в московском университете, конец моим мечтам о другой, более интересной жизни, и вообще – это конец (какое странное слово!) моего пребывания в этом странном мире, в котором я еще только учился, но ещё не совсем научился жить.

Неожиданно время прекратило свой бег и остановилось. Падая, я пытался ухватиться за подмости – не получилось – я летел на куски каких-то досок и арматурин, которые горизонтально (слава Богу – не вертикально) торчали из стен – вместе со мной с одинаковой скоростью парили в воздухе три шлакоблока (но только три! – больше ничего) – изменить что-либо было невозможно – я падал прямо на острые обломки блоков и камней, которые за последние месяцы накопились на дне лестничной клетки – падал, и в мозгу стучало одно и то же: «Ну, всё! Ну, всё! Ну, всё!» – и я понимал, что, наверное, это мои последние мысли.

Первым сообразил, что случилось Сашка-крановщик. Он, наконец-то, с ужасом понял, что натворил сам: громадная клеть, вмещавшая три кубометра блоков, висела на крюке его крана на четырех тросах в том положении, в котором её принял дежурный Павел, а отцепленный поддон, сильно накреняясь, лежал на хлипких подмостях, которые, казалось, не выдержат тяжести и вот-вот треснут … И тогда вся масса шлакоблоков вместе с поддоном полетит вниз, вслед за человеком … Сашка дико взвыл от боли, которая его пронзила, и от осознания того, что произошло, и закричал в своей будке что было сил:

– Карау-у-у-ул! Помоги-и-и-и-те! Человек упа-а-а-ал!

Среди рабочих, тех кто был наверху, произошло какое-то движение: курильщики «плана» остолбенело уставились на кричащего Сашку, остальные вскочили, но не двигались с места, не зная, что делать. Было понятно, что человек упал в пустоту лестничной клетки, а поддон с блоками висит на честном слове и в любой момент может сорваться и сыграть вниз. Если попробовать снова закрепить клеть, то поддон не упадет. Но вряд ли можно это сделать. Не успеть! Значит, рано или поздно все шлакоблочины могут полететь вниз? Что же делать?

Пока народ раздумывал и прикидывал, дядя Вася, кряхтя, тихо спрыгнул с подмостей и, прихрамывая, побежал вниз. Он спустился на первый этаж, потом нашел ход в подвал и почти ползком – потому что иначе по камням было не пробраться – пролез на дно лестничного проёма.

Павел лежал на камнях почему-то сбитый в комок. Он не дышал. Дядя Вася попробовал перевернуть его. Лицо Павла было всё в крови, кровь сочилась также с затылка; комбинезон его был порван во многих местах, из которых тоже обильно шла кровь. Дядя Вася попробовал поднять своего товарища, но не смог.

– Офф, Доамне, Доамне![5] – в отчаянии произнес он на родном языке. Попробовал тащить Павла за ноги – тоже не вышло.

Но тут приползли еще два человека, Виктор Чайка и бригадир Карнаухов. Втроем они кое-как вытащили Павла из подвала на первый этаж и положили прямо на бетонный пол. Виктор приложил ухо к груди Павла и сказал:

– Вроде, жив …

И тут вдруг произошло нечто апокалиптическое, сверхъестественное, то, чего никто не ждал и ждать не мог: задрожали стены и раздался ужасный, поначалу непонятный, невероятный, оглушающий гул и грохот, свидетели которого, как они потом рассказывали, запомнили его на всю жизнь. Это был камнепад, точнее, шлакоблокопад! Всё же, как оказалось, там, наверху, нарушилось какое-то равновесие, подмости не выдержали тяжести поддона, и все три кубометра бетонных блоков полетели вниз.

Если бы внизу кто-то находился, то его не скоро откопали бы из груды камней.

Вовремя вытащили Павла. Ох, вовремя! В рубахе, видать, он родился.

От грохота и сотрясения стен и перекрытий Павел очнулся, открыл глаза и снова закрыл.

Сознание то включалось, то выключалось. Воздуха не хватало. Воздуха. Боже мой, мелькало в мозгу, что со мной сделалось? Почему невозможно дышать? Почему нет воздуха? Куда меня запихали? Где я?

Кто-то совсем близко пробубнил: «Бери его подмышки …»

Я подумал, кто бы это мог быть, но так и не догадался. Меня куда-то тащили, поднимали, поворачивали, снова поднимали и несли, кто-то впереди спотыкался и тихо матерился, и я никак не мог понять, что к чему, потому что всё качалось и плыло.

– Надо вызвать скорую, – сказал кто-то отчетливо.

Я соображал: кому-то понадобилась скорая помощь. Ну, что ж, раз нужно, конечно, пусть вызывают.

– Главное, – сказал опять кто-то, – чтоб позвоночник был цел.

Я, наконец, узнал этот голос: он принадлежал бригадиру Карнаухову.

– Будем надеяться, – произнес другой голос, который я хорошо знал: это был голос моего друга Виктора Чайки. – Надо только положить Пашку на щит из ровных досок.

Я, наконец, с трудом открыл глаза – они всё никак не открывались, словно с глубокого похмелья. Говорили, оказывается, обо мне.

Виктор нагнулся ко мне и громко спросил:

– Ожил, наконец?

У него были потные растерянные глаза и грязное лицо с налипшей цементной пылью.

Я молчал. Хотел что-то сказать, но не мог.

За спиной Чайки я увидел серую шлакобетонную стену, которая уходила круто вверх и казалась очень прямой и тяжелой. Стена медленно валилась на меня. Она валилась и валилась до тех пор, пока меня не стошнило …

Сознание стало возвращаться. Меня положили на деревянный щит и снова понесли. Мелькали лица, их почему-то было много. Вытягивались любопытные шеи, и люди с беспокойством спрашивали, что случилось. Разные голоса негромко объясняли, что каменщик из вербованных, Пашка-студент, сорвался с лесов и разбился. Потому что была трёхэтажная высота да ещё подвал.

Принесли меня к конторе управления. Вскоре подъехал «уазик» скорой помощи и меня втащили в кузов вместе со щитом.

В приемном покое больницы я пришел в себя окончательно. Пожилая медсестра, увидев, что от моего комбинезона остались одни лохмотья, пропитанные грязно-бурой жижей, вооружилась ножницами и стала разрезать на мне одежду. Разрезала и бросила в тазик остатки правой штанины, затем левой, потом разрезала тряпки на груди – здесь было несколько ран, – сестра быстро промыла их раствором марганцовки, наконец, освободила и быстро обработала руки и голову. Всё тело с ног до головы было в ранах. Всё болело, болело одновременно во многих местах снаружи и изнутри.

Я лежал на кушетке совершенно голый. Мучительно хотелось оторвать голову от скользкой поверхности и посмотреть на себя: что там ещё осталось. Но при малейшем движении начиналась тошнота. Женщина протирала меня влажными тампонами – купать было невозможно, – мазала вонючими специями, перевязывала и все свои действия сопровождала монотонной, может быть, специально лишенной всякого выражения, речью о том, что надо потерпеть, она понимает, что мне больно, но это сейчас, потом будет легче и всё образуется, надо успокоиться, скоро придет доктор, очень хороший доктор, он тебя вылечит, он и не таких вылечивал, но, наверное, понадобится операция и, может быть, не одна …

Вошел толстый мужчина в белом халате. Доктор. Медсестра стала докладывать:

– Андрей Дмитрич! Больной Крёстный Павел, поступил со строительной площадки с множественными ушибами и рваными ранами на голове, груди и конечностях. Давление 145 на 90. Пульс учащенный, стабильный.

– Понятно, – сказал доктор и, устало глянув из-под мохнатых бровей на меня, распростертого на кушетке, стал запихивать в уши трубки стетоскопа.

– Дыши!.. – негромко требовал он, и я дышал. – Дыши!.. Глубже!.. Ещё!.. Не дышать!.. Тэ-эк … Голова кружится?

– Да, сильно …

– Тошнит?

– Сейчас уже меньше.

– Сознание терял?

– Да, – отвечал я.

Доктор осмотрел раны на голове, потом на груди, на руках, стал обстукивать внутренние органы и резко надавил пальцами на низ живота:

– Больно?

– Да, – застонал я.

– Тэ-эк, а здесь, – он надавил в районе печени.

Я резко дернулся и чуть не подпрыгнул от боли.

– Тэ-эк … Похоже, есть ушибы внутренних органов. Нужно будет, – это уже сестре, – направить его на дополнительное обследование. И немедленно – на рентген: сделать снимки грудной клетки, позвоночника и таза.

Доктор продиктовал медикаментозные назначения и ушел.

Медсестра обработала раны на голове и забинтовала в виде чалмы, наложила пластыри и бинты на повреждения на груди и конечностях; затем меня одели в казенную пижаму и двое санитарок повезли на каталке по длинным коридорам на рентген, потом на лифте подняли на третий этаж и доставили в крайнюю, угловую палату 301. Я спросил, что за палата?

– Для тяжелых, – сказала одна из санитарок, и мы въехали в квадратное помещение, в котором стояли четыре заправленных койки, все пустые.

Меня, как мешок с ценным грузом, бережно переложили на кровать, у которой под панцирной сеткой оказался шит из толстой фанеры.

– Это ещё зачем? – спросил я.

– На случай, если у тебя поврежден позвоночник.

Ничего себе, подумал я. Ещё и позвоночник.

Принесли «утку» и «судно» и, особо отметив, что мне нужен покой, ушли.

Я первым делом стал осматривать свое новое место обитания.

Два белых матовых шара свисали с потолка. Белые меловые стены свежей покраски. Кровати обычные. Странными были окна, их было два, и оба затянуты плотным чёрным сукном, прибитым к раме ещё и деревянными рейками. Входные двери тоже обиты сукном. Похоже, что это было сделано для полной звукоизоляции от остального мира тех, кто находится в палате.

Интересно. Мне предписан покой, это хорошо: я, конечно, хотел бы «забыться и уснуть», но уснуть нормальным сном, а не «тяжким сном могилы».

Возможно, место, куда меня поместили, изначально предназначалось не просто для тяжелобольных, а – для отходящих. Отходящих в мир иной?

С такими догадками и соображениями я попытался уснуть, но боли, то тупые, то сверлящие, от которых временами замирало и останавливалось сердце, боли, набегающие волнами и безостановочно терзающие все кости и потроха, придавливали к фанерному ложу. Всё, что я мог, – это беспрерывно стонать и время от времени вскрикивать от неожиданного прилива обострения в том или ином месте.

Через полчаса принесли стойку с капельницей и в меня начали вливать какие-то жидкости. Влили много чего-то, капание продолжалось и после полуночи. Временами казалось, что наступает облегчение. Потом выключили свет, и я остался один в полной темноте.

Я ощущал смертельную усталость, надо было поспать. Хоть немного. Однако именно это никак не удавалось. Пытался отвлечься от обступившего меня со всех сторон несчастья, и тогда в голове начиналась свистопляска каких-то обрывков мыслей и видений. Я открывал глаза, всматривался в удушливую темноту и снова и снова просчитывал свои шансы на жизнь. Если сильно повреждены печень, почки, сердце, голова и ещё позвоночник, то … Итог получался нерадостный: шансов было мало. Вдобавок повысилась температура: я горел.

Вслушивался в звуки, доносившиеся издалека: это были стоны больных, лежащих в других палатах. Где-то включили воду и она шумно вытекала из крана. Далеко-далеко урчала машина. Снова начиналась дикая дёргающая боль в районе печени, я нажимал кнопку звонка и кричал:

– Сестра! Сестра!

Долго никто не шел. Но я всё звал и кричал.

Наконец пришла сестра. Это была молодая девушка, лет двадцати трех, которую – я уже знал – звали Оля. Она нагнулась ко мне:

– Что случилось, Паша?

От неё пахло не только больницей, но и свежим степным воздухом, словно она только что вбежала с улицы.

– Всё болит. Помоги.

– Хорошо, милый. Я сделаю тебе уколы: жаропонижающий и обезболивающий, и тебе полегчает.

– Пожалуйста. И принеси воды.

Через какое-то время она напоила меня, сделала уколы, села на мою кровать, взяла своими белыми пальцами мою дряблую безжизненную руку и стала считать пульс.

– Всё будет хорошо, – сказала Оля. – Успокойся и постарайся уснуть.

Она ушла, и мне, в самом деле, немного полегчало.

Утром меня кое-как умыли, взяли анализы крови и мочи, накормили с ложки манной кашей и сделали пару уколов.

Начался обход. Лечащий врач – его звали Николай Маркович – осмотрел меня и, выслушав доклад сопровождающей его медсестры («давление нормализовалось, но температура 39,3 градуса, постоянные жалобы на боли, анализы …»), продиктовал назначения и ушел.

Ближе к обеду пришёл Иван Иванович, молодой начальник нашего строительного участка. Его не пускали в палату, но он как-то пробился.

– Ну как ты? – спросил он.

– Пока живой.

Он принёс редкостный деликатес – сушеную дыню, желтовато-коричневые кусочки которой были спрессованы в брикет внушительной величины. Не зря пришел, подумал я мрачно, что-то ему нужно.

Иван Иванович был совсем еще молодой человек, зеленый и не умудренный подлым хитростям служебной дипломатии. Однако, вопреки моим предположениям, он не суетился, был спокоен, по крайней мере, не заискивал и ни о чем не просил.

– В том, что с тобой произошло, виноват я. Прости. Не досмотрел и недооценил, – сказал он.

– Есть и моя вина, – посчитал нужным ответить я. – Нужно было более внимательно выбирать место приёмки блоков.

– Ты это ты! Ты за своё уже пострадал. А я должен ответить за свою вину.

Говорил он искренне, с комком в горле. Выразил мне сочувствие, пожелание скорого выздоровления и вскоре ушел.

Больше Павел не видел этого человека. Говорили потом, что его, а также крановщика сняли с работы и возбудили уголовное дело.

После обеда снова были капельницы. Пока я лежал под капающей кишочкой, пришел незнакомый молодой мужчина в накинутом на синий мундир белом халате и издали показал удостоверение помощника прокурора. Он долго и обстоятельно допрашивал меня о том, что и как произошло со мной на стройке, всё записал и в конце заставил расписаться на нескольких страницах.

Так прошел второй день моего заточения в черной темнице, и снова наступила ночь.

Вторая ночь прошла намного хуже, чем первая. Даже после успокоительных уколов я стонал и кричал так, что Оля вынуждена была позвать дежурного врача. Тот замерил давление, послушал лёгкие, сердце и что-то продиктовал медсестре. Мне был сделан ещё один укол, и я, наконец, ненадолго уснул.

А утром произошло событие, которое сильно повлияло и на моё настроение и на общее состояние. Во время обхода доктор Николай Маркович внимательно посмотрел результаты анализов, легонько без нажимов обстукал мою брюшную полость и сказал, обращаясь больше к пожилой медсестре с тетрадкой в руках:

– Помимо сотрясения мозга травмирована и воспалена печень – результат сильного ушиба. Кровь в моче – идет воспалительный процесс в почках … Фанерный щит из кровати можно удалить – позвоночник цел, не задет. – И дальше, уже обращаясь ко мне: – Тебе повезло, строитель: поломано два ребра, все остальные кости целы.

– Да как же это? – я не мог так сразу всё понять.

– Кости у тебя целы – значит, и мясо нарастет, – заметил доктор. – Видать, силён твой Бог. Не все такие полёты, как у тебя, заканчиваются успешно.

– Спасибо, доктор.

– Скажи спасибо также маме с папой за то, что дали тебе крепкие кости.

После таких новостей можно было позволить себе немного положительных эмоций и мыслей.

Ближе к обеду в коридоре раздался скрип несмазанной медицинской каталки, и громкий повелевающий мужской голос:

– Остановите карету, мадам!

Через пару мгновений в проёме двери показалось нечто: сначала – загипсованная левая нога и загипсованная правая рука на палках, упирающихся в бинты на груди, затем протолкнулось массивное туловище в больничной пижаме, обнимающее левой рукой хрупкую «мадам»-санитарку, и голова в чалме бинтов с торчащим красным распухшим носом.

– Привет! – хрипло сказала голова в мою сторону, и с помощью санитарки новоприбывший начал устраиваться на кровать. Это было непростое дело: надо было как-то пристроить ногу в гипсе, потом стреляющую в потолок руку. Наконец, кряхтя и постанывая, новичок кое-как лёг и первое, что спросил:

– А персональная параша у меня будет?

– Будет, будет, – подтвердила санитарка. – Щас принесу тебе судно и утку.

– Ну, полный кайф. А то, говорят, удобства в конце коридора.

– Нет, нет. Тебе ходить нельзя.

Начали знакомиться.

– Павел.

– Александр Патраков, горный инженер.

Оказывается, он работал недалеко от Желдора на руднике сменным инженером. Не новичок: третий год после института. История, которая с ним произошла, настолько дурацкая, считал он, что даже говорить неохота.

– Спустились утром в шахту, – рассказывал Александр, – и все разошлись по своим местам. Я пошел осматривать забои. По пути увидел в одном из штреков, что кровля там ненадежная и может в любой момент от вибрации обрушиться … Что?.. А, да … кровлей мы называем пласт горной породы, расположенный выше рудного тела. В том пласте было тонн десять. Я позвал двух шахтеров, чтобы показать им места, где следует подработать пласт и потом спокойно обвалить его. Для убедительности я даже влез на большой валун и стал показывать вот этой рукой, которая сейчас в гипсе, где и что нужно сделать. В это время в соседних забоях заработали отбойные молотки, кровля сама обвалилась и сыграла на меня.

– Как же ты живой-то остался? – моему удивлению не было предела. Десять тонн должны были раздавить инженера как гусеницу.

– В том-то и дело. При таком обрушении породы я не должен был выжить ни при каких обстоятельствах. Однако произошло чудо: ударом пласта меня забило под валун, пласт переломился, удар пришелся на каску и на правую руку. Но я остался жив.

– Чу-де-са! – молвил я. – Диво-дивное. Со мной ведь произошло нечто подобное, правда, больше по моему недомыслию. – И я рассказал инженеру историю своего падения.

– Да, брат, – горестно вздохнул Александр. – Если поразмыслить, то получается, что мы с тобой счастливчики.

– Что-то я пока не чувствую себя счастливчиком: у меня отбило все потроха. От боли готов на стенку лезть.

– Это всё пройдет. Мы с тобой еще пацаны: всё заживет как на собаках.

– Дай-то Бог!

– Главное, мы живы.

Помолчав, мой новый сосед высказал еще одно соображение, над которым я думал весь остаток дня:

– Раз остались живы, значит на то была причина. И причина не просто в том, что так угодно было судьбе. А в том, что мы, наши души, еще кому-то нужны. Нам дан шанс – еще пожить и отработать этот щедрый подарок судьбы.

Александр рассказал немного о себе, о своих родителях, которые живут недалеко, в Караганде. Они из числа ссыльных и не имеют пока права выезда.

А я всё думал и думал: кому я еще нужен, кроме своей матери? Кому нужна моя душа? И как я должен жить, чтобы оправдать своё существование?

Вечером пришли дядя Вася и Мишка Рошкован. Они принесли яблоки, которые в здешних местах да еще весной – большая редкость, и старались ободрить меня.

Следующий день начался с обычных процедур и обхода, а после обеда появился еще один пациент, который стал третьим обитателем нашей палаты, – Володя Кулебякин. У него правая рука была в гипсе и как крыло моноплана на палочках крепилась к груди, голова же, как у нас с инженером, была в бинтах, из-под которых местами проступала кровь.

Патраков не удержался от комментариев:

– Наша чёрная палата приобретает интересную специфику: она становится обителью стукнутых по голове.

История Володи была простой. Он – водитель «маза», самосвала, – утром на растворном узле загрузился и вышел на трассу. Навстречу, не торопясь и сильно чадя, шел груженый «маз» с прицепом. Вдруг сзади из-за него выскочил на встречную полосу «зилок» и начал обгон. Но «маз» с прицепом занимали много места, и обгон не получился. А Володя шел на приличной скорости и вот-вот должен был поравняться с «мазом», – что делать? Если б он резко не отвернул, то лоб в лоб столкнулся бы с «зилом». Кулебякин рванул руль вправо – а там довольно высокий косогор. Его дважды перевернуло и сильно трахнуло по башке. Но он сам вылез из кабины.

Эту драматическую повесть мы с инженером выслушали с подобающим вниманием и сочувствием.

– Ещё один везунчик остался жить, – подытожил знакомство Патраков. – А мог бы не остаться.

– Да, слава Богу, – ответил Володя. Потом тяжко вздохнул и перекрестился.

Комсомолец Александр выразительно посмотрел на меня, тоже комсомольца, хмыкнул, но промолчал.

* * *

Больница – место, куда человек часто попадает помимо своей воли, иногда без сознания, в тяжелом состоянии, нередко в отчаянии, потеряв надежду на излечение и выживание.

Поначалу, когда ты немощен и сердце едва бьется в твоей истерзанной ранами груди, мысли твои направлены только на то, как избавиться от страданий, что делать, чтобы хоть чуть-чуть уменьшить боли. Когда ты видишь, что изо дня в день, из ночи в ночь боли не уменьшаются, мучения не убывают, тебя начинают посещать тревожные мысли о том, что, наверное, сил у тебя не хватит для сопротивления. И ты готов плакать от бессилия и ужаса перед неотвратимо приближающимся концом, который представляется всё более несправедливым. Потому что ты же еще совсем молодой и ещё вчера тебя переполняла жизненная энергия.

Но вот врачи и сестрички начинают тебя убеждать, что шансы есть. И ты сам видишь, что они стараются тебе помочь. И у тебя где-то внутри начинает трепыхаться маленькими крылышками вера в чудо: а вдруг получиться?

Потом твой болезненный мутный взгляд начинает рассматривать рядом таких же горемык, больных и увечных, которые так же, как ты, мучаются и на что-то надеются. Ты видишь, что им не легче, чем тебе. Как ни странно, само существование рядом других немощных, общение с ними прибавляет в тебе собственные силы.

Такие думы думал Павел, лёжа на своей койке. Причем, лёжа на спине, единственной части тела, на которой почти не было ран. Он пока не мог ни встать, ни хотя бы сесть. Но после общения с новыми товарищами почувствовал, что появляются какие-то желания.

– Володя, – попросил он новичка, – ты вроде ходячий … Достань из тумбочки сушеную дыню.

А когда Володя исполнил его просьбу, он угостил новых товарищей и с возрастающим наслаждением сам стал жевать резиноподобные, невероятной сладости ломтики деликатеса.

Ночью Павел снова не спал, но боли были вроде не такими резкими и разрывными. И он снова думал о странностях своей судьбы, но уже не стонал и не кричал …

Следующий день был воскресный и, несмотря на то, что ночью в нашей палате господствовал полный мрак и уныние, а днем мы жили при раздражающе ярком свете электрических шаров, было предчувствие, что уж сегодня-то должно произойти что-то необычное.

Гости пошли прямо с утра. К Александру пожаловал его дружок по горному институту Асламбек, веселый парень, осетин, который своими кавказскими шутками заставил нас, трёх «стукнутых по голове», хохотать до икоты. В заключение он решил нас сфотографировать своей «сменой». Для этого мне понадобилось немного приподняться на локтях – не будет же он снимать меня как труп. Впоследствии на фотографии наша троица – все в белых чалмах с выставленными и торчащими в разные стороны гипсовыми и забинтованными конечностями – получилась очень живописной.

Ближе к обеду подошла Володина жена Света с маленькой дочкой. Света принесла чудное угощение – целую кастрюлю варёной картошки и жареных карасей. Палата сразу наполнилась запахом домашней вкуснятины и волнением от присутствия молодой привлекательной особы с ребенком.

– Угощение, – сказала Света, – приготовлено для всей палаты.

И наша троица, не мешкая, приступила к трапезе.

– Кушайте пока всё горячее, – приговаривала женщина, мягко улыбаясь и немного стесняясь нас, новых приятелей её мужа.

– Откуда такие вкусные караси? – спросил Патраков.

– Да это всё Володя. На прошлой неделе наловил.

– Неужто в этой пустыне есть рыба?

– Есть, – откликнулся Володя. – Места надо знать.

– Возьми на рыбалку.

– И меня, – попросил я.

– Договорились. Как только очухаемся – сразу и поедем.

По-видимому, что-то в нашей жизни, в самом деле, стало меняться, если появились желания, реализовать которые можно было только в будущем.

Наконец, в чёрном прямоугольнике двери появилась коренастая фигура человека, которого мне очень хотелось видеть, – Виктора Чайки. Он стоял, прижимая к белому халату какие-то авоськи и кульки и внимательно разглядывая каждого из нас, болящих.

Я радовался встрече с другом, предвкушая его жесткие, ироничные комментарии к событиям, происходящим за пределами нашей горемычной палаты, родственные касания его шершавых ладоней и дружеское излучение прищуренных насмешливых глаз.

Я чувствовал, как через его прикосновения мне передается энергетическое подкрепление: держись!

Чайка, однако, не стал разговоры разговаривать, выгрузил содержимое свертков в тумбочку, поясняя по ходу: «Это всё от пацанов нашей бригады», – и вдруг озадачил всех вопросом:

– Мужики, а чего вы сидите тут, как в склепе? Без солнца, без воздуха?

Мы молчали.

– Вы знаете, что творится там, на улице? За вашим чёрным окном?

Мы не знали.

Виктор немного отодвинул мою кровать, подошел к окну, дернул за какую-то железку и, к всеобщему изумлению, черная створка открылась, и первое, что увиделось, – нарядное золотисто-голубое солнечное небо.

Резко повеяло свежестью и чем-то ещё празднично пахучим, как пасхальный кулич.

– Ну-ка, посмотрите дальше, в степь.

Превозмогая боль, я сел на кровать. Сел впервые за все последние дни. И то, что увидел, было настоящим потрясением: от бетонной ограды больницы и дальше, до самого горизонта простиралось море цветов. Это были красные, желтые, белые, оранжевые, причудливо пестрые и даже черные тюльпаны вместе с зеленым разнотравьем, внезапно выросшим из-под земли.

Огромное безбрежное яркое море с мягко пробегающими разноцветными волнами.

Тысячи, миллионы, триллионы, мириады цветов!

Зрелище было необыкновенное. Казалось, воспрянула земля, весь мир неудержимо всеми атомами и клетками потянулся к жизни.

– Ну, как?

– Такого чуда я не видел никогда в жизни, – всё, что я мог сказать.

Мои новые товарищи, Александр и Володя, молча стояли рядом, не в силах оторваться от ослепительного зрелища.

– То-то же, – сказал Чайка. – А теперь слушайте последние новости …

Хочу бабу!

1960, май

Джезказган

Я все еще бюллетенил, но был занят с утра до ночи. В июне предстояла экзаменационная сессия в Москве, а у меня еще не была дописана курсовая работа по «Русской Правде» Ярослава Мудрого. Приходилось пахать и пахать.

Дни стояли знойные и сухие. Яростное майское солнце палило так, что листья на тополях у общежития скручивались и начинали облетать. Травы на газонах быстро завяли, пожухли, а кое-где почернели.

Вечером приходил с работы Мишка. Мы шли в столовую, ужинали. Потом курили, лежали, отдыхали и обменивались новостями – их было немного в нашей небогатой событиями жизни.

Время от времени как-то сам собой заходил разговор о женщинах, и тогда мой приятель, по жизни человек довольно веселый и заводной, неожиданно мрачнел и становился раздражительным.

– Надоело всё, – тоскливо мычал Мишка. – Бабу хочу! Сильно хочу бабу!

Я помалкивал. Мне, только-только возвращавшемуся к жизни после сильнейших увечий, тоже много чего хотелось.

Опыта взаимоотношений с дамским полом, тем более сексуального, у нас не было. А желания были. При нашем рабском труде на «ударной» стройке и сером однообразии будней мечты о необыкновенных существах, женщинах, по которым тосковали наши души и двадцатилетние плоти, как прилипчивая болезнь не покидали нас ни днем, ни ночью.

Через коридор, в комнате напротив жили парни из Грузии, тоже вербованные. Они иногда пели, очень красиво, но чаще о чем-то темпераментно спорили на своем языке. Судя по громким непечатным русским вставкам, у них тоже речь шла о женщинах. Дело доходило до криков, и тогда казалось, вот-вот начнется мордобой, может, даже поножовщина. Но как-то обходилось.

И все же однажды ночью, когда все спали, раздался страшный звериный рев. Потревоженный общежитский улей спросонья загудел, не понимая, что происходит. Люди, кто в чем, повыскакивали в коридор.

Рев исходил из грузинской комнаты.

Оказалось, и здесь – «шерше ля фам». Скромный парень Иосиф, которого товарищи звали Сосо, богатырь ростом под два метра и красавец с большими сливового цвета мечтательными глазами, влюбился в повариху Раиску, дородную, серенькую, совсем не видную из себя, но смешливую и компанейскую бабёшку. Иосиф некоторое время оказывал Раиске знаки внимания, даже читал ей стихи собственного сочинения. Дама принимала ухаживания, похохатывала, но до тела своего не допускала. Иосиф томился, мучился, страдал. В конце концов, Раиске самой надоело изображать невинность, она притворилась смирной, покорной и отдалась ухажеру всем своим многоопытным телом и хитренькой душой. И вот тут-то и произошел конфуз.

Иосиф стал целовать мягкие податливые губы возлюбленной. От них почему-то пахло жареным луком. Иосиф с детства не переносил этот запах и, наверно, поэтому при поцелуе ничего, кроме раздражения, не чувствовал. Он снял с нее кофточку – Раиска не сопротивлялась, потом юбку – она молчала. Затем все остальное – она уже сама помогала ему. Иосиф воспрянул было духом. Возлюбленная стояла перед ним совсем без ничего, и парень почувствовал сильное влечение. Он приблизился к Раиске, намереваясь обнять, но вдруг снова наткнулся на исходящей от ее тела раздражающий запах. Его желание стало угасать. Иосиф начал раздеваться сам, и когда этот процесс был закончен, потрогал руками ее груди. Они были мягкие, не не торчали, а висели и тоже … пахли … Ухажер потрогал ее живот и … чуть пониже. Однако и это его не возбудило. И тогда вдруг он понял, что не хочет эту женщину, пахнущую жареным луком. Не хочет – и всё! Взревев как дикий буйвол, парень схватил одежду и убежал.

Дома, в общаге, Иосиф рухнул на свою узкую и коротковатую для его могучего тела железную кровать и долго лежал, уткнувшись лицом в подушку. Приятели, почуяв неладное, стали допытываться, что произошло. Парень молчал. Земляки окружили его, толкали, тормошили.

Наконец, он с трудом приподнялся и чуть слышно сказал:

– Всо! Канэ-эц!

– Что? Пачччему-у канэ-эц? Скажи, Сосо!

Сосо молчал. Но все же по каплям, по крупицам картину событий удалось воссоздать. Получалось что-то нехорошее. Получался – позор! Нечто – невероятное!

Невозможно было поверить, что грузинский парень не смог вставить русской бабе. Судили земляки, рядили и пришли к выводу, что тут что-то не так: Сосо – красавец, силач, передовик. И даже поэт. Он все может!

Решили: виновата, конечно, женщина.

Иосифа стали утешать:

– Нэ пэриживай, Сосо! Раиска – бл…дь, а тибе нужэн хароший дэвачка!

– Нэ-э-эт! – кричал Иосиф. – Вай мэ! Пазо-о-ор! Канэ-эц!

– Успакойся, кацо! Вибрось гулупость из галавы!

– Нэ-э-эт!..

Потом вроде всё утихло. Легли спать. А после полуночи Иосиф тихо достал кинжал и отрезал свой член. Видимо, боль была адской, потому что крик, который разбудил все общежитие, был нечеловеческий.

Вызвали скорую помощь. Иосифа без сознания положили на носилки и увезли. Больше мы его не видели.

Происшествие с грузинским парнем всех потрясло. Но у Мишки было свое – особое мнение:

– Я бы не упустил своего. Хоть от Раиски и воняет луком и прокисшими позавчерашними щами, у нее есть то, что мне надо … Я бы и пятидесятилетнюю старушку оприходовал … Хочу бабу и все!

Вскорости такая возможность ему представилась.

Коридоры и туалеты в общаге убирала невзрачная женщина. Звали ее Люся, было ей за сорок, но ввиду худобы и маленького роста она казалась девочкой. Одетая в серый казенный халатик (такие халаты называли «тифозными»), с белой косынкой на пепельных волосах, всегда с грязным ведром и половой тряпкой, с неизменной почему-то виноватой улыбкой и болезненно воспаленными красными глазами на бледном личике, – Люся производила жалкое впечатление. Грузины проходили мимо, делая вид, что не замечают ее. Но находились среди нашего брата и такие ухари, которые пытались с уборщицей заигрывать. Зная слабость бедной женщины – Люся любила дешевое пролетарское вино, называемое «бормотухой», – ее подпаивали и добивались того, чего хотели. Она никому не отказывала, благо, жила в маленькой каморке на первом этаже.

Мишка долго мучился, но однажды купил в продмаге поллитровку «Солнцедара» и пошел к Люсе. Через час вернулся домой, молча разделся и, ложась в постель, небрежно сказал:

– Дело сделано! – натянул одеяло до подбородка и захрапел.

На следующий вечер повторилось то же.

Потом были такие же вечера, и мой приятель казался довольным.

Я же усиленно занимался науками, подготовкой к сессии. А по утрам ходил в больницу, где под руководством медсестры Оли продолжалось мое лечение. Оля меняла повязки на заживающих на груди ранах, делала уколы. Большим шприцем медленно вводила в вену прозрачный раствор и спрашивала:

– Как себя чувствуешь?

– Горячо. Поднимается температура.

– Так и должно быть – это хлористый кальций. Потерпи!

Медсестра вводила еще какие-то препараты. Поясняла: это – общеукрепляющие. Все делала вроде не торопясь, но аккуратно и точно. У нее были тонкие белые руки с сильными ловкими пальцами.

– Ты хороший пациент, Паша, – говорила Оля. – Послушный. И у тебя – эластичные вены, как у спортсмена.

– Да уж. Перетаскай с моё несколько тысяч шлакоблоков и тонны бетона, дак …

Оля улыбалась. Мне нравилась ее сдержанная речь, застенчивая улыбка, внимательные серые глаза. Каждый раз, когда она нагибалась, делая мне укол, мне хотелось потрогать русые завитки, выбивающиеся из-под белой шапочки. Но я сдерживался: мое положение безропотного (а еще недавно – и вовсе беспомощного) пациента стесняло и останавливало меня. Всегда привычно ощущавший себя сильным и независимым, оказавшись больным и слабым, я чувствовал себя неважно.

Однажды – была суббота – Оля спросила:

– Ты что завтра делаешь?

– Как всегда: буду читать и писать, готовиться к сессии.

– Иногда надо немного отдыхать.

– Хорошо бы.

– Вот и приходи к бассейну. Мы с подругой займем для тебя место: позагораем, искупаемся.

Я сказал, что приду и впервые осмелился поцеловать ее аристократические белые пальчики. Они пахли жасмином и больницей. Запах жасмина будоражил, а больничный – немного тревожил и навевал невеселые воспоминания.

Назавтра надел плавки с четырьмя пуговками сбоку (эластичных, на резинке в те времена в Союзе еще не производили), взял казенное байковое одеяло и пошел к бассейну, который находился в парке, посреди поселка. На территории парка росли посаженные несколько лет назад низкорослые чахлые деревца карагача, клена, тополя и акации. Небольшой пятидесятиметровый бассейн находился в дальнем конце парка и представлял собой котлован, стены которого были обложены бетонными блоками. С наступлением тепла котлован заливали водопроводной водой, в которой народ с удовольствием плескался. В полупустынных местностях, к коим относился и Джезказган, где не было ни полноводных рек, ни озер, такой бассейн был настоящим оазисом.

Среди лежбища отдыхающих я с трудом нашел Олю. Она была с подругой Элей, тоже знакомой мне медсестрой, черноглазой веселой девушкой. Две белотелые нимфы в цветных самодельных купальниках возлежали на полосатом пледе. Они были заняты игрой в карты и, сдержанно поприветствовав меня, предложили присоединиться к ним. Я расстелил свое серое одеяло и улегся рядом, но от карт отказался: не люблю это занятие. Время от времени искоса поглядывал на хорошо сложенное гитарообразное тело Эли, но еще больший интерес вызывала белизна безупречных Олиных форм.

Девушки были поглощены игрой, изредка обмениваясь репликами, и, казалось, не обращали на меня внимания. Я вертелся, вертелся на своем одеяле, потом сказал:

– Пойду, скупанусь, – и пошел к бетонной стенке бассейна.

Вода, в которой шумно перебрасывала мяч какая-то компания, была мутной. Я взобрался на бетонный блок. Вдруг захотелось исполнить свой коронный номер – прыжок в воду с переворотом на триста шестьдесят градусов. Сальто. Тайно мелькнула мысль: хорошо бы, чтоб прыжок увидели девушки. Раньше у меня неплохо получалось заднее сальто.

Я встал спиной к воде и, резко взмахнув руками, сильно подпрыгнул и, сделав как положено переворот, полетел вниз. И тут же понял, что сделал что-то не так, потому что сначала коленями, потом головой шандарахнулся о бетон и мордой лица пропахал по шершавой поверхности почти до дна бассейна. Позднее понял, что было не так: нужно было сильнее оттолкнуться от блока вперед, но я этого не сделал – видимо, силенок не хватило. С трудом выбрался из бассейна; колени, лоб и нос горели: все было сильно ободрано. Пока шел, кровь совсем залила глаза.

– Боже мой! – увидев меня, испуганно закричала Оля. – Что с тобой, Павел?

– Упал … – пробормотал я. – Не совсем удачно.

– Где? Как? Почему? – Вероятно, она всё же не видела мое героическое сальто.

Оля достала чистое полотенце и стала вытирать им кровь с моего лица.

– Нужно немедленно обработать раны и сделать перевязку.

Девушки быстро оделись, побросали в сумки вещички и – одна слева, другая справа – под руки повели меня.

– Ко мне, – крепко держа меня, говорила Оля. – Ко мне домой. У меня есть перевязочные материалы и все, что надо.

Оказалось, что старая двухэтажка, в которой она жила, была рядом с нашей общагой. Девушки довели меня до Олиной квартиры, и Эля попрощалась. Дверь открыла старая женщина с пергаментным лицом и седыми буклями.

– Доця моя, что пгоизошло? – испуганно глядя на Олю и мою окровавленную физиономию, дрожащим голосом спросила старая женщина.

– Не пугайся, мама! – ответила Оля. – Это Павел, мой пациент. Он получил травму.

– Его что, кто-то хотел убить?

– Нет, он упал …

И, обратясь ко мне, девушка сказала:

– Познакомься, Паша, это моя мама, Рахиль Наумовна.

– Очень приятно! – ответил я вежливо.

Рахиль Наумовна внимательно посмотрела на меня.

– Так пгоходите уже, – пробурчала она недовольно, – если вам так пгиятно … Вэй з миг, у нас тепегь будет не квагтига, а пгиемный покой от больницы. – И она удалилась в другую комнату.

Оля усадила меня на стул, достала большой никелированный контейнер, в котором лежали стерильные тампоны, бинты, вата, разложила какие-то пузырьки с целебными мазями, жидкостями, йодом, зеленкой и приступила к обработке повреждений на моем лице. Делала она все как всегда ловко и быстро. Когда в конце процедуры я увидел в зеркале свое изображение, то был слегка ошарашен. Две глубоких ссадины на лбу были закрыты тампонами и заклеены пластырями, царапина поменьше на носу замазана зеленкой. Видок был живописный.

– Теперь можешь идти домой, – закончив возню со мной, сказала Оля.

– Спасибо, Олечка! – пробормотал я в смущении.

– Паша, милый! Дорогой! Больше так не падай, прошу тебя. – Она обняла меня и поцеловала … В лоб.

Мне почему-то показалось, что я не безразличен этой девушке. Снова я ощутил исходящий от нее запах жасмина (наверно, это были ее любимые духи) со смесью больничных запахов.

Дома, увидев меня, обалдевший Мишка уставился на мои тампоны и пластыри:

– Ты никак снова влип в какую-то нехорошую историю, друг мой?

– К сожалению, да.

– И – что?

– Всё на почве кобеляжа: ради внимания женщины. – Я кратко поведал приятелю о своем приключении.

– Гм… Наш кобеляж не всегда бывает безболезненным.

– Что ты хочешь этим сказать?

Мишка задумался, всегда бодрое, живое лицо его стало пасмурным.

– У тебя, Паша, всё пока ограничивается живописными травмами фэйса, а у меня дела похуже.

– Что случилось?

– С конца закапало. Триппер … Люська наградила.

– Нужно немедленно к венерологу.

– Уже был. Начал курс уколов.

С понедельника я снова зачастил в больницу. Теперь Оле прибавилась работа с моим «фэйсом».

В молодом организме, как известно, большие запасы стволовых клеток, которые стимулируют защитные силы. Раны мои быстро затягивались, и хотя физиономия была все еще нефотогеничной, силы чувствительно прибавлялись. И мне пришло в голову, что надо бы активизировать ухаживания за Олей. Пора, думал я, пора.

– Слушай, – сказал я после процедуры, – сегодня вечером в нашем парке танцы. Давай сходим.

– А ты выдержишь? – с сомнением спросила девушка, которая как-никак была медичкой и кое-что знала о возможностях человеческого организма.

– Да чего там?

– Ну, смотри …

Вечером я навел стрелки на своих брюках, выгладил единственную выходную батистовую белую сорочку, а когда немного спала жара, мы втроем, Оля, все та же Эля и я, двинулись вдоль длинной парковой дорожки, которая вела прямиком к так называемой «сковородке» – танцплощадке. Я купил входные билеты для всей компании. Известное правило – «кто девушку платит, тот девушку танцует» – было законом для местных джентльменов.

«Сковородка» напоминала собой круглый загон с бетонным пятачком, огороженным высоким дощатым забором с одним входом-выходом для масс. На столбах висели два «ведра», из которых изливались музыкальные звуки. Танцующих было много, но никто не был мне знаком. Абсолютно никто, кроме Оли и Эли. Никогда раньше мне не доводилось здесь бывать. От убожества обстановки и нахлынувшего уныния стало не по себе, и я подумал: зачем я здесь в этом скучном месте, среди незнакомых и, теперь я ясно видел – несимпатичных мне людей? Дурак, подумал я о себе, опять потащился за дешевыми радостями.

Но голос разума был заглушен какой-никакой музыкой. Из «ведер» полилась бодрящая мелодия. Это был вальс цветов, который нравился мне еще со школьных вечеров. Музыка прервала грустные мои думы, я пригласил Олю, и мы закружились.

Моя партнерша танцевала легко, без напряжения, хорошо чувствуя ритм. Мне тоже было с ней легко.

– Осторожнее, Паша, – говорила Оля, поскольку мы кружились не переставая. – Ты не забыл, что у тебя было сильнейшее сотрясение мозга?

– Танцуй, женщина! – самоуверенно командовал я. – О сотрясениях ни слова!

Оля молчала и, улыбаясь, крепче держалась за меня.

Вальс окончился, и мы встали передохнуть.

Но тут рядом вдруг возник рослый худощавый парень в белой футболке с черной, стриженой под ноль, головой.

– Зыдарастуй, Олинька! – приветствовал он мою партнершу.

Кавказец, судя по выговору, подумал я.

– Здравствуй, Мурад! – не очень любезно ответила Оля.

– Ти будишь танцувать со мной, да-а?

– Нет, у меня есть партнер.

– Хто? Вот етыт – клеванный? – указывая на меня, спросил парень.

– Да.

– Ну, ти даешь!

– Иди своей дорогой.

– А я хачу тибя.

– Оставь меня в покое.

– В пакое? – схватив девушку за руку, вдруг зарычал Мурад. – Ти, профура! Ти зинаешь, хто ти такой? Ти пироста бл…дь!

– Ты делаешь мне больно, – чуть не плача, простонала девушка.

Видеть такое – зрелище для меня невыносимое.

– Слушай, ты! Отойди! – вмешался я.

Кавказец повернулся ко мне, злобно оскалив рот с золотой фиксой.

– Что-о? Ти?.. Мине-е?.. – начал он залупаться.

– Сказал – отойди!

– Ти – мудак!

– Отттойди!

– Я тибе…

– Валлли отсюда! Это моя женщина!

Я, наконец, понял, кто такой этот Мурад. Он был типичным «лицом кавказской национальности»: чечен или ингуш, черт их там разберет. Правда, понимал я и то, что дело может кончиться плохо. Но я ничего не мог с собой поделать, ничего не мог изменить. Это было выше моих сил, из области рефлексов, включающихся в действие помимо сознания: если кого-то – в данном случае, девушку, которая доверилась мне – пытались унизить или обидеть, рефлекс включался автоматически, и я уже не мог не вмешаться, даже если точно знал, что это небезопасно.

Что ж, я был готов на всё. И, вложив всю волю, какая во мне была, все силы, я взревел со всей свирепостью, на которую был еще способен:

– Валлли отсссюда, фррраер! Пошшшел вввон!! Ннне то я щас порррву тя, пппадла!!!

В нашей бригаде добрая половина работяг была из бывших зэков, и, общаясь с ними, я – деваться некуда – тоже наблатыкался и как свой тянул по фене.

Неожиданно злой чечен послушался. Удивленно глядя на мою необычную физиономию, изукрашенную пластырями и зеленкой, он, возможно, вообразил, что я не простой блатной, а из элиты – «в законе». Кавказец тут же скрылся, и до конца вечера его не было видно.

Но он не исчез, и дело тем не кончилось.

Мы продолжали танцевать, однако радости не было. К тому же в один из моментов танцы были остановлены из-за драки. Какой-то пьяный парень, громко изрыгая трехэтажные маты, размахивал финкой и норовил ударить своих обидчиков. Дружинники быстро свалили пьяного с ног, скрутили и поволокли к выходу. После такого зрелища надо было уходить, не раздумывая, но мы почему-то не спешили. Хотя дальше все уже было не интересно.

Наконец, музыка смолкла, и мы втроем двинулись к выходу.

На гравийной дорожке, недалеко от выхода из парка, стояла небольшая толпа парней. Среди них был и мой новый знакомый – Мурад. Когда мы поравнялись с ними, Мурад и еще двое подошли ко мне. Остальные – их было человек пять – взялись за девушек, подталкивая их в спины.

– Уберите руки! Не трогайте нас! – возбужденно кричала Эля. Но девушек все же оттеснили за ворота парка.

Мурад с дружками стоял передо мной.

– Ну, что, пагаварим? – угрожающе спросил он.

Я молчал.

– Ти блатной, да?

Я молчал.

Неожиданно Мурад схватил меня обеими руками за воротник рубахи.

– Ти в законе, да?

Я по-прежнему молчал.

Мой неприятель крепче вцепился в мой воротник. Обычно так делают для того, чтобы, резко дернув противника на себя, ударить его головой в нос. Прием очень болезненный и называется – «на калган».

– Скажи, ти – в законе?

Выхода у меня не было. Отступив чуть назад, я коротко, без замаха, хлестнул противника снизу. Апперкотом, как учил меня в юности суровый тренер Кирсанов. Попал точно в подбородок, и пока Мурад медленно валился на руки приятелям, я рванул. Бросился бежать.

Но ноги были не те. Через несколько секунд меня догнали, стукнули сзади чем-то тяжелым по голове, и я упал на одно колено. Тут уж меня начали молотить так, что, казалось, мозги повылетают. Тампоны и пластыри были сбиты, кровь заливала глаза. Я прикрыл голову руками, и на мне стали рвать одежду и бить по корпусу. Вернулись и те, кто придерживал девушек, и тоже стали дружно пинать меня ногами. Я был пока в сознании и молил Бога, чтоб не ударили ножом. Но бандитами правило взаимности – как ты нам, так и мы тебе – по-видимому, все же соблюдалось. Били-пинали меня с минуту-две, но когда кто-то крикнул: «Атас!», мои недруги тут же бросили меня и мгновенно растворились в темноте парка. Что-то их спугнуло.

Я поднялся на ноги и, шатаясь, медленно побрел по дорожке. Штаны были изваляны в пыли, а нарядная батистовая сорочка порвана в клочья. Голова гудела. Из ранок и ссадин сочилась кровь. Разукрасили меня основательно.

Подошли Оля и Эля.

– Мы все видели, – сказала Эля. – Но сделать ничего не могли: этих бандитов боится даже милиция.

Девушки снова подхватили меня под руки и повели. Маршрут был знакомый.

У Олиной квартиры Эля попрощалась, и Оля ключом открыла дверь.

– Заходи, – сказала она. – Мамы нет, она на ночном дежурстве. Подрабатывает сторожем в магазине.

Девушка снова усадила меня на стул, принесла знакомый никелированный контейнер с перевязочными материалами и принялась привычно обрабатывать повреждения.

– Похоже, твоя мать была права, когда говорила, что ваша квартира превращается в больницу, – заметил я.

– Придется с этим смириться, раз у меня такая профессия.

Оля работала молча, как всегда быстро и профессионально.

– Паша, – вдруг заговорила она, – почему ты сказал кавказцу, что я твоя женщина?

– А шут его знает, – быстро ответил я. – Просто ляпнул, да и всё.

На самом деле, мне показалось, что ее вопрос – с намеком на что-то. На что?

Возможно, она рассчитывала услышать другой ответ. Но я что сказал, то сказал. И подумал, что девушка продолжит начатую тему. Однако она молчала.

Обработав голову и грудь, вдруг сказала:

– Снимай штаны.

Я снял. Оказалось, колени и ноги тоже были в ссадинах и синяках. Оля принесла тазик с теплой водой, промыла ноги, потом обработала ссадины перекисью водорода и насухо вытерла меня полотенцем.

Закончив лечебные дела, девушка подошла к никелированной кровати с шишечками, взбила подушку, подняла одеяло и поправила простыню.

– Ложись, – велела она, – тебе нужно немного отдохнуть.

– А ты? – спросил я.

– Обо мне не думай. – Она повернулась и пошла в ванную.

Ладно, подумал я, отдохну полчасика и поковыляю в общагу.

Я улегся на белоснежную девичью постель. В голову полезли невеселые мысли. Что-то многовато приключений выпало на мою неразумную башку в последнее время, думал я. Раз за разом вляпываюсь в дурацкие истории. Из моих неуклюжих попыток ухаживания за девушкой Олей ничего, кроме неприятностей не выходит. Все кончается тем, что я вынуждаю ее возиться со мной, как с беспомощным существом. А сам по-прежнему не знаю ее. Мы знакомы только потому, что она лекарь, а я ее пациент. Но она еще и женщина, которая, кажется, мне нравится. Кажется. Но я не уверен, что мне нравится в ней все. Кроме того, совсем не знаю, нравлюсь ли ей я.

Лежал и все думал, думал. А в ванной что-то брякало, шумело, шуршало. Текла вода.

Наконец, Оля вышла. На ней был цветной халатик, длинные, немного вьющиеся русые волосы, были распущены по плечам.

– Ну, как ты? – спросила.

– Нормально.

Она нагнулась ко мне и вдруг … поцеловала. В губы!

Я замер.

Неожиданно она сбросила халатик. Под ним ничего не было!

Обнаженная, ослепительно красивая, манящая своими потайными местами, девушка несколько мгновений, загадочно улыбаясь, смотрела на меня. Потом грубо сказала:

– Чего разлегся? Подвинься!

Я, как завороженный, подвинулся. Она легла рядом.

– Раз я твоя женщина, – сказала, – то ты мой мужчина!

Ночь пролетела как одно мгновение. Все было как в волшебном сне.

Перед рассветом Оля прошептала:

– Тебе пора, милый. Скоро мама придет.

Я быстро оделся. На прощание она поцеловала меня долгим нежным поцелуем. Ее губы по-прежнему пахли жасмином и … больницей.

Ох, уж эта больница!..

На следующий день я туда не пошел. Не пошел и на третий день. Почему? Не знаю.

Потом я улетел в Москву, а когда в июле вернулся с сессии в поселок, Оля уехала в длительный отпуск к морю, куда-то под Одессу, к родным. Позднее закончился срок моей вербовки, и я навсегда уехал из Джезказгана.

Больше мы с Олей не виделись.

Рыбалка на плёсах Жезды

1960, май

Джезказган

Володя Кулебякин оказался человеком обязательным. В субботу после обеда он пришел к Павлу в общежитие со словами:

– Кто-то жаждал попасть на рыбалку?

– Ну, я жаждал, – встретил его Павел. Он лежал на койке, намереваясь подремать после обеда.

– Тогда собирайся, поедем.

– Прямо сейчас?

– А чего тянуть? Всё готово.

Было очень жарко. Но по совету Володи я надел свои рабочие кирзовые сапоги, старые штаны, теплую сорочку и прихватил ватник.

– Поедем на мотоцикле, с ветерком. Ночевать придется у воды, и ночью будет холодно, – предупредил Володя.

Жил он в двух кварталах от нашего общежития в длинном бараке со входной дверью на торце. Мы вошли в плохо освещённый коридор, насыщенный прокисшим разнообразием невыветрившихся запахов.

– Вот, жилище моё и моей маленькой семьи, – проговорил Володя, и мы вошли в одну из дверей. Комната, как тогда было принято в семейных джезказганских общежитиях, была и спальней и кухней: у дверей – посудный шкафчик из фанеры, на нём электроплитка, стоящая на двух кирпичах, у окна, зашторенного понизу белыми занавесками, – столик с тремя табуретками, у стены – полутораспальная кровать на панцирной сетке, рядом – детская кроватка с перильцами, на стене – дешевый коврик с изображением двух лебедей. Типичное жилище молодой рабочей семьи.

Навстречу встала с кровати светловолосая девушка в цветастом халатике – Света, жена. Она тихо поздоровалась и отложила в сторону пяльцы с вышивкой. С ней мы были знакомы по больнице, куда она каждый день приходила к мужу. А за столиком сидела маленькая, лет трех, девочка – Полиночка, – которая рисовала что-то цветными карандашами, высунув от усердия розовый язычок. Она тоже приходила к папе в больницу.

– Может, покушаете на дорожку, – спросила Света.

Я поблагодарил за хорошее предложение и вежливо отказался, хотя по больнице помнил, каких вкусных жареных карасей приносила она. Володя тоже отмахнулся: «Торопимся». Он прихватил заранее приготовленный кулёк с продуктами, болотные резиновые сапоги, овчинный тулуп, ведро.

– Ну, пока, не скучайте, – наскоро поцеловав жену и дочь, попрощался он, и мы пошли во двор к сараю.

Володя выкатил из сарая мотоцикл, это был «иж» с люлькой. Он уложил вещи и провизию в заднюю часть люльки и завёл машину.

Я залез в люльку, и мы двинулись в путь.

Некоторое время мы ехали по улицам нашего поселка. Мелькали двухэтажные серые от степной пыли домишки, потом пошли бараки, большая часть которых были ветхими, с облетевшей штукатуркой и выпирающими рёбрами дранки. На окраине тянулись дворы местных жителей, с мазанками, крытыми где шифером, где тростником, и длинными изгородями из ивовых прутьев. Кое-где за оградой блеяли овечки.

На редкость серый, унылый пейзаж, почти полностью лишенный растительности, за исключением центральной части, в которой изредка попадались мелколистный карагач, хилые стволики клёна и чахлая декоративная акация.

За посёлком тянулась голая степь, ровная и однообразная. Я по рождению – южанин, из теплых мест. Но то, что было сотворено жгучим солнцем, смертельно сжигающим всё зеленое, с простирающейся на много километров впереди нас землёй, не укладывалось в моих мозгах. Вдоль дороги, две накатанных колеи которой пока угадывались, тянулась то рыжая, с угасшей растительностью, то совсем серая, мертвая земля, на которой изредка попадались полутораметровые лопухи с созревшими красными головками цветов и высохшими листьями, вялая, но пока еще живая, полынь, покрытая желтыми бобошками с обвисшими серебристыми ветвями, высохшие палки щавеля с красными семенами, колосящиеся островки ковыля. Дорога, как и почва вокруг, была вся в трещинах, но, удивительное дело, именно на наезженной дороге попадались всё ещё зеленые мелкие побеги травы-муравы и стелющиеся листья подорожника.

Как быстро всё изменилось в этой пустыне, палимой беспощадным солнцем, подумал я. Абсолютно никакого намека на то, что всего месяц назад эта земля была покрыта миллиардным скопищем тюльпанов, веселой щетиной ковыля, зеленью конского щавеля, крепенькой зеленой полынью, веселым чернобыльником, упрямым подорожником и прочим весенним разнотравьем.

Хотя при движении нас вроде бы немного обдувало, но сверху жарило так, что мысли начинали путаться, а руки при малейших толчках непроизвольно подскакивали и касались раскаленного металла люльки.

– Что, кусается? – сочувственно посмеивался Володя. Ему всё было привычно и всё было нипочем. На руках его были добротные мотоциклетные краги, на голове – белый пробковый шлем с застёжкой, как в фильмах об английских колонизаторах.

Линия горизонта колебалась: это перегретые потоки воздуха, как слои прозрачного пирога, перемещались друг относительно друга, колеблясь и дрожа.

Проехали километров двадцать, дальше дорога почти исчезла, но водитель уверенно вел к цели свой громыхающий агрегат. Я стал поглядывать по сторонам, но Володя прокричал:

– Не бойсь, не заплутаем. Я здесь не впервой.

Мы ехали к речке Жезды.

По дороге изредка попадались лежащие палки, которые казались недвижимыми.

– Это степные серые змеи, – громко пояснял Володя, время от времени наезжая колесами на эти «палки», отчего те начинали быстро извиваться, иные после удара колесом переворачивались вверх белым брюхом.

Вдали показались какие-то оазисы – островки кустарников, и змеи стали попадаться чаще. Некоторые из них были совсем не маленькими – толщиной с детскую руку и длиной значительно больше метра. Такого количество гадов я никогда до того не видел и спросил своего бывалого спутника:

– Они ядовитые?

– Конечно.

Проехали ещё километров восемь и приблизились к растительности, купы которой были неравномерно рассредоточены вдоль угадываемого русла реки.

Остановились, чтобы перекурить. Володя задымил дешевыми сигаретами «Памир», я свернул «козью ножку» из самосада и тоже пустил струю ядрёного махорочного дыма.

– Ты дымишь сильнее, чем мой «маз», – прокомментировал Володя. – Мы почти приехали. Это и есть речка Жезды.

– Где речка? Я речки не вижу. Одни кусты ивняка и камыша.

– Верно. Рекой Жезды бывает редко, только после снежной зимы, и то не всегда. Весной кой-какая вода собирается в русле, потом всё пересыхает, и только местами остаются озерки, иногда глубокие, окруженные со всех сторон водорослями, камышом и ивняком. Их называют плёсами.

Поехали дальше вдоль предполагаемого русла. Кусты растительности то шли густо, то вовсе исчезали. Пару раз между кустами мелькало зеркало воды, но воды там было совсем мало. Я начинал понимать, что нам надо. Мы высматривали большой полноводный плёс.

Наконец, мы подъехали к месту, где, судя по остаткам ивовой изгороди и обилию овечьего навоза, еще недавно была овчарня и, самое главное, – озерко довольно чистой воды в поперечнике метров пятнадцать, со стороны нашего берега чистое, а с трех остальных сторон окруженное кустами. Дальше, метрах в шестидесяти было ещё одно такое же озерцо – плёс, дальше – ещё.

– Здесь мы и обоснуемся, – бегло осмотрев место, решил мой товарищ. И начал разбирать вещи.

Из люльки была извлечена мазовская автомобильная камера с приклеенным к ней днищем из резины таким образом, что на воде камера становилась лодкой. Я стал надувать её насосом. Был найден топор, и Володя пошел к зарослям вырубать палку подлиннее и покрепче.

Закончив приготовления, Володя спустил на воду камеру-лодку, положил в неё пару сетей, сам разделся до трусов и, скрючившись – колени к плечам, – расположился внутри камеры и, взяв в руки палку, сильно оттолкнулся от берега. Толкаясь палкой и подгребая руками, он подплыл к кустам и привязал один конец сети к ветке ивы. Потом, опуская сеть в воду, поплыл к середине пруда. Точно так же дальше была поставлена другая сеть. Место установки сетей можно было определить только по пробковым поплавкам, которые оставались на поверхности воды. Сети были небольшие – метров по шесть-семь в длину.

– Ну, вот, почин сделан, – сказал Володя, подплывая к нашему берегу. – На этом плёсе можно, пожалуй, поставить ещё пару сетей.

Я достал из люльки еще две сети и подал Володе.

Пока он плавал, я решил немного обследовать местность. Сломал ивовый прутик и берегом пошел к другому плёсу. Здесь всё было таким же, как на месте нашего бивака, и следы долгого пребывания овец – такие же.

Каждый из плёсов был окружен высокими, выше человеческого роста, кустами ивы, на мелководье рос тростник. А вот между плёсами были широкие проходы с одного берега на другой. Таких чудес я ещё не видел. И, конечно, детское любопытство немедленно потащило меня воспользоваться одним из этих проходов и проникнуть на другой берег.

Помахивая прутиком, я шагнул в проход. Под ногами пружинил толстый слой перегнивающей массы разнообразной древесной и травяной растительности, вперемешку с илом и речной галькой. То была прочная запруда, созданная естественным путем самой рекой. Осторожно ступая, я без приключений перешел на другой берег и с удивлением стал разглядывать открывшийся вид флоры: довольно густые травы, лопух, розетки медвежьей дудки и прочее, – всё здесь, несмотря на палящий зной, росло прямо из серой речной гальки и стояло зеленым, как ни в чем не бывало. Вот что значит близость воды! Я готов был встать на колени перед этим могуществом жизни.

Всё было хорошо, но неожиданно что-то изменилось. Что-то стало не так! Не понимая, что к чему, я почувствовал опасность.

Дальше идти было нельзя! Я стоял, не шевелясь.

Боковым зрением справа, шагах в семи, я увидел два глаза, которые смотрели, не мигая, прямо на меня. Я, как мумия, всем корпусом развернулся и уставился в эти глаза.

Это была змея. Обычная серая степная змея. Но – какая! Мне казалось, никогда до того ни в жизни, ни в кино я не видел таких громадин. Она лежала, свернувшись большими кольцами. Толщина её колец была с мою руку, а голова с заостренной мордой возвышалась над кольцами на полметра и тоже была не маленькой.

Ещё немного – и я мог бы наступить на неё.

Змея спокойно, не двигаясь, смотрела на меня своими стеклянными глазами, изредка выбрасывая вперед тонкий язык. Я тоже не двигался.

Постепенно тяжкий гипноз змеиных глаз начал, по-видимому, ослабевать, и я стал соображать. Поскольку она не шевелится и не пытается убежать от меня, значит, не боится. Значит, если я двинусь вперед и пересеку границы её безопасности, она, скорее всего, бросится на меня.

Нет, так дело не пойдет.

Медленно-ме-е-е-дленно, не сводя глаз со змеиной головы, я сделал шаг назад. Потом другой, третий. Затем ещё. Потом бросился бежать. И бежал до тех пор, пока не столкнулся с Володей, который был на берегу и возился с сетями.

– Что случилось? – спросил он.

– Там … – мне не хватало воздуха. – Там … змея … здоро-о-о … ве-е-е-нная …

– Где? Что? – заметался мой товарищ.

Он схватил свою палку, я – топор … Подумал бы своей головой: куда с топором-то? Но думать было некогда.

Мы рванули через проход на другой берег.

– Где она, показывай? – кричал мой храбрый приятель, грозно потрясая палкой …

Змеюку мы, конечно, не нашли. Что она – дура, чтобы ждать, когда её придут убивать палкой и топором? Давно уползла, наверное, в своё скрытое логово.

Возбуждённые, мы возвращались к месту рыбалки. Я по-прежнему был еще не в себе.

– Не бери в голову, – успокаивал меня Володя. – Это же пустыня. Змеи тут – главные обитатели. Хозяева. Но лучше держаться от них подальше.

– А как же ночью? Мы же будем ночевать на земле?

– Э, брат, надо знать секреты пустыни. У змей есть свои враги, от которых они сами держатся подальше.

– Кто же эти враги? – удивленно спросил я.

– Это самые скромные жители степи – овечки. Они не боятся змей и легко затаптывают их своими острыми копытцами. Точно так же овечки расправляются со скорпионами и поедают их.

– Вот это – да!

– Вот почему казахи спят на овчинных шкурах или овчинных войлоках. Всякая нечисть боится овечьего духа.

Мало-помалу мы оба успокоились, сходили к соседнему плёсу и поставили еще четыре сети.

Потом Володя полез в воду и снял с первой сети шесть штук карасей. Большеньких, с ладонь величиной.

Летнее солнце совсем уж было собралось за горизонт, когда мы начали хлопотать, чтобы развести костер. Насобирали немного сухих веток, но главным топливом был утрамбованный сухой овечий навоз.

– Ты обратил внимание, где мы с тобой заночуем? – спросил Володя. – В месте постоянного водопоя овец. Сюда не посмеет заползти никакая нечисть.

Потом была уха, был чай из плотного зеленого брикета. Разговоры о природе и, конечно, о женщинах. Потом мы спали: Володя у потухающего костерка – вольно раскинувшись на своем тулупе, а я, натянув ватник – ночью, и, правда, было холодновато, – залез в люльку. От греха подальше.

Змеи мне не снились, а красивая девушка приснилась. Она весело смеялась, прижималась ко мне тугой грудью, что-то нашептывала, а потом почему-то оттолкнула и голосом Володи крикнула:

– Вставай, хватит ночевать.

Я с трудом продрал глаза. Надо мною стоял мой спутник.

– Вставай, – кричал он, прыгая на одной ноге. Он успел искупаться и теперь избавлялся от воды, попавшей в ухо. – Пора сети проверять.

Оказывается, уже утро.

Я тоже искупался. Вода была теплая и чистая.

Володя на своей самодельной лодчонке проверил сети. Сначала на одном плёсе, потом на другом.

Большого садка не было, пойманную рыбу пришлось складывать в мешок. Я не ожидал, что улов будет таким богатым: рыбы набралось больше полмешка.

Володя разделил улов пополам и сказал:

– На рыбалке всё делят поровну.

Я пытался возражать: мне-то за что? Да и куда – столько? Но мой товарищ наполнил рыбой большое ведро и сказал:

– Это – твоё.

Обратный путь был лёгкий и неутомительный. Мы с Володей то и дело обменивались шутками-прибаутками, совсем не обращая внимания на пересекающих дорогу змей.

Рыбой я кормил пол-общежития несколько дней.

Спустя некоторое время в нескладной судьбе Павла пошли перебои. Такое случалось и раньше – нескончаемые чёрные полосы, с трещинами – и тогда ему стала являться всякая нечисть.

Однажды та степная серая змеюка с гипнотическим взглядом таки явилась ему во сне. И снова было страшно. Цепенело и останавливалось сердце. Но он ушел.

Ушел и старался больше не думать о ней.

Однако змея не ушла из его памяти и в следующий раз снова явилась, как предвестник чего-то ужасного, что могло с ним произойти.

В тот вечер Мишка Рошкован сидел за столом с паяльником: он был любитель-самоучка и второй месяц самозабвенно конструировал коротковолновый супергетеродинный приёмник. Стол был вплотную придвинут к кровати Павла, так как единственная в их комнате розетка была расположена на стене за Пашиной кроватью. Мишка допоздна колдовал над своим аппаратом и, устав, лёг спать, оставив всё хозяйство на столе.

Павел долго ворочался, но тоже уснул, тяжко вздыхая и невнятно бормоча какие-то слова. Ему снова приснилась змея, та самая с плёса Жезды. На этот раз она раскачивалась и пристально смотрела в глаза Павла. «Готовится к броску», – подумал он во сне. Так и есть: в следующее мгновение её тело, превратившись в громадную серую ленту, бросилось на него.

– А-а-а-а-а-а-а! – страшным голосом, по-звериному, сначала во сне, а потом – наяву, закричал Павел и, спасаясь, опрокидывая ногами стол и всё, что на нем было, выпрыгнул в коридор. Супергетеродин, конечно, – вдребезги. В пыль. В молекулы.

До самого утра ни он, ни Мишка уснуть не могли.

Заблуждения молодого учителя

В нашем бессарабском крестьянском роду большинство было неграмотными, лишь несколько человек окончили один-два класса довоенной румынской школы. Однако моя неграмотная мама очень хотела, чтоб её дети – я и младший брат Ваня – получили образование. С Ваней вопрос был ясен с ранних лет: он любил всё, что фырчит, дымит, быстро ездит и летает, его руки и лицо были всегда в солидоле, и он хотел быть летчиком и никем другим. Со мной же было как-то туманно: любовь к собакам, котам, голубям, лошадям, коровам, особенно, к животным-детям – щенятам, котятам, поросятам, телятам, жеребятам – вроде бы свидетельствовала о моих животноводческо-ветеринарных интересах. А тяга к больным, калекам, постоянная дружба с мальчиком, прикованным к инвалидской коляске, знахарское любопытство к свойствам разных трав говорили об интересе к медицине. Меня тянуло также к рисованию, когда на картоне или листе бумаги удавалось запечатлеть резные листья клена с распушенными бусами соцветий, люстры цветущих каштанов, растерянную мордочку только родившегося теленка, тревожно каркающую ворону, стреловидный силуэт летящей ласточки. Но рисование отнимало много времени, которого вечно не хватало. Потому что всё поглощало чтение. Любовь к чтению книг была неудержимой, однако некоторым моим родным, особенно, отцу она казалась не только бесполезной, но и опасной, как заболевание свинкой. Меня отваживали от чтения, подвергали мою запойную страсть издевательским насмешкам, прятали электрическую лампочку так, чтобы я не нашел её, – потому что часто читал по ночам, – загружали тяжелой физической работой. Ничего не помогало. Я скрывал свою страсть, прятался, где только мог, от чужих глаз, уходил из дома. И продолжал читать. В конце концов, на меня махнули рукой: никто не понимал, куда меня несет. Я и сам этого не понимал. Одна мама говорила: «Что Бог даст, то и будет». Она всё же на что-то надеялась, хотела, чтоб я стал пресвитером в баптистской церкви, как её отец, или, в крайнем случае, учителем.

Довольно рано пробовал писать. В пятом классе мой приятель Яша Подрядов показывал мне короткие четверостишья, которые сочинял тут же, сидя со мной за одной партой. Через какое-то время он приносил московскую газету «Пионерская правда», в которой были напечатаны его стихи. Талант, думал я о Яше. И сам стал писать маленькие рассказики и тоже посылать в разные газеты, но меня не печатали. Наверное, Бог не дал мне способностей, думал я и все равно продолжал тихонько писать. Но свою писанину больше никому не показывал.

Кончились детство и отрочество – поры мечтаний и наивных заблуждений. Начиналась задумчивая юность. Читал по-прежнему много и без всякой системы: позавчера это могла быть «Яма» Куприна, вчера толстовская «Крейцерова соната», сегодня «Диалектика природы» Энгельса. Надо было как-то определяться, выбирать профессию. Думал я, думал и решил: надо идти в науку. Мне казалось, что самое интересное на свете – путешествия к дальним берегам, экспедиции, археологические раскопки, исследование экзотических земель, этнографические встречи с туземцами. Путей к этим занятиям было несколько, я остановил свой выбор на одном – изучении истории. Но поскольку судьбе было угодно определить меня на заочное обучение на истфаке московского вуза, мечты об экспедициях и раскопках пришлось временно отложить. Зато, пребывая на вольных хлебах, я мог путешествовать – за свой счет, конечно, – куда захочу. Возможности, правда, ограничивались тем, что для перемещения из одной точки Союза в другую нужны были деньги, которые надо было заработать. Я зарабатывал и передвигался дальше. В промежутках грыз науку, наезжал на сессии в Москву, сдавал экзамены и зачеты. И продолжал движение. Так оказался в Сибири – в Братске.

1960–1961

Приангарье, Братск – Брусничный

Это не было обычной тягой к перемене мест. Хотя, как у многих любопытствующих субъектов, у меня такая тяга временами возникала. Однако не кочевая цыганская жизнь и не босяцкая стезя меня манили. Просто надоело болтаться по свету в поисках заработка и пропитания. Я искал какое-нибудь тихое пристанище, где были бы подходящая работа и сносные условия жизни. Ещё, конечно, тайно надеялся найти дело по душе.

Когда ты совсем молодой, легко верится и в бесконечность Вселенной, и в бессмертие души и в собственные безграничные возможности. Если сегодня что-то не вытанцовывается – не беда: завтра получится. Ну, если не завтра, то – послезавтра. Рано или поздно – всё равно получится: ведь ты же упрямый и жилистый. Главное, впереди у тебя – жизнь. Вся. Длинная-длинная. И, должно быть, интересная.

Всё это казалось аксиомой и разумелось само собой.

При таком сознании ты можешь позволить себе иногда поплёвывать на то, что сегодня свобода твоего выбора ограничена относительно малыми возможностями. Тебе бы хотелось рвануть куда-нибудь до Владика или, еще лучше, до далёкого пролива Лаперуза, поматросить, распустить свои паруса и половить красную рыбку. Однако ты вынужден пока наступить на горло подобным вожделениям, потому что у тебя в кармане что-то около полутора тысяч рублей, заработанных рабским трудом на «ударной» стройке, – сумма, достаточная для проезда, скажем, до Совгавани. Но в случае неудачи – гарантирующая возвращение в исходную точку только пешком по шпалам.

Ничего, уверен ты, мы еще побываем на дальних берегах. У нас всё впереди.

Найти хорошую работу, если ты владеешь каким-то ремеслом, не очень сложно. Но если ты – всего лишь разнорабочий, грузчик, начинающий газетный репортер, кочегар, каменщик с небольшим стажем, то выбор у тебя небольшой.

Я хорошо понимал это.

Однако, мне, как и многим моим сверстникам, неожиданно повезло больше того, на что можно было рассчитывать.

В начале шестидесятых бесчисленное множество таких, как я, пересекали Союз вдоль и поперек в поисках своих клондайков и просто мест под солнцем. И великая страна предоставляла возможность выбора и одаривала многих – почти всех, кто хотел! – значимыми делами, привлекательными профессиями. И даже семейным счастьем. Такая вот была страна …

Выбор Приангарья был почти случайным. По окончании срока вербовки Павел Крёстный решил поездом ехать из Джезказгана до Петропавловска-казахстанского. А там видно будет. Но – на грех или на счастье – купил для дорожного чтива в привокзальном киоске свежий номер романа-газеты с повестью некоего Анатолия Кузнецова под названием «Продолжение легенды». Книжка с незатейливым сюжетом рассказывала о строителях большой гидростанции на Ангаре. Несмотря на чрезмерную патетику, повесть чем-то зацепила Павла, и потому по прибытии в Петропавловск он не сомневался в выборе дальнейшего пути: на Ангару, только – на Ангару! Тем более что газеты и радио о строительстве гидростанций ангарского каскада каждый день писали и вещали так, будто других мест и строек в стране больше не существовало.

Тысячи молодых парней, демобилизованных солдат и матросов, девушек, выпускников ремесленных училищ и техникумов, инженеров и гуманитариев целыми эшелонами по комсомольским путёвкам прибывали на необжитые берега Ангары. Павел тоже оказался в этом потоке.

В отличие от многих, Крёстный был свободен в своих действиях – путевки у него не было – и он мог поступить так, как заблагорассудится. Ему, конечно, хотелось продолжить строительную стезю и попасть именно на ГЭС. Но кадровик управления строительства долго раздумывал, вчитываясь в трудовую книжку Павла: что-то ему не нравилось. Можно подумать, что в котлован набирают исключительно элитный контингент. Короче, наш герой не сподобился оказаться в числе первостроителей, и судьбе было угодно предложить ему еще один вариант – работу школьного учителя.

За плечами Павла худо-бедно было три курса заочного обучения в московском вузе. Почему бы не попробовать пару лет, подумал он.

Через несколько дней оказался в таёжном поселке Брусничном в должности учителя.

Приангарье, Брусничный

Первые впечатления о поселке и его обитателях были благоприятными. Большой населенный пункт, в центре которого находилась контора леспромхоза и огромный мехдвор с трелевочными тракторами, лесовозами и другой техникой, на другой улице находилась больница с амбулаторией и аптекой, большой продуктовый магазин, клуб, рядом большая одноэтажная школа, общежитие одиноких лесорубов, гостиница на десять номеров и барак для сезонных рабочих, в основном для приезжих плотогонов – гуцулов из Западной Украины. Поселок находился на небольшой возвышенности километрах в трёх от Ангары; располагался он с таким расчетом, чтобы после затопления так называемого «ложа» он оказался на берегу будущего водохранилища.

Население состояло из двух категорий: местных, коренных жителей, которых называли «бурундуками», и прочего приезжего народа. Бурундуки жили на нескольких, окраинных улицах в добротных бревенчатых домах из лиственницы и сосны. Приезжие жили в основном в двухквартирных леспромхозовских домах; большая часть из них, учителя, врачи, инженеры, служащие ОРСа и рабочие, были людьми полностью свободными в выборе работы и места жительства. Малая же часть работала в лесу и имела какие-то ограничения в свободе передвижения, – видимо, это было связано с их прошлыми прегрешениями перед советской властью.

Школа была типичной сельской восьмилеткой. Учителей не хватало, и моему прибытию были рады, особенно ребятишки. Когда я, прогибаясь под тяжестью своего битого в дорогах чемодана, преодолел высокое крыльцо и вошел в просторный вестибюль, прозвенел звонок на перемену. И тут же с шумом стали распахиваться двери классов и, с обычной бестолковостью, дети устремились кто на улицу в уборную, кто в спортзал, тоже на улице. Несколько любопытных подошли ко мне и в ответ на мой вопрос: «Где найти директора?» – показали на дверь в конце коридора.

– Можно, мы вам поможем? – сразу предложили трое шустрых пацанят и попробовали тащить мой чемодан.

– Ого, какой тяжелый, – сказал один, ростом повыше. – А вы будете у нас учителем?

Первый раз в жизни меня называли учителем. Я был весь на виду во всём своем простецком прикиде: ватник, выданный как спецодежда еще в Джезказгане, еще не старый, дешевый полушерстяной костюмчик, сшитый на фабрике имени Клары Цеткин в молдавском городе Тирасполе, и несколько легкомысленная (на улице уже лежал снег) обувка – летние туфли из кожемита с вентиляционными дырочками.

– Да, – сказал я. – Буду учителем.

– А что будете преподавать? Бокс?

Неужели, подумал я, мой внешний вид тянет только на боксёра?

– Возможно, и бокс, и кое-что ещё.

– Вот, здорово!.. А как вас зовут?

– Павел Васильевич. А вас?

– Меня тоже Павел.

– А меня Олег

– Меня Коля.

Так я начал знакомство с детьми, которых потом многие годы считал самыми близкими людьми в своей жизни.

Я был поселен в гостинице – небольшом щитовом бараке, находящемся на попечении хозяйки, милейшей Анны Андреевны, которая жила здесь же вместе с кроткой, с невыразительным плоским мордовским лицом, дочерью Ритой, работавшей библиотекарем в клубе, и малорослым, сильно пьющим и драчливым зятем Толиком, сучкорубом.

* * *

Коллектив работников школы был небольшой, человек двадцать. Новые коллеги приняли Павла Крёстного тепло. Две учительницы начальных классов были молодые женщины, чуть за тридцать; труд преподавал угрюмый мужчина лет пятидесяти; остальные учительницы были сорока и более лет. Валентина Ивановна Широких, директор школы, худенькая, очень энергичная пожилая дама, в порыве гостеприимства слегка приобняла новичка и произнесла слова, значение которых Павел долго не мог понять:

– Наконец-то, к нам прибыл молодой специалист, который, надеюсь, станет моим преемником.

«Каким «преемником»? – думал, не догадываясь, Павел. Ему было всего двадцать, а педагогического опыта – без года сутки.

В первые же дни его окружили таким вниманием, каким он ни до, ни после никогда в своей жизни не пользовался. «Павел Васильевич прибыл к нам из Москвы», – то и дело к месту и не к месту говорили о нем в школе, потом и в поселке. Как будто он прибыл из самого Кремля в ранге Чрезвычайного и Полномочного Посланника.

Поскольку предполагалось, что он будет вести много предметов, коллеги принесли ему в первые же дни массу методических материалов: «Возьмите, пригодится». Он брал, удивляясь, как в такой глуши могли оказаться последние работы таких именитых ученых, как Лернер, Дайри, Лейбенгруб, чьи лекции он слушал в Москве, и таких практиков, как Шаталов. Он часто задавал вопросы разным людям и мог бы иной раз надоесть своей назойливостью. Но – нет: ему охотно и подробно отвечали и делились секретами ремесла. Как спланировать материал так, чтобы уложиться в отведенное количество уроков, как провести урок, как организовать практическую работу по биологии или географии, как работать с контурными картами, каковы нормы оценок знаний по истории, по немецкому языку и т. п.? Именно с помощью добросердечных товарищей Павел получил ответы на эти и множество подобных вопросов и прошел своеобразный педминимум. Его самого тоже часто спрашивали о Москве, Третьяковке, Старом Арбате, университете, и он, не кочевряжась, рассказывал, что знал.

Отношения с людьми складывались благоприятно, но были и проблемы. Часто мои деяния и поведение были совсем не безупречными, но я не слышал ни упреков, ни замечаний, ни поучений в свой адрес. Особенно непросто складывались первые контакты с ребятишками, обычными деревенскими сорванцами. Имея репутацию специалиста из столицы, я – увы! – не обладал ни достаточно приличными манерами, ни подобающей речью, ни взрослой солидностью. Не обладал, к сожалению, и тем Богом даваемым качеством, которое называется педагогическим чутьём. У меня был только голый авторитет учительской должности, благосклонно поддерживаемый коллегами, и малая толика здравого смысла человека, немного потрепанного жизнью и предрасположенного к рефлексии. Спасала склонность к самоанализу, которая временами опрокидывала меня на лопатки и понуждала критично пересматривать собственное поведение и давать самому себе нелицеприятные оценки.

Так работал я, но однажды увидел, как действовала в сложной ситуации добрейшая Лина Костантиновна, учительница математики и физики, между прочим, очень больной человек. После перемены, не обращая внимания на звонок, седьмой класс, который считался трудным, продолжал шуметь и бузить. Старая учительница, с трудом передвигающаяся на больных ногах, взошла на порог класса и встала в дверях, молча созерцая происходящий бедлам. Так, молча, она стояла с полминуты, а когда безумство учеников приблизилось к нулевой отметке, прошла к учительскому столу и спокойно сказала:

– Ну, что ж, бывает … Здравствуйте, мои родные! Сегодня я не могу сказать вам, как всегда – мои любимые, – потому что вы какие-то необычные. Немного дикие. Но вы всегда были и остаетесь моими родными, самыми близкими мне людьми. Садитесь. Начинаем наш урок …

Попробуй после этого – забалуй. Лина Константиновна пользовалась в поселке высочайшим авторитетом. У неё не было семьи, она жила одиноко. Её роднёй была школа с путёвыми и непутёвыми учениками. Ради них она жила. Большая часть жителей поселка были её воспитанниками, и они платили ей любовью и уважением.

Мужчин в школе было всего двое: я и хмурый трудовик, Александр Георгиевич Михеев. Он был старше всех в коллективе. Фронтовик и инвалид войны, имел тяжелое ранение в голову и после множества операций почти полностью утратил зрение на левом глазу. Всю войну он провел за баранкой грузовиков: полуторки, «захара», «студебекера». За глаза иногда его звали – «адский водитель». При всей своей инвалидности он обладал огромной физической силой. Как-то, зайдя в спортзал, он попросил надеть на гриф штанги все имеющиеся блины. Когда его просьба была исполнена, Александр Георгиевич, подошел, косолапя, ухватился за штангу руками и, чуть присев, с громким «ха!» поднял её до колен. Подержал секунду-две-три и с грохотом опустил на помост. Вес был больше двухсот пятидесяти кило. Ребята побаивались его. Если кто-то начинал вести себя неподобающим образом, старый учитель просто подходил к шалуну, клал свою налитую свинцом руку тому на плечо и густым басом говорил: «Не балуй!» Бывали случаи, когда после таких прикосновений дети писались.

Некоторое время я тоже был сторонником не столько самих силовых методов воздействия, сколько – их демонстрации. Учитель, считал я, должен быть физически и духовно сильным и время от времени должен демонстрировать свою силу и тем вызывать уважение и даже некоторый страх учеников. Однако попав в коллектив, основу которого составляли пожилые женщины, я был поражен удивительным явлением: на уроках этих женщин была почти идеальная дисциплина. Ни одна из них не обладала выдающейся физической силой, физическим или каким-то другим совершенством. Но у всех были хорошие дружеские отношения с детьми. Заходя на перемене в учительскую, никто никогда не злословил по поводу своих учеников и не хныкал о своей несчастной доле; можно было слышать забавные истории, но не злословие. Никакой демонстрации силы или умственного превосходства, никаких окриков, никакой нервозности и истеричности. И при этом школа работала в нормальном режиме. Каждый спокойно делал то, что ему положено. Как слабые женщины, задавал я себе вопрос, обходятся без надрыва связок, без демонстрации силы, без нервозности?

В чем был секрет этих женщин? Ответ Павел нашел не скоро и даже не в течение нескольких лет. Только после того, как ему довелось поработать в нескольких учебных заведениях, после того, как он исколесил полстраны и познакомился со многими коллективами, он понял, что секрет несиловой педагогики в Брусничненской восьмилетке и во многих других негромких и незнаменитых учебных заведениях – в особой энергии, которая излучается людьми и, конечно, учителями, ЭНЕРГИИ ЛЮБВИ.

Но это особая тема.

* * *

Многого я не мог постичь в работе своих коллег, но интуитивно строил свои действия с оглядкой на них. Долгое время, будучи максималистом, придерживался жесткого авторитарного стиля, считая, что требования старшего, особенно, учителя – разумные и целесообразные требования, конечно – должны выполняться учениками безоговорочно. Естественно, жесткие требования не могли не привести … к конфликтам.

Однажды такой конфликт возник у меня с учеником седьмого класса Александром Гринбергом. Всё началось с того, что во время моего урока сидящий впереди него Петр Хромовских выкрикнул что-то невнятное, после чего Гринберг стал наносить ему удары по голове.

– Гринберг, прекратить! – рявкнул я и быстро подошел к ученику.

В этот момент Гринберг сбоку резко хлестнул кулаком по лицу Хромовских, и у того из носа закапала кровь. Я оторопел: демонстративно, на моих глазах Гринберг напал на своего товарища и избил его.

Неслыханное дело. Публичный вызов, подумал я, и снова крикнул:

– Гринберг, встать!

Ученик нехотя встал рядом с партой. Это был четырнадцатилетний парнишка, высокий, худой и злобно-взвинченный. Волчонок, готовый огрызаться всеми зубами и отбиваться когтями, подумал я.

– За что ты ударил своего товарища?

– Он мне не товарищ.

– Всё же почему ты напал на него?

Гринберг молчал.

Ладно, подождем, подумал я и проводил Хромовских в коридор к бачку с холодной водой. Смочил водой свой носовой платок и велел пострадавшему прикладывать холодное к носу.

– За что Гринберг тебя ударил? – спросил я ученика.

Он молчал.

– Какая причина драки?

Хромовских сипел носом, роняя капли крови, но продолжал молчать.

– Ну, что ж, пошли в класс.

Мне представлялось, что налицо – беспричинный взрыв злобы и избиение: нападавший – Гринберг, пострадавший – Хромовских. Поэтому агрессор должен быть наказан.

– Вот что, Гринберг, – сказал я, вернувшись в класс. – За вероломное нападение на одноклассника я удаляю тебя с урока и требую, причем категорически требую, явиться в школу с отцом. Явка в любое время.

Гринберг по-прежнему стоял отрешенно, как будто не слыша меня.

– С вещами на выход! – негромко произнес я и приблизился к ученику.

Он, видимо, ожидал от учителя активных действий и обеими руками крепче вцепился в парту. Я (должен же учитель добиваться выполнения своих требований – эта мысль прочно сидела в моей авторитарной голове), чуть поднатужась, поднял подростка вместе с партой. Раздались смешки: до этого я слышал, что многие ребята недолюбливали Александра Гринберга; вероятно, они одобряли мои действия. Гринберг выпустил из рук парту, и я выставил его за дверь.

Класс молчал, но на душе у меня было скверно…

Гринберг не появился на моих занятиях ни завтра, ни послезавтра. Ни с отцом, ни без него.

Что-то тут не так, думал я постфактум. На сердце скребли кошки. Что-то не так. Но что? Как это узнать?

Во время одного из «окон» нашел я классную руководительницу седьмого класса, Людмилу Федоровну, учительницу словесности, и откровенно рассказал ей о происшествии и о своих тревожных предположениях. Пожилая женщина каким-то особенно внимательным, изучающим взглядом просветила меня как рентгеном и с мягкой улыбкой спросила:

– Вы, Павел Васильевич, по-прежнему считаете, что в инциденте между учениками виноват Гринберг?

– Да, – ответил я довольно твёрдо.

– В таком случае наберитесь терпения и послушайте, что стало известно мне по этому поводу. О самом факте драки между Сашей и Петей и принятых вами лично мерах по удалению Саши мне стало известно через полчаса после случившегося. Но стычка между мальчишками – это только видимая, публичная часть их поступка, а существовала и другая, никому не видимая причина. Саша, конечно, – мальчик озлобленный и агрессивный. Но я знаю его давно, он не станет драться по пустякам. Вчера мне с трудом удалось установить истинную причину. Но прошу вас, Павел Васильевич, это должно оставаться строго между нами. Ни одна живая душа не должна знать то, что я вам расскажу. Обещаете?

Пораженный тем, с каким тактом, мудростью и деликатностью подошла к, казалось бы, не такой уж сложной проблеме пожилая учительница, я горячо пообещал хранить молчание и впредь действовать только по правилу «не навреди».

– Это хорошо, что вы придерживаетесь правила Гиппократа, – заметила Людмила Федоровна. – У Саши нет родного отца. Он живет с матерью и отчимом лет с пяти. Отчим много пьёт, а по пьянке часто бьет мать и пасынка. Мать привыкла, а у Саши с детства – недержание мочи. Энурез. Он писает под себя. Мать пробовала лечить, возила в город, но пока безрезультатно. В последний год Саша сильно изменился, возмужал, голос огрубел, ну, вы понимаете: он начал вступать в пору половой зрелости. Стал чаще вступаться за мать, но, главное, стал проявлять повышенное внимание к одной из девочек своего класса, к Лиде Грединой. Он стал провожать её в школу и из школы. Самое любопытное, что Лида не просто позволяет Саше ухаживать за собой; она по секрету сказала мне, что он ей нравится. И всё было бы хорошо, если бы не Петя Хромовских, с которым Саша не только живет по соседству, но и дружит с детского садика. Все Сашины секреты Пете, конечно, известны. Но беда в том, что Петя тоже пытался ухаживать за Лидой; в прошлом году их часто видели вместе и они, как принято выражаться, дружили. Лида, к сожалению, оказалась глупее, чем положено быть девочке в четырнадцать лет: с недавних пор она открыто стала пренебрегать Петей и оказывать знаки внимания его бывшему другу. Петя, вероятно, не выдержал и в день инцидента, когда он увидел, как Лида подошла на перемене к Саше и стала что-то шептать ему на ухо, он подкрался к ним сзади и громко крикнул: «Что, теперь ты с сыкуном шепчешься?» Это многие слышали. Гринберг, не раздумывая, стукнул приятеля по затылку, но тот снова крикнул: «Сыкун!» и убежал. Когда начался ваш урок, Павел Васильевич, оба подростка уже еле сдерживали страсти. И когда Хромовских снова выкрикнул своё оскорбительное слово, Гринберг ударил его и разбил нос.

– Что же теперь делать? – растерянно спросил я.

– Давайте думать.

– Ясно, что отчима вызывать в школу не следует, да и мать – тоже. Эта мера только ухудшит дело.

– Согласна с вами.

– Нельзя также показывать Гринбергу, что мы знаем о его тайных недугах, а также, что знаем о том, каким образом Хромовских спровоцировал его.

– Да, лучше об этом вообще не говорить.

– Но в таком случае возвращение Гринберга на мои уроки лучше провести тихо, без шума и публичных реверансов.

– Я рада, что вы приходите к такому решению.

– Но без вас, Людмила Федоровна, ничего не получится.

– Конечно, конечно …

Вечером того же дня классная руководительница привела ко мне Сашу Гринберга (где и как она его нашла – не знаю) и сказала:

– Уважаемый Павел Васильевич! Я попросила Сашу прийти к вам, чтобы сообщить, что он раскаивается в том, что на вашем уроке был несдержан и ударил Хромовских. Но выяснилось и другое печальное обстоятельство: именно Хромовских спровоцировал Сашу на драку …

– Простите меня, – опустив голову, тихо сказал подросток, которого я посчитал отпетым агрессором и злобным волчонком.

– Ты меня тоже прости, Саша. – Впервые в своей жизни я просил прощения у ученика, искренне сознавая, что жандармские замашки несовместимы с моей работой.

Конфликт был почти исчерпан, если не считать того, что Людмила Федоровна еще долго после нашей встречи вела какие-то тайные переговоры с Хромовских, Грединой и другими учениками. Понемногу становилось понятным, что не всё подлежит оглашению и публичному обсуждению; у подростков, заметил я, в не меньшей степени, чем у взрослых, на первом плане – проблемы взаимоотношений полов. И здесь тоже – «шерше ля фам».

Конфликт раскрыл Павлу глаза на многое. Не сразу, со временем, он понял, что главное, чему ему как учителю надлежит учиться – терпению, терпимости и сдержанности. Это значит, что в критических ситуациях, если ничего не горит и есть время на раздумье, надо научиться брать тайм-аут, спокойно принимать взвешенное решение и действовать. Но действовать так, чтобы не навредить ученику.

Не навредить!

Ещё я понял, что не только учитель учит своих учеников, но и он сам у них учится. Если, конечно, он не законченный тупица.

Как-то я начал урок в седьмом классе. После попыток провести традиционный опрос на предмет усвоения предыдущего материала, выяснилось, что домашнее задание мои ученики не выполнили. Поднял троих учеников – те вставали, молча опустив голову. Поставил им двойки и, расстроенный, решил приостановить карательные действия.

– В чем дело? – вопрошал я со всей строгостью. – Почему такое пренебрежение к моему предмету?

Повисло тягостное молчание. Вопрос, по сути, был риторическим: на самом деле, на него не принято давать честный ответ. Тем не менее, из-за парты встала Оля Погодаева, девочка не только смышленая, но и острая на язык:

– Всё просто, Павел Васильевич. Сегодня была контрольная по математике. Все стали готовиться к математике, а на остальные предметы времени не хватило.

– Вот оно что. Значит, если я объявлю, что завтра – контрольная работа по истории или географии, которые я у вас веду, то вы будете готовиться только к контрольной?

– Наверное, да.

– Спасибо за откровенность.

– Пожалуйста. Мы – такие: вы с нами откровенны и мы с вами – тоже.

– Весьма признателен. А какие ещё откровения вы можете мне поведать?

– Откровений нет, есть пожелание.

– Интересно, Погодаева – какое?

Девочка на минуту задумалась, потом произнесла, с трудом подбирая слова:

– Вот вы, Пал Васильч, обращаетесь к ученикам по фамилии, так?

– Да.

– А ведь у каждого из нас есть имя …

– Конечно, есть …

– Вот если бы вы стали называть каждого по имени …

– То что тогда?

– А вы попробуйте и сами увидите.

– И как же вас звать?

– По именам.

– Хорошо, я попробую.

Оказалось, однако, не так всё просто. Для того, чтобы попробовать, надо было сначала что-то изменить в себе: ввести новую программу собственного поведения и шаг за шагом осваивать её. Я попробовал и был вознагражден: лица моих учеников засветились ответными улыбками и стали для меня более понятными, близкими и отзывчивыми. Ведь, как известно, звук собственного имени – один из самых дорогих для каждого человека. Мои отношения с детьми стали более родственными и, что удивительно, более деликатными и доверительными.

Постепенно такой настрой привел к тому, что я стал проявлять всё больший интерес к внутренней жизни каждого подростка, и они не боялись со мной быть откровенными. Я стал хранителем многих ребячьих тайн, и они доверяли мне, зная, что я не сдам их.

* * *

Постоянный дефицит педагогических кадров в сибирской глубинке по большей части удовлетворялся несколькими вузами и педучилищами области. Однако рост новостроек, совхозов и леспромхозов требовал нового притока кадров. В школах постоянно не хватало учителей, особенно, предметников. Что делать? Выкручивались, кто как мог. Чаще всего – просто перераспределяли нагрузку между теми педагогами, кто был в наличии; и тогда словесник дополнительно брался читать историю, математик – физику, учитель начальных классов – ботанику и зоологию и т. д. А совсем молодые, без пяти минут готовые специалисты, вроде меня, вообще были счастливой находкой. На них можно было навалить всё, что угодно. Так, на меня, ещё не дипломированного историка, навалили еще и географию, ботанику, зоологию, немецкий язык, физкультуру, пение и рисование в 5–8-х классах. Каждый день с понедельника по субботу по четыре – шесть уроков, причем, поскольку классов-параллелей не было, каждый урок был единственный и последний. Для того чтобы подготовиться к любому уроку, надо было пару раз проштудировать учебник, методические пособия, написать план урока, план-конспект изложения нового материала, часто еще и карточки-задания и т. п. На всё это у меня уходило всё вечернее время и часть ночи. Иногда я давал индивидуальные задания детям и проводил письменные, так называемые развивающие творческие работы. Их надо было проверить, и для этого тоже требовалось время. Поэтому режим работы и отдыха у меня был жёсткий: подъём в 6.30, утренний туалет – удобства на улице, – завтрак: чай, эрзац-кофе, хлеб, консервы. С 8.30 до 13–14 часов занятия. Потом обед в школьном буфете (столовой не было): пирожки, ватрушки, котлеты, сосиски. Часов до 16–17 – спортивные мероприятия: игры, бег на лыжах, по погоде. В 18.30–19 часов – ужин дома тем, что Бог пошлет: чай, зрзац-кофе, хлеб, колбаса. До 20 часов – перекур с дремотой. С 20 до часу, двух или трёх – подготовка к завтрашним урокам. Чай и кофе при этом потреблялись в больших количествах. Потом – сон и в 6.30 снова подъем. И так изо дня в день.

Такие нагрузки можно выдержать только в очень молодые годы, пожилым они не под силу.

Зимними днями в лес я почти не ходил: морозы стояли лютые. Да и одеться было не во что.

Удовольствия – выход на танцы в поселковый клуб, поход в частную баню, если позовут, участие в свадьбах, крестинах и посиделках (зван был часто, участвовал редко) – только по субботним вечерам. Отсыпался по воскресеньям и большим праздникам.

Посреди поселка возвышалась громада клуба, в котором раза два в неделю крутили кино, а по субботам были вечера отдыха с непременной самодеятельностью и танцами под баян или радиолу. На вечерах королем был Женя Рядовенко, местный тракторист и совершенно выдающийся юморист и заводила. Молодежи было много: врач-терапевт Ирина Золотухина, аптекарша Лена Зотова, продавец Нина Фурса, мастер леса Леша Неустроев, девушки из ОРСа – товаровед Оля Стрельцова, бухгалтер Тоня Парилова и экономист Анта Лочмене – девушки и парни из числа приезжих, они были либо моими ровесниками, либо чуть старше. Из «бурундуков» ребят и девчат было побольше, с некоторыми я потом сдружился – Сашей Коростелевым, водителем лесовоза, и Витей Бизитовым, трактористом.

Однажды я был приглашен на день рождения Оли Стрельцовой, где познакомился почти со всеми наиболее интересными персонажами поселка во время небогатого застолья, коллективных песнопений и веселых танцулек. Чаще других моей партнершей оказывалась Анта Лочмене, стройная, русоволосая с длинной косой девушка, с глубоко посаженными голубыми глазами и мягкой улыбкой. Она была из Латвии, это чувствовалось по лёгкому акценту.

Где-то заполночь вечеринка закончилась, и я, конечно, вызвался проводить Анту. Девушка была не против, но выяснилось, что живет она в одной комнате с Ниной и Тоней, а Тоню провожает Бизитов. Пришлось идти всей гурьбой.

– Павел, а чем ты занимаешься по воскресеньям? – неожиданно спросила Анта.

– Сплю, потом читаю, – чистосердечно ответил я.

– Не хочешь завтра на лыжах прогуляться в лес?

– Извини, не могу. Я еще не привык к здешним морозам и боюсь простыть.

Девушка стала убеждать меня, что завтра ожидается хорошая погода. Но я был непреклонен: нет!

– Жаль, – сказала она. Для неё лыжи был привычный с детства не только спорт, но и способ передвижения.

– А по утрам, перед школой, ты что делаешь?

– Я встаю очень рано.

Оказалось, каждое утро она совершает пробежки из одного конца Брусничного в другой. Но ей на работу – к девяти, а мне к восьми. Опять мы не совпадали.

– Жаль, – на этот раз посетовал я.

В дальнейшем мы не раз встречались с ней и по делам, и на гулянках, и по вниманию ко мне я догадывался, что нравлюсь этой сильной, очень спортивной прибалтийской красавице. Она тоже мне нравилась.

Одним из таких мероприятий, где мы снова встретились с Антой, оказалась свадьба Вити Бизитова и Тони Париловой.

Был декабрьский субботний вечер. Подмораживало изрядно. Пока я дошел до дома Бизитовых, солнце зашло, и сразу потемнело.

Витя жил в родительском доме на одной из крайних улиц поселка. Дом был старый, бурундуцкий пятистенок. Снизу доверху все венцы были лиственничные, почерневшие от времени, на вид ветхие, но обладавшие прочностью легированной стали; нижние венцы были в два обхвата. Широкое крыльцо вело в сени, а там один из входов вел в просторную «залу».

Я вошел в «залу», в которой уже собрались гости. Тихо переговариваясь, они сидели по лавкам вдоль бревенчатых стен, на которых висело несколько фотографий, украшенных вышитыми рушниками. Во всю длину комнаты был накрыт стол с яствами. Два гармониста на двухрядках наяривали бодрые мелодии.

Едва я переступил высокий порог, как музыка резко смолкла, разговоры прекратились, и ко мне подошли, скорее, подплыли, аки лебёдушки, две статные молодицы, разряженные в цветастые сарафаны, с высокими расписными диадемами на головах. Одна из них, с длинной льняной, наверное, накладной, косой, в пояс поклонилась мне и молвила:

– Добро пожаловать к нам на веселье.

Я ответил, как полагалось:

– Здравствуйте, люди добрые!

Вторая девушка, обернувшись к народу, громко объявила:

– К нам пожаловал добрый молодец Павел Васильевич, учитель нашей школы.

Прямо, как в лучших домах, подумал я.

Гости захлопали, кто-то крикнул: «Знаем, знаем! Просим!», и я, смущаясь, пробрался к лавке.

Потом еще подходили люди, и их привечали так же церемонно.

Молодых не было видно. Ожидание затягивалось. Но вот, наверно, час пробил, появился жених – Витя Бизитов с завитым пшеничным чубчиком и застывшей толстогубой улыбочкой на обветренном медно-коричневом лице, в новом костюме, при галстуке и белом платочке в кармашке, – а за ним двое леспромхозовских парней с перевязями из красной ленты, слегка уже поддатые, – дружки. Один из них был Женя Рядовенко.

– Здравствуйте, гости дорогие! – весело приветствовал всех жених. – Спасибо вам, что пришли в наш дом.

Гости чинно встали.

– А где наша невеста? – вдруг закричал дружка Рядовенко. – Ау-у-у-у! На ком мы жениться-то будем.

Второй дружка начал картинно изображать поиск: шарить под столом, под лавками. Заглянул в печку.

– Нету, – кричали дружки. – Нетути невестушки.

– Что же теперь делать? – трагически заламывал руки хохмач Женя. – Придется отменять свадьбу. Может невеста передумала выходить за тебя, Бизитов?

– Не знаю, – бормотал жених.

– Не знаешь? А кто тебя теперь любить будет, – язвительно стал допытываться дружка. – Кто тебе будет варить борщи? Кто будет бывшему старшине первой статьи (Виктор служил на флоте) готовить макароны по-флотски, а-а-а? А кто будет стирать пропахшие соляркой подштанники передовика лесозаготовок, тракториста Бизитова?

Зрители начали подхихикивать, потихоньку втягиваясь в импровизированную мистерию.

Дальше жених «догадался» постучать в маленькую боковую дверь. И вдруг две нарядных девушки в сарафанах, вывели из боковой светелки белоснежную невесту, лицо которой было скрыто за полупрозрачной газовой тканью. Тоня, в жизни худенькая сероглазая девушка с миниатюрными, изящной лепки чертами лица и стеснительной детской улыбкой, в наряде невесты с высокой прической была необыкновенно хороша и выглядела как загадочная царица савская. Сопровождавшие ее подружки были Нина и Анта.

Сценарий продолжался. Подружки потребовали выкуп за невесту. Начался торг, поиск денег. Жениха заставили выворачивать карманы. Он отдал, что было. Всё выкачали. А девушкам – всё мало. И вот уже они сами взялись за дело: перевернули одного из дружек вверх ногами и начали трясти до тех пор, пока из него не вывалился толстый, величиной с небольшую подушку, кошелёк, набитый деньгами – купюры, конечно, были нарисованные. Тут же невесте была преподана мораль:

– Не позволяй, чтобы муж утаивал от тебя денежки.

Наконец, появились родители: отец и мать жениха и мать невесты, которая приехала из Куйтунского района. Отец держал в руках икону Божьей Матери и Младенца. Жених и невеста встали перед иконой на колени, поклялись в вечной любви и верности друг другу и получили родительское благословение.

– А теперь, гости дорогие, – прозвучал долгожданный призыв, – просим всех за стол.

Дальше был пир, какой обычно бывает на любой русской свадьбе. За исключением, пожалуй, одного обстоятельства: мне, человеку южных кровей, никогда не приходилось выпивать столько водки и самогона за один вечер.

Устроители застолья рассадили гостей по своему произволу, но достаточно рационально: так, чтобы рядом с каждой женщиной был мужчина. Я оказался рядом с Антой. Приборы для пития были расставлены тоже со смыслом: против каждой женщины – стопочка, против каждого мужчины – граненый стакан старого, 250-граммового образца.

Виночерпии, а за столом большинство были специалисты этого дела, быстро раскупоривали поллитровки тулунского «сучка» и разливали. Каждая бутылка точно разливалась на два стакана или пять женских стопочек. Первый тост, за молодых, полагалось выпить стоя и до дна.

Все дружно выпили и принялись за еду. Закусок было вдоволь: и холодец, и салаты, и винегрет, и соленые грибочки и огурчики, и нарезанные свиные окорока, и малосольный хариус, и обольстительные розовые пластинки свежезасоленного тайменя, и моченая брусника. После часового пустого сидения народ проголодался и с аппетитом вкушал всю эту экологически чистую вкуснятину. Но …

– Но между первой рюмкой и второй – перерыв небольшой, – возгласил тамада, всё тот же Женя Рядовенко. – Нужно выпить за родителей, которые вырастили жениха и невесту.

И опять заработали шустрые разливальщики, и опять стаканы были наполнены «сучком» доверху. И опять надо было выпить стоя и до дна. Я еле одолел полстакана, но сосед, почтенный старичок, оказывается, зорко следил за мной.

– Так не положено, – заметил он. – Нельзя оставлять зло на дне.

Пришлось допивать, чуть не силой впихивая в глотку тяжелое пойло. Правда, голова после этого стала неожиданно лёгкой, мысли прозрачными, все предметы доступными, а люди – родными-родными.

Затем был небольшой перерыв с частушками и плясками. Когда заиграли «барыню», я вместе с девушками пошел выделывать коленца, хотя до этого никогда в жизни не плясал.

После этого снова сели за стол, но разливали уже не водку, а самогон. Чтобы показать его высокое качество, несколько капель напитка было налито в тарелку и подожжено:

– Вот – настоящий первач.

И снова – полный стакан …

Потом были веселые игры, могучий рев «Славного моря, священного Байкала» и танцы, танцы, танцы.

Станцевали с Антой два танго, после чего она с Ниной ушла домой, сославшись на усталость: вдвоем они больше суток были на ногах – готовили и обряжали невесту.

А застолье и танцы продолжались всю ночь. В один из моментов в мозгу Павла явственно пропечатались два слова: «Пора уходить». Он каким-то образом оделся и вышел на улицу.

Снег громко скрипел под его ботиками «прощай молодость». Над головой горел на столбе фонарь. Вдалеке на дороге справа тоже горел фонарь; Павел определил примерный курс на дальний фонарь и пошел. Шёл, шёл – двигался, конечно, на автомате … Долго шёл и остановился. Что-то было не так: кругом темно и отчужденно чернел незнакомый лес. На еловых лапах тускло блестел снег … Павел развернулся всем корпусом, не торопясь, ровно на 180 градусов – другой уличный фонарь снова был впереди. Пошел на него. Опять на автомате.

Когда опомнился, снова было темно и рядом – завалы горбыля от пилорамы. Оказалось, он вышел к другому концу поселка … Снова развернулся на 180 градусов и снова впереди забрезжил огонек фонаря. Но был он далеко …

Павел почувствовал, что ноги замерзли, а лицо задеревенело. Он заставил себя сделать несколько подскоков на ногах, потом сделал несколько глубоких наклонов туловища, растер щёки. И снова пошел на фонарь. Вскоре понял, что если будет так болтаться между фонарями, то до своего дома, пожалуй, не дойдет.

Он зашагал энергичным быстрым шагом.

Наконец, стало возвращаться сознание. Он свернул от фонаря направо, прошел три квартала, свернул налево, ещё прошел и вскоре уже стучал в окно хозяйки гостиницы.

Встревоженная долгим отсутствием негулящего постояльца, Анна Андреевна впустила его в теплое нутро коридора, а потом, сколько ни глядела, не могла понять, почему Павел не входит в свою комнату. Оказалось, он пытался всунуть в замочную скважину солнцезащитные очки. И дверь не открывалась …

Позднее были ещё ситуации, связанные с питием «сучка» и самогона, но Павел так и не освоил потребление этих напитков.

* * *

В декабре одна из моих коллег уходила в декрет и меня попросили принять от нее классное руководство в пятом классе. Я, не думая, согласился, полагая, что уж 10 рублей, которые по тарифу платят за эту работу, я как-нибудь оправдаю. Конечно, я ошибался, наивно полагая, что между педагогическим трудом и его оплатой существует прямая зависимость. На проведение классных часов и писанину (проверку дневников, заполнение ведомостей успеваемости и тому подобное) уходило от 15 до 20 часов в месяц, однако что касалось так называемой индивидуальной работы с учащимися или внеклассных мероприятий, то это работа не укладывалась ни в какие временные рамки. Всё это выяснилось позднее, а пока, подведя итоги первого полугодия, я вдруг увидел, что положение с учебой у моих «пятышей» хуже некуда: неуспевающих было полкласса. Я крепко задумался. Что-то надо было предпринимать.

В первый же день третьей четверти я оставил весь класс после уроков и сказал примерно следующее: кто получит двойку по какому-либо предмету, без всяких разговоров остается после уроков и под моим наблюдением выполняет домашнее задание по этому предмету к следующему разу. Консультировать двоечников буду я сам, мне же они будут показывать свои выполненные работы. Таким способом я предполагал работать на упреждение: ученик, получивший сегодня, например, двойку по математике, выучивал материал и решал задачки и примеры к следующему уроку, то есть он шел на следующее занятие, более или менее уверенный, что готов к нему.

Мои намерения выглядели вроде бы убедительно, однако их выполнение оказалось не простым.

На следующий день двойки получили полкласса и были оставлены после уроков. Как было условлено, дети приступили к самостоятельному решению задач, примеров и упражнений. После выполнения каждый показывал мне свою письменную работу. Если что-то не получалось, я помогал. Затем они прочитывали и выучивали заданные параграфы устных заданий и сдавали мне своеобразный зачет. Домой к себе я попал в тот день только к 22 часам вечера. Однако не в этом была печаль.

Обнаружилось несколько побочных явлений. Первое: дети трудно переносят недоедание, а длительное сидение в школе после занятий требовало своевременного подкрепления сил. Поэтому в один из вечеров я собрал родителей и предупредил, что мною вводится особый режим занятий. Объяснил, в чем его суть, и попросил, чтобы все ученики, брали с собой столько продуктов, чтобы хватило на два перекуса: утренний, примерно в 9.30, поскольку большинство полусонных детей убегало в школу, не завтракая, и обеденный, после окончания всех уроков.

Второе явление было посложнее. Если после пяти или шести урочных занятий детей снова сажать в виде наказания за парты и делать это каждый день, то можно через недолгое время целенаправленно отбить у них не только желание учиться, но и привить стойкую ненависть к школе. Поэтому сразу после занятий мои дети шли в спортзал – я ведь был ещё и учителем физкультуры, – и часок-другой мы вместе развлекались, бегали с мячом, играли в подвижные игры. Потом обедали и только после этого приступали к дополнительным занятиям.

И тогда непроизвольно проявлялось еще одно явление: мелкие хитрости учеников, желание подхалтурить, «сдуть» решение задачи, а не решать самому, желание подурачиться. Но я был непреклонен: списывать не позволял, неуверенные ответы не засчитывал, а для того, чтобы не было никаких поползновений к нарушениям, вынужден был некоторое время неотлучно сам находиться с детьми. Потом было придумано несколько хитрых ходов. Я выделил мальчишек и девчонок, которые выполняли домашние задания быстрее других, и доверил им роль моих помощников. Они заменяли меня, консультировали тех, кто слабее. Впоследствии я заметил, что консультанты стали выделять себя в особую касту и очень гордились своими ролями.

Конечно, всё, мною придуманное, была принудиловка, и я очень боялся перегнуть палку, но в тех условиях у меня не было других инструментов воздействия.

Иногда занятия затягивались надолго. Не раз поздними вечерами прибегали перепуганные мамы и под дверями класса ждали своё чадо. Я не просто добивался, чтобы ребята не списывали друг у друга, мне хотелось, чтобы они понимали учебный материал и развивали логическое мышление, особенно при решении задач по математике.

Результаты не сразу, но все же сказались. Постепенно все мои «пятыши» стали успевающими. Возможно, некоторым просто надоело после занятий болтаться в школе: всё же какими сладкими делами и играми я бы ни украшал послеурочные бдения – это была каторга для детей. Всё время находиться под строгим оком учителя и не побегать вволю куда тебе вздумается и с кем тебе хочется – чего ж тут хорошего? Кроме того, дети понимали, что их молодой классный руководитель – тоже не двужильный; иногда мои консультанты выговаривали наиболее заядлым двоечникам Олегу Димитриеву, Юле Хромовских и Вале Московских:

– Хватит баловаться, давай решим с тобой задачку и отпустим Павла Васильевича домой. Видишь, как он с нами умаялся.

Все мои дети перешли в шестой класс без всяких заданий на осень.

В дальнейшем практику «продленного дня», то есть принудительного оставления после уроков, мы применяли всё реже и реже. Думаю, что это тоже можно отнести к числу дополнительных положительных явлений: двоечники, привычные к тому, что они всегда считались слабыми, не сразу, но постепенно начали верить в собственные возможности и – воспрянули, у них исчезла боязнь и появился вкус к учению. Кроме того, у детей повысилась личная ответственность за результаты учения.

Были и некоторые неожиданные побочные результаты. Своё обещание по поводу обучения боксу, я пока не мог выполнить из-за отсутствия специального инвентаря: перчаток, лап, груш, мешков и прочего. Леспромхоз обещал помочь, но дело пока не двигалось.

Зато акробатикой и гимнастикой мы занимались часто. И как-то само собой получалось так, что к праздникам, 8-му Марта и 1-му Мая, у моих детей всегда были подготовлены два-три номера для показа зрителям. В основном это были акробатические этюды и пирамиды. Во время выступлений ребятишки, а вместе с ними и я, – все мы страшно волновались, боялись сбиться. Я был вместе с ними на сцене и играл на двухрядке, задавая ритм.

* * *

В феврале температура воздуха стала немного повышаться до минус 20 и даже 16 градусов, и мы пробили малый круг лыжни вокруг школы и клуба, а потом – большую лыжню в лесу. Оставшуюся часть зимы мы занимались только на улице и только на лыжах. У школы не было лыж, и каждый ученик вынужден был приходить на уроки физкультуры со своими. Каждый приносил то, что у него было: либо короткие и широкие охотничьи лыжи, либо длинные и тяжелые, которые называли «лыжами пограничников», либо очень ломкие прогулочные. Поскольку на лыжах было мягкое или полужесткое крепление, то при беге на дистанцию оно держалось на валенках плохо. Настоящих спортивных беговых лыж с жестким креплением не было ни у кого.

Ученики радовались лыжным урокам, прибавлению дня и солнышку. Я же, преподаватель, испытывал неловкость от того, что недостаточно владел лыжной подготовкой. Вместо того чтобы показывать ученикам технику лыжных гонок, я носился с ребятами по лесу, где было множество неожиданных трамплинов и резких поворотов. Однажды восьмиклассница, Жанна Кустова, очень взрослая девушка, прирожденная лыжница, спросила меня:

– Павел Васильевич, вы же южанин. У вас на родине, наверное, и снега-то не было? Где вы научились так хорошо держаться на лыжах?

– Мне немного повезло, – отвечал я. – В годы моего детства зимы в Молдавии были снежными, и мы, мальчишки, гоняли на чем попало. Но настоящим лыжным гонкам я не обучен.

Я не стал говорить, что хороших лыж у меня никогда не было. Мальчишкой я выменял одну лыжину на конёк-снегурку. А другую сам выстрогал из сосновой доски. Выстрогать-то выстрогал, потом долго в чугунке кипятил носок доски, пытаясь его загнуть вверх, но ничего не вышло. Так и ходил: правая нога на лыжине, левая на короткой доске. По рыхлому снегу не ходил, зато по утрамбованному бегал легко, и не было ни одной горки, ни одного трамплина, который я бы ни взял.

Из города пришло положение о первенстве района по лыжным гонкам, и директор Валентина Ивановна предложила мне собрать команду для участия в этих гонках. Я пытался было возражать:

– У нас нет ни одной пары настоящих беговых лыж.

– Не беда, – ответила Валентина Ивановна. – Главное для нас – не победа, а участие. Но если мы позволим себе не участвовать, о нас могут плохо подумать.

Она была права, и мы начали готовиться. Подобрал я из 7–8-х классов троих юношей и трех девушек, подготовили мы лыжи, мази. На чем и как добираться до города? Решили ехать на грузовике «ГАЗ-51», который выделил нам леспромхоз. Уговорили учителя труда, бывшего фронтового водителя Михеева, сесть за руль.

Маршрут до города был один: первая часть пути проходила по грунтовой дороге вдоль берега Ангары, потом вдоль берега Оки. В районе Окинска – переправа по зимнику на другую сторону, дальше до районного центра – снова по дороге. Прикинули по времени: получалось, что часа за четыре должны добраться до места.

Готовились с вечера: кузов машины доверху заполнили сеном и положили несколько овчинных тулупов; каждый из участников надел на себя всё тёплое.

Стояла звёздная февральская ночь, когда около трех часов утра мы выехали. Морозец был небольшой – градусов около двадцати. Ребята и девчонки были оживлены, но молчаливы: тянуло ко сну. Все завернулись в тулупы и зарылись в душистое сено. Но грузовик – не лимузин: на ухабах и поворотах трясло изрядно и сонный морок быстро выдуло.

– А где проводятся соревнования? – спросила любопытная Оля Погодаева.

– Все должны съехаться к 40-й школе. Там в спортзале будет парад, потом все пойдут на лыжню.

– Во сколько начало?

– В 10 часов.

– Успеем?

– Должны.

– Это далеко от ГЭС?

– Нет. Там всё рядом. С крутого берега виден котлован ГЭС.

– Я там была с отцом в прошлом году, – отозвалась вдруг Жанна Кустова. – Там очень красиво.

– А когда собираются пускать гидростанцию?

– Говорят, нынче летом начнется затопление водохранилища, и к концу года собираются запустить первый агрегат.

Ехали мы не быстро: лесная дорога постоянно петляла. Мы переползали с сопки на сопку, и не только я, но и мои дети мысленно были устремлены вперед, в загадочный для всех нас город на соревнования, в которых никто из нас ни разу не участвовал. За бортом мелькали вершины могучих сосен, елей, голых лиственниц и неожиданное редколесье хиловатых на вид берез и осин. В районе переправы осторожно спустились на ледяную дорогу, пробитую бульдозерами среди нагромождений торосов Оки. Пробирались по льду километра два. Высота торосов достигала бортов грузовика, и мы не заметили, как добрались до противоположного берега. Левый берег, однако, оказался намного выше правого, и наша машина забуксовала. Бедный наш Александр Георгиевич и так и эдак разгонялся, пытаясь выскочить на крутоватый берег. Не получалось.

– Цепи я не взял, – с досадой пробасил старый учитель.

– А давайте толканем, – предложил Саша Гринберг, который до этого не подавал голоса.

Ребята и девчонки попрыгали из кузова, готовые тут же взяться за дело.

Водитель разогнал машину, вцепился задними колесами в береговой грунт, поддал газу и тут же все мы дружно уперлись в задний борт. Толкали изо всех сил – не получилось.

Решили в место пробуксовки насыпать сена. Насыпали. Снова разогнались, снова уперлись и … Вытолкнули!

Все опять залезли в свои тулупы и сено, снова заговорили и в наступающем рассвете голоса зазвучали бодро и уверенно: мы чувствовали себя силой, которая что-то может.

Всё шло по намеченному плану, но дорога оказалась неважная, указателей было недостаточно, и мы сбились с пути. А когда отмахали лишних километров двадцать и оказались в какой-то незнакомой деревушке, пришлось возвращаться на трассу. Было потеряно время.

Наконец, приехали в город и быстро нашли нужную школу. Но было уже около двенадцати. Еще полчаса потратили на переодевание и подготовку лыж и, голодные, побежали к новому дворцу спорта, в парке возле которого должны были проходить соревнования.

Мы нашли дворец спорта и лыжную трассу по транспарантам «Старт», «Финиш», но рядом – никого. Похоже, мы опоздали.

Столько готовились, ехали-ехали, спешили-спешили, и – на тебе! – опоздали!

Было обидно.

– Подождите здесь, – замороженным голосом крикнул я и ринулся во дворец.

Тут же в одной из комнат, недалеко от входа, увидел всех организаторов, они – меня.

– Ты откуда взялся? – спросил меня толстый пожилой мужчина, которого я немного знал. Звали его Федотов Анатолий Викторович, был он директором той самой 40-й школы и заместителем председателя оргкомитета соревнования.

– Я с Брусничного.

– Знаю, нам по рации передали, что вы едете.

– Я привез команду. Мы выехали ночью, но заблудились в дороге и потеряли время.

– Ну, что ж, паря. Бывает. Дороги у нас плохие.

– Мы не виноваты. Заблудились и опоздали …

– Опоздали – значит, не успели.

Он замолчал. Потом отвернулся. Остальные трое мужчин, физкультурники, тоже отвернулись, закопошились, изображая занятость. С ними мы не были знакомы. Я был для них чужак.

Но ведь мы не виноваты.

– Так дело не пойдет, – сказал я.

Федотов немного замялся:

– Пойми, мы тоже не виноваты, что вы опоздали … Это бывает … Сходите – вон недалеко – в кафе, пообедайте. Успокой ребят.

– Нет.

– Что ты хочешь?

– Я прошу, хоть мы и опоздали и со вчерашнего дня ничего не ели, допустить к забегу моих детей и засечь время каждого.

– Ты хочешь слишком многого … Соревнования закончились.

– Если вы против, я тут же иду вместе с ребятами к завгороно …

– Ну, ты даёшь, – сказал Федотов. – И как ты представляешь себе дальнейшее?

– Предлагаю провести дополнительный забег вне зачета в счет соревнований. Но с протоколом.

Возникла пауза. Федотов задумался.

– Вся судейская комиссия в сборе, – добавил я. – Прошу всего лишь организовать отдельный забег моих детей. На это на всё у вас уйдет не более часа.

– А что, мужики, – поразмыслив, сказал Анатолий Викторович. – Может, уважим просьбу нашего молодого коллеги?

– Как скажете, – хмуро отозвались мужики и авоську с бутылками водки прибрали в шкаф. Видать, они уже собирались отметить соревнование, а я помешал …

Через 15 минут мои дети с равными интервалами стартовали на дистанции в пять километров, а еще через минут сорок все финишировали.

– Смотри-ка, – сказал Федотов, – двое, Гринберг и Гредина, выполнили норматив третьего разряда, а Кустова – норматив – второго разряда.

– Впишите результаты в протокол, – попросил я.

– Обязательно. И грамоты дадим.

«Личники» действительно получили свои грамоты, а наша команда была награждена грамотой за волю к победе.

Обратно, после сытного обеда в городском кафе, ошарашенные неожиданными успехами, мы летели как на крыльях и глубокой ночью, веселые и бодрые, подъезжали к родному поселку, когда вдруг заглох двигатель нашего «газона» и мы остановились в ста метрах от давно заброшенной деревни Сосновка. Из кабины вылез грузный Александр Георгиевич и, подняв капот, залез в потроха мотора.

– Трамлёр полетел, – констатировал он.

– Что будем делать?

– Выход один – нужно слить воду с радиатора и идти пешком. Тут до Брусничного километра два.

Но …

Как известно, неприятность не приходит одна. Лида Гредина, выпрыгивая из кузова «газона», неудачно сгруппировалась и повредила ногу: вероятно, растянула связки в стопе.

Я снял с себя шарф, жестко обмотал травмированную ногу девочки, к другой ноге приставил лыжу, обнял её за худенькую талию и так вприпрыжку мы поскакали домой. Но не успели сделать и десяти шагов, как к нам подошли два добрых молодца и предложили:

– Павел Васильевич, можно дальше мы её потащим …

Это были Саша Гринберг и Петя Хромовских …

Я подивился, но подумал: в мире детей не должно быть вечной вражды, а общие заботы могут мирить даже бывших недругов.

Ещё через полчаса все благополучно добрались до своих домов.

* * *

Как-то поздним субботним вечером захотелось чаю, и я отправился в кубовую. В такие вечера пьется много. Налил из большого титана кипятку в свой пятилитровый чайник, и тут открыла дверь хозяйка Анна Андреевна и спрашивает:

– А вы, молодой человек, что в такой скучный вечер дома сидите?

– Да, так, – говорю, – книжка интересная попалась. Сижу, читаю.

– Книжка-а-а? – переспросила Анна Андреевна. – Хорошо бы девушка интересная попалась.

– Да вот, чего-то не попадает.

– И не попадет. За интересной девушкой, поди, ухаживать надо?

Бабуля, пожалуй, права, подумал я. Если сиднем сидеть, то так бобылем и просидишь. Со своими книжками.

Подумал я подумал и понял, что мне сильно не хватает общения с милой, хорошей девушкой. Да и по ночам всё больше томилось тело моё, не давая покоя. Пора, пора было и задружить, и полюбить. Природа требовала своё, да и сердцу хотелось перед кем-то открыться. С кем-то поделиться. И чтоб радость была общая, одна на двоих.

Мне казалось, что бегать за тридевять земель не надо. И искать никого не надо. Есть же прекрасная и милая девушка, которой я, кажется, нравлюсь. Живет недалеко …

И решил я немедленно форсировать свои отношения с Антой.

На следующее утро, на редкость солнечное и не сильно морозное, надел лыжи и покатил к дому, где жили девушки. Постучал в заледенелое окно. Показались чьи-то глаза и нос.

– Деда Мороза принимаете? – закричал я.

– Да, да.

Вошел в сени, потом в избу, впустив в комнату столб снежного воздуха. Девчата, Нина и Анта, чаевничали:

– Какой ты весь белый! Садись с нами.

– С удовольствием … Но я по делу. Приглашаю вас на лыжную прогулку.

– Неужели? – повела своими раскосыми глазками насмешливая толстушка Нина. – Неужто наш Павел Васильевич перестал бояться мороза?

– А вот и перестал.

– Ого-о. Не иначе, как в нашем лесу что-то сдохло?

– Не-е-ет. Просто надоело в берлоге лежать и лапу сосать, пришло время просыпаться. Иначе всех хороших девушек разберут.

По ходу чаепития выяснилось, что Нина занята каким-то срочным делом и на лыжах не пойдет. А Анта, как юная пионерка, была всегда готова.

Мы вышли и прямо с порога встали на лыжи.

Не знаю, какое впечатление производил я, одетый в повседневные брюки, старый, ещё отцовский, свитер, кожушок-душегрейку. А Анта была великолепна. До этого я не видел её в спортивном наряде. Синие, в обтяжку, шерстяные брюки и ручной вязки теплая кофта живописно облегали её гибкую фигуру, длинная коса была спрятана в светлой шапочке с помпоном, – всё в ней было не по-деревенски элегантно, а озорная, белозубая улыбка и блеск фиалковых глаз притягивали радостным сиянием, как магнитом.

Мы долго ходили по лесным тропам. Анта показала мне свое заветное место – лесное болото, конечно, замёрзшее, где по осени было много клюквы.

Она носилась по холмам и распадкам, как олениха. Настоящая спортсменка! Вот, кому надо было вести лыжную подготовку в школе. Когда мы с ней сели отдохнуть на бревно упавшей сосны, я так и сказал:

– Давай мы организуем лыжную секцию, и ты будешь тренером.

Почему-то мои слова вызвали смятение девушки, и тяжело вздохнув, она сказала:

– Это невозможно.

– Почему?

Она молчала.

– Мы б с тобой, Анечка, чаще бы встречались.

Она опустила голову:

– Нам не нужно больше встречаться.

– Но почему? – я пытался обнять Анту, но она отодвинулась. – Ты же, наверно, давно догадалась, что сильно нравишься мне.

– В том-то и дело, что ты тоже мне нравишься …

– Правда?

– Да, это правда. Но мы не должны встречаться: я скоро уезжаю.

– Ну, уедешь и приедешь …

– Нет … Я должна уехать насовсем. Далеко … На Сахалин … Там меня ждет жених, с которым мы давно, как это сказать по-русски … Мы обручены … Он тоже латыш. Отслужил армию на Сахалине, устроился там на работу и зовет меня.

Невезуха, подумал я. Только встретишь хорошую девушку, тут же выясняется, что она – чья-то невеста.

Долго не выходила из моей головы Анта. Милая Анта, Анечка … Но изменить что-либо было невозможно.

* * *

К «красным» датам календаря привязывались многие воспитательные мероприятия: к 7 ноября – месячник поэзии и песен, посвященных революции; к 23 февраля – праздники солдатских песен и пионерские сборы, посвященные Красной Армии, с приглашением отслуживших односельчан; к 1 мая – месячник детей мира, во время которого пионеры знакомились с обычаями, песнями и танцами народов Советского Союза. Были еще и всевозможные недели «хорошего поведения», знания пословиц и загадок, борьбы с курильщиками, праздники прощания с букварем, вечера песен, посвященных матерям и многое другое.

Ко всем праздникам и просто намеченным делам все относились серьёзно и тратили на подготовку много времени.

Иногда, происходили забавные казусы. Так, во время недели борьбы с курением во всех классах проходили беседы, посвященные этой теме, приводились убеждающие доводы вроде тех, что курильщики чаще болеют и живут намного меньше, чем некурящие, что капля никотина способна убить лошадь и прочее. Но, несмотря на все эти меры, мальчишки, пристрастившиеся к курению, всё равно собирались во дворе в уборной и тогда кто-нибудь из учительниц говорил: «Смотрите, как дымит нужник, словно вот-вот взлетит на воздух». И тогда к уборной отправлялись мы с Михеевым и, входя в толпу курящих, старый учитель произносил своим устрашающим басом:

– Ну-ка, кто здесь дымит?

Толпа, конечно, – врассыпную.

Во время одной из таких облав Коля Бизитов, младший братишка Виктора, с перепугу сунув дымящуюся сигарету в карман, тут же достал пирожок с капустой и, заикаясь, пояснил:

– А мы тут как раз пирожки …

– Вот-вот, – заметил старый учитель. – Давай …

И все курцы покатились со смеху.

Самыми уважаемыми в школе были учителя начальных классов. Считалось, что основу основ грамотности учеников закладывают именно они.

С первым классом работала молодая, но достаточно опытная Анна Николаевна. Она обладала удивительно устойчивым оптимизмом, который был неподвластен ни плохой погоде, ни шалостям детей, ни плаксивости некоторых коллег в горькую годину. Анна Николаевна раза два-три за день заходила в учительскую и с веселой шуткой, но без сарказма, говорила о своих учениках.

Она рассказывала, что в её классе учатся двое детей, которые дружат с детского садика: Маша Распутина и Марат Халиуллин. И вот, почти каждый день аккуратная Маша на втором или третьем уроке тянет ручку и говорит: «Хочу на двор». Как только её отпускают, поднимает руку Марат: «Хасю тувалет». Марат татарин и плохо выговаривает некоторые слова, пояснила учительница. «И вот я стала задумываться, педагогично ли я поступаю?»

Этот Марат был просто героем эпоса первого класса. «Чудо из чудес мой Марат, – говорила Анна Николаевна. – Не хочет произносить звуки правильно. Я говорю: «Смотри, Марат, это цифра три, это цифра четыре». Марат смотрит внимательно и говорит: «Сифра тыри, сифра ситыри». Надо бы логопеда, да где его взять».

Но вот перед Новым годом Анна Николаевна проводит праздник прощания с букварем. Такова традиция. И все учителя идут на этот праздник, где, как на экзамене, первоклассники должны показать технику чтения и произношения. Свои умения должен показать каждый ребенок. Каково же было удивление, когда маленький мальчик, от горшка три вершка, Марат, известный в школе как «сифра ситыри», на чистом русском языке громко продекламировал:

Мороз-воевода дозором

Обходит владенья свои …

Потом ясно и внятно без запинки, нарочито чётко артикулируя каждый звук, прочитал доставшийся ему текст.

Учительница улыбается и молчит. Её дети сдали первый в своей жизни экзамен.

* * *

1961

Брусничный – Москва – Сухуми

В конце февраля пришел вызов из университета и мне понадобилось снова добираться до города: нужно было лететь на экзаменационную сессию в Москву.

К сессии с грехом пополам я был готов, но когда подсчитал свои доходы за последние месяцы – заскучал: денег едва хватило бы только на дорогу до Москвы и обратно. Что делать? Занять пару сотен у друзей? Но друзей-то я ещё не нажил – были близкие товарищи, хорошие знакомые. Дня два маялся: ехать – не ехать? Решил сказать о своей головной боли Вите Бизитову.

– Сколько надо? – спросил Витя, зарплата которого в несколько раз превышала мою.

– Сотни две-три.

– Бери сразу пять, чтоб потом не стрелять где попало.

– Когда отдавать?

– Когда сможешь – тогда и отдашь.

Так решился самый сложный для меня вопрос. Я был тронут.

Потом какое-то время спустя Павел вспоминал тот, наверное, самый трудный год в своей учительской биографии и подумал: где, в каком еще месте, можно найти таких парней, как в Брусничном, где тебе без всяких условий дают сумму, превышающую стоимость дойной коровы?

Был морозный день с ветерком. На попутном бензовозе знакомым уже путем, через Окинск, я добрался до города, а там на рейсовом автобусе до временного аэродрома. Купил билет за 56 рублей, сел в двухмоторный ИЛ-14 и полетел. Через сутки, с пятью посадками и ожиданиями в промежуточных портах из-за непогоды прибыл во Внуково, а еще через два часа – на родной истфак.

Мне повезло необыкновенно: экзамены и зачеты за зимний семестр удалось сдать досрочно в течение двух недель.

Оставалось еще три относительно свободных недели, и по приглашению своего приятеля по общежитию грузина Резо – он тоже был заочником на истфаке, но курсом младше меня – в середине марта я поехал в город Сухуми.

Гостеприимные родители Резо приняли меня как родного и поселили в отдельной комнатке с видом на море и впадающую в него горную речку Келасури. После слякотной и хмурой Москвы нарядный вечнозеленый Сухуми казался Эдемом.

Я пользовался предоставленной мне свободой, предавался непривычному безделью и плебейским развлечениям: вволю отсыпался, целыми днями один или с Резо бродил по улицам, вдыхая экзотические, настоянные на переменчивом мартовском бризе, ароматы распустившихся мимоз, цветущих мандариновых деревьев, магнолий, лавра, австралийских эвкалиптов. В толпе праздной публики – немногочисленных курортников, чопорных местных старичков, дородных женщин в пышных нарядах, шумной местной «золотой» молодежи – я прогуливался по набережной у фешенебельной, утопающей в роскошном обрамлении цветов белокаменной, с сахарными колоннадами, гостиницы «Сухуми», яркого как узорчатый пряник театра оперы и балеты, спрятанного в раковину бетона ресторана «Диоскурия», среди раскидистых пальм, пышных кустов рододендрона и прочих красот.

В первый же вечер Резо познакомил меня с кучей своих бесчисленных друзей, среди которых была чернобровая девушка Люба, которая была представлена как студентка местного пединститута. Люба выглядела худенькой и стеснительной, а её лицо, обрамленное строгой укладкой чёрных волос, собранных сзади в узел, с крупными чертами – благородным носом с чуть заметной горбинкой, пунцовыми пухлыми губами, абрикосовыми щеками с проявляющимися время от времени лукавыми ямочками, – всё это возбудило мое любопытство. Одета она была в строгий светло-серый костюм, облегающий тонкую фигуру, с повязанной на груди черной газовой косынкой.

Во время групповых променадов, винопития – грузинское домашнее вино слегка кружило голову, – всеобщего гвалта и трепотни Люба была немногословна, но время от времени с любопытством поглядывала на меня, приезжего молчуна. Я вначале сильно смущался, но потом с какой-то отчаянностью осмелился-таки ответить на её взгляд и вдруг ощутил невероятную притягательность распахнутых зеленовато-янтарных глаз. Поначалу показалось, что девушка относится к какому-то местному грузинскому или абхазскому роду, может быть, судя по внешнему виду, – даже дворянскому. Но оказалось, Люба – русская, из простой семьи.

Мы стали встречаться. В первый раз я пригласил её разделить со мной ужин в маленьком загородном ресторанчике у речки Келасури. Скромный бюджет не позволял мне шиковать, но не мог же я, имеющий репутацию сибиряка, ударить лицом в грязь перед южанкой. Я заказал хачапури и по бокалу «псоу».

Официант, средних лет грузин с толстыми сталинскими усами, вскоре принес вино на мельхиоровом подносе и с картинной деликатностью выставил фужеры на стол. Спустя некоторое время не менее живописно он продефилировал по залу с огромным, величиной с велосипедное колесо подносом, на котором дымились блюда с хачапури, которые он выставил на столик. Каждый лапоть хачапури был весьма впечатляющих размеров; в середине его благоухал растопленный буйволиный сыр сулугуни и колыхалась драгоценная яичная желтизна. Вся эта роскошь была обложена листьями салата, петрушки, кинзы и других неизвестных мне трав.

Обжигаясь, мы приступили к трапезе, воздавая хвалу грузинской кухне.

Потом, наетые и напитые, бродили вдоль кромки морского прибоя, вслушиваясь в шорохи набегающих волн, и говорили о разных разностях.

Поздним вечером я провожал Любу домой. Жила она в коммуналке с дедушкой и бабушкой в центре города на улице генерала Леселидзе. Это было далеко от Келасури.

Шли мы долго.

Неожиданно выяснилась любопытная штука. Люба призналась, что интерес её ко мне связан ещё с тем, что её отец и мать пару лет назад уехали в Сибирь и живут в нашем Братске. Отец работает где-то на строительстве ГЭС.

Вот это – да!..

На следующий вечер ужин у Келасури повторился, и было всё так же хорошо, как в первый раз, с той, правда, разницей, что я осмелился девушку поцеловать. Её мягкие губы были немного солоноватыми и пахли мимозой …

На третий вечер после этого она не приехала, и я начал было беспокоиться. Но Люба вскоре появилась и объяснила, что у бабушки Нины был сердечный приступ, пришлось бегать в аптеку, отваживаться.

Было пасмурно, и мы снова пошли в ресторанчик. Заказали бутылку «хванчкары».

Пока пили вино, пошел дождь. Немного похолодало. Решили заказать кофе, который здесь готовили из натуральных зерен по-турецки, по какому-то секретному рецепту. Кофе оказался обалденно вкусным. Но дождь не прекращался.

Заказали еще по бокалу вина.

Мы сидели уже больше двух часов, однако дождь не только не унимался, но, похоже, начал усиливаться. Что делать?

Что в таких случаях можно и нужно делать, я не имел ни малейшего представления, но в один из благословенных моментов в моей голове щелкнул какой-то тумблер. После дополнительного приема вина появилась не свойственная мне находчивость. Взыграл кураж.

И я, заикаясь от одолевающей меня непривычной наглости, бросился на амбразуру.

– Пошли к-ко-о-о мне, – шепотом не то сказал, не то подумал я.

Девушка молча взяла меня за руку. И пошла …

Такие чудеса время от времени всё ещё происходят в этом мире. Никто толком не может объяснить, почему они происходят.

Много времени спустя Павел говорил, что в тот момент на Келасури его будто током стукнуло. А Люба только улыбалась и говорила, что ничего не помнит. Потому что мозги были отключены.

Поскольку до моего жилища нужно было – хоть недалеко, – но бежать под дождем, мы оба насквозь промокли.

Чтобы высушить одежду, надо было её снять.

Пришлось снимать всё …

После того вечера я с трудом выдерживал время до встречи с Любой. Я привязывался к ней всё больше и больше и, кажется, она ко мне – тоже. Ещё несколько вечеров девушка была со мной.

Она была нежна и застенчива. Нам никогда не хватало времени, и чем дольше мы были вместе, тем больше распалялись её и мои желания. Казалось, что ближе к ночи внутри неё начинал работать вулкан, из жерла которого изливалась мощными потоками огненная лава. Я тоже был сам не свой, слегка одуревший, и во мне тоже всё клокотало и фонтанировало. Неизвестно, сколько могло продолжаться это стихийное бедствие, если бы ближе к полночи, она не поднимала вдруг свою запрокинутую навзничь голову и, открыв покрытые дымкой тумана нездешние, неземные, невидящие глаза, не начинала отчужденно рассматривать ближние предметы и меня. Так она возвращалась в сумерки приюта нашей близости из какого-то далёкого-далёкого мира. И уже, сев на кровать, трезвым и чужим голосом говорила:

– Мне пора.

Мы молча собирались, и я снова провожал её домой. Никаких автобусов в это время ночи уже не было. Мы долго шли по безлюдным улицам, обнявшись или взявшись за руки, и обычно, после всего, молчали, не разговаривали. Всякие, даже очень хорошие, слова не произносились: они казались ненужными.

Каждый раз за квартал до своего дома, Люба останавливалась, быстро и небрежно чмокала меня в щеку и убегала. Меня это всегда удивляло и немного озадачивало: по-видимому, дедушка с бабушкой совсем зашугали свою внучку, раз она боится приблизиться к дому с ухажёром.

Всё было чудесно, но на последнее свидание она не пришла. Возможно, опять что-то стряслось с бабушкой. Я терялся в догадках, но на размышление времени не оставалось: наступил апрель – мне нужно было уезжать: учебный отпуск заканчивался. Резо проводил меня на поезд Сухуми-Москва и, поскольку мы с Любой так и не догадались заблаговременно обменяться адресами, я быстро написал на листке свой сибирский адрес и попросил приятеля при случае передать его девушке.

Я долго не мог прийти в себя после столь неожиданного и непонятного расставания с Любой, так пылко и страстно разделившей со мной первый в моей жизни курортный роман. Возможно, предположил я, в конце концов, она решила порвать со мной, пока наши отношения не стали достаточно серьёзными. Но почему она ничего не сказала мне? Чем больше я думал о Любе, пребывая уже в своем таёжном поселке, тем больше понимал, что не просто скучаю по ней, её мягким губам, нежным рукам, немного полноватым ножкам, покрытым лёгким пушком, животу, пахнущему дурманом, её чутким прикосновениям, тихим словам и неожиданным взрывам страсти, – не только скучаю, а тоскую чёрной тоской и болею непроходящей болезнью. Я понимал, что мой роман не кончился, но, поскольку он больше не продолжался, то внутри моей грудной клетки возникла и с каждым днем катастрофически росла зияющая пустота.

Только спустя месяц Павел получил открытку от неё. Люба сухо и коротко сообщала, что болела и поэтому не могла проводить его. Извинилась. И всё.

Всё!

Павел был расстроен, растерян, сбит с толку и не знал, что делать. Он написал одно за другим несколько писем Любе.

1961

Брусничный

А в Брусничном жизнь шла своим чередом. По-прежнему мы с моими «пятышами» время от времени устраивали «класс продленного дня», но теперь дети понимали, что дополнительные занятия – дело временное, и нужны они нам больше как мера для подбадривания тех, кто терял уверенность в своих силах. Оставление после уроков постепенно утрачивало своё карательное назначение. Ребята всё чаще предлагали сходить в лес, пока мошка не начала летать.

В одну из апрельских суббот, после уроков, всем классом мы пошли в лес на берег Ангары, которая, как спящая красавица, лежала под нагромождением торосов, притворившись тихой и покорной. Вокруг простиралось необычайное спокойствие и ледяное безмолвие. Однако весеннее солнце делало свое дело: лёд подтаивал и местами забереги были уже непроходимыми.

Мы развели костер, сварили ведро каши с тушёнкой, ведро чая. И закатили знатный пир. Дети были невероятно довольны и потом еще долго говорили: «Помните, какую вкусную кашу с дымком мы ели на Ангаре?»

Ангара оказалась совсем не такой безобидной, как представлялась. Однажды ночью я проснулся от страшного гула, очень похожего на орудийный. Сильно дрожала, как перед стихийным бедствием, земля. Не раздумывая, наскоро натянув штаны, я бросился на улицу, где уже находились многие односельчане. Вдребезги пьяный Толик, хозяйский зять, вытаращив безумные глаза, бормотал, держась за забор:

– Это что – атомная война?

Ему никто не отвечал. Гул снова повторился.

Было страшновато.

Опять задрожала, почти зашевелилась под ногами земля.

Похоже на землетрясение.

Люди стояли испуганные, не понимая, что происходит и что надо делать.

– Ангара. Это Ангара! – сказал, наконец, один из соседей, старый «бурундук». – Пошла, матушка. Лёд, значить, тронулси.

Старик не торопясь перекрестился и пошел домой.

Всё встало на места. Война пока отменялась …

Почему-то на Ангаре ледоход проходил по ночам. За одну ночь река, обладавшая невероятной силищей и быстрым течением, полностью освобождалась ото льда.

Вскоре началась навигация, и по просьбе директора школы я на катере поехал в город на межрайбазу. Катер вел сам капитан Сухарев, с которым мы были хорошо знакомы, поскольку Инна, его дочь, тихая девочка с кроткими голубиными глазами, училась в моём классе. Сухарев помог мне получить и привезти на леспромхозовской машине два большущих рулона линолеума. Мы с мужиками погрузили линолеум на катер, ещё какие-то ящики с запчастями, и отвалили. Дома с трудом затащили рулоны в вестибюль школы.

Линолеум был предназначен для покрытия классных досок. Во всех классах доски были старые, деревянные; в течение года их нужно было красить черной краской несколько раз. А покрытие из линолеума покраски не требовало.

Собрались мы с трудовиком Александром Георгиевичем вдвоём и стали совет держать: как устроить это покрытие? Почитали литературу. Рекомендация была одна: линолеум нужно сажать на клей. Раздобыли полбочёнка белого порошка – клея. Набили мешки песком для балласта. И работа пошла.

Нашлись и добровольцы из числа ребят старших классов, которые готовы были до поздней ночи работать с нами. Сама собой возникла ремонтная бригада, которая и после моего уезда летом, вместе с учителями и родителями, продолжала заниматься ремонтными делами.

Впоследствии, работая в других учебных заведениях, Павел всегда привлекал учащихся разных возрастов и к ремонтным работам, и другим общественно полезным делам. И всегда удивлялся тому, какое рвение к работе при этом проявляла ребятня. Причем в большинстве случаев подобный труд либо был бесплатным, либо плата была символической.

* * *

Наконец, в мае пришел ответ: Люба писала, что обстоятельства складываются таким образом, что ей, вероятно, придется переезжать к родителям в наш город. Что это были за «обстоятельства», которые понуждали к изменению образа жизни, было неясно.

Но я воспрянул духом: раз она приедет на мою территорию, то есть шансы … Есть!

Я начинал понимать, что мне нужно будет пошустрее двигаться, и не ждать, что всё само образуется.

Позднее, уже при встрече кое-что прояснилось. Оказалось, баба Нина продолжительное время внушала внучке, что той пора замуж. Ну, внушала и ладно, – кто же не желает добра родному дитяти. Однако настойчивость бабушки превзошла всякие границы: она присмотрела внучке жениха, местного грузинского мужчину по имени Ясон. Правда, ему было под сорок, но зато он служил в местном военкомате на хорошей должности и уже был майором. Дважды майор являлся с визитом и цветами и во время церемонии чаепития давал понять, что Люба ему нравится. По времени это совпало с последними днями пребывания Павла в Сухуми. Но Люба отвечала демонстративным невниманием к майору и дерзостью к бабушке и дедушке. Сватовство майора не состоялось. Это было первое «обстоятельство».

Тогда баба Нина неожиданно применила насилие: заперла Любу на целый день в квартире. В результате нервного срыва Люба свалилась: заболела бронхитом и провалялась почти месяц … Это было второе «обстоятельство».

Все эти подробности, к сожалению, стали Павлу известны много позднее.

Однако было еще и третье – гораздо более важное обстоятельство, о чем Люба почему-то не решилась написать сразу …

* * *

В конце мая проходил праздник последнего звонка. В этот день школа прощалась не только с привычными урочными занятиями, от которых, по правде говоря, все порядком устали, но и с выпускниками – восьмиклассниками. После выпускных экзаменов они могли продолжить обучение либо в Озёрнинской десятилетке, либо в городе.

Пришли родители, официальные гости.

Мы построились во дворе. Восьмиклассники были героями праздника. Их было всего восемь человек: четверо парней в непривычных строгих костюмах с галстуками, которые почему-то постоянно сбивались набок, и четверо совсем взрослых девушек в традиционных белых фартуках и с пышными бантами на головах.

Было много здравиц и напутствий. Были и награждения отличников и ударников. Кроме директрисы Валентины Ивановны, речь держал председатель родительского комитета, крупный мосластый мужчина, леспромхозовский тракторист, которой поблагодарил педагогов и, называя фамилии, выразил благодарность также и «молодому учителю истории и немецкого языка Крёстному». Я был польщен. Выпускники преподнесли учителям жарки – таёжные цветы, которые в эту пору стали появляться на лесных полянах вокруг поселка.

Но самым интересным оказалось выступление председателя поселкового совета товарища Ухова. Этому уникальному человеку было лет около восьмидесяти, но он был ещё крепок и головой, и телом. Известен был тем, что в гражданскую войну партизанил и в составе дивизии знаменитого Дворянова освобождал Приангарье от колчаковцев, потом руководил передовым в районе колхозом. Совершенно неграмотный, он, тем не менее, был в курсе всех событий в своей вотчине, поселках Брусничном, Степановском, Приморском и в селах Чама и Гилоть, и неплохо управлялся с хозяйственными и финансовыми делами. На банковских чеках и платежных поручениях он старательно выводил «И. Ухов», и ни один начальник никогда не подвергал сомнению подлинность подписанных им документов.

Старый партизан был не шибко речистым, но зато человеком деловым:

– Товарышшы! Савецька власть должна помечать своих стахановцев и ударников. За эницативу (инициативу), путёвый труд ради обчества и школы наш сельсовет решил пометить геройских бойцов трудового фронту и их командеров товарышшев Михеева и Крёстнова и наградить денежным довольствием. И вот я имя щас выдам награды.

И дальше под бурнейшие аплодисменты награды получили мальчишки и девчонки, «бойцы», – по 10 рублей, а их «командеры» – по 25.

В заключение праздника крепыш восьмиклассник Коля Бизитов взгромоздил на свое плечо кроху-первоклашку Машу Распутину, которая изо всех сил затрезвонила ручным колокольчиком, подавая последний звонок.

Последний …

У меня защемило в груди: это был последний звонок первого года моего так случайно сложившегося учительства. Я не знал, что будет со мной дальше, но в одном был уверен: судьба приоткрыла мне тропинку, по которой можно было двигаться.

После праздника был накрыт в учительской стол. Мы, маленький коллектив таёжной школы, затерянной в сибирской глуши, чувствовали себя такими счастливыми и удачливыми, какими, вероятно, могли чувствовать себя бойцы из одного взвода, победно завершившие атаку на врага и все выжившие.

За столом все враз заговорили и говорили о разных делах и пустяках и, казалось, не будет конца той радости, которая переполняла каждого.

– Я всё хотел вас спросить … – тихонько обратился я к мудрейшей Лине Константиновне. – Вот вы часто говорите ученикам, что любите их … Не боитесь, что они сядут вам на шею?

Старая учительница засмеялась:

– А они на самом деле не раз садились и садятся мне на шею … Что поделать? Видно, такой меня Бог слепил. Но … вы не поверите: я чувствую себя хорошо.

– Но должны же быть и строгость … и требовательность, – пробовал я возразить.

– Конечно, должны, разве я против. Но сначала и впереди всего должна быть любовь. Потому что любовь – единственный способ реального самоутверждения человека. Учителя – тоже. Потому что только любя, можно добиться повиновения без применения насилия.

Лина Константиновна развернулась ко мне своим грузным корпусом и, сняв очки, спросила, глядя на меня выпуклыми безоружными глазами:

– Вам приходилось читать Евангелие?

– Конечно. В детстве меня часто водили в церковь, и я слышал много притчей из Евангелия. А потом и сам читал.

– Самый главный завет, которому следуют христиане – это заповедь о любви. Помните в Евангелие от Иоанна Иисус говорит: «Сия есть заповедь Моя, да любите друг друга, как Я возлюбил вас». Нельзя работать с детьми, не любя. Только любящий учитель имеет право входить к ученикам … Не любить невозможно. Не получится.

В который раз я, комсомолец, слушал подобные речи и думал: пора и мне выбирать свой путь.

1961

Москва – Бельцы

Наступил июнь, и я снова оказался в Москве. За месяц, упираясь изо всех сил, я сдал экзамены и зачеты за пятый курс. Снова написал письмо Любе, в котором пытался сказать, как сильно скучаю по ней, и с ясными намеками на то, что в нашем городе мы сможем снова встретиться, и всё будет так же хорошо, как было в Сухуми.

В июле я съездил на побывку к родным в Молдавию: повидал мать, отца, братишку, дедушку Николая, бабу Маню, тетю Сеню, поел горячей мамалыги с брынзой, любимого супчика с курицей и самодельной лапшой, попил домашнего винца. И вдруг посреди всех этих радостей я получаю от Любы короткое письмо, которое перевернуло всё на свете: «У нас будет ребенок. Его отец – ты, Павел». Это и было то, самое загадочное третье обстоятельство, которое так напрягало Любу.

Всё произошло так неожиданно, что Павел вконец растерялся. А когда начал соображать, первое, что сделал, послал в Сухуми телеграмму: «Люблю тысячу раз целую прошу стать моей женой Павел».

Через день получил ответ: «Согласна Люба».

Он рванулся было лететь в Сухуми. Но решил сначала переговорить со своей возлюбленной. Вызвал Любу на переговорный пункт.

– Не надо тебе ехать в Сухуми, – мягко отговаривала его Люба. Голос её был таким далёким, будто она находилась где-то в Австралии или пустыне Калахари.

– Почему? – волновался Павел.

– Через неделю поездом я выезжаю в ваш город.

– Замечательно. Но по какому адресу я смогу тебя найти?

– Я буду у родителей. Пиши адрес: улица Парковая, 106.

– Я скоро найду тебя, Любушка. И всё у нас будет хорошо. Я сильно люблю тебя.

– Я тебя тоже.

Боже мой, постоянно теперь стучало у меня в висках, неужели я снова встречусь с ней, с Любой? С моей ЛЮБОВЬЮ? Как я хотел этого! Как мечтал об этом!

Я вдруг почувствовал, что меня подхватил какой-то поток. И меня НЕСЕТ! И я уже ничего не могу сделать. Вроде всё понимаю, но изменять ничего не могу. И не хочу.

1961

Братск

Летом Люба сдала в своем институте экзамены и зачеты за третий курс и, как собиралась, переехала к родителям в Братск. В конце августа ей помогли устроиться на работу в новой школе учителем математики.

Я тоже собрался было выезжать, и вдруг получаю телеграмму от директора школы Валентины Ивановны: «Вылетайте буду ждать в гостинице турбазы 20–22 августа Широких».

Я терялся в догадках: что так срочно понадобилось от меня начальству? Привычными путями – поездом до Москвы, самолетом до Братска – полетел …

После прибытия в город я первым делом отправился в гостиницу на встречу с Валентиной Ивановной. Оказывается, для меня забронировали койку. Это было весьма кстати: маета с переездами и перелетами меня сильно ухайдакала.

В городе второй день шла августовская учительская конференция. Мне сказали, что сегодня все делегаты разъехались по разным школам. Я решил подождать.

Вышел на высокий мыс, возвышающийся над Ангарой. Слева километрах в двух поднималась серая громада плотины гидростанции. Страшные пороги больше не ревели: воды Ангары накрыли их. Всё пространство на много километров вокруг было затянуто дымом и сильно пахло гарью: то горели покинутые жителями старые прибрежные села и поселки Лучихино, Парилово, Святино, Черная речка, Долоново, Заярск, Громы, Большая Мамырь и старый районный центр – Братск. Немногие люди останавливались на дороге и плотно завязывали рты и носы платками и шарфами, потому что гарь была едкая: трудно было дышать, слезились глаза.

У меня возникло ощущение потерянности, заброшенности и тоски. Словно навсегда прощался с той красотой, которую я видел и полюбил здесь, на берегах Ангары.

Что-то будет завтра, когда начнётся заполнение водохранилища, и потом? Что станет с этим краем? С нами?

Вскоре после обеда появились учителя нашей школы и с ними директор. Мы бросились друг к другу, как родные.

Валентина Ивановна отвела меня в сторону и, сильно волнуясь, огорошила новостью:

– Я подала заявление с просьбой о моем освобождении от обязанностей директора школы и переводе на работу в должности учительницы.

– Зачем вы это делаете, Валентина Ивановна? – горячо стал я возражать. – Ведь вас так все любят и уважают.

– Нет, нет, не говорите так. Причина простая – я устала. В конце концов, имею право на отдых: я третий год – на пенсии.

– Вы ещё так молодо выглядите и …

– Нет, нет и нет, – упрямо твердила Валентина Ивановна. – Однако у меня к вам есть особое предложение. Я специально вызвала вас, Павел Васильевич, пораньше, чтобы успеть передать вам школу.

– Что значит – передать?

– Нашему заведующему Заярскому я рекомендовала вас как лучшего кандидата на моё место …

– Но …

– Алексей Александрович принял мою рекомендацию, так что теперь дело за вами. Прошу вас дать согласие принять школу, а также – знаки власти: гербовую печать и книгу приказов.

Я молчал, пребывая в полной растерянности. Я не знал, как сложится моя дальнейшая жизнь. Я не знал, что скажет Люба, девушка, которая согласилась стать моей женой: захочет ли она поехать в Брусничный? Сможем ли мы в тех условиях, в которых я жил в поселке, воспитывать ребенка, который еще не родился? Согласятся ли на это её родители?

Вопросов было непривычно много. Для меня становилось трудноразрешимым то, о чем ещё месяц назад и мыслей не было. Теперь без совета с Любой я не мог ничего решать.

– Простите меня, Валентина Ивановна. Спасибо за доверие, но я, вероятно, откажусь от вашего предложения. В ближайшие дни должны в моей жизни произойти серьёзные изменения, и, скорее всего, я в Брусничный вернуться не смогу …

На следующий день с утра пораньше я кинулся в гороно. Мудрый Алексей Александрович Заярский внимательно выслушал мои сумбурные объяснения и задумался.

– Значит, решил жениться? – спросил он, строго глядя на меня поверх очков.

– Решил, – ответил я. – И скоро у нас должен родиться ребенок.

– А невеста кто по специальности?

– Учительница математики.

– Где собираешься работать?

– Пока не знаю. Не всё от меня зависит.

– Понятно.

– Может, кроме Брусничного, вы ещё что-нибудь предложите?

– Может, и предложу …

Заярский поднял телефонную трубку и набрал какой-то номер.

– Владимир Михайлович? – произнес он в трубку. Далее шли приветствия, дежурные любезности, приветы какой-то Лидии Гавриловне и, наконец, то, что представляло интерес для меня: – Может ли ваше управление в счет десяти процентов для горисполкома выделить в ближайшее время однокомнатную квартиру молодым учителям-молодоженам?.. Может… Когда?.. В декабре?.. Спасибо. В ближайшее время мы направим вам ходатайство по всей форме.

Тут же заведующий набрал следующий номер:

– Александр Иванович? Здравствуйте, Заярский! Я по поводу исполкомовского резерва жилья для учителей. В ближайшие дни я приведу к вам двух молодых специалистов-молодоженов. Прошу для них однокомнатную квартиру… Спасибо!

Потом, уже мне, Алексей Александрович сказал:

– Приводи к нам свою невесту и оформляйтесь. Тебе предлагаю директорство на выбор в трех городских школах: 7-й, 15-й и новой 9-й. Сходи, посмотри. Познакомься со школами, выбери ту, которая понравится.

– Спасибо за предложение. А как с жильём?

– Пока поживи в рабочем общежитии, а через четыре месяца дадим вашей молодой семье квартиру в новом доме.

– Это точно?

– Ты же слышал заверения заместителя начальника управления строительства и зама предгорисполкома.

– Хорошо.

Меня поселили в общежитии, в одной из деревянных двухэтажек на улице Пионерской, в комнате, где жили трое приезжих инженеров, строящих новый лесопромышленный комплекс. Я получил постельное бельё у коменданта и, затолкав свой чемоданишко под кровать, побежал смотреть школы.

О Любе – где она? что с ней? – я почти ничего не знал. Предполагал, что она уже приехала в город, и мы с ней встретимся.

Самое забавное, когда я пришел в новую школу и в сопровождении пожилой женщины-завхоза начал осмотр, то увидел в первой же классной комнате нескольких сидящих за партами ребятишек – вероятно, тех, кто был оставлен «на осень» – и с ними двух молодых особ – учительниц. Одна из них была Люба …

* * *

На следующий день Павел дал начальству согласие работать директором новой школы; а вечером был представлен Любиным родителям – Евгении Григорьевне и Семену Иосифовичу, у которых жених официально попросил руки дочери. Согласие было дано и на семейном совете было решено свадьбу сыграть после получения квартиры, и сразу же готовиться к рождению ребенка.

Так всё обговаривалось и планировалось, однако жизнь внесла поправки: дочка Ируська родилась раньше, в декабре, а квартиру дали немного позже и не одно-, а двухкомнатную – в семье теперь их стало трое. Пришлось свадьбу перенести на самый конец декабря.

Любовь, дядя Юра и вишни

1969, июнь – август

Бельцы

Обычно мы приезжали в отпуск к маме в конце июня и, отключаясь от повседневных хлопот, суеты и печалей, расслаблялись по полной программе и беззаботно наслаждались мелкими бытовыми радостями. Мама, она же баба Дуся, весело поглядывала на нас с Любаней и посмеивалась:

– Скажи кому, что вы женаты восемь лет, – не поверят. Чистые молодожены.

– Что вы, мама, какие молодожены? – полыхая всем лицом от смущения, пыталась объясниться невестка. Свекровь она звала «мамой». – У нас с Пашей дочь нынче в школу пойдет. Невеста. И Алешке скоро будет четыре.

– Ну, дай Бог, чтоб и дальше у вас всё было ладно.

Конечно, мать хотела бы пожелать сыну и невестке семейного согласия и любви, но она такими словами не пользовалась: её семейная жизнь была недолгой – годик перед войной и после возвращения мужа Васи с фронта. А любовь была ещё короче, хотя иногда казалось, что её вовсе не было. Нет, что-то, наверно, всё же было. Она, правда, не помнила, чтобы муж говорил ей про любовь, но в редкие минуты он говорил с ней по-хорошему, называл её «цветочек полевой». А чтоб про любовь – этого не было. Вот и отвыкла она от таких слов.

Жили отпускники у мамы вольготно. Дети, Ириша и Лёша, чумазые, в одних трусишках, перезнакомились с соседскими ребятишками и проводили время в непрерывных играх то в соседних дворах, то в бабушкином. Только на ночь, вконец умаявшиеся, они доползали до постелей и мгновенно засыпали. Место у них было своё – большая бабушкина скрыня, называемая «софкой», покрытая просторным матрацем, набитым сеном.

А Павел с Любой в сухую погоду в дом почти не заходили: их местом был старый топчан под большим орехом. Топчан был узковатый, но в те времена им было не тесно: оба были не толстые. С наступлением ночи из-под ореха то и дело доносилось:

– Люба, Любанечка! Любовь моя!

– Панечка, милый!

Мама, лёжа на своей печке, через неплотно притворенную дверь слушала эти охи и ахи и тихо вздыхала.

Вначале лета на нижнем базаре появлялись свежая молдавская брынза и черешня. Брынза особенно хороша была с горячей мамалыгой и толчёным с солью чесноком. Черешня продавалась – у матери в саду её не было – двух сортов: чёрная, некрупная, очень сладкая, но с горчинкой, и крупная, желтовато-белая или бело-розовая, сочная и такая вкусная, что есть её хотелось постоянно. Мы, сибиряки, так и делали: ели с утра до ночи. Такая была цель – отъедаться.

Черешня быстро отходила и начинала поспевать ранняя вишня. Её не надо было покупать: у матери и у дедушки Николая с бабушкой Маней было несколько вишневых деревьев. Мы накинулись было на вишню и сразу же заработали расстройство желудков и такую оскомину, от которой рты скукоживались и не принимали никакой пищи. Варили из этой вишни компоты и ждали, когда поспеет поздняя. К этому событию готовились основательно: предстояла большая кампания по варке варенья. Для этого на верхнем базаре были куплены два роскошных двухведерных глазурованных глечика, изделия украинских гончаров.

Поскольку к моменту созревания поздней вишни поспевали и другие фрукты – сливы, абрикосы, яблоки, – то среди местного населения начиналась горячая страда повидло – и компотоварения и закруток в банки. Плановая госторговля реагировали на это очень своеобразно: первыми из продажи исчезали банки и крышки, несмотря на то, что в городе на полную мощь работали приличный стекольный завод и завод металлоизделий союзного значения, которые при необходимости могли бы за неделю обеспечить годовую потребность всей Молдавии в банках и крышках. Но самое интересное происходило с сахаром: несмотря на то, что в городе был свой сахарный завод ещё с румынских времен, и в ближних селах работали еще два новых, таких же, завода, ажиотажный спрос на сей продукт в летнее время рождал из года в год совсем неадекватное предложение. «В одни руки – не больше двух килограммов», – кричали с утра мордастые продавщицы в неопрятных синих халатах, обращаясь к толпе стоящих в очереди, вплотную друг к другу, граждан. Люди поначалу шумели, но одно и то же повторялось каждый день, – и все научились помалкивать. Народ, однако, у нас изобретательный: мать мобилизовала всех домочадцев. С ранья она брала с собой меня или моего брата Ивана, шла занимать очередь, а занимая, говорила: «Впереди нас еще шесть человек. Они скоро подойдут». Всё было по правилам, по местным понятиям. К нужному моменту подавался сигнал, и подтягивались остальные: Люба с детьми, баба Маня, дед Николай, тётя Сеня. Иногда, если привоз сахара был большой, занимали очередь дважды, и вся наша орда снова устремлялась к заветному окошку. Так делало не только наше семейство, но и вся остальная магала, прилегающая к магазину. Что было хорошо – это то, что распродажа шла быстро, так как сахар заранее был расфасован. Любопытно, что когда я с семьёй в течение следующих лет приезжал на лето к матери, то всегда было одно и то же: дефицит стеклотары с крышками и сахара. Постоянство и идиотизм этого явления были загадочны и не поддавались разгадке при помощи традиционных способов мышления.

Когда тебе постоянно вдувают в уши, что достойные люди, облеченные высокой властью денно и нощно пекутся о благе общества и твоем, тебе как-то не хочется думать, что многие из них просто не способны справляться со своими обязанностями.

Но однажды я приблизился к разгадке феномена. Выяснилось – это неопровержимо доказал какой-то итальянский ученый, – что человек всегда недооценивает количество глупых людей, которые его окружают. Причем глупцы, и просто идиоты, имеются как среди так называемых простых людей, так и среди нобелевских лауреатов, академиков и высоких государственных мужей, облеченных властью. Поэтому если глупому начальнику поручено снабжать город, республику или деревню сахаром или стеклотарой, то без постороннего вмешательства сверху он не сможет создать гибкий график соответствия предложений спросу. И дефицит будет хроническим. Таков закон.

По пятницам мой брат Ваня укладывал в рюкзак рыболовные закидушки со свинцовыми грузилами, буханку мамалыги, макух, палатку, котелок, сажал меня на железный багажник своего мопеда и мы ехали в сторону ближнего озера у деревни Стрымба или куда-нибудь дальше. Мопед был слабенький, в горку двоих не тянул. Мне приходилось соскакивать с жесткого сидения и бежать рядом. По приезде на место я начинал в лесополосе обустраивать бивак, ставил палатку и готовил место под костер, а Ваня налегке ехал за Любой и следующим рейсом привозил её, а также ингредиенты, необходимые для будущей ухи: картошку, лавровый лист, перец, соль и что-то ещё.

Ване было восемнадцать лет, он был еще парубком, не женатым и не служившим. Работал слесарем в автоколонне и мечтал стать лётчиком. По воскресеньям ездил на аэродром, где занимался парашютным спортом.

Рыбалка начиналась с вечера. У каждого были свои снасти. Люба долго выбирала место, наживляла на крючки приманку из мамалыги и жеваного макуха, и, широко размахнувшись, забрасывала одну закидушку, потом другую. Далеко у неё не получалось.

Мы с братом располагались чуть дальше и бросали свои закидушки почти на середину озера. Крючки с душистой приманкой при таком способе рыбной ловли удерживались поплавками чуть выше илистого дна, где их должна была найти рыба. Такой рыбой были карпы и караси.

Обычно первый ликующий крик исходил от Любани.

– Е-е-е-есть! – на весь белый свет кричала моя женушка и, быстро-быстро перебирая руками леску, тащила трепещущую добычу.

Через полчаса в десятилитровой консервной банке беспокойно били серебряными хвостами полтора десятка рыбин.

– Хватит на уху, – говорил Ваня, и все отправлялись к палатке.

К тому времени уже начинали лютовать комары. Мы собирали вдоль берега лепешки подсохшего коровьего навоза – топливо для костра. Густой дым от кизякового костра ел глаза, но немного отгонял комаров.

Сначала чистили рыбу, картошку, взбадривали костер, ставили таган с котелком, и за дело бралась Люба. Через полчаса варево в котелке закипало, повариха подсыпала туда известные только ей колдовские специи и, наконец, запускала потрошеную рыбу. И тогда над нашим стойбищем распространялись волшебные запахи, от которых кружилась голова и начиналось преждевременное соковыделение.

После обильной ухи, вкуснее которой ничего на свете быть не могло, и нескольких стопок домашнего вина, быстро наступала черная южная ночь, в костер подкладывались кизяковые лепешки, и все залезали в палатку. Но сон не шел, и еще часа два мы говорили обо всем на свете: о Ваниных девушках, которые почти каждый день появлялись на нашем подворье, о том, как попасть на службу в лётную часть, о красоте Сибири, особенно Ангары, о трудностях и радостях профессии учитель, к коей принадлежали мы с Любой.

Рано утром, с восходом солнца, начиналась большая рыбалка. Часа за два-три, мы налавливали полную ведерную банку рыбы и, задолго до обеда, донельзя довольные, отправлялись домой.

Часть рыбы отдавалась дедушке Николаю, бабе Мане и тете Сене, живущих в другой половине дома.

Самое замечательное происходило вечером, когда под большим орехом собиралось всё семейство, и Люба подавала на стол огромный дымящийся противень с золотистой рыбой, обваленной в кукурузной крупе и жареной на запашистом подсолнечном масле, а мама вываливала из чугунка полушарие мамалыги и выкладывала розовато-белые бруски нежной овечьей брынзы. Ваня разливал по стаканам пахнущее полевыми цветами домашнее вино, и начиналось умопомрачительное пиршество. Нежное мясо крупных карпов хорошо отделялось от больших костей, – оно таяло во рту, а мелкие, хорошо прожаренные карасики поедались целиком с головой и косточками. Всё было так вкусно, что удержаться от обжорства было невозможно…

Люба купалась в славе: все домочадцы нахваливали её кулинарный талант и благодарили.

В то лето радостей было много. Продолжалась наша беззаботная жизнь вплоть до приезда из Ленинграда Любиного дядьки – дяди Юры.

Дядя Юрас дочкой Лизой приехал в конце июля. С их приездом многое стало меняться.

Дядька, отставной подполковник автомобильных войск, несмотря на преклонные года, малый рост, общую округлость в ширину и в высоту, как многие бывшие фронтовики, обладал громким командирским голосом, собственным мнением по любому вопросу и был подвижен, энергичен и уверен в себе, как воинственный библейский пастух Давид перед битвой с великаном Голиафом. Лиза, девочка, слишком полная для своих тринадцати лет, была выращена на еврейских традициях ленинградской бабушкой Юлей, которая считала, что главное в воспитании – питание: ребёнок должен быть накормлен. Лиза была послушным, заметно перекормленным и ни к чему не приспособленным ребенком; она даже картошку не умела чистить: баба Юля не разрешала. В нашем саду целыми днями она лежала в гамаке между вишневыми деревьями и читала детективы.

Отец и дочь заняли дальнюю комнату, в которой давно никто не жил.

Дядя Юра вставал очень рано. Первым проходил по тропинке к дальнему, сбитому из досок, щелястому нужнику. Долго мостился на корточках над очком и шумно, со стонами кряхтел так громко, что куры в сарае начинали с перепугу бить крыльями и кудахтать. Покинув место уединения, наливал воду в рукомойник, снимал майку, и, громко вскрикивая, сморкаясь и фыркая, умывался, шлёпая себя по густоволосатой спине, груди, предплечьям, татуированным женскими ликами с довоенными локонами, и обширному полушарию живота, тоже в кольцах шатеновой шерсти. Старый, любимый мною с детства, пёс Джек вылезал из будки и от удивления начинал лаять на неспокойного ленинградского гостя. Мы с Любой тоже вынуждены были вставать с нашего ложа под орехом, понимая, что наш дядька спать больше никому не даст.

Главным утренним делом был поход на рынок.

Дядя Юра укладывал в авоську трехлитровую банку, мы шли по улице Маяковского до пересечения с проспектом Артёма и на углу терпеливо скучали в ожидании автобуса. Потом на громыхающем «лазе» – почему-то все городские автобусы были очень старые – ехали до главпочтамта. Шли до центра – площади Победы – и, пройдя её, входили в ворота нижнего базара.

Там начиналось самое интересное. Прямо от входа шел ряд каруц. В будние дни их было с десяток, в базарные – могло быть и два, и три десятка. Это были не обычные телеги. На каждой стояла пузатая дубовая бочка литров на триста, иногда и побольше. Бочки были с вином, изготовленным старинными молдавскими способами в домашних условиях. Лучшими считались вина из молдавских сёл, но нередко среди виноделов попадались и рыжебородые кацапы – так звали русскоговорящих старообрядцев, – которые тоже знали толк в винах.

Нас уже встречали как постоянных клиентов:

– Дражь товарэш! Че май фачець? Вэрог, ун пагар де вин?

– Переведи, – просил дядя Юра.

– Продавец спрашивает, как дела, дорогой товарищ? Предлагает попробовать вина.

Начинался процесс. Мы подходили к бочке. Виноторговец поворачивал ручку деревянного краника и нацеживал каждому по полстопки янтарного вина. Мы выпивали не залпом, а, дегустируя, перекатывали напиток во рту и, не торопясь, в два-три глотка пропускали бодрящую влагу в желудок.

– Какой это сорт? – спрашивал дядя Юра.

– Гратиешти, – сообщал торговец.

Мы шли к следующей бочке, и процедура дегустации повторялась. Обычно после шести-семи проб дядька становился необычайно словоохотливым и пускался в разговоры с владельцами бочек.

Нужно было останавливаться с выбором, иначе был риск застрять здесь надолго. Мы выбирали либо красное терпкое «каберне», либо мягкое белое «фетяска», либо совершенно чёрное и очень душистое «негру де пуркарь» – каждый день разное.

Наконец, наступал самый ответственный момент – торг, когда одна сторона стремится поднять цену за товар повыше, другая – во что бы то ни стало намерена цену сбить. На южных базарах это всегда особый ритуал.

Мы останавливались у избранной бочки и дядя Юра, как бы скучая и позёвывая, еще раз осведомлялся о цене товара. Поскольку емкость была при нас и было видно, что мы предполагаем купить именно три литра, продавец отвечал:

– Трей рубле (три рубля), – давая понять, что это минимально возможная, твердая цена.

– Что-о-о? – громко переспрашивал дядя Юра. – За свой квас ты хочешь нас ограбить? Три-и-и рубля! – начинал кричать дядька. – Да за три рубля я куплю у твоего соседа полбочки.

Переговоры шли на двух языках: торговец-молдаванин на родном языке объяснял, каким замечательным букетом обладает его напиток и старался цену на него удержать. Дядька Юра твёрдо стоял на своем: на русском языке он темпераментно втолковывал оппоненту, что тот продаёт уксус, а не вино. После взаимных пререканий на чересчур повышенных тонах, когда, казалось, громкие крики вот-вот перейдут в мордобой, следовала попытка демонстративного ухода покупателя. После чего продавец со словами «Ласэ, мэй», что приблизительно означало: «Ладно, приятель», – подтягивал дядьку за рукав к бочке и наливал новые полстопки. Торг продолжался с новой силой, причем обе стороны, несмотря на различие в языках, отлично понимали друг друга.

Наконец, спор заканчивался. Непримиримые с виду антагонисты приходили к взаимному согласию. В нашу банку наливался душистый напиток, а дядька, демонстрируя глубокую скорбь, доставал из кошелька два рубля (аж целых два рубля!) и церемонно вручал виноделу. Тот, довольный сделкой, говорил: «Мулцумеск, ла реведере!» («Спасибо, до свидания!»), мы отвечали: «Благодарим. До новой встречи». И направлялись к выходу. Мы тоже были довольны.

Раз в неделю мы покупали ещё и мясо, брынзу, крупы, масла к нашему общему столу. Прокормить ораву из восьми человек было не просто. И всё это было на попечении Любы. Мама ей помогала.

После скромного завтрака – каша манная или овсяная, брынза, компот – все собирались и шли большой компанией на водоём у мясокомбината. Я надувал автомобильным насосом резиновый матрац, и дети – Ира и Алёшка, потом Лиза – на нем плавали. Мы, взрослые, тоже залезали в мутноватую воду. Дядя Юра плавал энергичными саженками вдоль озера и, быстро утомившись, переворачивался на спину и, раскинув руки, лежал, шумно отдуваясь, как кит. Ваня – он бывал с нами по субботам – плавал классическим кролем, но мало. Я плавал по-собачьи, тоже недолго.

Но вот кого из воды трудно было выманить – это Любу. Русалка! Она плавала брассом и могла часами держаться на воде. Всё же – сухумская девушка, выросшая на море.

– Ну, ты настоящая морячка, – говорил ей дядька. – Не будь я такой старый, обязательно стал бы ухаживать за тобой.

– Опоздал ты, дядя Юра, – смеясь, отвечала племянница. – Есть у меня ухажер.

К обеду солнце начинало сильно припекать, мы сворачивали наш бивак и шли домой. Пообедав вчерашним борщом или окрошкой, отдыхали. Наступала ежедневная сиеста. Потом Люба с мамой начинали хлопотать насчет ужина: варилась обязательная мамалыга, что-нибудь мясное или рыбное и, конечно, компот. После ужина раза два-три в неделю отправлялись в ближний кинотеатр «Юность» и смотрели индийские, французские, реже польские и чехословацкие фильмы. Изредка по воскресеньям выбирались в центр, в русский театр, где ставили преимущественно классику: Лопе де Вега, Мольера, Островского.

Была ещё пара вылазок на Стрымбецкое озеро с ловлей рыбы. Любочка этому радовалась больше всех. У неё было какое-то особое чутье на рыбные места. И улов всегда был приличный.

Потом начиналось время варки варенья. Мы с детьми лазили по деревьям, собирали вишню, а Люба занималась трудоёмким и жарким процессом варки.

Дядя Юра смотрел-смотрел на нашу суету, и вдруг его осенило: сделать вишнёвую настойку. Самому. У бабы Дуси он приглядел двадцатилитровую бутыль с узким горлом и приступил к реализации замысла. После изнурительных сборов ягоды – всё же дядьке трудновато было при его комплекции лазить по деревьям – бутыль была на три четверти наполнена вишней и сахаром, заткнута толстым кукурузным кочаном и выставлена на солнце. Уже через два дня процесс брожения стал заметным: уровень вишневой массы в бутыли приподнялся. Подождав еще дня три и увидев, что бродильная масса достигла горловины, дядя Юра через марлю нацедил стаканчик темно-вишневой жидкости и с большим удовольствием, смакуя каждый глоток, выпил. Нацедил мне:

– Пробуй!

Я выпил полстакана: кисло-сладкий напиток немного горчил, издавал аромат перебродившей вишни и немного шибал в голову.

Дядька нетерпеливо налил себе еще стаканчик, залпом выпил и с восхищением, немного заплетающимся языком, заключил:

– Вот это напиток – я понимаю! Причем не купленный. Свой, домашний!

В бутыль было добавлено еще немного ягоды, сахара, она снова была заткнута кочерыжкой и отнесена в комнату. Всё, что делал дядя Юра, было сплошной импровизацией. Ни знаний, ни опыта в приготовлении настоек у него не было. Спросить тоже было не у кого. Дядька действовал как алхимик: исключительно методом собственных проб. И в скором времени, как всякий ищущий, он приобрел и соответствующий алхимический опыт.

Однажды под утро в комнате, где ночевал дядя Юра с дочкой, раздался негромкий взрыв. Когда, перепуганные, мы с Любой вбежали к ним, то увидели жуткое зрелище: залитый вишневым соком потолок, стену и самого дядьку, покрытого с готовы до ног перебродившими вишнями. Лизу, у дальней стены, взрывом не достало. Оказалось, бродильный процесс достиг наивысшей точки, создав в сосуде избыточное давление, и пробка с шумом выстрелила.

Это происшествие немного нарушило нашу идиллию. В течение двух дней нам пришлось отмывать и перебеливать поврежденные стены и потолок. Но упорный дядя Юра от своих винодельческих опытов не отказался. «Нужно отводить из бутыли газы», – сделал он вывод и к пробке приладил резиновую трубочку.

Так жили мы летом у мамы – бабушки Дуси. В следующие два лета мы гостили у неё уже без дяди Юры. Дни радости перемежались с недоразумениями, мелкими неприятностями и забавными происшествиями.

Одного у нас не было никогда – уныния.

1971–1973

Братск

В 71-м родился Мишаня, и в честь этого события были взяты шесть соток под дачу на Моргудоне. Люба была занята с малышом, а я с большим воодушевлением занялся строительством дачного дома. Подросшие дети, Ира и Алёшка, помогали мне. Была мобилизована также баба Женя – моя тёща Евгения Григорьевна. Поскольку семейство наше понемногу прирастало, дом строился с просторной мансардой. Уже к началу следующего лета строение было почти готово, оставалась отделка мансарды. В него тут же вселились баба Женя и наши дети. В последующие годы Евгения Григорьевна начинала дачный сезон в мае и заканчивала с наступлением морозов в октябре. Мы с Любой наведывались на дачу два-три раза в неделю, иногда ночевали, а старшие дети жили с бабушкой всё лето. На нашей дачной улице было полно детей. Рядом текла чистая, правда, холодноватая речка Вихоревка, за мостом было неглубокое озерцо. Овощи на грядках – ешь, не хочу, игры и купание досыта – что ещё детям нужно?!

Люба очень любила возиться в огороде, а когда я построил теплицу, усердно занялась помидорами, огурцами и какими-то совершенно уникальными баклажанами. У неё получалось. «Рука у меня лёгкая», – радостно говорила она.

Несколько лет мы не ездили ни к морю, ни к маме в Молдавию. Дача требовала трудозатрат. А когда я стал работать в политехникуме, наши с Любой отпуска стали не совпадать, и мы вынуждены были ездить к дальним морям и странам порознь.

Свежий ветер

1973

Братск – Ялта

Путь до Ялты был долгий: почти четверо суток поездом до Москвы, ещё полдня пустого ожидания и езды в переполненном автобусе до аэропорта Внуково, потом – двухчасовой перелет до Симферополя и, наконец, последние полдня – заключительный этап езды по петлистым крымским дорогам до самой жемчужины у синего моря.

Я ехал и летел, фиксируя боковым зрением изменения пейзажа, населенных пунктов, мельтешение лиц попутчиков и множества людей, которые тоже куда-то передвигались, спешили, нервничали. Некоторые ругались, скандалили, другие, напротив, почуяв свободу вдали от дома, отрывались на радостях, вкушали водочку, закусывая горячей картошкой, солеными огурчиками и грибками, которые продавали на вокзалах и полустанках голосистые бабули.

Всё как обычно во время хорошей долгой и неспешной дороги. Но в голову постоянно лезли мысли о делах минувших.

Времени было много, достаточно, чтобы поразмыслить о себе и драматических событиях последних месяцев …

1973

Братск

Явступил в возраст Иисуса Христа – весьма значимый период в жизни каждого. Самое время подбивать балансы. Ожидал чего-то добиться, однако, когда провел выборочную инвентаризацию последних лет, – душа моя «уязвлена стала». Многое шло совсем не так, как замышлялось. Очень многое. Да и черноты было что-то слишком.

Если оценивать трудовую деятельность, а я, разумеется, считал её главной частью своего бытия, то результаты едва тянули на хилую троечку. Так мне казалось. Четвертый год я, как владимирский тяжеловоз, тянул лямку директора техникума, а напряжение не только не уменьшалось, но постоянно нарастало вместе с ростом вала новых преград.

В семейной жизни тоже не всё было ладно: какие-то «доброжелатели» время от времени названивали жене Любе о том, что я задерживаюсь на работе вовсе не из-за совещаний и педсоветов, а просто хожу налево с очередной пассией.

Часто болел Мишаня, младший из троих детей, и постоянная беготня по врачам и больницам сильно изматывала нас с женой. Хорошо, что нам помогала баба Женя, золотая моя тёща, не то было бы совсем худо.

Политехнический техникум, точнее шесть бараков, в которых временно шёл учебный процесс, располагались в поселке Строитель в шести километрах от города. Значительную часть своего времени я занимался строительством новых корпусов в городе. В последние месяцы строительство резко замедлилось. Из-за недопоставок сборного железобетона бригады монтажников и каменщиков часто снимали с новостройки и бросали на другие объекты. Визиты к высокому начальству, мольбы и ругань к ощутимым сдвигам не приводили. Строители легко и многократно давали лживые обещания и из месяца в месяц срывали их выполнение. Меня, приученного к традиционно жесткой исполнительской дисциплине и высокой доверительности в педагогической среде, такое изощренное вождение за нос удручало.

Другая проблема состояла в том, что создавать надо было не только новые корпуса, но и новый педагогический коллектив. Нужны были штатные инженеры: технологи целлюлозного производства, механики, энергетики, строители. А кто пойдет на мизерную преподавательскую зарплату?

В поисках кадров я ездил по предприятиям, институтам, искал, убеждал, обещал, сватал. Иногда попадались матерые специалисты, но вскоре обнаруживалось, что многие непригодны для педагогической работы. Приходилось брать совсем зеленых выпускников вузов. Тратилось много сил на то, чтобы научить новых людей азам учительского ремесла. Это был сизифов труд. И тут я столкнулся с тем, что очень поощрялось тогда партией – с письмами и жалобами «трудящихся». Они с угрожающим постоянством писались на меня в разные инстанции. Наблюдалась интересная картина: чем энергичнее я и наша команда брались за дело, чем больше сил тратили на то, чтобы выстроить простую и понятную всем систему действий, тем чаще писались жалобы, причем почти всегда – анонимные.

Начало нового года также было отмечено очередной анонимкой в адрес горкома партии, в которой некий «информатор» – так было подписано – подвергал мои умственные способности и деловые качества сомнению, приводил фантастические по своему неправдоподобию факты моей половой распущенности и профессиональной несостоятельности.

Как всегда явилась в техникум проверяющая комиссия, члены которой около месяца что-то высматривали, выспрашивали и извели много бумаги. Потом было проведено общее собрание коллектива, на котором было сказано, что «факты» не подтвердились, но психологический климат в коллективе нехороший, в чем повинна и администрация техникума. И мне в очередной раз погрозили пальчиком. Вроде, вежливо, но погрозили.

На душе было скверно. Сколько же можно!

Стало пошаливать сердце – тахикардия, боли под левой лопаткой, одышка; стала подёргиваться левая щека. Всё это, правда, имело место дома, после работы. На работе, конечно, – ни-ни, никакого уныния! И – хвост пистолетом.

Но то были цветочки. Ягодки пошли после Дня Советской Армии и были связаны с именем девочки-первокурсницы Коншаковой.

Дело было так.

24 февраля после обеда мне позвонил начальник 3-го отделения милиции и спросил, в какой группе числится Коншакова. С милицией мы имели дело нечасто, но достаточно постоянно. Из более чем тысячи учащихся примерно раз в месяц кто-нибудь залетал в основном по мелкому хулиганству, реже по пьянке. Подростки, трудный возраст.

Я открыл алфавитную книгу, быстро нашел нужную фамилию и ответил:

– В группе Т-112. А что случилось, майор?

– Убийство.

Меня будто молотком стукнули по макушке. Всякое у нас бывало, но только не это.

– Убийство совершила гражданка Коншакова Ольга Ивановна, – сухо пояснил майор. – Поскольку она несовершеннолетняя, прошу прислать к нам педагога, в присутствии которого мы сможем её допросить. Это пока всё. Конец связи.

Я распорядился найти и немедленно отправить в милицию преподавателя органической химии Кулёмину Веронику Абрамовну. Она была классным руководителем группы Т-112, технологов первого курса.

Вечером того же дня бедная Кулёмина, вернувшись после допроса в милиции, рассказала мне подробности. Вероника Абрамовна была женщина в годах: ей было за 60. Она часто болела и выглядела немощно и старовато; согбенная походка и тусклый взгляд её на морщинистом лице наводили на мысль об отсутствии интереса к окружающему миру и увядшей душе. Руководство группой было ей в тягость. Её назначение было вынужденным – хороших педагогов-организаторов не хватало.

Рассказ Кулеминой сопровождался ежеминутными спазматическими всхлипами.

– Всё произошло сегодня утром. Оля и Надя были подружками. Весь вечер вчера они гуляли с парнями на квартире у Нади. Отмечали праздник Советской Армии, пили вино, самогон, танцевали. Веселились, одним словом. Родителей не было. Всю ночь парни и девчонки были вместе. И вдруг Оля приревновала парня, с которым дружила, к Наде. Что там было на самом деле, неизвестно. Оля сказала, что пойдет домой. Она жила рядом. Дома был пьяный отец, который полгода назад вернулся из тюрьмы. Говорят, он долго сидел за убийство. Оля нашла остро отточенный отцовский сапожный нож, спрятала его в рукав и вернулась к месту гулянки. Было раннее утро, но компания продолжала веселиться. Оля предложила всем прогуляться. Все оделись и вышли на улицу. «Пойдем, поговорим», – предложила Оля подружке. И они с Надей зашли в подвал дома. Через три минуты Оля вышла из подвала и сообщила компании: «Я её кончила».

Рассказав всё это, Кулёмина зарыдала в голос:

– Что теперь будет? Что будет? Ведь Оле всего пятнадцать, а убитой и вовсе было четырнадцать лет.

Что будет, нетрудно было догадаться. Коншаковой предстояло следствие, суд, а нас, педагогов, у которых она проучилась пять месяцев и двадцать три дня, будут долго-долго бить и учить, как надо заниматься коммунистическим воспитанием.

Через месяц моё «пердело» (персональное дело) рассматривалось на бюро горкома партии. Мне были предъявлены обвинения в неудовлетворительном состоянии воспитательной работы с учащимися и во многих других больших и малых грехах, и за якобы «отсутствие системы в организации профилактики правонарушений», «неудовлетворительную работу с педагогическими кадрами» было предложено … исключить меня из рядов партии.

Этого я никак не ожидал …

Как многие, Павел был вполне сознательным и преданным коммунистом, но не потому, что считал партию лучшей частью человечества. Просто партия была всесильна и вездесуща, и без неё ничего серьёзного в том деле, которым он занимался, происходить не могло. Но одно дело работать под неусыпным покровительством партийных органов и при всей их недоверчивости время от времени получать поддержку, другое – быть отторгнутым, исключенным из партии. Это – волчий билет! С последующим освобождением от работы.

Однако после полуторачасового, весьма нервозного, обсуждения решено было смягчить вердикт: за все прегрешения мне был объявлен строгий выговор с занесением в учётную карточку.

Слава Богу, хоть не исключили!

Шатаясь, ни жив, ни мертв, я вышел из горкома.

Это было весной. Потом было лето. С утра до ночи я занимался привычными делами: выпуск техников – заседания аттестационных комиссий – поездки на новостройку – встречи с руководителями практики на Комплексе – новый прием – собеседования с абитуриентами – скандал в отделе оборудования Комплекса: не оформили заказ на поставку стендов для новой лаборатории процессов и аппаратов – надо идти к директору Комплекса – опять сорван график поставки стеновых панелей – надо ехать на комбинат «Железобетон» – поездки по базам: надо попросить взаймы десяток больших палаток для поездки на картошку – заседания педсовета – директорские часы и прочее и прочее.

Работал на автопилоте.

В июле отправил жену с ребятишками в Молдавию, к маме. В августе встретил их в аэропорту, веселых, загорелых, с рюкзаком спелых груш и двухведерным горшком вишневого варенья.

Но у меня появились новые проблемы: резь в глазах и невозможность смотреть на оконное стекло, загрудинные боли, отдающие в левую лопатку, одышка. Поднимаясь на четвертый этаж, я задыхался, обливался потом и отдыхал на каждой площадке. Участковый врач, милейшая и добрейшая Галина Ивановна, прослушав и обстукав меня, сказала:

– Нужен отдых. Иначе будет плохо.

Наступил октябрь. Картошка в подшефных совхозах была выкопана; учащиеся – в те годы слово «студенты» было почему-то исключено из лексиконов техникумов, – поздоровевшие на вольных сельских ветрах, молодой картошке и парном молоке, возвратились в аудитории; свежие после отпусков преподаватели были веселы, неконфликтны и готовы к любым нагрузкам; старшекурсники с неохотой, но всё же приступили к практике на производстве; а непривычно тихие новобранцы-первокурсники с интересом приглядывались друг к другу. Чуть позже они еще раскроются с других сторон. Но это будет потом. Пока всё – как всегда.

Всё – под контролем, как требовало высокое начальство. Правда, теперь я всё больше оглядывался на тех, кто собирался отобрать у меня партбилет. Действовал с опаской. Раньше этого не было: я принимал решения по обстановке и собственному разумению. Теперь побаивался: а вдруг там не одобрят …

Постоянно пребывал в напряжении. А вдруг … что, если кто-то … что-то не так … Мир начал терять свои краски. Всё становилось обыденно-надоевшим, раздражающе однообразным и серым.

Пробовал глушить неприятности выпивкой. Пару раз мой зам Ермолаев затаскивал меня к своему приятелю Володе Карпухину, человеку необыкновенно гостеприимному, а, главное, всегда готовому выпить. Жил Володя в своем доме у телецентра, и прежде чем ехать к нему, мы покупали спиртное: я – бутылку сухого (на что Ермолаев язвительно замечал: «Ты – как всегда … свой молдавский компот»), сам он, не раздумывая, брал бутылку водки. Володя при нашем появлении доставал из подвала соленые огурчики, а из холодильника – мороженого хариуса, из которого острым ножом нарезал пластиночки, которые солились и перчились – это называлось «строганиной». Мы бражничали: сначала выпивалось сухое, потом, конечно, шла водка.

Домой я добирался в некотором подпитии, которое первыми замечали дети. Едва я открывал дверь, они радостно облепливали меня и кричали: «Ура-а-а! Наш папка сегодня пьяный!» Из кабинета выходила строгая мама Люба и, смерив меня ироничным взглядом, говорила: «Да, папка сегодня хорош. Может сразу – бай-бай?» Вид у неё был усталый: она, учительница математики, допоздна проверяла тетрадки своих учеников. Но ребятишки еще крепче висли на мне, и Ируська кричала: «Нет! Мы сегодня будем смотреть кино, правда, папа?» «Конечно», – благодушно отвечал я.

Дети доставали старый фильмоскоп, два больших целлофановых мешка с диафильмами и рассаживались на полу. «Что будем смотреть?» – спрашивал я. «Цветик-семицветик» – просила дочь, она смотрела этот «цветик» раз пятнадцать, но почему-то готова была смотреть ещё и ещё. «Про Буратино» – таково было пожелание Алёшки. Мишаня, которому только минуло два года, молчал в радостном ожидании: ему нравилось любое кино. «А давайте сегодня посмотрим про Бармалея» – предлагал я. «Корнея Чуковского?» – спрашивала Ируся. «Да».

«Ура-а-а!»

И вот на стенке появлялась страшная фигура злодея и мой голос за кадром нарочито строго предупреждал:

Маленькие дети!

Ни за что на свете

Не ходите в Африку,

В Африку гулять!

«Мама, мама! – испуганно кричал Миша. – Иди к нам!» Приходила Люба, садилась к детям на пол, и дальше всё наше семейство было занято одним сюжетом: как победить Бармалея.

Добрый доктор Айболит

Крокодилу говорит:

«Ну, пожалуйста, скорее

Проглотите Бармалея,

Чтобы жадный Бармалей

Не хватал бы,

Не глотал бы

Этих маленьких детей».

Это был момент наибольшего напряжения и невероятных ожиданий, после которого непременно добро должно победить зло. Иное просто было немыслимо:

Повернулся,

Усмехнулся,

Засмеялся

Крокодил

И злодея

Бармалея

Словно муху

Проглотил!

В конце концов разбойника и негодяя Бармалея удавалось не только победить, но и перевоспитать.

– Как это у тебя получается? – спрашивала меня Любаня. – Дети готовы слушать твои сказки до утра.

– Это ж не только мои, но и твои дети. Ты ведь тоже готова слушать наши сказки до бесконечности.

– Да, родной.

Было понятно, что именно всё это: Люба, дети, игры, семейные дела, заботы и многочисленные дорогие мне мелочи – держит меня на плаву.

Как-то вечером за ужином Люба, заметив, как дрожит, мелко-мелко вибрируя, вилка в моей руке, спросила:

– Что с тобой?

– Это называется «тремор», – стараясь быть предельно спокойным, объяснил я. – Галина Ивановна написала в моей медицинской карточке: «вегетососудистая дистония».

– Панечка, милый! Так можно калекой стать. Бросай к чертям своё директорство. Уходи! Уходи в школу или институт … куда-нибудь уходи … Ведь ты же педагог от Бога. Тебя с радостью возьмут, куда захочешь.

– Не могу, мать. У меня выговор, он висит на мне, как кандалы. Пока его не снимут, не могу.

– Они тебя доконают. И закопают!

– Придется потерпеть. Тем более, мне через неделю положен отпуск.

Мне повезло. В профкоме Комплекса оказалось горящая путевка в Ялту. И профиль вроде бы мой – нервно-психические заболевания. Стоимость 115 рублей за 21 санаторный день, из них 10 %, т. е. 11 рублей 50 копеек плачу я, остальное – профсоюз. Впервые в жизни можно было отдохнуть за казенный счет.

Больше всех, казалось, обрадовалась путевке жена. Она купила мне две новых майки, плавки, носки, долго хлопотала, собирая меня на курорт.

– Ни о чем не думай, Паша, – напутствовала она. – Отдохни как следует. Полечись. О нас не беспокойся, но хотя бы раз в неделю звони и пиши … Развейся, походи на экскурсии. Попей крымского вина. Походи на танцы: ты же любишь танцевать. Поухаживай за женщинами – ты же южный человек … – Последние слова моя Любаня произносила, немного покраснев. Глаза её стали влажными.

– Ну, что ты, – сказал я. – Какие женщины! Я люблю тебя, и никто мне не нужен.

– Я тоже тебя сильно люблю. Но ты развейся немного.

Впервые за многие годы нашей совместной жизни мне предстоял отдых у моря без жены.

* * *

1973

Крым, Ялта

В Симферополь Павел прилетел утром и до Ялты решил добираться так, как было рекомендовано в путевке – на троллейбусе, о чем пожалел потом не раз. Сел в первый попавшийся салон и покатился по самому длинному в нашей стране троллейбусному маршруту. Правда, езда по бесконечным серпантинам оказалась необыкновенно интересной, Павел увидел экзотические красоты Крыма, но изрядно умотался. Он видел пеструю массу крымчан, которые садились и выходили на остановках, но, подъезжая к Ялте, заметил, что он – единственный, кто едет из самого Симферополя.

За почти шесть часов езды его ягодицы полностью утратили чувствительность. Зад одеревенел до такой степени, что Павел враскорячку еле выполз из опостылевшего троллейбуса.

Веселый местный таксист домчал меня до санатория за десять минут. Санаторий назывался «Соколиное гнездо» и располагался, как и подобает таким «гнёздам», на возвышенном месте Ялты, в нескольких ветхих одно– и двухэтажных корпусах. Ещё через каких-нибудь два часа ожидания и благополучной регистрации в приемном покое, где мои «верительные грамоты» были приняты и мой статус то ли отдыхающего, то ли больного был, наконец, удостоверен сурового вида дамой в белом халате, я получил направление на жительство в палату номер четыре. Палата оказалась расположенной довольно далеко от натоптанных дорожек на окраине санатория и отличалась от остальных тем, что имела свой отдельный вход. Автономия палаты подкреплялась наличием своего санузла и ключа от входной двери. Последнее обстоятельство, как выяснилось, создавало определенные преимущества в монастырском укладе жизни «Гнезда», и мы широко использовали своё право на самоопределение.

Обитатели палаты – трое мужчин возраста, близкого к моему, – оказались людьми интересными. Старший, 45-летний здоровяк спортивного вида с чёрной шевелюрой и располагающим к общению улыбчивым лицом, первым подошел ко мне и, протянув руку, произнес веселым начальственным тоном:

– Лабуда Василий Иванович, психбольной, прибыл на излечение из Омской области.

В Лабуде угадывались командирские замашки: позже выяснилось, что на родине он работал директором свиноводческого комплекса. Вторым скромно представился Петро, механик из Тюмени. Было ему лет 40, но из-за залысин начинающей седеть чернявой головы и глубоких морщин на лице он казался старше. Третьим был Герман, или «просто Гера», как он скромно представился. Сильно конопатый с льняными кудрями и кроткими голубыми глазами, он был мой ровесник и коллега – педагог откуда-то с Урала.

Через час мы уже знали друг о друге практически всё. Все были женатыми. У всех, кроме Германа, было по двое-трое детей. Герман почему-то был бездетным. И все нуждались не столько в лечении своих заболеваний (на самом деле – нервно-психических), сколько в хорошем отдыхе.

Вечером сходил на почтамт и, дозвонившись домой, доложил Любе о своем прибытии на курорт. Бодрый ответный голос жены успокаивал и свидетельствовал о благополучии моего тыла.

На следующее утро я должен был явиться к своему лечащему врачу. Но перед этим надо было заполнить анкету. Каково же было удивление, когда, развернув листы опросника, я увидел, что требуется сообщить не просто свои анкетные данные, но и подробнейшие сведения интимного характера, к примеру, такие: как часто мне снятся кошмары? болит ли у меня голова? болел ли я туберкулезом, гепатитом, сифилисом, гонореей? с какого возраста начал свою половую жизнь? много ли у меня половых партнеров? сколько половых актов я совершаю за сутки? за неделю? удовлетворяет ли меня супруга? и т. д. Я вспотел, пытаясь добросовестно ответить на все вопросы (всего их оказалось больше тридцати), но некоторые ставили в тупик: «Как часто у вас возникает желание переспать с женщиной, которая вам приглянулась?» («Не часто, – думал я про себя, – но бывает … ну, и что?») или «Что вы будете делать, если ваша девушка переспит с вашим другом?» («Что, что?.. – не знаю, что. Обоих поленом по башке»). Таких вопросов было порядочно, на многие из них я так и не ответил.

Врач оказался молодым, моих примерно лет, длинноносым человеком в роговых очках с черной копной вьющихся волос. Наверное, еврей, подумал я, пока он вчитывался в мои анкетные откровения.

– Ну, шо ты так смотришь? – весело глянул он на меня поверх своих очков. – Ты думаешь, шо я сочинил всю эту хе…ню?

– Не знаю, – сказал я. – Может, так нужно для уточнения диагноза.

– Какого там диагноза? У тебя же есть диагноз: дистония. Шо тебе ещё надо? Шизофрению, паранойю?

Врача звали Александр Абрамович. Он был словоохотлив и казался откровенным. Выяснилось, что он выпускник Одесского мединститута, а в Ялте работает еще в одном санатории и курортной поликлинике.

– Приходится крутиться, а шо делать? – вздыхал доктор, театрально разводя руки. – Вопросник придумал не я, а диссертанты из Москвы. Наш санаторий сотрудничает с каким-то медицинским НИИ. Вот они и сочиняют. Им нужно защищаться, а санаторию – рапортовать, шо всё идет по науке.

… – Какие рекомендации по лечению? Никаких уколов и таблеток. Гулять, гулять и гулять, как завещал нам дедушка Ленин. Душ Шарко, витаминно-кислородные коктейли и хвойные ванны. По утрам бег трусцой в парке. И, конечно, танцы-шманцы-обжиманцы … Судя по анкете ты – почти половой гигант. Так шо – действуй!

Я встал, полагая, что прием окончен, но был остановлен критическим взглядом Александра Абрамовича. Он подошел ко мне вплотную и, тыча пальцем в мой галстук, с презрением спросил:

– Это шо такое?

– Галстук, – ответил я. – Между прочим, очень модный. Плетенка. Из разноцветных пластмассовых нитей …

– Да? Из пластмасы? У нас в Одессе эта штука называется гондон. И того, кто его вешает на шею, тоже зовут гондоном. Так шо – подумай … Тебе это надо?

Выяснилось также, что и моя белоснежная нейлоновая сорочка – тоже ни чёрту не годится. Обычное американское барахло, в котором тело не дышит.

– Ты шо, совсем бедный? – допекал меня доктор. – Не можешь себе купить пару нормальных рубашек хэбэ?

Во исполнение врачебного предписания мы с Лабудой сразу после обеда сходили в местный универмаг. Меня растащило на цветастую рубашку с яркими загогулинами – турецкими огурцами – на бордовом поле. Таких я отродясь не носил. Мой товарищ взял в руки товар, пощупал. Подумал-подумал. Засомневался и отложил.

Ну, нет, всё больше наглея, решил я. Гулять, так гулять! Покупаю!

Потом нам попались дивные гэдээровские батистовые белые сорочки с мелкой розово-табачно-васильковой клеткой. Мы оба не удержались – взяли, не раздумывая.

После ужина принаряженные, сияя как новые пятаки, мы отправились на вечер отдыха в клуб санатория. «Посмотрим, как развлекаются психи. Познакомимся с женским контингентом», – сформулировал цель нашей вылазки Василий Иванович.

В клубе веселье било ключом. В душноватом помещении публика под руководством крикливой дамочки-культмассовички с азартом предавалась развлечениям типа: бег в мешках, взаимное кормление кашей партнеров с завязанными глазами, бег с ложками в зубах (а в ложках куриные яйца) и прочим. Народ веселился. Некоторые просто надрывались от смеха. Игры, рассчитанные на средний детсадовский возраст, пользовались здесь большим успехом.

Мы немного потолкались в общей кутерьме и, не сумев слиться с массами в радостной эйфории, покинули шумное веселье и ушли восвояси на ночлег в свою отдельную палату.

Контингент пока не впечатлял.

* * *

Ялта не была для Павла местом, совсем уж не знакомым. На заре их с Любой семейной жизни они бывали здесь во время почти свадебного, путешествия. «Почти свадебного» потому, что поженились они зимой, а медовый период продолжался весной и плавно перерос в летнее путешествие. Предполагалось побывать в Сухуми, Одессе, а потом большую часть лета провести у Пашиных родителей в Молдавии.

После недолгого сухумского гостевания у Любиных родных были по великому блату бабы Нины куплены билеты на теплоход до Одессы. Теплоход назывался «Адмирал Нахимов». Да, да, тот самый …

Почти неделя в плацкартных вагонах до Москвы, затем до Сухуми, потом несколько дней в однокомнатной коммуналке вместе с бабой Ниной и дедом Гришей … Они чуть не озверели от невозможности телесной близости: молодые же, кровь бурлит, гормоны играют. И когда попали в узенькую каюту «Адмирала» с одним иллюминатором, наконец, почувствовали свободу.

После полугода семейной жизни они всё еще были как молодожены. Ходили, взявшись за руки, в безлюдных местах обнимались и целовались, как будто век не виделись. Они постоянно хотели друг друга, и каждому казалось, что его желание ненасытно.

В половых делах оба были неопытны, «Кама-сутру» не читали – такие книжки в те годы не печатали, – никаких секретов и премудростей не знали.

Вдобавок продолжали стесняться друг друга. Как и в первую ночь, раздеваясь, она просила:

– Отвернись, не смотри.

– … … …

– Можно, я поцелую здесь?.. – тихо нашептывала она, прощупывая губами завитки волосьев на его груди, животе…

– А можно … здесь?..

Он, замирая от ирреальности происходящего, веря и не веря, что всё происходит не во сне, а наяву. Целовал её горячие, пунцовые губы – она их не красила, – ямочки на абрикосовых щеках, шею, в которой сильно пульсировала артерия, небольшие упругие груди с припухшими сосками … Она постанывала, что-то шептала … Его понимающие руки, жадные губы и язык скользили по мягкому животу мимо пушистых зарослей … скользили по внутренней части одной ноги, потом другой … потом возвращались к месту, пахнущему цветущим подсолнухом и скошенной травой.

В Ялте «Адмирал» стоял четыре часа. Молодые прошли экскурсионным маршрутом от морского вокзала вдоль набережной, гостиницы «Ореанда», до приморского парка. Потом среди кривых улочек разыскали домик Чехова, несмело вошли в него и были поражены простотой и скромным уютом комнат, в которых жил, дышал, двигался, разговаривал и работал писатель …

Вечером на теплоходе они плыли дальше: до Евпатории, потом – к Одессе. И любили друг друга … Им никто не был нужен, даже в ресторан выбирались нехотя. Они полностью находили удовлетворение друг в друге. И были так счастливы, как могут быть счастливы молодые, сильные, здоровые люди, понимающие друг друга с полуслова, полувзгляда, лёгкого прикосновения, любящие и точно знающие, что лучше того, что происходит с ними здесь и сейчас, ничего на свете быть не может.

Несколько дней спустя, по приезду к родителям в Бельцы, когда она сказала, что «у нас, кажется, будет ребеночек», он в избытке нежданной радости сграбастал её на руки и сделал несколько кругов вокруг старого ореха:

– Как же я люблю тебя, моя маленькая.

О чем может мечтать молодой мужчина? О любимой и любящей жене, прекрасней которой нет никого. О детях, которых она родит ему. Ещё, конечно, – о надежных друзьях, об интересной работе, о достатке в семье. Но главное – о жене, верной дружине.

Ему, Павлу, сказочно повезло: всё это у него было.

Всё!

* * *

И вот …

С момента, когда человек ступал ногой на ялтинскую набережную, его жизнь чётко делилась на две части: до и после. Всё, что было до этого, всё его счастливое или несчастное прошлое со всеми радостями и печалями покидало его, уходило куда-то в сторону и на неопределенное время не то, чтобы забывалось, – нет, – просто оно ложилось куда-то на полочку, за шторку. Всё, что начиналось после, манило своей многообещающей новизной и представлялось острым, как восточные пряности, терпким, как старое вино, и загадочным, как сказки Шехерезады.

Постепенно размеренный уклад жизни санатория, мягкая прохлада приморской осени, неторопливые прогулки по набережной, беззаботные разговоры – всё было целебно, всё было полезно – всё действовало умиротворяюще. Обитатели санатория менялись на глазах: вчерашние сутулые, желчные с потухшими взорами пришельцы из разных мест Союза понемногу отходили от повседневной семейной и служебной суеты, дрязг, стрессов, выговоров с занесением и без.

Люди веселели, распрямлялись, рассказывали анекдоты армянского радио и рвались на танцы. Но самая забавная особенность курортного воздействия поголовно на всех отдыхающих – вытеснение за пределы сознания всех повседневных мыслей и забот, за исключением одной – мысли о лицах противоположного пола. Что бы ни делали, о чем бы ни говорили, всё сводилось к одной теме – близости мужчины и женщины. От этой темы невозможно было уклониться. Непривычно смелые взгляды встречных женщин, которые приятно заводили, застольные беседы в столовой с пространными комментариями о том, кто за кем ухаживает, рискованные шуточки и разговоры с подтекстом «про это» – всё подталкивало ко греху: давай, смелее вперед! тебе уже подают знаки внимания! и, может быть, где-то здесь, в толпе та, с которой тебе будет хорошо! она, твоя радость, где-то рядом! у неё весёлые глаза и, наверное, сладкое тело! она тоже ждет! она тоже хочет тебя! ну, давай! Казалось, вся атмосфера курорта была пропитана флюидами флирта и предвкушением лёгких приключений. Эта атмосфера не могла не подействовать на нас, неофитов.

Уже на третий-четвертый день проживания в санатории мои соседи по палате обзавелись дамами. Первым пленником соблазнов стал скромный Петро, поддавшись чарам довольно смазливой бабульки, намного старше его по возрасту. Теперь и после завтрака, и во время принятия процедур, и после обеда и ужина она неизменно сопровождала Петра, крепко держа его под руку. Он смущенно улыбался, но не вырывался.

Следующим был Гера. Как-то после обеда, когда мы обычно отдыхали, он неожиданно привел в нашу палату незнакомку. Она была невелика ростом, едва доставала Гере до подбородка, с плоским круглым лицом, веселыми ямочками и малюсеньким носом, настолько вздернутым, что анфас видны были только дырочки ноздрей. «Зина, – представил её Гера. – Моя землячка из города Новая Ляля».

В отличие от молчаливого Геры землячка оказалась говорящим фонтаном. Она тут же сообщила, что замужем, работает на деревообрабатывающем комбинате инженером ОТК. Она легко перешла на еврейские анекдоты и сразу же рассказала такую историю:

«Абрам приходит домой и, увидев жену в постели с мужчиной, спрашивает: «Сара, это что такое?» «А я знаю? – говорит Сара, вылезая из-под мужчины. – Какой-то босяк. Никаких приличий: ни тебе – здрасьте, ни мине – спасибо». «Он – кто, твой любовник?» «Ах, Абрам! Зачем опять эти упроки, подозрэния?»

Так же легко наша курносая гостья поведала нам, что хоть она замужем уже больше десяти лет и является матерью двух сыновей, для неё выполнение супружеских обязанностей – мука. Она никогда не испытывала оргазма и не знает, что это такое.

Такие подробности нас шокировали, однако Герман слушал всю это полуинтимную галиматью с явным удовольствием. Похоже, родственные души нашли друг друга.

У Василия Ивановича были поначалу какие-то проблемы с женским полом. Можно было бы ожидать, что он, первый красавец палаты номер четыре, достоин внимания больше других. Но у него что-то не клеилось. До тех пор, пока за их столом в обеденном зале не оказалась жгучая красавица Ингеборга, брюнетка из Риги. По отменно подобранным заморским нарядам, изысканным манерам поведения, воркующему грудному голосу Ингеборгу можно было принять за даму голубых кровей. Хотя, как выяснилось, работала она заведующей детским садиком. Увидев её, наш соискатель, окончательно пропал и однажды признался мне: «Кажется, я влюбился».

Бедный влюбленный мобилизовал весь свой потенциал обольщения. Дама голубых кровей сопротивлялась недолго. Уже через два дня Лабуда восхищенно похвастал: «Целуется она потрясающе!».

Один я оставался свободным и невлюбленным.

Мой второй визит к врачу Александру Абрамовичу был своеобразным. В ожидании приема я просидел в коридоре около четверти часа и был немного озадачен, когда неожиданно из кабинета врача выскочила и нервно протопотала каблучками по коридору миниатюрная дама вполне бальзаковского возраста. Лицо дамы не лишено было приятности, но перекошено гримасой отчаяния и гнева.

Доктор тоже был взволнован.

– Моя пациентка, – объяснил он мне, – решила выступить в роли сексотки, чего я никак не одобряю.

– Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду, что ко мне, доктору, она пришла, как в КГБ: настучать на свою знакомую из соседней палаты. У той, видите ли, появился мужчина, и они постоянно уединяются в номере. «Ну, и что?» – спрашиваю я. «Из их номера часто доносятся стоны и страстные крики», – говорит пациентка. «Ну, и что?» – опять спрашиваю я. «Но это же разврат?», – делая страшные глаза, говорит моя пациентка. «Мадам! – говорю я со всей присущей мне деликатностью. – Согласно законам нашего великого предка пророка Моисея, а также известным вам заповедям Иисуса Христа, вы, возможно-таки, правы. Но в нашем скромном санатории правила, знаете ли, немного не такие, как в синагоге или церкви. То, что вы называете развратом, у нас просто входит в комплекс лечения».

Доктор помолчал и веселым голосом добавил:

– И ты знаешь, что мы поимели в сухом остатке? После моих разъяснений дама пообещала написать на меня в горком партии. Как тебе это нравится?..

* * *

Наступило 7 ноября. С утра в столовой санатория царило необычное оживление. Столы были сервированы по-праздничному: на ослепительно белых накрахмаленных скатертях стояли красивые тарелки, никелированные приборы и высокие вазы с фруктами, дарами Крыма – сочными грушами и роскошными кистями винограда дамский пальчик. Но самое приятное было то, что на каждом столе стояли еще две бутылки: шампанского и сухого вина. На шестерых. Щедро!

Подавальщицы принесли всем вместо традиционной манной каши холодные закуски – сегодня это был ростбиф, – и дама в ярких шелках, оказавшаяся главным врачом, официально поздравила отдыхающих с годовщиной Октября и попросила принять участие в городской праздничной демонстрации трудящихся.

– Желаю вам хорошего отдыха! – возвысив голос, пожелала главврач.

Благодарная публика ответила аплодисментами и дружным «Ура!».

После завтрака в приподнятом настроении мы спустились к приморский парк и уже оттуда, построившись в колонну, двинулись к центру города, распевая революционные песни.

День был теплый, пригожий, и на душе, подогретой хорошим вином, было легко и спокойно. А когда наша колонна поравнялась со зданием горисполкома, вместо праздничных трибун мы увидели несколько обычных столов, покрытых красным сукном. За столами стояло десятка два мужчин и женщин – местное начальство, – которые весело улыбались и по-родственному махали нам руками.

Вечер, после небольшого возлияния, решено было отметить выходом в курзал. Курзал, то есть курортный зал, представлял собой темно-зеленое деревянное строение с высокими стенами в стиле сталинского ампира с просторным внутренним овальным залом для танцев.

Народу по случаю праздника собралось много. Все обитатели нашей палаты, кроме меня, были, конечно, с дамами.

Заиграл духовой оркестр, и мужчины, подхватив своих партнерш, пошли танцевать. Я от нечего делать стал рассматривать кружащиеся пары. Многие были из нашего «Гнезда», но большинство – лица, совсем незнакомые. Поскольку к вечеру похолодало, а зал не отапливался, некоторые были одеты в плащи и осенние пальто.

Поодаль у резной колонны стояла невысокая светловолосая девушка с непокрытой головой, в белом плаще. Круглолицая, чуть скуластенькая – видать, не обошлось в родове без татарина. Что-то показалось мне необычным и неуловимо близким в незнакомке: то ли поворот головы, то ли изгиб руки, лежащей на колонне, то ли то, как она поправляла рукой причёску, – что-то похожее когда-то где-то я уже видел.

Закончился танец, и к светловолосой девушке подошла женщина, может быть, подруга, с несколько избыточной косметической раскраской, ведомая под руку пожилым мужчиной со шкиперской бородкой. Незнакомка улыбнулась женщине, и лицо её осветилось радостью. И опять мелькнуло что-то трогательно близкое.

«Ну, всё, – сказал я себе. – Всё… давай!»

А что – «всё», что – «давай», и сам не знал. Но в следующее мгновение, когда дружно запели трубы оркестра, я уже стоял перед девушкой и протягивал ей руку со словами: «Можно вас пригласить?»

Она пошла так, будто давно меня поджидала. Её искрящиеся серые глаза, пухлые губы, ямочки на щеках – всё вместе вспыхнуло и открылось такой близостью, что я грешным делом подумал: может быть, она – моя старая, почему-то забытая знакомая? Но неужто возможно, чтоб я тупо забыл такую девушку? А, может, она приходится родней моей жены? Какой-нибудь дальней, очень дальней? Родни у Любы, правда, немного … Однако тут же понял, что это абсурд: какая родня за семь тысяч километров от дома?

Ноги сами по себе выделывали что-то танцевальное, появилась лёгкость. И небывалая смелость. Я глянул в её мерцающие зрачки, и она не отвела глаз, а с интересом стала разглядывать меня.

– Мне показалось, что мы с вами где-то уже встречались, – банально начал я.

– Мне тоже так показалось, – ответила она на полном серьёзе. – Но это вряд ли возможно. Я приехала с Севера.

– А я из Сибири.

– Ну-у, совсем не близко.

– Правда, родом я из Молдавии.

– А я – из-под Горького.

– Странно, у меня возникло твердое ощущение, что я вас знаю, и знаю давно.

– Наверно, это чисто психологическое ощущение, потому что я домоседка, и, кроме Горького, Москвы, военного городка под Мурманском и Крыма, нигде не бывала.

– Если это психологическое явление, то оно должно называться родством душ.

– Ой, не спешите с такими выводами.

Звали её Валя. Жила она в Мурманске и работала продавцом – имея высшее педагогическое образование – в военторге, по месту службы мужа: «Другой работы женщине там не найти». Полгода назад с мужем развелась. Теперь они с сыном – ему шесть лет – отдыхают в пансионате «Пограничник Севера».

– Где это?

– В Ливадии, примерно в двадцати минутах езды на автобусе отсюда.

Я тоже сказал немного о себе: женат, являюсь отцом троих детей мал-мала-меньше («Ничего себе!», – заметила моя новая знакомая), работаю в техникуме («Преподавателем?» – спросила Валя. «Да, – ответил я, – и преподавателем тоже»).

Танцевала она легко, хорошо чувствуя руку партнера, а во время быстрых танцев типа краковяка или польки, сама нетерпеливо брала меня за бока и начинала кружить. У неё была ладная, крепенькая фигура, чуть полноватая талия и крутые бёдра.

Весь вечер я был только с ней. Мне нравилось, как чутко она улавливает музыкальный ритм, как изредка, вроде бы, ненарочно, чуть касается меня бедром, как застенчиво улыбается одними губами, как толково и неспешно говорит негромким голосом, как внимательно слушает мои нескладные речи и неотрывно смотрит мне в глаза. Эта игра взглядов, улыбок, лёгких касаний, каких-то слов продолжалась весь вечер. И я не мог оторваться от неё.

…Танцы кончились. Подошла подруга со шкипером. Я вызвался проводить их, но Валя вежливо сказала: «Нет. Я с друзьями».

Договорились, что встретимся завтра у памятника Чехову.

Чаще всего мы общались с Василием Ивановичем. Манерами, внешним видом он был похож на одного из моих московских начальников – Бабицкого, человека компанейского и иногда, казалось, вроде бы своего в доску: постоянная дружеская улыбка, крепкое рукопожатие, слова поддержки, но … Всё в нём было немного избыточно.

– Ну, что, юноша … – покровительственно улыбаясь, спрашивал у меня Лабуда после курзала. – Как отношения с женским полом?

– Познакомился с интересной девушкой.

– Я заметил. Ну – и?

– Пока это всё, – отвечал я.

– Неплохо для начала. Но надо процесс ускорять.

– Что ты имеешь в виду?

– Имею я в виду то, что времени у тебя в обрез. Курортный сезон проходит быстро. И девочки хотят примерно того же, что и мальчики. Поэтому, следуя совету Мопассана, чем ближе ты будешь к её телу и ближе к койке, тем больше шансов, что ваши путевки не сгорят.

– Ну, почему обязательно ближе к телу? Вон у Геры с Зиной – дружба и всякое такое, а в койку они не спешат.

– Нам Гера с Зиной не пример. Ты нормальный мужик. Дружба дружбой, а любви без секса не бывает, – сказал, как отрезал опытный Лабуда.

По-своему он был прав. Но мне не хотелось загадывать. Не хотелось разрушать тот образ – веселой, лёгкой и очень свойской Вали, – который уже возник в моей голове. Портить впечатление от первой встречи фантазиями о том, что будет потом, не хотелось. И, тем более, не хотелось делиться своими мыслями с кем бы то ни было.

В условленное время я сидел на скамье у памятника великому писателю. Бронзовый Антон Павлович задумчиво смотрел с высокого берега на море. По дорожкам перед постаментом разгуливало десятка полтора разнопородных кошек. Пока я сидел в ожидании, откуда-то появилось еще столько же животных, и вся эта кодла начала кружить возле меня, орать на разные голоса, а самые смелые стали нагло тереться о мои ноги.

– Вы им, что ли, лекцию собрались читать? – спросила подошедшая Валя.

– Даже не знаю, как быть. Животные, наверное, думают, что я могу накормить их.

– Говорят, Чехов любил кошек.

– Возможно. Однако здесь их слишком много. С такой оравой он бы тоже не управился. Жратвы не напастись.

Мы прошли мимо декоративных гротов, увитых плющом, мимо сувенирных киосков и оказались на набережной. С моря дул легкий бриз и тихие волны шелестели, набегая на прибрежную гальку. Солнышко пригревало на редкость щедро, почти по-летнему. Немногие встречные мужчины и женщины были веселы и беззаботны.

Зашли в одно из прибрежных кафешек. Из-за барной стойки поднялась девушка с кружевной наколкой на аккуратной головке и вежливо объяснила:

– У нас, молодые люди, вы можете заказать бокал шампанского или рюмочку коньяка.

Заказали шампанское и сели за столик. Посетителей, кроме нас, в кафе не было. Девушка подала холоднющее вино и по конфетке.

– За нашу встречу, – предложил я.

– За встречу, – откликнулась Валя.

В динамике журчала тихая музыка.

– Хорошо здесь, правда?

– Да.

– Давай, на ты.

– Давай, – ответила она.

– Тебе нравится Ялта?

– Да, очень, – с лёгкой печалью отозвалась Валя. – Здесь прошли лучшие дни моей юности.

– Почему – прошли? У тебя всё ещё впереди.

– Нет. То, что было, ушло навсегда.

Моя спутница замолчала, задумавшись о чем-то, наверное, невеселом. Мне не хотелось бередить её грусть, и я стал говорить, как здесь уютно и просто:

– Когда-то я тоже бывал здесь с моей женой. Было здорово. Но мало.

– Да, Ялта располагает к радости и любви. – Она чуть пригубила фужер и добавила:

– Если любишь, то именно здесь любовь доставляет радость.

– А в других местах разве любится по-другому?

– Бывает – и по-другому … Мы поженились с моим мужем совсем зелеными: он был ещё курсантом военного училища, я студенткой филфака. Влюбились друг в друга так, что не оттащить. Родители дали нам денег, и вот мы, двое сумасшедших, оказались в Крыму. Сначала сняли квартиру в Алуште. Потом познакомились с молодой парой из Москвы и с ними переехали в Массандру. Где мы только не были и чего только не видели?! И на Ай-Петри ходили, и к Байдарским воротам ездили, и к Севастополю плавали, и на Поляне сказок шашлыки ели, и в массандровских погребах вино дегустировали. И почти каждый день пляж, купание, вечерами домашнее вино, гулянья, танцы до упаду … И конечно любовь, любовь и любовь. Вот так всё было.

– А потом?

– Потом родился ребенок. Пеленки, постирушки. После окончания училища молодого лейтенанта направили в Мурманск. Жена, конечно, за ним. Сначала всё шло хорошо. Праздники народов Севера. Катания на собачьих упряжках. Мы жили бедновато, но был какой-то азарт. Было понимание, дружба. Три года назад всем семейством мы даже приезжали в Ялту в отпуск.

– Значит, было семейное счастье?

– Было, – тусклым голосом отозвалась Валя. – Было. А потом что-то порвалось. Сначала стало пропадать доверие, потом – дружба. А любовь прошла так, будто вовсе ничего не было. Осталась только водка, водка, водка.

– Как так?

– Как у многих … Он стал сильно пить. Мы боролись, боролись, всё перепробовали. А потом всё-таки расстались. Сейчас всё придется начинать сначала.

День клонился к вечеру. Когда мы вышли на улицу, солнце еще висело над горами, а когда дошли до морского порта, набережная уже загоралась вечерними огнями.

– Кажется, я созрел для скромного ужина в каком-нибудь ресторанчике.

– Это дорогое удовольствие …

– Самое дорогое – общение. Вечер только начинается … Рискнем, женщина. Я приглашаю тебя на продолжение праздника родственных душ. Прошу оказать мне честь и отужинать со мной.

– Как романтично! – сверкнув своими бриллиантовыми глазами, усмехнулась женщина.

Через минут двадцать мы сидели за маленьким столиком в ресторанчике с экзотическим названием «На чердаке», и вертлявый парень-официант повис над нами вопросительным знаком.

– Принесите, пожалуйста, меню, – приказала Валентина, и после этого стало понятно, что здесь процессом будет командовать именно она.

Ресторан был небольшой, но в нем было два очевидных достоинства: оркестр – хотелось не просто поужинать, но и потанцевать под живую музыку – и рядом парк. Я надеялся, что потом, после всего, нам удастся найти уединенное место где-нибудь на лавочке; а дальше … – как карта ляжет.

Официант, наконец, принес меню, и Валентина погрузилась в его изучение. Углубилась, и её татарское лицо стало строгим.

– Холодное мясное ассорти будем заказывать? – спросила она.

– А что еще есть?

– Салат овощной осенний.

– Давай по салату.

– Икру чёрную или красную будем?

– Нет, это для буржуев.

– Бычки черноморские жареные.

– Берем.

– Шампанское полусухое «Абрау-Дюрсо».

– Бутылку «Абрау» и сухого «шардоне».

– Что ещё?

– Потом посмотрим …

Ужин получился отменным. Моя партнерша царствовала за столиком. Официант поглядывал на неё с опаской и все указания выполнял беспрекословно.

Еда была вкусной, а вино не било резко по мозгам, а наполняло тело весёлой энергией. Ну, а когда заиграл оркестр и хрипатый парень по-свойски запел:

Шаланды полные кефали

В Одессу Костя приводил, —

ноги сами пошли в пляс.

Мы танцевали, и, казалось, окружающий мир вместе с нами погружается в состояние беззаботной отрешенности.

Репертуар у оркестра был обычный, разухабисто-кабацкий, но чаще других исполнялась песенка, которая была новым шлягером. Слова её были довольно бестолковыми, но в тот вечер они почему-то казались необыкновенно значительными:

Поздно мы с тобой поняли,

Что вдвоём вдвойне веселей

Даже проплывать по небу,

А не то, что жить на земле.

Слова придавали несуществующий смысл тому, что могло быть, но еще не произошло. И тут я понял, что Валечка не только хорошо танцует. Её пухлые губы оказались такими сладкими, а тело таким податливым – и не только к музыкальным посылам, но и к моим рукам, которые обнимали её всё сильнее и сильнее, – что я, время от времени, с трудом приходя в себя, начинал понимать, что просто так мы с ней сегодня не расстанемся.

Гармония бытия, хорошего вина, музыки и женщины, которая казалась всё более сладкой и желанной, – была полной и нескончаемо длилась и длилась…

К сожалению, окончился вечер совсем не так, как хотелось. Когда мы вышли из «Чердака» и углубились в темную аллею, Валя с таким неистовством начала обнимать меня и покрывать моё лицо, глаза, щёки, уши горячими поцелуями, что останавливалось дыхание. У меня внутри всё клокотало, искало выхода и стояло дыбом.

Но тут – в природе такое не должно быть в ноябре, но на самом деле случилось! – неожиданно над нами, в кромешном черном небе что-то страшно бабахнуло, где-то совсем рядом грозно полыхнул яркий зигзаг молнии, осветив дрожащим ядовито-розовым светом купы деревьев, и через мгновение на нас опрокинулись тысячи ведер воды. Стена дождя! Настоящее стихийное бедствие! Библейский потоп!

Хляби небесные разверзлись надолго. Пришлось бежать на остановку.

Автобусы еще ходили, и Валя, насквозь мокрая, уехала в Ливадию.

Что поделаешь, стихию не одолеть.

На следующий день я обнаружил в почтовой ячейке письмо из дому. Оно было ответом на мое письмо, где я описывал свои первые впечатления о курортной жизни, о том, что здесь неплохо, но народ немного сероватый. Жена писала о детях: Ирочка – она училась в пятом классе – приносит из школы одни пятерочки, Алёша – второклассник – учится тоже хорошо, но очень уж сильно переживает за каждую оценку. Миша пока у бабы Жени. Все перед праздниками суетятся. «А ты, Паша, – писала Люба, – отдыхай, как следует. С серыми не водись, дружи с веселыми».

Да! Мой тыл, как всегда, был надежным.

Ну, что ж, дружить, так дружить …

После обеда мы встретились у киоска, в котором продавали билеты на фуникулер. Сели в узкие креслица, пристегнулись и, болтая ногами над крышами проплывающих под нами домов, поехали вверх на высокий холм.

Оказавшись наверху, немного погуляли, потом сели за столик ресторанчика под открытым небом, и официантка принесла нам по бокалу сухого вина и шарики мороженого в вазочках.

Моя визави была молчалива. После бурного вчерашнего вечера говорить почему-то не хотелось. Но пришлось.

– У меня есть план, – начал я. – Не ахти какой, но надежный. Можно пойти ко мне в гости. Мы могли бы часа три-четыре побыть одни в нашей палате: ребята сегодня уехали на экскурсию в Никитский сад.

Валечка, наконец, улыбнулась и положила свою маленькую, но очень твердую ладошку на мою:

– Спасибо, милый! Твой план хороший. Но мне кажется, моё предложение тебе понравится больше.

– Давай, выкладывай.

– Моя хорошая знакомая – она работает в нашем пансионате официанткой – отдает в наше распоряжение комнату в общежитии. До следующего утра.

– Ну и ну! Где эта комната?

– В Массандре.

– В таком случае, веди, Сусанин.

Мы спустились вниз, купили вина, фруктов, колбасы и поехали на троллейбусе в Массандру. Нашли общежитие.

Но ключа в условленном месте не обнаружили. Что-то не сработало.

Обошли пятиэтажное здание с другой стороны.

– Вот – лоджия её комнаты, – показала Валя на балконную плиту второго этажа, которая на косогоре была почти вровень с землей.

Я подтянулся, влез на балкон, потом втянул Валю. Подёргал за ручку двери – закрыто изнутри.

– Что будем делать? – Валя готова была заплакать.

Такого поворота мы не ожидали.

Досадно, особенно, когда ты находишься почти у цели.

В безвыходных ситуациях самое главное – не раскисать и не сидеть, сложа руки. Так учили меня с детства. Надо что-то делать. Что – неважно. Иногда простые действия, вопреки логике, дают результат.

Будь что будет, решил я, где наша не пропадала. И давонул плечом на дверь. Тишина. Надавил сильнее. Потом ещё сильнее. И вдруг что-то тренькнуло, наверно, запор, и – ура! – дверь открылась. Это было чудо. Мы попали в комнату.

– Ну, ты – мишка! – воскликнула женщина.

– Какой Мишка?

– Сибирский мишка. Медведь!

Я был польщен.

В комнате был столик, две по-девичьи аккуратно прибранных кровати и два стула. За остекленной дверью – кухня и санузел. Всё, что нужно для нормальной жизни.

Мы немного посидели. Перевели дух.

Выпили, закусили.

А потом произошло то, ради чего мы ломились в эту скромную, даже чересчур, но для нас – сказочно прекрасную обитель любви и греха.

Когда мужчина и женщина, которые нравятся друг другу, впервые оказываются в одной постели, то они сталкиваются с необходимостью преодолеть множество комплексов, главный из которых, наверное, комплекс неизвестности. Каждому из них еще неизвестно, что можно, а что нельзя делать, что нравится, а что не нравится другому. Каждый делает то, на что способен, что умеет, и немного опасается сделать что-то не так.

… Она была хороша. И всё, что делала, было чудесно. Казалось, она угадывает все его желания, даже очень-очень тайные. Он тоже старался изо всех сил и радовался, что от всего, что он делает, ей хорошо.

Всё происходило в каком-то беспамятстве и иногда казалось нереальным.

Блаженство продолжалось с перерывами час-два, может, больше. Всё было невыносимо хорошо. Но вдруг во входную дверь кто-то резко забарабанил.

– Что это может быть?

– Говорят, здесь иногда проводят какие-то облавы, – быстро проговорила Валя, пряча винные бутылки в тумбочку.

В дверь опять громко постучали.

Нам, подумал я, не хватало только нарваться на облаву.

– Прыгай на лоджию, – тихо сказала Валя.

Я выскочил в темноту на лоджию. Оказывается, уже была ночь.

Валя надела на себя какой-то халатик и пошла открывать дверь. В комнату вошли трое: двое мужчин и женщина. Они зажгли свет и с повадками сыщиков прошлись по комнате, заглянули в туалет, даже под кровати посмотрели. Не найдя ничего, ушли.

Я вышел из укрытия:

– Что за шмон?

– Комсомольский патруль. Безобразие и свинство. В нашем «Пограничнике» после отбоя тоже иногда вламываются. Такие здесь порядочки.

Какое-то время мы приходили в себя. Потом, почувствовав голод, перекусили, выпили вина и без ненужной спешки и лишних волнений, уже немного зная, кто на что способен и кто чего хочет, мы продолжили наши занятия. И опять странное беспамятство, когда ты не понимаешь, где находится окружающий мир и что происходит, потому что ощущаешь только её и себя вместе с нею и больше ничего. Только её и себя. И нет времени, нет людей, нет звуков …

– Знаешь, – сказала она, когда начало светать, – я, кажется, летала …

Потом, когда в комнате стало совсем светло и нужно было вставать, она виновато прижалась ко мне:

– Прости, у меня давно не было мужчины. Я совсем тебя замучила.

Она засмеялась.

Огромное золотисто-красное солнце медленно поднималось из-за моря, когда мы подъехали к центру. Валя пересела в автобус и уехала в Ливадию.

А я поплёлся в свой санаторий. В ногах и во всем теле была дегенеративная лёгкость и пустота, а в голове сумбур и шатание.

Он шел вдоль набережной. С моря дул свежий ветер прямо ему в спину, подталкивая и заставляя двигаться быстрее. И он чувствовал, как мышцы снова наливаются упругостью и силы понемногу прибывают.

… – Вставай, юноша! Тебя ждут великие дела, – пропел надо моим ухом знакомый тенор Лабуды. – Судя по твоему состоянию, грехопадение произошло.

– Который час? – спросил я.

– Уже вечер. Ты проспал завтрак и обед и рискуешь проспать ужин.

Оказалось, я проспал с утра до вечера.

Через день мы снова встретились в ротонде, на остановке автобуса близ нашего санатория. Валя с видимым усилием согласилась на свидание, которое я замыслил в нашей палате номер четыре.

Я привел её в наше изолированное от посторонних взглядов обиталище, и всё было бы хорошо, если бы не напряженность, которую никак не удалось преодолеть. Валя была мила, ласкова, но прежней беззаботности и радости не ощущалось. Что-то мешало.

Вдобавок в самый интересный момент во входную дверь кто-то резко постучал.

– У вас тоже бывают облавы? – прошептала со страхом моя бедная женщина, натягивая простыню до подбородка.

– Нет, – успокоил я её. Но стук повторился.

Решили не открывать …

Вечер однако был испорчен. Я проводил её, чувствуя себя последним прохвостом.

Зависть – нехорошее чувство, но почему-то мы сталкиваемся с ним слишком часто. Петро по секрету сказал Павлу:

– Ты знаешь, кто стучал в дверь?

– Нет.

– Василий Иванович.

– Не может быть, – не поверил тот.

– Может. Он сам признался, что хотел вас попугать.

– Но зачем?

– Думаю – зависть. Он завидует тебе. У него самого с балтийской красоткой не получается, вот он и злится.

Непостижимо.

Прошло ещё два дня. Приключения последнего времени стали уходить на второй план. Заканчивался срок пребывания в санатории, и мои товарищи по палате всё чаще стали вспоминать о доме, о женах, о работе.

У всех ребят был значительный гусарский опыт, и отношение к курортным романам было лёгкое: как к необременительным приключениям, которые ожидались. Никто не говорил о высоких чувствах или о продолжении романа после курорта.

Петро высказал интересную мысль:

– Где бы ты ни был и с кем бы ты ни переспал – жена твоя всё равно узнает об этом.

– Как она догадается, если ты не признаешься? – удивился многоопытный Василий Иванович.

– Не знаю, как-то узнаёт.

– Если не будешь болтать – не узнает. Меня если даже убивать будут, ни за что не признаюсь, что я кого-то трахал.

– Болтать, конечно, не надо. Но у баб – какое-то чутьё. Как-то, дело было довольно давно, я блядонул. Не то, чтоб специально, нет, – по пьянке. Пришел домой под утро и наплел жене, что, мол, с приятелями загулял. Так уже бывало. Она виду не подала, только очень внимательно на меня посмотрела. А месяца через два устроила скандал: никто ей ничего не говорил, она сама каким-то образом всё вычислила. Я с трудом её успокоил. Правда, так ни в чем не сознался. Зачем травмировать родного человека ненужными признаниями?

У меня такого опыта не было. Как я поведу себя с моей Любаней, я не знал.

Но задумываться начал.

Наша следующая и, как оказалось, последняя встреча произошла без предварительной договоренности. Целый день я бегал по магазинам и на рынок, в поисках гостинцев для моих домочадцев. Вечером, после ужина вся палата была в сборе, и постоянная наша гостья Зина рассказывала очередную еврейскую байку.

Общество пребывало в состоянии блаженного покоя, как вдруг входная дверь скрипнула и некто, входя, тихо спросил:

– Можно?

Это была Валя. Я мигом выскочил из палаты.

На улице были еще двое: красивая девушка и парень. Мы познакомились: девушку звали Галя, она была хозяйкой «той самой» комнаты в Массандре. Парень назвался Жорой.

Они позвали меня с собой. Я не стал раздумывать.

Мы спустились в центр, накупили провизии, конечно, вина и поехали в Массандру.

На сей раз облавы не было. Девушки организовали стол, принесли радиолу с пластинками и мы хорошо посидели: выпили, поболтали о разных разностях, потанцевали и даже попели песни. Потом Галя с Жорой куда-то исчезли, и мы снова остались одни.

До самого утра нас никто не беспокоил, и мы, теперь уже как близкие люди, не суетясь, наслаждались друг другом. Я чувствовал, как она впитывает каждое моё касание и как её наслаждение передается мне и наполняет мои клетки.

Проходила ночь. Мы почти не говорили. Во всяком случае, ни я, ни она ни разу не говорили о своих чувствах. Но под утро, когда начало светать, она что-то зашептала, потом засмеялась и стала говорить стихами:

Любить – это прежде всего отдавать.

Любить – значит, чувства свои, как реку,

С весенней щедростью расплескать

На радость близкому человеку.

Любовь – это только глаза открыть

И сразу подумать еще с зарею:

Ну, чем бы порадовать, одарить

Того, кого любишь ты всей душою?!

Любовь – не сплошной фейерверк страстей,

Любовь – это верные в жизни руки.

Она не страшится ни черных дней,

Ни обольщений и ни разлуки.

Было удивительно: о любви мы с ней никогда не говорили. Тому, что происходило с нами, мы не успели дать какое-то название.

– Это Эдуард Асадов, – тихо сказала Валюша.

Она глубоко вздохнула:

– Вот и прошла наша ночка, дорогой… А теперь пора прощаться.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Хочу поблагодарить тебя за эту ночь и за то время, что мы были вместе. Больше мы встречаться не будем.

Голос её дрогнул, и она замолчала. Потом, справившись с волнением, тихо добавила:

– Завтра утром мы с сыном уезжаем. Пока к маме на Волгу, а там видно будет.

Я молчал, не зная, что сказать и лишь непроизвольно прижимал её к себе, всё сильнее и сильнее, наверное, инстинктивно не желая отпускать. Понимал, что рано или поздно мы расстанемся, но не ожидал, что это произойдет так скоро и внезапно.

– Как сложится моя жизнь, – говорила Валя, – пока не знаю. Но после встречи с тобой поняла, что к старому возврата быть не может.

Она не спеша стала одевать меня, как будто сам я был беспомощным. На прощанье обняла и троекратно по-русски поцеловала:

– Прощай, Паша. Будь счастлив…

* * *

… Прощай, дорогая и нежданная радость моя, – мысленно продолжал Павел не оконченный диалог, возвращаясь аэрофлотским самолетом домой. – Прощай, милый друг, Валечка Шишкина. Ты была моим приятным приключением, и я думал, что приключением всё у нас и окончится. Но я ошибался. Оказалось, ты стала сильным ветром, который подул в мои поникшие паруса. Ты укрепила дух мой и приумножила силы мои. Спасибо тебе за то, что ты была в моей жизни!

1973

Братск

В родном городе уже лежал снег, и было морозно.

Дети ждали папу и подарки, и они их получили.

И Люба ждала. Ждала его.

Была радость возвращения. Радость, полная глубокого и неожиданного смысла, ненапрасного ожидания, радость, наполняющая тело энергией и верой в свои силы.

Он немного побаивался прихода ночи: вдруг что-то пойдет не так, как раньше, вдруг что-то изменилось в нем или в ней?

Он уже лежал в постели, когда она стала раздеваться, и, услышав знакомое: «Отвернись! Не смотри!», покорно отвернулся и тихо засмеялся: да, она была всё такой же, его любимая, нежная Любанечка.

Родная.

Своя.

Впереди был еще целый месяц отпуска. Были вылазки всего семейства в лес на лыжах с костерком и шашлыками, было и приятное домашнее зимнее безделье с чтением книг, которые не успел прочитать раньше, были и веселые, и непьяные гостевания у Лукашовых, и вечерние чаёвничания у Кимовцев. Наведывался на работу – как же без неё? Там всё шло нормально, по-накатанному.

Все нервные расстройства и дистония понемногу проходили.

Постепенно и события, которые были пережиты в Ялте, стали отодвигаться вглубь памяти.

Стихи Асадова мне никогда не нравились, но то, что читала женщина, ставшая близкой, время от времени всплывало в памяти:

Любовь не страшится ни черных дней,

Ни обольщений и ни разлуки.

Никогда я не пытался её отыскать.

Никогда никому не рассказывал о ней. Она была моей тайной, счастливым стечением необыкновенных событий. Эта тайна была глубоко спрятана в извилинах моего мозга. Но время от времени я извлекал из глубин памяти мое сокровище, и тогда прошлое снова оживало, восстанавливались те или иные мгновения, и эти мгновения заставляли мое, временами сильно устающее, сердце биться сильнее. Чем больше проходило времени, тем дороже и безгрешнее казались мне события минувшей, ялтинской, осени. Тем более ценной и неприкосновенной становилась моя тайна. Всё, что происходило с нами, было только с нами, и никак не должно было повлиять на судьбы других. Мне казалось, что моя тайна не может повредить никому.

Так мне хотелось думать.

Но было ли всё на самом деле так, не знаю. Ведь дорога в ад тоже, говорят …

Однажды, когда Люба сидела за проверкой тетрадей, он обратил внимание на то, как она поправляет волосы, на её полуоткрытые пухлые губы, поворот головы, изгиб руки, лежащей на тетрадке. Она почувствовала его взгляд, повернулась, и лицо её осветилось усталой улыбкой …

Птичья солидарность

2001

Приангарье, Моргудон

В погожий сентябрьский день на даче мы с Любой копали картошку. Была суббота, и нам хотелось закончить копку, чтобы не оставалось на воскресенье.

Часа в три пополудни послышался крик, точнее, трещание, сороки. Мы работали, уткнувшись в землю, ни на что не обращая внимания. Когда крик усилился и превратился в непрерывный и беспокойный треск, я поднял голову и увидел сидящую на оголенном электрическом проводе сороку. Она издавала громкие тревожные звуки, хлопала крыльями и как бы порывалась что-то прокричать другой сороке, которая почему-то висела вниз головой на другом проводе. Эта, вторая птица, казалась мертвой: её крылья были бессильно опущены, голова болталась как привязанная на ниточке. Вероятно, её крепко стукнуло током. Первая сорока продолжала неистово кричать, и было видно, что она хочет помочь пораженной подруге: движения её крыльев и крики были не беспорядочны, а направлены в сторону второй птицы.

Но вот появилась ещё одна сорока, которая тоже с громкими стенаниями то приближалась к пострадавшей, то удалялась. На их крик прилетели ещё несколько сорок и все вместе они подняли невообразимый гвалт. Непрерывно кружа вокруг места происшествия и издавая тревожные крики, каждая из птиц стремилась как можно ближе подлететь к той, что безжизненно висела вниз головой. В их действиях прослеживалась какая-то заданность.

Так продолжалось с полминуты.

Неожиданно их несчастная, казавшаяся мертвой, подруга чуть шевельнула крыльями, затем головой. Потом она вся вздрогнула, встрепенулась и отцепилась от провода. Но … не упала на землю, а – что было совсем неожиданно – полетела! Сначала она летела, немного заваливаясь набок, потом всё ровнее и ровнее. Рядом с ней летела первая сорока. Так они вдвоем и летели, пока не скрылись в ближнем лесочке.

Остальные, как ни в чем не бывало, устремились в разные стороны, видимо, торопясь по своим делам.

Вот это солидарность! Сороки спасли свою подругу.

По-видимому, мы были свидетелями птичьей реанимации.

Книга вторая

Избави нас от лукавого

Зигзаги судьбы

Нам всем свои Падунские пороги

Однажды в жизни надо покорить.

Виктор Сербский

Работа, с помощью которой вы просто зарабатываете себе на хлеб, может оказаться трудной, но работа, способная наполнить вашу жизнь смыслом, никогда не бывает в тягость.

Коносуке Мацусита

1960–1961

Приингарье

Итак, судьба моя сильно вильнула. Она бросила меня совсем не в ту сторону, куда хотелось мне, и, вопреки бродившим в моей голове смутным мечтаниям, неясным планам и не очень разумным действиям, я стал учителем.

Я застрял на учительской работе. Но застрял не на годик-два, как думалось поначалу.

А – на полвека…

Первые годы ещё дёргался. Рыпался. Подрабатывал на телевидении: писал сценарии и вел краеведческие передачи; в районную газету посылал небольшие зарисовки. Мне казалось, что именно у журналистов вольная и интересная жизнь, и я не раз делал попытки сбежать в эту жизнь из плена обыденности школьной рутины. Меня заманивали на телевидение. До сих пор не понимаю, почему не пошел. Очень хотелось. Особенно временами, когда партия и правительство начинали одну из бесконечных реформ в образовании, и жизнь учителей, и без того трудная, становилась просто скверной. Что-то удерживало. И я упёрто продолжал работать в школе, потом в техникуме, потом в профтехучилище – куда пошлют.

Сегодня, наверное, найдется немало желающих упрекнуть меня и таких, как я. Нас можно назвать рабами профессии и, в какой-то мере, заложниками обстоятельств. Отчасти так оно и было. Не берусь судить – хорошо это или нет. Многие из моих коллег были накрепко привязаны к своей профессии, работали годы и десятилетия на одном месте, ругали местные и более высокие власти, но дела своего не бросали. И не потому только, что были безденежны, – хотя на самом деле учителя России всегда жили бедновато, – и не могли позволить себе сменить место жительства. А в основном потому, что были привязаны к школе и установившемуся с годами образу жизни. Кроме того, большинство из нас с детства было приучено к тому, что способности человека раскрываются и развиваются только в процессе делания дела. Без дела мы начинаем болеть и хиреть.

Я понимал, что учительство – дело интересное. Каждый день школьная жизнь преподносила сюрпризы и новые головоломки, которые хорошо упражняли мозг. Я чувствовал, что понемногу умнею и набираюсь опыта. Первые годы, пожалуй, года четыре, были неимоверно трудными: приходилось прочитывать огромное количество учебного и методического материала, писать много планов и конспектов. Большую часть суток был в работе. Спал в будние дни по 3–4 часа в сутки и только по воскресеньям – по 10 часов.

Трудности дисциплинировали и учили рационально планировать время.

В рабочие дни по вечерам было немного свободного времени, но я не мог себе позволить участвовать, например, в вылазках в лес или увеселительных мероприятиях с возлияниями. Как бы на следующее утро с похмелья проводил я свои уроки? Такое было недопустимо.

Был только один вечер в неделю, когда можно было позволить себе оскоромиться, – суббота. Остальные вечера могли быть заняты либо подготовкой к урокам на следующий день, либо проверкой работ учащихся, либо выполнению вузовских контрольных работ – я же ещё учился. В идеальных случаях можно было почитать вечером какой-нибудь модный роман.

Помимо почти монашеского образа жизни понемногу учился приличным манерам. Поскольку происходил из простонародья, меня никто до этого не учил ни как завязывать галстук, ни как пользоваться столовыми приборами, ни как вести себя на званых вечерах, ни тонкостям обращения с девушками. Пришлось многому учиться у своих коллег, у других людей, иногда и у учеников. Точно так же я понемногу избавлялся от просторечных упрощений и выражений, слов-паразитов типа «понимаете», «э-э-э», «тэк скэть», «значит» и прочего хлама. (Хотя, по правде говоря, всё это настолько прилипчиво и неизбывно, что, вероятно, будет сопровождать меня до последних дней.)

Как-то задал детям пятого класса написать миниатюрные рассказы из жизни древних спартанских и афинских мальчишек. Читаю сочинение хорошей ученицы Нины Потешкиной: «Никос уснул тревожным сном… Он спал на тростниковой циновке … Ему, понимаете, не хотелось завтра идти в селение к илотам… У спартиатов воспитывали, понимаете, не только силу, но и жестокость…» Я недоуменно соображал, откуда у девочки взялось это дурацкое «понимаете»? И вскоре понял: конечно, от меня. При постоянных контактах мои блохи могли быстро перескочить на детей.

Мало какая профессия, разве что профессия дипломата, вынуждает человека к предельной подтянутости и сдержанности так же, как профессия учителя. Профессия воспитывает. Воспитывает, прежде всего, самого учителя, заставляя его быть носителем и выразителем некоей общепринятой культуры, которая внешне выражается более-менее приличными манерами, внятной речью, неагрессивным поведением и знаками уважения к людям. Есть, конечно, персоны дубовые. Дорвавшись до учительского стола, они начинают не говорить, а вещать, не учить, а поучать, не размышлять, а повелевать, не управлять, а диктовать. Таких немало. Они властолюбивы и упиваются своим учительским могуществом. Но если вы нормальный человек, чувствующий всеми внутренностями, что ваши ученики такие же люди, как вы сами, то вы будете понимать, что каждый из них – неважно, отличник или двоечник – является не только личностью, из которой когда-то что-то вырастет, но Личностью, которая уже сегодня надо уважать. И эта Личность вправе ожидать от вас соответствующих знаков внимания и уважения.

Не всегда вы можете позволить себя размышлять на тему, что такое хорошо и что такое плохо. Вы время учебного процесса ваши действия проходят почти на автопилоте. Вы делаете обычно то, что привыкли делать, проговариваете то, что было заранее обдумано. Необходимо какое-то время, чтобы посмотреть на себя со стороны и осмыслить то, часто необычное, что происходит на ваших глазах. Чтобы появились новые мысли, нужно иногда выйти за рамки обыденности. Или сравнить свой опыт с чьим-то.

* * *

Оглядываясь сегодня на прожитую жизнь, должен признаться, что совсем не чувствую уверенности в том, что прожил её правильно. Не думаю, что вхождение индивида в активную деятельность должно быть таким же сложным и многотрудным, каким оно было у меня: через ежесуточные, еженедельные, многомесячные напряжения, преодоления и переделывание самого себя. Вероятно, есть и другие пути – полегче.

Скорее всего, моя удовлетворенность, а потом и увлеченность учительской работой была основана на том, что после мучительных поисков своего места в жизни в юношеские годы, испытав унижение от наёмного плохо организованного рабского труда ради заработка, особенно, на предприятиях Бессарабии и стройках Казахстана, став учителем, я вдруг почувствовал, что могу делать что-то на самом деле стоящее. Несмотря на то, что работа учителя требовала затрат, значительно больших, чем во время тяжелых погрузочно-разгрузочных или бетонных работ, я постоянно ощущал бодрящее движение вперед, собственную эволюцию и эволюцию моих воспитанников. Но главное было даже не в этом: в первые же дни, попав в глухой таёжном поселок в среду простодушных людей, лесных работяг, я почувствовал себя очень нужным этим людям. Востребованным. И, конечно, уважаемым.

Чувство полезности, востребованности не оставляло меня и в последующие годы. И к нему позднее добавилось ещё одно важное приобретение – понимание того, что я могу быть творцом многих, интересных и полезных людям, больших и малых дел. Это понимание прибавляло силы, и с годами наращивался опыт, знания и умения.

Молодое директорство

Тот, кто хочет стать во главе,

должен уметь пропускать вперед других.

Вот почему мудрый

неустанно движется вперед,

а люди им не тяготятся.

Он неустанно продвигается вперед,

а люди ему не завидуют.

Лао-цзы

1961–1968

Приангарье, Братск – Иркутск

Начал я директорствовать в Братской восьмилетке № 9 в очень молодые годы и поэтому рано стал приучаться оценивать себя глазами посторонних и сравнивать собственные дела с общими. Почти каждый месяц заведующий гороно Заярский собирал совещания директоров, которые проходили в разных школах. Я смотрел, как работают другие директора, учителя, ходил на уроки. Сравнивал, думал о том, как увиденное применить в моей школе.

Один раз в год проходило совещание директоров в областном центре. На таких совещаниях – обычно пленарную часть проводили в театре музкомедии – присутствовали первые лица области. С докладами выступали не только просвещенцы, но и третий секретарь обкома партии Никитин. Однажды выступал даже первый секретарь Банников. Сверкая бритой, под Котовского, головой он напористо втолковывал залу, что именно школа ответственна за культуру и нравственное здоровье народа.

– Именно вы, учителя!.. – направив указующий палец в направлении балкона, на котором сидел я с товарищами, сурово, как приговор, громко возглашал главный начальник области. – Именно вы отвечаете за будущее страны!

Не коммунисты с комсомольцами, не рабочие с колхозниками, а именно – «вы, учителя»… Поневоле задумаешься.

Потом на автобусах нас развезли на ночлег по разным интернатам, и мы долго еще не могли угомониться и продолжали говорить и спорить, как водится, о наших делах, трудностях и политике. Была глубокая ночь, все пили чай, грызли сухари – ни у кого не было ни грамма спиртного, – а мы, стар и млад, всё говорили и не могли наговориться. Я слушал речи и дивился: откуда берется столько умных и знающих людей! И всё впитывал, и впитывал…

Спать улеглись только под утро.

1969–1984

Братск

В более поздние годы, став директором политехнического техникума я был погружен в привычную атмосферу делового обмена опытом, изучения новых методов и технологий. С коллегами мы исколесили страну вдоль и поперек, бывая в техникумах и на предприятиях Краснокамска и Ухты, Абакана и Москвы, Ленинграда и Красноярска, Читы и Хабаровска. Большая часть лесных техникумов была богата, хорошо оснащена. Среди преподавателей было немало настоящих самородков. Они показывали чудеса дидактики и технического творчества. Это была насыщенная учёба. И мы всё поглощали, перенимали.

1980

Финляндия

Бывали и за границей. Учились. В Тампере и Хельсинки нам показывали очень аккуратные, поражающие ухоженностью и великолепным дизайном отраслевые учебные заведения, которые финны почему-то называли институтами, хотя их учебные планы по объему спецдисциплин не превышали наши, техникумовские. Иногда случались казусы. Совсем не пустяковые.

В одном из столичных институтов в Хельсинки ко мне подошел парень среднего роста, явно не этнический финн: смуглокожий с черными курчавыми волосами, и, приветливо протягивая руку, представился:

– My name is Bacchi. (Меня зовут Бакчи.)

Иностранец, подумал я. Наверное, азиат. И тоже назвал себя:

– Paul. (Павел.)

– Can yon speak english? (Вы говорите по-английски?)

– No. (Нет.)

– Sprechen Sie deutsch? (Вы говорите по-немецки?)

– Ia, ich spreche etwas deutsch. (Я немного говорю по-немецки.)

– Gut. Ich bin Student. (Хорошо. Ястудент.)

– Und ich bin Lehrer. (А я преподаватель.)

– Ich freue mich. (Оченьрад.)

– Und ich auch. (Ятоже.)

– Sind sie Deutscher? (Вы немец?) – парень продолжал улыбаться, вероятно, принимая меня за немца.

– Nein, – ответиля. – Ich bin aus Russland. (Нет. Я из России.)

(Я мысленно возблагодарил незабвенную Розу Абрамовну, свою школьную учительницу, которая многие годы терпеливо вбивала в нас, не очень прилежных учеников, знание немецкого языка. Мы считали немку (она на самом деле была еврейкой) вредной старушонкой, которая напрасно принуждала нас выдалбливать наизусть стихи Гёте и Гейне, читать без словаря берлинские газеты Neues Deutschland и бегло разговаривать по-немецки. Многие отлынивали и за глаза обзывали Розу Абрамовну нехорошими словами, но её гнева и язвительных замечаний побаивались и свирепые её требования не осмеливались не выполнять. К концу 10 класса у каждого ученика был приличный словарный запас, и мы более-менее сносно шпрехали по-немецки. Позднее, став студентом московского вуза и увидев, сколько народу было отчислено после первого курса из-за несдачу зачета по иностранному языку, я понял, как много мне дала старая учительница, которая казалась злой и нелюбимой.)

Узнав, что я русский, новый знакомый слегка отшатнулся от меня, но, побледнев, всё же продолжил наш диалог на немецком языке.

– Я из Афганистана, – заявил он.

– Желаю вам успехов в учебе.

– Очень жаль, что вы из России.

– Почему?

– Русские милитаристы хотят уничтожить мой народ.

– Я вас не понимаю …

– Скажите, зачем вы напали на мою страну? – юноша по имени Бакчи больше не улыбался. Его антрацитовые глаза, искаженное лицо, напряженное тело излучали такую ненависть, что я подумал: уж не собирается ли он меня ударить.

– Но я ни на кого не нападал … – пытался я возразить.

– Ваши солдаты убивают мой народ…

Разговор наш происходил как раз в год, когда, как сообщала наша пресса, «ограниченный советский контингент» вступил на территорию соседней страны «для выполнения своего интернационального долга». Я пытался объяснить, что наши войска были введены по просьбе афганского правительства, но студент-афганец начал что-то выкрикивать, воинственно сверкая на меня испепеляющими молниями. Немудрено. В то время все европейские СМИ только и вещали о русских агрессорах.

Неизвестно, чем бы всё закончилось, если б не вмешался наш переводчик финн Тимо Кайвонен. Он взял меня под руку и громко, обращаясь к афганцу, сказал:

– Господин Пауль – наш гость. Он не военный, а директор колледжа. И он ни с кем не воюет.

1985

Греция

В Салоникском университете перед нами выступал декан лесного факультета и интересно рассказывал о заготовке леса в трудных горных условиях. Немного упомянул и о нерадивых студентах, прогульщиках. Иногда на занятиях, говорил декан, не продохнуть – курят. Я спросил его:

– Судя по вашему рассказу, господин декан, у вас есть студенты, которые месяцами не ходят на занятия, непристойно ведут себя на лекциях?

– Да, к сожалению, эти явления имеют место, – с грустью согласился декан.

– А как вы боретесь с этим явлением? Лишаете их стипендии? Или, может быть, исключаете из университета?

Декан несколько раз переспрашивал переводчика: мои вопросы были ему непонятны. Я настойчиво повторил их, и после некоторого раздумья, он сказал, наконец:

– Те меры, о которых вы спрашиваете, невозможны. Это нарушение прав человека.

Есипенко, организатор нашей поездки в Грецию, наш тогдашний московский начальник, заметил иронично:

– Стипендия греческого студента равна среднемесячной зарплате рабочего. Попробовали бы вы у них какого-то лодыря лишить стипендии… Затаскали бы по судам. Это в лучшем случае. – Сказано это было позднее, когда мы садились в автобус.

Таковы современные порядки в стране, которая в древности дала миру первые образцы европейской демократии.

Чем хороши такие встречи? Они взбадривают, заставляют думать, сравнивать, задавать себе и другим массу вопросов. В голове начинают роиться новые мысли, новые замыслы. Много видеть и слышать полезно.

Трудности с кадрами

1980–1984

С педагогическими кадрами всегда была напряжёнка. За полвека работы в учебных заведениях я не припомню, чтобы было иначе. Что же касается руководящего персонала, то – хоть плачь. Найти толкового зама по учебной работе было делом необычайно сложным.

Сурков Юрий Геннадьевич, претендент на эту должность, пришел с илимского Комплекса, где около года работал на одном из заводов старшим инженером. Рекомендовал его мой хороший знакомый, кадровик: «Очень грамотный инженер. Дотошный. Педант редкостный. Но любое дело доводит до победного конца».

Выбора у меня не было, и я вынужден был согласиться на «педанта», который считался «грамотным».

Сурков оказался человеком средних лет. Инженер-механик, в молодости окончил Новгородский политехнический институт. В меру вроде бы общительный, но малоразговорчивый и не очень открытый. Скорее, замкнутый. Женат. Двое детей: сын в десятом классе и малая дочь.

В качестве преподавателя Сурков никогда не работал, но я легкомысленно посчитал: будет желание – научится. Это была моя первая ошибка. Самым простым навыкам преподавательского ремесла действительно научить можно любого грамотного человека, но стать настоящим педагогом-воспитателем и, тем более, педагогом-организатором, каким должен быть заместитель директора учебного заведения, может не каждый.

Обычно срок вхождения в новую должность и освоения новых обязанностей занимает примерно года три. Мы проработали с Сурковым первых три учебных года, и я с радостью убеждался, что мой зам – на самом деле человек дотошный. Если ему поручалась подготовка какого-то документа, Юрий Геннадьевич отрабатывал его так же тщательно, как ювелир, делающий огранку алмаза. Если он посещал занятия по инженерным спецдисциплинам, то его краткие, но точные замечания никто не мог оспорить.

Однако на педсоветах он все больше отмалчивался. В педагогические дискуссии не ввязывался. Свой предмет допуски и посадки в машиностроении он знал хорошо, но вёл суховато, строго наказывая студентов отрицательными оценками, и те его побаивались. И недолюбливали. В коллективе он ни с кем не вступал в дружеские отношения, кроме скандалиста Гудкова, который, как оказалось, был его земляком. Поскольку у техникума было, кроме дневного, еще и вечернее отделение, то на мои предложения поработать один-два вечера с вечерниками Юрий Геннадьевич откликнулся очень неохотно и тут же попросил взамен предоставить ему отгулы. Еще больше он удивил после подписания мною приказа о его направлении на уборку картофеля в подшефный совхоз. Он тут же потребовал денежную компенсацию за командировку, на что я ответил, что все расходы по доставке, жилью и питанию студентов и педагогов полностью берет на себя Комплекс. Однако он все же выторговал для себя компенсацию в виде отгулов. Нередко он отказывался выполнять какие-то функции, например, в оказании помощи классным руководителям, говоря, что это не его обязанности.

В те годы управленцы, в отличие от нынешних менеджеров, не знали принципов так называемой «работы в команде», но дух коллективизма и делового товарищества всемерно поддерживался. Долгое время я пытался пробудить этот дух в своем первом заместителе, но мои усилия не увенчались успехом. В конце концов, я вынужден был смириться, однако последующие события неожиданно стали выходить из-под контроля и сильно изменили нашу жизнь.

Началось всё с приходом его сына Егора в наш техникум.

Во время зачисления первокурсников мне попали в руки документы Суркова Егора Юрьевича. Я спросил Юрия Геннадьевича:

– Ваш сын?

– Да, – тяжело вздохнув, ответил он.

Я посмотрел свидетельство об окончании девяти классов его сына – одни трояки, только по физкультуре и пению четверки. Вступительные экзамены тоже сданы на тройки.

– А девять классов Егор окончил в прошлом году?

– Да. Потом он учился в десятом классе, но нахватал двоек, и мы решили податься в техникум.

– Понятно, – подвел я итог. – Зачислим его на первый курс по специальности промышленное и гражданское строительство.

Позднее, во время знакомства с новым набором я увидел этого Егора. Похож на отца, но на голову выше. Акселерат.

Особых успехов он не обнаружил, но был переведен на второй курс без «хвостов». Проблемы начались на втором курсе.

Заведующий дневным отделением Зуев не раз докладывал на планерках о неблагополучии в группе ПГС—11, в том числе о многочисленных, каких-то наплевательски дерзких прогулах и неудах Суркова Егора.

Отец, слушая такое о сыне, сидел, опустив голову.

Но однажды – дело шло к весне – Юрий Геннадьевич пришел ко мне в кабинет и молча сел на торец длинного стола. Был он сильно опечален и выглядел очень мрачно.

– Помогите! – вдруг заговорил он задавленным, еле слышным голосом.

– Что случилось? – спросил я.

– Помогите, умоляю! Мы с женой не знаем, что делать с сыном. Он ни во что не ставит нас. – Голос его пресекся, и он неожиданно заплакал.

Потом, немного успокоившись, Сурков рассказал, что сын часто не ночует дома, иногда является домой пьяный, грубит, а однажды даже бросился на мать с кулаками. Как-то Егор стал нагло домогаться, чтобы отец купил ему мотоцикл. Тот долго отказывал, сын настаивал, стал угрожать. Отец уступил – купил мотоцикл. Егор каким-то образом получил права и стал гонять. У него появились новые дружки, по ночам они лихо раскатывали по городу. Вместе пили. И вот в пьяном виде Егор совершил наезд на кого-то, зашиб, правда, не насмерть. Возбуждено уголовное дело.

– Что теперь делать? – взывал, плача, отец. – Что делать?

Я как мог сочувствовал горю отца, однако для меня всё произошедшее не было из ряда вон выходящим: подростки, коих под моим началом был целый полк, иногда выбрасывали фортели и почище. Не было для меня секретом и то, что девиации подростков, как правило, начинались в их семьях, поскольку основы воспитания закладываются родителями. Но Суркову-отцу я не стал говорить об этом, так как о его семье сведений у меня не было. Долго мы с ним судили-рядили, взвешивали разные варианты. Я посоветовал ему лично как можно быстрее найти человека, пострадавшего от наезда сына, и предложить материальное возмещение за полученные травмы. Что касается самого Егора, отец вымолил у меня согласие: отправить его в армию. Там, дескать, ему мозги вправят.

Я позвонил военкому, и вскоре Сурков-младший был призван на службу и вместе с парнями-земляками отбыл в Забайкальский военный округ.

Казалось бы, вопрос решен. Сурков-старший успокоился и продолжал работать. Так прошло еще полгода.

Но, как известно, беда не приходит одна.

Однажды ранним утром Сурков снова обратился ко мне с просьбой: разрешить ему командировку в город Амурск, в тамошний техникум. У нашего политехникума в Амурске не было никаких дел, и просьба Суркова меня сильно удивила. Но он стал упрашивать меня направить его в Амурск дня на три и еще дать ему отпуск на пару недель. Оказалось, как он пояснил, где-то в тех краях, в Забайкалье, служит его сын, но там что-то стряслось необычное, и сын попал в беду; надо поехать в его часть, разобраться на месте и помочь ему. Что ж, подумал я, дело святое: отец хочет помочь сыну в беде. И я дал согласие на командировку и даже позвонил директору Амурского техникума, чтобы тот посодействовал Суркову.

Он уехал, а когда через полмесяца вернулся, то поведал мне, чуть не плача от горя, что беда, приключившаяся с Егором, в самом деле велика. Он арестован, находится под следствием в окружном изоляторе. Отец-Сурков встречался с военными следователями и врачами, переговорил с несколькими юристами и намерен оказать сыну посильную помощь.

– Даже если удастся уменьшить его тюремный срок на год-два или даже месяц, я обязан сделать всё для этого, – вдруг решительно заявил он, высоко подняв голову. Его немигающий взгляд излучал непреклонность.

Нужно заметить, что при некоторых странностях этического склада одна особенность его поведения была совершенно необычной: когда Сурков принимал какое-то решение, он неожиданно устремлял на собеседника взгляд своих стальных глаз. Взгляд этот, особенный, продолжительный и немигающий, был как у змеи. Гипнотический. Мало кто мог его выдержать: некоторые сотрудники панически его боялись.

– Прошу изложить суть дела, – попросил я.

И Сурков рассказал следующее. В воинской части случаи пьянок были нередкими. Изрядно подвыпившая компания солдат затеяла то ли драку, то ли дедовшинскую разборку в расположении части. В ходе инцидента молодому солдату-салаге были нанесены травмы, а сам Егор – это установлено следствием – ударил солдата по голове табуреткой, после чего тот потерял сознание и упал. Кто-то догадался вызвать машину, на которой потерпевший был отправлен в санчасть. Однако что-то было сделано не так, и пострадавший по пути скончался, захлебнувшись собственной рвотой.

Вина Суркова-младшего и его подельников была очевидной, однако, несмотря на это, отец был настроен решительно: надо сыну помочь. Я выразил ему сочувствие, но одновременно и сомнение в том, что он задумал.

После этого разговора я подумал, что Суркову, вероятно, придется уходить со своей высокой должности, так как в те времена широко было распространено суждение (правда не подкрепленное юридически), что педагог, который не смог воспитать своего сына, не имеет права воспитывать других. А Сурков неоднократно показывал свою несостоятельность как отец.

Первый раз, совершив правонарушение, его сын отбыл на службу в армию.

И вот теперь, второй раз – снова преступление, и суда не миновать.

Увидев, что я не поддерживаю его линию поведения, Юрий Геннадьевич замкнулся, ушел в себя и перестал говорить со мной о сыне. Он что-то явно задумывал, но – что? Догадаться было невозможно. Однако то, что он на самом деле сотворил, резко изменило характер наших отношений.

Вскоре на одном из традиционных совещаний Сурков по договоренности должен был выступить с отчетным докладом о проделанной в течении семестра работе: у нас было принято периодически отчитываться перед коллективом. Когда я, председательствующий, предоставил ему слово, Сурков вместо ожидаемого отчета вдруг начал говорить о своем сыне и своей отцовской просьбе к педколлективу. Просьба его состояла в том, чтобы написать коллективное ходатайство в военную коллегию округа с просьбой смягчить приговор и учесть положительные качества Егора за время его обучения в нашем политехникуме. Такие ходатайства перед судами практиковались довольно часто.

Я был неприятно удивлен неожиданностью выходки должностного лица, которой как-никак был моим первым заместителем. Еще больше я был потрясен попыткой Суркова-отца апеллировать к коллективу, в котором, я был уверен, ни один педагог не мог характеризовать Егора вполне положительно.

Моя реакция была оперативной, решительной и … абсолютно ошибочной. Обращаясь к коллегам, я сказал, что наш коллектив и раньше никогда не обращался в судебные инстанции с какими-либо просьбами, и в настоящее время, не имея ясного представления о трагических событиях, происшедших в воинской части, мы не вправе ходатайствовать о своем бывшее ученике Суркове Егоре. Такой оборот дела, заявил я, вынуждает меня закрыть собрание. И я ушел из актового зала. Что там происходило без меня, не знаю, но ясно, что никакого коллективного обращения без директора принять было невозможно.

А что на самом деле надо было бы сделать, если бы моя реакция была менее эмоциональной, менее быстрой и более взвешенной? (К сожалению, меня иногда отличала плебейская особенность: мыслить «опосля», «задним умом».)

Прежде всего, в сложных ситуациях, директор обязан, не обращая внимания на излишние эмоции присутствующих и возможные нравственные издержки, сохранять полное спокойствие, ясность мышления и действовать сугубо прагматично. Директору нужно было после того, как Сурков изложит свою просьбу, выразить ему сочувствие (я сделал это сразу же), но тут же обратиться к залу и спросить: «Кто из вас помнит учащегося Суркова Егора? Пожалуйста, поднимите руки те, кто обучал и помнит его».

Уверен, из более чем 100 присутствующих руки подняли бы едва ли 7–8 человек. После этого можно было бы спросить: «Остальные преподаватели, которые не знали Егора, могут ли судить о нем со слов его отца, но, не слыша доводов другого отца – отца погибшего солдата?» Думаю, что ответом было бы, по меньшей мере, молчание.

В случае, если бы нашлись желающие поддержать ходатайство Суркова, можно было бы предложить еще один вариант, например, обратиться к залу с таким предложением: «Судить о событиях, которые происходили далеко от нас, в Забайкалье, со слов одного Юрия Геннадьевича, крайне трудно. Прежде чем голосовать за какое-то решение, предлагаю создать общественную комиссию, которая смогла бы более детально вникнуть в существо вопроса и доложить свои предложения на следующем нашем собрании». Думаю, что с таким решением было бы согласно большинство коллег. И вскоре бы выяснилось, что ходатайствовать – не о чем.

Но я поспешил, и это повлекло за собой непонимание со стороны многих моих подчиненных. Да и освобождение Суркова от должности (а он теперь не скрывал, что собирается уходить) несколько подзатянулось.

А сын его Егор был осужден на длительный срок тюремного заключения.

От «фазанки» до профессионального лицея

Мудрость есть дочь опыта.

Леонардо да Винчи

1987–1990

Братск – Иркутск

Директором Строительного училища я был назначен уже в зрелом возрасте. Училище было новым – третий год со дня открытия – и находилось в зоне влияния крупнейшей строительной организации – Братскгэсстроя. Мне была обещана поддержка, и без особых раздумий я принял знаки власти – гербовую печать и книгу приказов – у прежнего директора, который уходил на повышение в мэрию города. Не мешкая, я приступил к работе. Однако ознакомившись бегло с «личным составом» – так принято было называть контингент учащихся, – расстроился. Приглядевшись поближе – расстроился основательно.

Большинство не владело элементарными навыками поведения, не признавало авторитетов ни своих родителей, ни преподавателей, ни старших по возрасту.

«Фазаны» – так называли себя учащиеся, – кроме прочего, бравировали своим повальным нежеланием учиться чему бы то ни было, в том числе, профессии. Однажды в мой кабинет в полном составе пришла целая группа, 6-я. Молоденькая мастерица, комсомолка Светлана Юрьевна со слезами на глазах обратилась ко мне:

– Павел Васильевич, что делать? Они срывают урок за уроком, хамят. Не хотят учиться.

– Почему? – спросил я.

– Не хотим, товарищ директор, – обратились ко мне сразу несколько парней. Манера их обращения отдаленно напоминала лагерную. – Не хотим и всё. Неинтересно.

– Какой профессии вы обучаетесь?

– Точно не знаем, вроде нас учат на каких-то слесарей.

По типовому классификатору их профессия называлась «слесарь промышленного оборудования».

– И что вы хотите?

По ответному молчанию можно было предположить, что пацаны пока сами не знали, чего хотят.

Ещё хуже было положение в 5-й группе. То же – нежелание, но сопровождавшееся более диким противостоянием и даже потасовкой с молодым симпатичным мастером Юрием Дмитриевичем. Они тоже обучались малопонятной для меня профессии слесарь по ремонту автотракторного электрооборудования.

Кто и когда придумал открыть в училище обучение профессиям, которые ни Братскгэсстрою, ни городу были не нужны, оставалось загадкой. На заборах висели объявления: требуются механизаторы – машинисты строительных машин, водители. Наше училище должно было стать училищем строительной механизации, но почему-то не стало. Почему?

Я задумался. Все то, что мне, опытному педагогу с приличным педстажем, было известно о возможностях мотивации учащихся, здесь не работало. Но нужно было действовать. Не просто что-то делать, а создавать такой механизм, который мог бы противостоять дьявольской подростковой вольнице и сформировать условия для нормального развития подростков, какими бы они ни были. Было понятно, что тут не обойтись традиционными репрессиями против злостных нарушителей и вызовом их родителей. Нужно было создавать СИСТЕМУ, такую систему образования, которая стимулировала бы каждого, и каждый – ученик и учитель – мог бы работать на себя и общее дело. И уж что, что, а профессия должна привлекать подростка своей интересностью. Должна работать махина системы, а не только отдельные подвижники. Механизмы системы должны действовать так, чтобы каждый преподаватель, даже самый неопытный, чувствовал себя нужным и важным. Но как это сделать?

Была начата работа по пересмотру номенклатуры профессий, по которым шло обучение. Я начал понимать, к какому конфликту интересов уже привел невнятный подход к выбору профессий.

Для того чтобы сделать нас училищем строительной механизации, нужны были, прежде всего, желание заказчиков кадров, развитая учебно-материальная база, квалифицированные инженерно-педагогические кадры и многое, очень многое другое. Пришлось потратить немало сил, прежде чем большое начальство в Братске и областном центре убедилось, что нужно готовить именно машинистов строительных машин и автомобилистов, механиков и водителей, а не только слесарей. Особенно долго пришлось убеждать, как ни странно, руководителей братских управлений механизации. Одному из них, Сивкову, например, нужны были машинисты трубоукладчиков, к остальным профессиям особого интереса он не проявлял. Но когда я предложил ему временно передать училищу для учебных целей один трактор-кран, он заскучал. Другой начальник Фоменко был не против подготовки машинистов экскаватора и бульдозера, но когда я поставил вопрос о передаче нам (хотя бы в аренду) учебной техники, он сказал:

– У меня все машины в работе. Ни одну снять с линии не могу.

– Но ведь механизаторов можно научить только наездом большого числа часов на машинах.

– Отправляй их стажерами к машинистам в мои подразделения.

– Хорошо, Валерий Александрович. Мы так и будем делать. Однако желательно до выхода на производство дать им на учебном полигоне первоначальные навыки управления механизмами.

– Это твои проблемы.

– Но ведь вам нужны механизаторы, не так ли?

Покровительственно улыбаясь, Фоменко сказал доверительно:

– Прежде чем твои пацаны станут механизаторами, а потом еще отслужат в армии, пройдет года три, а то и четыре-пять. Долгая песня. А учкомбинат за полгода наклепает мне специалистов сколько угодно. – По-своему он был, конечно, прав: кому охота чужие грехи взваливать на себя?

Самым изнурительным оказалось хождение по различным автохозяйствам. Вроде бы никто не возражал против обучения у нас автомобилистов. Но никто не желал вкладываться в нашу базу. Многочисленные автошколы штамповали водителей в большом количестве, и особого дефицита кадров не ощущалось. Поэтому интерес директоров транспортных предприятий ко мне был довольно абстрактным.

Шестаков, областной начальник управления профобразованием, тоже возражал:

– Зачем тебе лишняя возня с шоферами? У вас в городе в двух училищах уже есть автошколы.

– Но ни у кого нет долгосрочной подготовки подростков по этой профессии. Именно подростков.

Мне трудно было объяснить высокому начальнику, что новое, пользующиеся высоким спросом, автомобильное направление позволило бы нам поднять мотивацию учения. (Как показало будущее, приток абитуриентов на это направление через несколько лет превысил все мыслимые расчеты и достигал трех-четырех, а иногда и пяти человек на место. Кроме того, мы успешно использовали не только долгосрочную подготовку, но и собственные краткосрочные курсы водителей как мотивационный бонус для стимулирования обучающихся по другим профессиям.)

Семь пар железных сапог пришлось истоптать мне и моим помощникам прежде, чем удалось и базовиков, и областное начальство убедить разрешить нам подготовку строительных механизаторов и автомехаников. У каждого предприятия и ведомства был свой узкий интерес; никто не хотел раскошеливаться, никто не собирался за «спасибо» передавать нам дорогостоящие машины. «Невидимая рука рынка» пока не работала. (А когда позднее эта «рука» заработала, стало ещё хуже.)

Поскольку главным камнем преткновения было создание в училище учебной базы, пришлось прибегнуть к помощи партийных органов: только партийное руководство хорошо понимало меня и ради защиты интересов подростков готово было употребить власть, чтобы заставить хозяйственников помогать нам. Это был тот случай, когда без партии, её координирующего вмешательства, обойтись было невозможно. С помощью райкома был составлен комплексный план развития училища с точным указанием, какое предприятие за что отвечает.

Другого пути не было. Бюджетных денег на развития как всегда не хватало. Как и у других училищ у нас были и свои, немалые, заработанные на практике, деньги, но почти вся техника в те времена отпускалась предприятиям по специальным нарядам. Нам наряды не давали.

Так обстояли дела с открытием новых механизаторских профессий. В голове были ещё кое-какие задумки, но весь путь дальнейшего развития пока не просматривался. В один из приездов в областной центр я обратился к Шестакову с просьбой отправить меня в Москву на курсы повышения квалификации.

– Что, грамотёшки не хватает, или по Москве соскучился? – осведомился колючий начальник.

– И то, и другое, Дмитрий Васильевич. – И я поведал ему о том, что меня не устраивает сложившаяся в училище система обучения и воспитания, а для её модернизации нужно всё хорошо осмыслить, поговорить с умными людьми.

Шестаков какое-то время раздумывал: я был для него человеком новым, малознакомым. Правда, достаточно авторитетным.

– Что ж, – сказал он, наконец. – Ты человек со своим умом. Если что надумал, доводи до конца. Поезжай.

1989–1990

Москва – Братск

Московские курсы проходили неспешно – в течение двух месяцев. Семинары вели люди знаменитые, среди которых выделялся патриарх профобразования академик Сергей Яковлевич Батышев, человек невообразимо авторитетный, с высочайшими научными званиями. Помимо всего – фронтовик, Герой Советского Союза. Небольшого роста, с простоватой внешностью заводского рабочего, он читал глуховатым голосом свои удивительные лекции о блочно-модульной, ступенчатой организации учебного процесса, теории стадийного обучения. И у меня в голове рождались новые ассоциативные конструкции. Я задавал Сергею Яковлевичу много вопросов, и старый академик терпеливо отвечал.

Кроме теоретического обучения у нас, курсантов, было предусмотрено ознакомление с лучшими учебными учреждениями Москвы. Среди прочих было посещение технического лицея Мосэнерго. В таких заведениях я раньше не бывал. Здесь работало несколько кандидатов и даже докторов наук, мастерские и лаборатории были хорошо оснащены дорогостоящим и весьма дефицитным оборудованием, почти все классы были компьютеризированы. Всё – на деньги Мосэнерго. Всё выглядело добротно, основательно, даже финский кафель в туалетах сверкал ослепительной чистотой. Молодой директор Темник восседал в шикарном кабинете как наследный принц всесильного электрического королевства. Правда, принц всё больше отмалчивался, а когда в редкие минуты открывал рот, выяснялось, что он сильно заикается. Лицей Мосэнерго поразил всех нас, провинциалов, своим богатым оснащением и необычной организацией системы обучения.

Потом еще пару раз в частном порядке я приезжал в этот лицей, разговаривал со многими педагогами, стараясь понять, как работ механизмы управления и мотивации. Так я впервые познакомился с экспериментальным учреждением новейшего типа – техническим профессиональным лицеем.

Пик наивысшей популярности профессиональных лицеев и высших профессиональных училищ (ВПУ) пришелся на начало девяностых годов. В огромной стране рождалась потребность в многочисленных модернизациях стагнирующих производственных процессов и технологий. В свою очередь переход на современные технологии требовал подготовки не просто квалифицированных рабочих, но таких специалистов, которые могли бы обеспечить работу нарождающихся предприятий робототехники, информационных технологий, высокоточного станко – и машиностроения, обслуживание современных машин. И в недрах могучего Госпрофобра родилась инициатива: готовить в училищах по особым экспериментальным программам рабочих-специалистов с повышенным уровнем квалификации и с возможностью получения не только высоких разрядов по рабочим профессиям, но и среднего профессионального образования. Реализация таких программ предполагалась на основе интеграции учебных планов начального профессионального и среднего профессионального образования (НПО+СПО). Первые ВПУ стали появляться на базе продвинутых средних ПТУ в наиболее богатых регионах: в Москве, Ленинграде, республиках Прибалтики и на Северном Кавказе.

К концу курсов в моей голове созрел вполне определенный план действий, и через пару недель по возвращению домой я позвонил Шестакову и сказал, что готов к реорганизации своего скромного заведения в ВПУ.

– Но вы же – бедная фазанка, в которой ни приличных мастерских, ни техники, – стал возражать начальник. – В области есть богатые училища, намного сильнее вас …

– Но ни одно областное ПТУ не собирается стать высшим. А мы готовы. И мы будем первыми. – Я, конечно, лукавил: наша готовность была весьма условной и держалась больше на моих заверениях и, конечно, на том, что в отличие от своих коллег-пэтэушников я неплохо знал особенности второй ступени, то есть ссузов.

– База, материальная база нужна.

– Я переговорил с Ножиковым, начальником Братскгэсстоя, руководителями базовых предприятий – они обещали помочь. Ректор индустриального института Мартыненко предлагает помощь в создании учебных планов … Прошу вас дать добро.

По-видимому, авторитетные имена, которые я произносил, произвели должное впечатления, потому что Шестаков сказал:

– Действуй! Готовь пакет документов.

И я приступил к делу.

На подготовку ушло больше года. Были написаны ходатайства мэра, отцов города и высокого братскгэсстроевского начальства, учебные планы, программы по новым интегрированным специальностям и описание нашей материальной базы, которую мы с помощью базовиков успели немного подтянуть. Мне помогали несколько заведующих кафедрами и молодых профессоров местного индустриального института. Дело понемногу продвигалось. Дважды я летал на консультации в Москву, перезнакомился с множеством начальствующих лиц. Наконец, собрал все необходимые документы, экспертные заключения и привёз в Минпрос РСФСР. Одних учебных планов по каждому из трёх заявленных направлений подготовки было представлено по семь вариантов. От Приагарья мы пока были единственными претендентами.

1991, март

Братск

И вот – первый успех: из Минпроса пришел приказ о преобразовании нашего училища в высшее профессиональное (ВПУ). Нам разрешалось в порядке эксперимента вести обучение на ступенчатой основе. Первое направление подготовки предполагало получение на первой ступени – общего среднего образования и рабочих профессий машинист бульдозера, экскаватора, крана и других строительных машин, на второй ступени (с сокращенным сроком обучения) – среднего профессионального образования и квалификации техник-механик по эксплуатации строительно-дорожных машин. Аналогичными, двухступенчатыми, были еще два направления подготовки: водитель автомобиля, автослесарь (1-я ступень) – техник-механик по эксплуатации автомобильного транспорта (2-я ступень); станочник по металлообработке (1-я ступень) – техник по специальности технология машиностроения (2-я ступень).

Особо привлекательными в новых учебных планах были сокращенные сроки обучения. Это достигалось за счет скрупулезного расчета часов на каждую дисциплину, ликвидации дублирования на второй ступени того материала, который был пройден на первой. В результате, абитуриенты, которые поступали к нам на базе 9 классов, учились: для получения только рабочих профессий и общего среднего образования (в течение 1–3 курсов) – три года, а в параллельных группах для получения на конкурсной основе начального профессионального, общего среднего и среднего профессионального образования (на 1–4 курсах) – четыре года. Но – не шесть лет, как было раньше! Такой подход позволял нам успешно конкурировать с любым техникумом, где были такие же сроки обучения, но отсутствовала основательная, как у нас (и в любом ПТУ), подготовка по рабочим профессиям.

С новым статусом ВПУ мы получали новые стратегические возможности. Для нас это было крайне важно. Я исходил из того, что чем выше статус учреждения, тем выше его престиж, тем более широкими и гибкими учебными планами оно обладает. Но оказывается, не все мои коллеги думали так же.

Пока я занимался стратегическим задачами, на какое-то время были упущены внутренние дела нашего небольшого и пока не очень сплоченного педагогического коллектива. Я с удивлением обнаружил, что против моих планов неожиданно выстроилась неизвестно откуда родившаяся оппозиция. На одном из педагогических совещаний, когда я доложил о достигнутых успехах и дальнейших задачах по подготовке к переходу на двухступенчатое обучение, в зале произошло какое-то движение, после чего с места поднялась одна, известная своей крикливостью, преподавательница и язвительно спросила:

– А зачем нам ваше ВПУ?

Такая постановка вопроса была по сути провокационной попыткой сразу отсечь меня (с «моим» ВПУ) от остальной массы якобы ни о чем не подозревающих коллег. Как можно было догадаться, это была запоздалая реакция группы людей, вдруг прозревших и понявших, что новый статус потребует от них серьёзной перестройки в работе.

Я отвечал, что сегодня этот вопрос не обсуждается, так как решение ходатайствовать о переводе нашего училища в статус ВПУ было принято нашим педсоветом после серьезных обсуждений больше года назад. Путь назад закрыт, можно двигаться только вперед.

Но не удовлетворенная моим ответом и поддерживаемая ропотом единомышленников, дама начала в упор выстреливать в меня вопросы:

– Для новых специальностей нужны новые мастерские. Кто их будет создавать?

– Мы, – вынужден был сказать я.

– Мы не готовы к статусу ВПУ. Где возьмём технику, чтобы готовить бульдозеристов, крановщиков?

– Отчасти вы правы, – отвечал я. – Сегодня у нас пока слабая механовооруженность. Чтобы выйти из трудного положения, мы, как вам известно, стараемся дать учащимся навыки обслуживания техники на производстве, во время практики. Но у нас есть кое-какие заделы и неплохие перспективы для приобретения собственной техники. Большой кубовый экскаватор «ковровец», вы видели, стоит во дворе в рабочем состоянии… Это подарок моего бывшего студента, выпускника политехникума, ныне крупного руководителя… (Имя этого человека сегодня можно назвать – Юрий Мещеряков. Но в 91 году благотворительность подобного рода не поощрялась.) Для того, чтобы учить на нём ребят, нужно найти опытного машиниста. Мы ищем. Но на нашу зарплату найти хорошего машиниста труднее, чем хорошего преподавателя. Далее: 16-тонный дизель-кран с 12-метровым вылетом стрелы мы купили на заводе в Юрге; на днях нам его отгрузят. (Это было результатом весьма рискованной, на грани фола, менеджерской операции, о деталях которой широкую публику я, конечно, не собирался оповещать.) Кроме того, на базе консервации из двух списанных бульдозеров для нас собрали один рабочий Т-130. (Где были найдены деньги, чтобы за всё это заплатить, я тоже не распространялся.) Получился старенький бульдозер, но на ходу. На нас он еще поработает. На днях мы заведем его на наш мехдвор…

– Какой ещё мехдвор, откуда?

– Вы, вероятно, не заметили, что недавно силами наших мастеров был собран новый модуль под теплый гараж. Там уже стоят машины. А рядом – мехдвор …

– Для подготовки техников нужны новые специальные лаборатории. Откуда вы их возьмете? – Дама практически перешла на крик. Но я заметил, что её соратники притихли и вслушиваются в мои негромкие ответы.

– Очень важный и серьёзный вопрос задали вы, уважаемая Нарспи Владиленовна, – начал я, пытаясь толково объяснить то, о чем многие догадывались, но еще не совсем понимали, что их ждет впереди. – Материальная база – это второй по степени важности фактор жизнеспособности образовательного учреждения. Без неё мы обречены…

– А первый? Какой фактор первый?

– А первый фактор – это вы. Да, да, вы лично. Персонально! И все сидящие в этом зале. Именно вы, точнее все мы, преподаватели, мастера и моя административная команда – главная сила. Именно мы будем сообща с помощью базовых предприятий создавать наши лаборатории. Вместе с нашими учениками. План совместных действий с базовиками составлен и находится на рассмотрении Ножикова. Эта работа не на один год. Но мы с вами с ней справимся. Как это делается, я знаю. И вас научу… Чай не впервой…

1991–1992

Братск

Известно, что главный клей, сплачивающий сотрудников, – взаимная ответственность, основанная на доверии. Сегодня же не только во внутрифирменном менеджменте, но и в управлении госструктурами развиваются опасные тенденции всё большего отстранения человека-труженика от участия в решении общефирменных и общегосударственных проблем и превращения его в бездумного исполнителя. Руководителей, чиновников, от федеральных министров до мелких служащих, пытаются поставить в положение исполнителей, безропотно отвечающих за свой участок работы перед вышестоящим начальством, но не имеющих понятия об общем положении дел в организации, стране, и потому не отвечающих за общие дела. Уже сегодня мы являемся свидетелями, а часто и жертвами, массовой безответственности. Всё больше нарастает отчуждение и разобщенность людей. Близкие люди становятся враждебными друг другу.

Стало быть, если я хочу переломить обстановку в нашем коллективе, моя задача, как руководителя, не только в том, чтобы взять на себя ответственность за общее дело – я уже взвалил её на себя, – и добиться доверия к себе, но, главное, – создать атмосферу всеобщего доверия и ответственности.

Любая власть (моя в том числе) должна обладать двумя главными качествами: она должна быть сильной и справедливой. Сила должна быть достаточной для одоления внешних и внутренних противников. А справедливость должна быть основана на тех правовых и нравственных законах, которые приняты в данном сообществе.

Пока в коллективе разброд и шатания, нечего и думать о каком-то единомыслии и единодействии, без которых движение вперед очень проблематично. Можно, конечно, и власть употребить, и кое-когда стукнуть кулаком по столу. Изредка я так и поступал. Но, помня истину о том, что приневолить легче, чем приохотить, я избрал всё же последнее. Однако, чем больше я раздумывал, как это делать, тем всё больше распухала от мыслей голова и воспалялись от напряжения нервные центры. Легче сдвинуть с места и толкнуть железнодорожный вагон (однажды в юности мы с приятелем на спор это попробовали – получилось!), чем враз поднять все глыбы возникших проблем. Я выстраивал в голове варианты различных управленческих решений, советовался со специалистами, искал ответы в умных книгах и, только уверившись в том, что тот или иной вариант оптимален, – выносил его на обсуждение коллег. Такая тактика приучала всех нас, во-первых, к коллегиальному мышлению, во-вторых, к вере в свои возможности. В таких условиях существующая оппозиция всё чаще чувствовала себя востребованной и принимала участие в обсуждении разных проблем. Пустая болтовня в форме «критики с мест» и бесстрашного резания «правды-матки, невзирая на лица» с некоторых пор стала восприниматься как бескультурье.

От сложного к ещё более сложному

Формы бытия свободного человеческого

коллектива – движение вперед,

форма смерти – остановка.

Антон Макаренко

1992, апрель

Братск

Вопросов, требующих немедленного, но системного подхода, была лавина. Я торопился. При всей демократичности (партисипативности) решения иногда принимались поспешно, и как-то одна многоопытная преподавательница, бывшая некогда заведующей районным отделом образования, Лидия Ивановна Шестак, сказала мне:

– Вы слишком стремительны. Часто беретесь за решение задач, не дождавшись результатов выполнения предыдущих решений. Нужно чуть помедленней.

Она была права. Если в своей жизни я страдал от чего-то, то это чаще всего было результатом моей торопливости. И излишней доверчивости (но об этом нужно говорить отдельно).

Были и оппоненты, которым мои реформаторские действия казались излишними. Многим хотелось спокойной жизни, но именно этого я не мог обещать.

– Вы чересчур много на нас наваливаете, – упрекали меня.

– Я учту ваши пожелания, – отвечал я, – и наваливать буду столько, сколько вы сможете вынести. Но мы должны постоянно двигаться. Покой нам противопоказан …

На меня посматривали с недоумением.

– Состояние покоя расслабляет, – пытался я объясниться. – А окружающему нас миру свойственно движение. Мир существует в движении. И только в движении, никак иначе. И мы сможем существовать не просто в нашей работе, но в движении, в непрерывном развитии.

Люди возражали:

– Наши детки не дадут нам покоя. Мы и так сильно напрягаемся, работая с трудным контингентом. Какой уж тут покой?

– Дорогие мои товарищи! – убеждал я коллег. – Мы с вами впряглись в тяжелый воз и тащим его вместе. Такая у нас работа. Но вспомните наш главный принцип обучения: от простого к сложному, от сложного к ещё более сложному. Но посильному. Разве это не значит, что и развиваться мы также сможем только в том случае, если будем ставить перед собой всё более и более сложные задачи. Но задачи посильные …

Мне начинали верить. Мои соратники, в конце концов, смирялись, понимая, что лучше верить, чем не верить, даже тогда, когда они не совсем понимали меня. И я всеми силами старался оправдать их доверие.

Нужно было срочно (желательно, побыстрее) построить новую линию поведения с учащимися. В конце концов, всё, что мы делали, было направлено на пользу или не на пользу наших учеников. Первой и самой сложной проблемой было: как приохотить их к учению? Несмотря на кажущуюся беспросветность, варианты были. Однако многое упиралось либо в ограниченность наших возможностей, либо казалось ускользающе недоступным, то есть метафизическим.

Проблемы мотивации учения беспокоили не только меня, но практически всю нашу профтеховскую систему. Нежелание учиться было почти повальным среди пэтэушников. Причем оно не всегда зависело от избранной учениками неинтересной профессии. Например, 3-я группа обучалась на сварщиков – профессии вполне достойной и интересной, но мотивация к учению в группе была нулевой. Причин того было несколько, в том числе, – и отсутствие необходимой школьной подготовки, и ещё, как ни странно, неудовлетворительное влияние самой подростковой среды. Не раз, посещая уроки, я видел, что самые способные ученики не поднимают руки, стараются «не высовываться». Иногда, встречаясь с парнишкой с подбитым глазом или расквашенной губой, я спрашивал:

– Кто – вас?

На такие вопросы, конечно, ни один уважающий себя «фазан» отвечать не станет. Но время от времени мне удавалось выяснять, что били пацана за то, что он «высовывался», старался учиться нормально, например, выполнять домашние задания. Избиение было обычной реакцией неучей на тех, кто превосходил их умом. Так создавалась ещё и круговая порука группового отлынивания от учебы. Особенно характерно это было для учащихся 1 курса, где преобладали общеобразовательные предметы, а профессиональная подготовка была еще незначительной. Большинство ребят не имело базовых знаний по математике, языкам, физике, химии и, придя в училище, они надеялись, что здесь будет легче. Но в ПТУ они снова встречались с непосильными для них алгеброй, русским языком, снова их доставал закон о среднем всеобуче, и многие оказывались в числе неуспевающих. Этот закон не позволял и нам, педагогам, упрощать учебные планы и освобождать неуспевающих от изучения непосильных, а потому ненавистных предметов. И всё же мы нашли несколько лазеек.

Мы нашли несколько профессий, для получения которых среднего образования не требовалось, и, если, бывало, ученик оказывался в положении безнадёжно неуспевающего, мы переводили его на особый режим, где преобладали профессиональные предметы и производственная практика. Таких ребят приходилось держать в училище до завершения трехлетнего, обязательного, срока обучения. Но главный выход мы нашли в другом.

Известно, что неуспешность в делах порождает неуверенность, демобилизацию внутренних ресурсов и нежелание работать вообще. И, наоборот, малейший успех может окрылить и обнадежить. Учителей учат этому в институтах. Поэтому перед каждым мастером и преподавателем была поставлена задача: работая с материалом всё возрастающей сложности – создавать ситуации успеха. Как можно больше и достаточно часто. Особенно, в группах со слабым контингентом. Такой подход привел к зарождению настоящего движения – движения к успеху. Но, как водится в любых массовых делах, не обошлось без глупостей.

1992

Братск

Однажды во время посещения урока математики в довольно недисциплинированной группе я увидел, как вела себя насмерть перепуганная – не только моим директорским приходом, но и продолжающей свой базар «камчаткой» – преподавательница Амирова. Известный в училище гопник по кличке «Миха», не видя меня, орал на последней парте что-то своё.

– Миша, – обратилась к нему по имени дрожащая от страха преподавательница.

Миха не удостоил её ответом.

– Ми-и-шень-ка-а! – запищала снова Амирова. – Прошу вас вести себя достойно. – У нас было принято обращаться к ученикам на «вы».

– А, ну если просишь, то я – пожалуйста, – снизошел, наконец, Миха, и толстые губы подростка растянулись в подобии улыбки. Его корешки удовлетворенно заржали.

Началась проверка выполнения домашних заданий, но тут же выяснилось, что проверять нечего: никто не решил ни одной задачки. Это обстоятельство не сильно удивило преподавательницу – так было, видимо, всегда, – и она начала проводить опрос:

– Давайте вспомним теорему о прямоугольном треугольнике.

Однако никто ничего не вспомнил.

– Ну, ну, что же вы?.. Теорему называют еще пифагоровы … что?

Тупое молчание.

– Пифагоровы… пифагоровы… что?

Молчание затягивалось.

– Штаны! – вдруг прокричал догадавшийся Миха.

– Ма-а-ла-де-е-ец! – просияла радостная Амирова. Она быстро начертила на доске треугольник с катетами a, b и гипотенузой c. – А теперь давайте сформулируем теорему Пифагора. Пожалуйста. Я жду.

Группа молчала.

– Даю подсказку: квадрат гипотенузы… ну-у-у …

Всё та же безнадёга.

– …квадрат гипотенузы равен сумме… чего?..

Слышно было, как великий грек возмущенно перевернулся в гробу, гремя своими задубевшими от древности штанами.

– …квадрат гипотенузы равен сумме квадратов… чего?..

– …катетов! – победно закричал Миха.

– Мишенька, ма-а-ла-а-дец! – пропела гимн преподавательница и вдруг на высокой ноте объявила:

– Ставлю вам ба-а-а-альшу-у-у-ю пятёрку!

Далеко бы мы зашли, если б и другие преподаватели создавали ситуации успеха таким же образом. К счастью, нормальный здравый смысл всё же возобладал. Рождались всевозможные инициативы по преодолению психологических барьеров неуверенности, применению элементов занимательности, порционной подачи материала и других форм движения к успеху. Родилась, наконец, и целая коррекционная программа под названием «Адаптация».

Мы прекратили упрекать общеобразовательные школы в том, что они виноваты в выпуске неграмотных учеников, и сами взялись за ликвидацию безграмотности в наших стенах. Программа «Адаптация», над которой работали лучшие умы училища, предусматривала входное тестирование первокурсников для выявления элементов их малограмотности с последующим проведением в течении нескольких месяцев дополнительных занятий по ликвидации пробелов в знаниях и щадящего режима обучения. Иного выхода не было.

Поскольку у многих ребят не было внутренней мотивации к учебной деятельности, мы старались, не мудрствуя лукаво, на пути их обучения расставить как можно большее количество своеобразных приманок.

Приманки поначалу были простые и бесхитростные. Например, ученик обучался в группе автослесарей. Мастер ему говорил: «Хотите получить третий или повышенный четвертый разряд?» «Хочу», – отвечал ученик. «А права водителя категории В-С?» «Хочу». «Для этого надо успевать по всем предметам хотя бы на тройки и иметь удовлетворительную оценку по поведению». «А если будут двойки?» «Мы поможем их исправить». «А если я не исправлю?» «Тогда и разряд будет не больше второго, а вместо диплома об окончании училища – только свидетельство о получении профессии». Всё просто и понятно.

Аналогичными были и условия зачисления на бесплатные курсы водителей учащихся из других групп, не автомобилистов, а также – для получения вторых, третьих, четвертых профессий, например, профессий машинист бульдозера, экскаватора, крана. (В начале 90-х годов мы еще могли позволить себе такую роскошь – бесплатное обучение вторым профессиям, позднее, в эпоху рыночных отношений это стало невозможным, и мы стали взимать небольшую плату на расходы, которые не покрывались бюджетным финансированием: на амортизацию механизмов, горючее и прочее.)

Мы вступали в своеобразный сговор с учениками: в обмен на их нормальное прилежание мы обязывались давать им то, что они захотят. В пределах, конечно, возможностей.

Надо ли говорить о том, что мастера и преподаватели стали широко использовать эти приманки для стимулирования учащихся? И всё это работало на общую пользу.

Естественно, всё опиралось на разработанную нами систему внутриучилищных условий и требований, которые мы назвали внутренними образовательными стандартами. Среди них самым важным (впоследствии наиболее критикуемым либеральными чиновниками) был стандарт под названием СТ-1 «Минимальные требования к знаниям, умениям, навыкам и поведению учащихся для зачисления (перевода) их в группы начального профессионального и среднего профессионального образования». Стандарт СТ-1 предусматривал, например, требования к желающему учиться в группе для получения среднего профессионального образования: претендент должен был заработать средний балл за семестр не меньше, чем «3,7» (не такой уж высокий) и оценку по поведению «хорошо». Путем проб и ошибок на протяжении нескольких лет мы эмпирически определили, что средний балл «3,7» является минимально необходимым для получения среднего профессионального образования. Наша практика показала, что тех, кто не дотягивал до этого балла, тащить за уши к дипломам техников не имело смысла.

1993–1995

Братск

Не прошло и двух лет после запуска СТ-1 и других стандартов в работу, как молва о нашей «фазанке» и её справедливых педагогах волной прокатилась по таёжным поселкам от Тайшета до Усть-Кута и даже дальше до ленского поселка Алексеевского. И учиться к нам повалил народ из разных мест. Механизаторы, известное дело, нужны везде.

Надо было видеть потрясенные лица наших первых выпускников середины 90-х годов, закончивших 4-годичное обучение по двум ступеням: они получали положенные два диплома (об окончании начального профессионального и среднего специального образования), а также по два, три, четыре удостоверения о получении квалификации по рабочим профессиям машинист бульдозера, экскаватора одноковшового, крана, водитель автомобиля категории В-С и другим. Несколько ребят умудрились получить дополнительные удостоверения по пяти-шести профессиям.

Успехи в учении окрыляли не только ребят, но и нас, педагогов. Многие стали проблемы мотивации учения изучать глубже, выступать на педчтениях с докладами, писать научные статьи. Дело дошло до того, что наше училище было утверждено в качестве региональной экспериментальной исследовательской площадки по теме «Мотивация образовательной деятельности учащихся». К нам стали наезжать маститые ученые из областных вузов, пятеро наших преподавателей, в числе их и я, поступили в заочную аспирантуру педуниверситета, и наши статьи появились в научных сборниках. Наконец, мы осмелели до такой степени, что стали издавать свой научно-методический альманах «Живая лицейская педагогика».

1991–2000

Братск

Ступив однажды на научную стезю, мы уже не могли остановиться. Перед нами открывались новые горизонты и вставали новые и новые проблемы. Не столько для науки, сколько для собственной практики, мы экспериментально определили, что высокая результативность учебного труда ведет к удовлетворению учащихся и побуждает их снова учиться.

Это открытие слегка ошеломило нас, практиков, своей простотой и важностью. Мы теперь точно знали, что только достижение успехов в учении побуждает ученика учиться дальше. Никакие другие конфеты и сладкие приманки не способны стимулировать подростка так, как успех, особенно, достигнутый в поте лица. И переходящая в веру надежда на то, что новые шаги тоже будут успешными, будет крепнуть с каждым успешным шагом.

Понимая это, мы стали стремиться к тому, чтобы сам процесс обучения постепенно шаг за шагом, ступенька за ступенькой становился для каждого всё более преодолимым. А раз – преодолимым, значит, успешным и потому привлекательным. Мы не раз убеждались на практике, что самых высоких результатов не столько в высокой успеваемости, сколько в стабильном интересе к приобретению знаний, особенно, профессиональных, достигали не те ученики, которых стимулировали отличными оценками, красными дипломами и другими знаками отличия, а те, как правило, из числа твердых «хорошистов», которые настойчиво пытались докапываться до сути новых явлений и отличались от сверстников более широким кругом факультативных интересов. Результаты (получение высоких баллов, дипломов) для них, конечно, были важны, но определяющим являлся интерес к самому процессу узнавания, к преодолению трудностей, к выходу на новые возможности познания.

Изучая тему, мы определили факторы мотивации учения, то естьпричины, существенные обстоятельства, движущие силы, способствующие активизации мотивов, ситуативных стимулов, побуждений, интересов, склонностей, которые, в свою очередь, могли существенно повлиять на учебную деятельность.

В ходе анализа источников и оригинальной исследовательской работы нами были выявлены некоторые факторы мотивации учения, среди которых были и хорошо изученные, и новые, мало изученные, и совсем неизученные: фактор увлеченности или познавательного интереса; осознание цели; профессиональная направленность; наличие у учащегося необходимых для учения базовых знаний; новизна изучаемого материала; преодоление посильных трудностей; потребность в достижении и избегании неудач; фактор устойчивости Я-концепции; поддержка окружающих; влияние личности педагога; влияние референтной группы; уверенность в собственных возможностях, самоуважение; справедливая оценка успехов; позитивное и негативное подкрепление; непрерывный характер образования; сохранение уровня стабильности учения в условиях возрастающих трудностей непрерывного образования; сохранение учащимся образовательного статуса, соответствующего уровню его притязаний и другие.

Для учащихся, оказавшихся в потоке непрерывного обучения само это обучение стало важнейшим фактором мотивации.

Наше экспериментальное исследование значимости различных факторов обучения показало, что доминирующим является мотив профессиональной направленности, а не традиционный познавательный мотив. Выяснилось, что если профессиональные интересы ученика соответствуют его характерологическим особенностям, то при правильном выборе профессии у него формируется положительное отношение к ней, которое может сильно мотивировать его учебную деятельность.

Но чтобы запустить всю эту махину факторов мотивации, надо было создать соответствующую питательную среду, в которой работали бы, взаимодействуя, педагоги и ученики. Главными компонентами этой среды должны были стать законы, принципы и методы педагогики любви.

На пути к педагогике любви

Мудрая любовь к детям – вершина нашей педагогической культуры, мысли и чувства.

Василий Сухомлинский

1987–1988

Братск

Педагогика любви – новое направление работы – родилась в нашем коллективе как реакция на общественные искривления, которые нам, именно нам, учителям, предстояло исправлять. Поскольку я уже не раз писал об этом в своих работах, ограничусь здесь кратким рассказом об общих подходах.

Как любому педагогу, мне было хорошо известно, что дети, ученики, нуждаются не только в повышенном внимании к себе. Они испытывают постоянную потребность в любви. Даже не осознавая это, они всегда ждут от нас, учителей, родителей, старших товарищей, проявлений любви. Это – обычные дети, обычные школьники, обычные студенты.

Но когда я познакомился с учащимися Строительного ПТУ, понял, что они не просто необычные. Это были дети, в большинстве своем брошенные обществом на произвол судьбы. Дети с повышенным потенциалом агрессии, некоторые с признаками низкого умственного развития. Как правило, плохо адаптированные к общественной среде. Было ясно, что они недополучили главный компонент жизни – положенный каждому живому существу заряд любви.

Ихнедолюбили!

Это были дети, обделённые судьбой. И эта обделённость продолжала преследовать и уродовать их в подростковом и юношеском возрасте.

Что делать? Что нам, педагогам, было делать с нелюбимыми и нелюбящими детьми?

Возлюбить их, следуя заветам Христа? Легко сказать, а как это сделать, думал я, едучи рано утром на работу, если каждый день они преподносят массу сюрпризов: хамство, матерщину, неповиновение, мордобой? Как быть в случаях проявления беспричинной злобы и жажды разрушения? Почти всегда эти взрывы агрессии происходили в одни и те же периоды: в сентябре-октябре, когда появлялись новые учащиеся, дикие, не приученные к нашим порядкам, и иногда почему-то – в феврале-марте. В первые годы становления училища проявлений бессмысленной жестокости было так много, что я временами с трудом сдерживал кипевшие страсти.

Когда я встречался со случаями варварства, то пытался объяснить их некоей жаждой разрушения, которая под влиянием таинственных гормонов неожиданно вспыхивает и выражается в желании уничтожать, ломать. После акта выплеска энергии, как правило, должен наступать катарсис. Разрядка. Однако в нашем училище можно было наблюдать в течение нескольких недель подряд зверские деяния. Очевидно, мы имели дело с неконтролируемым выбросом дикой энергии, но почему-то катарсиса не наблюдалось. Закономерно здесь было только то, что случаи немотивированного разрушительства были характерны для подростков с низким уровнем интеллекта. Возможно, это массовое озверение было ответной реакцией ущербных детей – их местью за своё отторжение из обычного общества.

Как-то утром мы обнаружили неимоверное количество разбитых и разрезанных оконных стекол (как выяснилось, это было следствием использования учениками после практики в токарных мастерских твердосплавных напаек к резцам), а также – множество поломанных электрических розеток и выключателей (результат занятий у нас в секции каратэ). Было тяжко, казалось, что это – проявление массового психоза. Забыв обо всех своих проповедях любви, я сказал мастерам на утренней планерке:

– Приказываю через десять минут построить весь личный состав на линейку. – Мы тогда еще по пэтэушным традициям проводили линейки. – Будем наказывать, применять десятисмертие, – добавил я строго.

Никогда раньше ни о чем кровожадном я не помышлял, а тут в отчаянии подумал: наверное, пора применять чрезвычайные меры. Пора, пора. Воздать должное – око за око, зуб за зуб. Поскольку в то время в училище на учете состояло несколько десятков учащихся, уже совершивших правонарушения, то предполагалось именно в отношении этих, как мне казалось, наиболее отъявленных предпринять какие-то особые карательные меры и тем устрашить остальных.

Я мучительно размышлял, как же их наказать, чтоб впредь неповадно было. Но чем больше думал, обуреваемый противоречивыми желаниями, тем больше склонялся к выводу, что ответная жестокость вряд ли надолго вразумит моих воспитанников, а вот к росту новых нарушений приведет точно.

Пока я так размышлял, в кабинет вошла Г. А. Чумаченко, работавшая в то время завучем, человек редкой проницательности, смелости и доброты.

– Мы, – сказала она, – столько сил потратили на то, чтобы убедить учеников в нашей доброте и любви к ним. Неужели сейчас, после всего того, что они натворили, мы разрушим их веру в нас? Прошу вас, не прибегайте к жестоким мерам.

Я еще колебался, но все же, в конце концов, вынужден был сказать:

– Хорошо, Галина Александровна. Десятисмертия не будет.

Потом мы с нею по очереди в течение двадцати минут кричали в притихшую толпу мальчишек наши несвязные речи о совести, о нашей ужасающей бедности, о недопустимости вандализма и еще о чем-то. Видимо, дети почувствовали в наших словах не только ярость, но и настоящую человеческую боль за общее дело, потому что когда я стал их допекать:

– Почему вы так озлоблены? Почему все разрушаете в нашем с вами общем доме? Мы с вами можем поступить так же жестоко, но мы этого не хотим. Мы не хотим вечно вас наказывать. Знаете, почему? Потому что мы стремимся быть с каждым из вас, как равный с равным. Мы хотим с вами дружить. Смотрите на нас внимательно, ведь мы к вам идем с добром… А вы все кромсаете. Почему? – я чувствовал, что меня слушают очень внимательно.

Было тихо. И тогда из строя вышел командир 4-й группы и, не отвечая на мои вопросы, хмуро сказал:

– Дайте срок – мы все исправим.

Мы не стали унижать ребят разборками и выяснениями, кто виноват, и через несколько дней они, с помощью мастеров, все отремонтировали.

Инцидент был исчерпан. Возможно, у этой истории был бы другой конец, если бы не два судьбоносных обстоятельства: во-первых, наш коллектив, несмотря на столь тяжкие случаи, накопил изрядную инерцию добра и, исповедуя закон первичности любви, уже стоял на позициях добротолюбия и отказа от насилия в ответ на насилие.

Второе обстоятельство – это наличие в коллективе таких ангелов-хранителей, как Г. А. Чумаченко. Дай Бог, чтобы в моей жизни всегда были такие люди, особенно в трудные минуты, когда готов совершить непоправимую ошибку, а ангел-хранитель придет и скажет так же, как тогда Галина Александровна: «Я прошу вас этого не делать». Скажет, не боясь директорского гнева. А потом встанет рядом и будет верной помощницей…

1988–1989

Братск

Поскольку проповеди ненасилия и любви – поначалу это были именно проповеди – очень медленно, но все же привлекали всё большее и большее число адептов, такое понятие как любовь (речь идет о братской любви к ближнему) из средства вынужденной самозащиты постепенно становилось идеологическим, мировоззренческим и, наконец, методологическим инструментом нашей работы. Всё большее число педагогов начинало понимать, что никакие самые совершенные методики, никакие стимулирующие мероприятия не помогут, если мы не научимся любить.

Выход был один – полюбить наших воспитанников, невзирая на их агрессивность, хулиганские выходки, отвращение к учебе и постоянные демонстрации неповиновения. И любить так, как будто жизнь начинается с белого листа. Любить и прощать. Учить, терпеть их выходки, прощать и снова любить. И показывать нашим детям, что мы вместе с ними, любя, можем сделать еще много всякого добра и нашу совместную жизнь сможем сделать достаточно интересной.

Для начала надо было иметь большое, очень большое терпение. И хорошее здоровье.

Было очевидно, что наши «фазаны» нуждаются в любви больше, чем обычные дети. Мы поняли, что только любовь есть то средство, при помощи которого можно заниматься их воспитанием. Без этого средства не то, что работать, приближаться на безопасное расстояние к нашим ученикам было невозможно.

Было также замечено, что чем чаще и больше в ответ на хроническое вранье, грубость, хамство и прочие проявления активности наших детей мы демонстрировали неизменную доброжелательность и несокрушимое спокойствие в сочетании с подобающей строгостью, тем всё чаще и всё больше мы сами стремились это делать снова и снова. Никаких заискиваний, никакого панибратства, никакого попустительства. Кодекс учащегося будьте любезны выполнять от и до. Не можете – поможем, не знаете – научим. Никаких натягиваний троек не будет – нужно пахать. А мы поможем. И мы чувствовали, что наш мир медленно, очень медленно меняется: ученики становятся чуть спокойнее и чуть-чуть вежливее, а мы, педагоги, – более терпимыми и уверенными в своих действиях.

Так родились наши первые, азбучные представления о педагогике любви. Позднее были сформулированы концептуальные основы и принципы педагогики любви, закон первичности любви, новые мотивационные подходы к профессиональному обучению и воспитанию.

Мы провозгласили основным законом нашей жизни закон первичности любви, согласно которому энергия любви является изначальной, первичной, первородной основой бытия, а любовь как личностная способность первична в жизни человека, и она в значительной мере определяет характер его поступков.

Педагогика любви утверждала любовь не просто как необходимый компонент образования. Любовь была названа главным педагогическим средством обучения, воспитания и развития человека. А главной целью педагогики любви было провозглашено воспитание Человека любящего, или Человека любви (Homo amans), которому должны быть присущи такие качества, как любовь к другим людям, миролюбие, добродушие, доброжелательность, сострадательность, эмпатия, терпимость.

Но если мы признаём, что любовь – это не только чувство, а средство воздействия одного человека на другого, значит, она, любовь, должна обладать неким энергетическим потенциалом. Я предположил, что этот потенциал должен быть в основе проявлений любви, и назвал его энергией любви.

Итак, мы поставили задачу – воспитание на основе законов и принципов педагогики любви. Исходными положениями для выполнения этой задачи стали следующие гипотетические допущения: любовь есть не только чувство, эмоция, но и энергия – жизненная энергия, или энергия любви. Жизненная энергия рождается в результате взаимодействия двух противоположных начал: «положительной» энергии, которую мы привычно называем любовью, и «отрицательной» энергии ненависти (агрессивности). Жизненная энергия (энергия любви) первична и является основой существования Мироздания, то есть всего живого; она присуща человеку с момента его зарождения; с годами в процессе жизни человека эта энергия может либо возрастать, либо уменьшаться, – во многом это зависит от самого человека. Поток энергии любви одного человека оказывает биоэнергоинформационное воздействие на других людей и существ.

Потенциал энергии любви является главным педагогическим ресурсом, используемым в процессе обучения, воспитания и развития человека.

Возник вопрос: откуда у человека берется потенциал энергии любви?

Поначалу думалось, что дело в генах: одному Бог дает большую энергию и большую способность любить, другому – то же, но поменьше. Возможно, и так. Но выяснилось, что кроме генов на потенции новорожденного оказывают сильнейшее влияние факторы внешней среды, особенно, условия его рождения, вскармливания, воспитания, его взаимоотношения с матерью, отцом, окружающим миром и другое.

Действительно, Бог, или Природа, каждому младенцу дает какие-то первоначальные импульсы любви. Более того, энергия любви появляется в человеке еще в утробе матери, до его появления на свет, а после рождения, особенно в период кормления ребенка грудью, эта энергия, как было доказано многочисленными научными наблюдениями, либо быстро прирастает, либо угасает. Оказалось, что именно мать – причем только любящая мать! – в период кормления младенца грудью дает ему огромный заряд энергии любви. И этот заряд настолько важен для последующего развития человека, что он так или иначе действует в человеке в течение всей жизни.

В дальнейшем каждый индивид, имея в себе с младенческого возраста большой или небольшой заряд энергии любви, способен либо увеличить его, либо уменьшить.

1990, февраль

Что такое умный человек? Это человек, перед которым много, очень много раз, возникали трудные и сверхтрудные проблемы, задачи, ситуации, и он, упорно преодолевая собственные немощи, лень, неумение, незнание и мобилизуя свои ресурсы, снова и снова все-таки находил искомые решения.

Что такое добрый человек? Это человек, который в результате многих проб и ошибок научился преодолевать зло и неприязнь к другим людям, удерживать себя от дурных поступков и творить добро даже тогда, когда оно ему не выгодно.

Что такое любящий человек (homo amans)? Это человек, который в результате воспитания и самовоспитания аккумулировал и продолжает накапливать мощный потенциал энергии любви и излучает её в окружающий мир, вопреки возникающим побуждениям к враждебности, агрессивности, нелюбви.

Талмуд в отличие от Библии и Корана проповедует большую свободу действий и предприимчивость людей. Избранный богом Иеговой иудейский народ следует предписаниям Талмуда. Так принято считать.

Но вот сегодня из уст известнейшего писателя, мэтра и заслуженного любимца публики Михаила Жванецкого я слышу, какв одной из реприз его литературный герой-еврей обращается к своей тёще: «Софья Генриховна… старая паскуда… старая проститутка… тупая безмозглая корова».

И я понимаю, что это не просто какая-то вольность, свобода обращения между младшим и старшим поколением. Это то, что и в моем обиходе, и в культуре моего народакатегорически неприемлемо.

1991–2010

Братск

Здесь нужно упомянуть о системе ценностей, которыми мы руководствовались.

Система возникла не сразу. В первые годы мы использовали тот набор нравственных норм, которые сами постигли ещё в советской школе – правила для учащихся, катехизис учителя, «Моральный кодекс строителя коммунизма», – также Иисусову Нагорную проповедь, заветы мудрых людей. По мере нашего развития рождались, из года в год переписывались и совершенствовались такие главные для нашего коллектива документы, как Педагогический кодекс и Кодекс ученика, в которых, наряду с юридическими нормами, прописывались правила поведения и нравственные основы нашей жизни. Кроме того, разрабатывались и другие локальные акты, в которых содержались рекомендации и алгоритмы поведения и деятельности в разных ситуациях.

Естественно, мы руководствовались главными этическими ценностями, такими, как ценность жизни и разума, свобода воли, и проповедовали общепризнанные добродетели: порядочность, доброту, любовь к ближнему, честность, справедливость, нестяжательство, скромность, смирение и прочие.

Одной из фундаментальных основ педагогики любви была признана сама Любовь — энергетическое начало мира. Любовь рассматривалась нами как первичная, всеначальная энергия (эзотерики называют её психической энергией). Она участвует в создании и развитии Универсума, различных форм разумной жизни, в том числе – человека.

Принцип любви, данный нам в виде заповеди Иисуса Христа «…как Я возлюбил вас, так и вы да любите друг друга», предписывает нашу энергию направлять на развитие у детей энергетического ядра – жизненной энергии. Главная задача педагога любящего – пробуждать у учащихся потребность учится любви и наращивать собственный потенциал энергии любви.

Провозгласив целью педагогики любви воспитание Человека любящего, мы заявили, что другой базовой ценностью является Личность Человека со всеми её достоинствами и недостатками, причем Личность как взрослого, умного и сознательного человека, как и Личность подростка. В связи с этим мы вынуждены были признать и Культ Личности (при всём том, что это понятие изрядно затрёпано безответственными политиканами) любого человека, а, следовательно, и каждого ученика, и каждого педагога. И поэтому, как следствие, педагогика любви требует в каждом воспитаннике, большом или совсем малом, признавать Всеми Уважаемую Личность.

На первый взгляд может показаться, что я рассказываю о привычных, не очень-то новых и не оригинальных понятиях. Однако признание означенных культовых ценностей проходило в нашем коллективе совсем не единогласно. Несмотря на директорский нажим с мой стороны, сопровождаемый научными выкладками и убедительными доказательствами, некоторые педагоги, особенно, молодые мастера, долго их, ценности педагогики любви, не то, чтобы не признавали, нет, просто считали неким излишеством. Педагогической блажью.

Не все понимали, что дети склонны считаться с нами постольку, поскольку мы считаемся с ними.

На одном из родительских собраний интеллигентный папаша обратился ко мне с вопросом:

– Скажите, у вас как принято обращаться к ученикам?

– В профлицее, – объяснял я, – положено обращаться к ученику по имени или фамилии.

– На «ты» или на «вы»?

– На «вы».

– Это где-то зафиксировано?

– Да, это записано в Правилах внутреннего распорядка, которые висят в учебном корпусе на видном месте.

– Ваши мастера знают об этих правилах?

– Конечно, правила доводились каждому под расписку.

– В таком случае, объясните мне, почему мастер Павлова сказала моему сыну Артему, ученику второго курса: «Ты – недоросль, еще не дорос до того, чтобы я тебе выкала?»

Такие неудобные вопросы время от времени выкатывались в мой адрес. Я принес свои извинения оскорбленному парню и его отцу и пообещал разобраться в инциденте.

На следующий день покрытая багровыми пятнами Павлова давала мне объяснения:

– Простите меня – не сдержалась. Этот Артем – прогульщик и двоечник. Он сбегает с уроков, подстерегает в туалете первокурсников и трясет с них деньги …

– Да, печальная история, – согласился я. – Но кто бы он ни был, вы не имеете права ему тыкать, да еще – обзывать … Вы забыли о принципах педагогики любви.

– Да, я виновата.

– Плохо то, что вы нарушили главное предписание Педагогического кодекса …

– Простите.

– Объявляю вам замечание. Пока устное и то только потому, что знаю вас, Тамара Петровна, как добросовестного педагога, любящего детей. Но на будущее – поостерегитесь… Обращаться к ученику на «вы» и уважать его как личность – это не просто дань вежливости. Это наша должностная обязанность… Что касается неудовлетворительного поведения этого Артема, подготовьте докладную записку на него, его объяснения и прочее. Вызовем на ковер, на совет руководства. Его папу мы тоже пригласим.

Однако не только неопытные мастера, нередко и старые педагоги сомневались в целесообразности «выкания» и возвеличивания личности подростков. Почему-то многие считали и до сих пор считают, что подросток, только достигнув совершеннолетия и проявив себя в общественной жизни, может считаться личностью. Путаница исходит ещё и от психологов, которые считают, что ядром личности является её самооценка, а последняя строится на оценках индивида окружающими. Время от времени коллеги возражали мне:

– Подросток и, тем более ребенок младшего возраста еще не является полноценной личностью, его самооценка еще не вполне сформировалась. Что касается уважения, то каждый человек должен заслужить у общества, чтоб его уважали. Многие из наших «фазанов» пока этого не заслужили.

Мой ответ всегда был однозначным: я категорически не согласен с подобными утверждениями. Нельзя видеть в ребенке-воспитаннике только будущую личность, которая сможет стать таковой де факто толькопосле вступления во взрослую жизнь. Нельзя думать, что несовершеннолетний подросток еще не является личностью, – это серьезнейшее заблуждение. Заблуждение крайне вредное. Поскольку официальная наука связывает зарождение личности с возникновением сознания, то нет сомнения в том, что сознание присуще даже грудному ребенку. Поэтому те, кого мы воспитываем в наших образовательных учреждениях, безусловно, являются личностями. Что касается нашего отношения к этим личностям, то оно складывается в зависимости не только от того, понимаем ли мы, что наш ученик живет полноценной жизнью уже сегодня, когда он еще не достиг ни гражданской, ни профессиональной зрелости, но и – в зависимости от нашей педагогической культуры. Даже не владея инструментарием гуманистической педагогики (более известной у нас в России как личностно ориентированная педагогика, которая «центрирует» работу педагога на личности учащегося), любой хороший воспитатель, обладающий элементарной педагогической культурой, строит свои отношения с учениками на основе уважения и справедливых требований к их личностям. Те же, кто еще и возвышает ученика, признавая в нем Личность, да еще и Всеми Уважаемую, – это, конечно, наши люди – педагоги любящие.

Долгое время, годы, понадобились на то, что чтобы разобраться, какой смысл следует вкладывать в понятия Культ Личности, Всеми Уважаемая Личность.

Между многими преподавателями, мастерами и учениками устанавливались близкие, доверительные отношения. Рождающиеся не глазах взаимное дружелюбие, товарищество и доверительность были намного ценнее, чем внешние формы взаимоотношений. Официально продолжались проповеди принципов, касающихся возвеличивания Личностей учащихся одновременно с Личностями педагогов и требования неукоснительно следовать этим принципам: великого макаренковского принципа единства требований и уважения; товарищества, т. е. равенства учителя и ученика; согласования собственных интересов с интересами общества; доверия; взаимности: «И как хотите, чтобы с вами поступали люди, так и вы поступайте с ними» (Лк 6:31). Но при этом одно правило никогда не дискутировалось, и строго требовалось безусловное его выполнение: абсолютный, категорический запрет посягательства на честь и достоинство Личности, независимо от того, кто эта личность – закоренелый двоечник-второкурсник или круглый отличник, никому не знакомая уборщица или всеобщий любимец-педагог.

Мы исходили из общего постулата: человеческая культура – это, прежде всего, система разумных запретов и ограничений.

Поиски новых путей

1991–1992

Москва – Мамонтовка

Когда в начале 91-го мы получили статус высшего профучилища (ВПУ), нас, учреждений нового типа в стране было чуть больше восьми десятков. Популярность их однако росла так быстро, что уже через год число ВПУ превысило две сотни. Кто-то наверху спохватился: слово «высшие» применительно к бывшим «фазанкам» показалось чересчур претенциозным. И решено было всех подровнять и переименовать в профессиональные лицеи и колледжи. Нас тоже преобразовали в профессиональный лицей, оставив, правда, прежний правовой статус без изменений.

Наши дела шли в гору, в московских кабинетах нас, провинциалов, принимали радушно, но мы чувствовали по малозаметным признакам, что под нас кто-то копает. Пока был могучий Госпрофобр, мы твердо знали, что профтеховцев сверху поддерживает сильная рука. Но когда после распада Советского Союза начали соединять Минвуз, Минпрос и Госпрофобр, стало понятно, что между бывшими образовательными монстрами начнется грызня. Прежде всего – грызня из-за денег, потому что на горизонте забрезжил мутный рассвет «рыночных отношений».

Мы, люди, выросшие при социализме, хорошо знали одно правило, которое помогало самосохранению в самых трудных условиях: чтобы выжить – надо объединяться. Объединяться со всеми, с кем можно.

Мы начали объединяться в ассоциации. Сначала я вступил в ассоциацию профлицеев и колледжей, которую возглавил некий чиновник из Минобразования. И сразу же попал на конференцию, проходившую в подмосковном поселке Мамонтовка.

Дело было зимой. Я с трудом разыскал занесенный метровыми снегами пансионат, в котором расселили участников конференции. Что-то у организаторов не заладилось с самого начала: в номерах температура не превышала плюс 12 градусов – холодновато. Плохо было и с питанием.

Мой сосед по номеру Окоёмов, директор крупного металлургического лицея из-под Магнитогорска, краснощекий спортивный мужчина, достал из пузатого портфеля поллитровку зубровки и шмат сала. Я достал палку колбасы.

– Давайте за знакомство, – предложил он и разлил напиток по стаканам.

Мы выпили, заели салом и колбасой. Вроде стало немного теплее. Разговорились. Владимир Ильич Окоёмов был не новичок: в нашей системе он работал два десятка лет, хотя было ему чуть за сорок. По рассказам коллеги я понял, что его «фазаны» мало отличаются от моих.

– Я надеюсь, что преобразование моего училища в лицей подстегнет всех – и учеников, и преподавателей. Ребятам мы откроем реальный путь для получения не только рабочих профессий, но и дипломов техников. Педагоги освоят новые программы. Дело стоящее.

Мы с соседом попили еще горячего чаю и спать легли уже за полночь. Но холод всё же достал. Пришлось вставать, напяливать на себя всё, что было. Сон всё равно не шёл.

На следующий день заседания не начались, и полуголодные участники бродили по безлюдному дачному поселку, пока не догадались на электричке поехать за провизией в ближайший городок Пушкино.

Странным было это сборище и по составу участников, и по обсуждаемым проблемам. Когда работник Минобразования чиновник Нырко, он же президент ассоциации, на третий день объявил начало работы конференции, сразу стало понятно, что разговор пойдет обо всём и ни о чем. Один из докладчиков, лысый и очень толстый мужчина, с трудом взгромоздился на трибуну и представился как директор профлицея с Урала. Он рассказал, что у его лицея имеется завод по выпуску ширпотреба, на заводе есть своя вагранка, литейный и штамповочный цеха, какие-то еще. Работает 300 рабочих.

– Но главное, – сказал толстяк, – это учащиеся. Наша задача – дать им повышенные разряды.

Так, с этим понятно. Другой выступающий был из Архангельска. Он рассказывал, что у его учебного заведения профиль – лесной:

– Мы готовим рабочих-лесорубов, но по особым программам и младших инженеров для отрасли.

Ни в тот момент, ни годы спустя никто так и не узнал, что это за квалификация такая – «младший инженер». Но мода на них почему-то держалась долго.

Следующий оратор был знатный директор из Забайкалья Бородин. Позднее мы с ним сошлись близко: Николай Семенович оказался компанейским человеком, очень мудрым педагогом и хозяйственником в одном лице – такое сочетание редко встречается. Он начал рассказ о том, что его агролицей владеет землями в несколько сотен гектаров, фермами, детскими садами, училищем и филиалом сельхозинститута. Агролицей готовит не только механизаторов и техников, но интегрируется с вузом для подготовки специалистов с высшим образованием: агрономов и инженеров. Бородина слушали плохо, потом почему-то и вовсе зашумели, захлопали, и он в расстроенных чувствах сошел с трибуны, так и не закончив своей речи.

Куда я попал? – думал я. Это же сумасшедший дом. Собрались одни богачи, и каждый поет о своем.

Неужели, размышлял я, у профлицеев может был такой широкий диапазон подготовки: от рабочих до младших инженеров и выше? Нет, что-то тут не так.

Потом началась какая-то свара, в которой я ничего не понял. Зал начал шуметь и раскололся на две группировки.

Кононец, известный директор речного лицея из Ростова-на-Дону, призвал своих сторонников уйти из зала вместе с ним. Не понимая, что к чему, я последовал за ним.

1992

Москва – Ростов-на-Дону – Ставрополь

Так я попал в ряды Ассоциации профессиональных лицеев России, президентом которой был Кононец, высокий осанистый, резкий в разговоре мужчина. Из донских казаков. На одной из следующих конференций, в Ставрополе, я ближе познакомился с Николаем Александровичем и был официально принят в состав новой Ассоциации, а год спустя избран её вице-президентом. География лицеев, членов Ассоциации, была обширна: Ростов-на-Дону, Москва, Уфа, Ставрополь, Екатеринбург, Красный Чикой (Забайкалье), Калининград, Качканар, Красноярск, С.-Петербург, Старый Оскол, Шахты, Тирасполь (Приднестровье), Липецк, Хасавьюрт, Баку (Азербайджан), Челябинск, Тюмень и т. д.

Во многих из этих мест проходили научно-практические конференции нашей Ассоциации. Уровень конференций был высокий. На каждой присутствовали высокие чины из Москвы и кто-то из именитых ученых – наши профтеховские академики Беляева, Новиков, Ткаченко. В Москве мы группировались либо вокруг профлицея Мосэнерго, где директорствовал по-прежнему Темник, либо в нашей неофициальной штаб-квартире – Институте развития профобразования (ИРПО), где директором был профессор Смирнов, либо в секции профессионального образования в Российской академии образования у академика Новикова. Участие в работе Ассоциации было для меня хорошей школой.

Но главная беда, которая преследовала профлицеи – при общей разбросанности интересов и учебных программ, – была в том, что у нас не было своего авторитетного научно-методологического центра (он так и не смог сформироваться в течение двух десятков лет), который определил бы четкие требования к содержанию разных ступеней образования – того, что позднее получило название образовательных стандартов. Для меня при составлении интегрированных учебных планов исходными документами были действующие государственные программы профобразования по рабочим профессиям и среднего специального образования по родственным специальностям. Отступления – шаг влево, шаг вправо – от этих программ, по моим понятиям, было недопустимо. Но не все мои коллеги считали так же.

В течение двух десятилетий профлицеи работали в режиме эксперимента (пока их, в конце концов, не прихлопнули в 2008 году), и все годы некоторые экспериментаторы, в зависимости от того, кто как понимал, сочиняли собственные учебные планы, временами допуская вольности: то обрезали количество часов на общеобразовательные или общетехнические дисциплины, то уменьшали периоды практики на производстве, то дипломное проектирование неоправданно заменяли госэкзаменами. Это привело к тому, что, несмотря на очевидные достоинства учреждений нового типа, уже в конце 90-х годов федеральным министерством образования был издан ряд циркуляров, ограничивающих их возможности, а в начале 2000-х предприняты настойчивые попытки запретить им реализацию программ ссузов.

Как-то в Ставрополе в очень продвинутом профлицее я познакомился с симпатичной преподавательницей экономики. Она с восторгом рассказывала о своих третьекурсниках и интересных работах, которые они провели.

– Что это за работы? – поинтересовался я.

– Это курсовые работы? – ответила дама.

– Можно их посмотреть?

– Конечно. – Из шкафа были извлечены несколько десятков исписанных толстых общих тетрадей.

Я стал их просматривать. На титульных страницах были написаны имена и фамилии учащихся и ниже: «Курсовая работа». Приписка серьёзная. Однако ни курсовых заданий, ни каких-либо расчетов обнаружить не удалось. Были только разделы: «Основные фонды и оборотные средства», «Себестоимость и стоимость ремонтных работ», «Цены» и прочее. И многостраничные записи.

В недоумении я спросил:

– Это что – конспекты ваших лекций?

– Нет, это самостоятельные работы ребят над источниками – учебниками и монографиями специалистов. Результат их творческого поиска за год.

Ого, мелькнуло в голове, даже – «творческого поиска».

– А разве техникумовская программа по экономике не требует в курсовых работах выполнять расчет смет на возведение объектов, стоимости работ, расчет экономической эффективности внедрения новой техники?

Моя коллега немного замялась:

– Мы решили идти другим путем.

Кто ж тебе это позволил? – подумал я. Но вслух сказал:

– Советую вам еще раз внимательно просмотреть типовую программу ссузов по предмету. И не отступать от неё.

1992

Ангарск

Хуже было, когда таким же путем шли начальствующие особы. На семинаре в Ангарске один из директоров только что созданного профлицея начал рассуждать о том, что неплохо было бы на второй ступени (СПО) сократить объемы курсового проектирования, а дипломные проекты заменить на госэкзамены, – ученики не справляются с необычными видами работ. Его тут же поддержал наш областной начальник отдела начального профобразования Митрохин:

– Сокращайте ненужное проектирование и общий объем среднего специального образования – мы вас поддержим.

– А что нужно делать? – возник недоуменный вопрос.

– Усильте профилирующие дисциплины по подготовке рабочих повышенных разрядов, – объяснил Митрохин. – Откажитесь от подготовки техников.

– Рабочих высоких разрядов, – не выдержав, поднялся я с места, – можно готовить и в обычных ПТУ, если немного удлинить сроки обучения. Для этого не нужно иметь статус лицея. Профлицеи для того и создавались, чтобы готовить особых рабочих, имеющих квалификацию техников. Но – полноценных техников, а не урезанных. – Области нужны рабочие, а не техники…

– Нет, это не так: нужны и те и другие, – горячился я. Однако дальнейшие споры были бессмысленны, так как мы вторгались в малоизвестную для нас область высокой политики, где хозяевами были недоступные для нас персоны.

1993

Москва

Вокруг профлицеев, как любого нового дела, возникало много споров. Даже по численности обучающихся были разногласия. На одной из конференций нашей Ассоциации выступало несколько иностранных специалистов. В девяностые годы их часто к нам приглашали. Представитель Великобритании, невысокий полноватый джентльмен, был представлен как директор городского колледжа, в котором обучалось более 30 тысяч учащихся в возрасте от 14 до 70 лет.

– Мы, – говорил англичанин, – осуществляем низшее и среднее профессиональное образование жителей города: от горничных, мойщиков окон, бензозаправщиков, официантов, сиделок, водителей автомобилей до техников по обслуживанию обрабатывающих центров, вычислительной техники и т. д.

Представитель же ФРГ – его звали Герхард Майер – в противовес англичанину, рассказывал о небольших немецких ремесленных училищах численностью от 100 до 300 человек, в которых чаще всего по заказу фирм учили как простым, так и сложным профессиям.

Молодая женщина из приднестровского Тирасполя Виорика Пэдурару рассказывала, как в условиях почти не прекращающихся обстрелов со стороны Молдавии, педагоги их небольшого (400 человек) училища готовят рабочих и техников для республики.

Вечером после конференции, зайдя в номер Кононца, я увидел там немца Герхарда Майера и коллегу Окоёмова с Урала: они о чем-то спорили.

– У меня в лицее около полутора тысяч учеников, типовое 14-этажное общежитие на 920 мест, большие цеха мастерских, автошкола. Хозяйство большое. Но мы вполне со всем этим управляемся, – громко заверял уралец.

– Фазможьно, ви управляйс, – возражал немец. – Но ви забиль, что сказайт фаш Макаренкоф: учебный школа не должен бить балшой… Ми, немци, не лубим гиганто… как это? …гигантоманию…

Герхард Майер был не только руководителем учебного заведения, но ещё и доктором философии и дело своё знал, как видно, неплохо.

– Садись с нами, – пригласил меня хозяин номера Николай Александрович, доставая из холодильника большую рыбину под названием «рыбец» и дубовый бочонок с цимлянским игристым.

Спор и обмен идеями и опытом продолжался, перемежаясь с тостами в честь международного профтеховского товарищества.

Уменя именно тогда оформилось твердое убеждение, что контингент отдельно взятого профессионального учебного заведения российского типа не должен превышать 500 человек. Нужно руководствоваться принципом: каждый педагог должен хорошо знать каждого ученика, все мастера и преподаватели должны знать всех учащихся. Ведь мы не просто готовим кадры для предприятий, мы воспитываем молодых людей, – это весьма существенно! – и эти люди должны быть порядочными, добрыми, любящими.

Гигантские учебные комбинаты нам ни к чему. Однако все училища и техникумы небольшого города или района могут быть объединены в холдинг, называемый колледжем (как в Англии) или как-то по-другому.

«Веселие пити»

Руси есть веселие пити …

Вино есть веселие для русских;

не можем жить без него.

Великий князь Владимир

Я себе добыл покой и волю,

я живу в любви и всепрощении

и весьма обязан алкоголю

за поддержку в этом ощущении.

Игорь Губерман

В конце 80 – начале 90-х годов, на излёте советской власти, среди педагогов, особенно педагогов-руководителей, было много разговоров о том, какими способами можно добиться высокой мотивации сотрудников, как сплотить коллектив, как выходить из конфликтных ситуаций и вообще – как формировать «благоприятный морально-психологический климат коллектива» (так это называлось). Вопреки рекомендациям специалистов-психологов утвердился официальный взгляд, который весьма ревностно тиражировался партийными органами. Считалось, что наиболее успешными могут быть только неконфликтные сотрудники. Партийные инструкторы постоянно поучали нас: нужно добиваться создания бесконфликтного психологического климата в коллективе. Как это делается, никто толком не знал, однако считалось бесспорным, что нужно «развивать критику и самокритику» среди коллег и что руководитель сам обязан был периодически подавать пример: на открытых партсобраниях выступать с самокритикой недостатков собственной персоны (якобы «по-ельцински»). Другим железобетонным направлением в кадровой работе было – гипертрофированное внимание к письмам и жалобам «трудящихся» (что давало возможность любым сексотам легко сводить счеты с неугодными лицами, особенно, с крепкими руководителями). Третий источник мудрости гласил: пьянство – зло, и с ним надо бороться всеми возможными и невозможными средствами. (Как теперь стало известно, «сухой» закон 1985 года на самом деле привел к уменьшению потребления алкоголя на душу советского населения, однако его негативные последствия – уничтожение тысяч гектаров элитных винных сортов виноградников, снятие с работы многих талантливых специалистов якобы за злоупотребление алкоголем и многое другое – были неисчислимы.)

Все подобные установки невозможно было оспорить, но, к счастью, каждый из нас руководствовался ещё и нажитым мозольным опытом и простым здравым смыслом. И каждый работал по-своему.

1985, ноябрь

Братск

В годы активной борьбы с пьянством и алкоголизмом строжайше было запрещено проводить коллективные вечера со спиртными напитками. Нескольких моих знакомых руководителей сняли с работы за то, что они, идя «на поводу у профсоюзов», разрешали проведение таких вечеров. Всего-то-навсего…

В нашем коллективе – я тогда работал директором политехникума – к пьянству как таковому относились, конечно, отрицательно. Однако на протяжении многих лет по большим, достаточно редким, праздникам люди привыкли собираться вместе и, празднуя, конечно, понемногу «употребляли».

Однажды в самый разгар праздничного веселья – дело было 6 ноября – произошло событие, выходящее из ряда вон. Было около десяти часов вечера, когда с вахты прибежала одна из дежурных, баба Вера (обычно вечером и ночью дежурили двое), и, заикаясь от страха, сказала мне, что внизу ломятся в дверь какие-то люди: через стекло один показал красное удостоверение работника горкома партии. Дежурная притворилось простушкой и сказала, что ей велено никого не впускать, но, если надо, она сходит и спросит разрешения у начальства. И прибежала ко мне. На столах у нас стояли приборы, тарелки с закусками и чайники. Спиртное для конспирации было налито в чайники. Я приказал быстро убрать чайники и сам вместе с дежурной спустился к незваным гостям.

Вошли трое: один был знакомый мне работник горкома, двое других – милиционеры.

Партиец объяснил:

– Из вашего техникума поступил звонок о том, что у вас повальная пьянка. Мы уполномочены проверить сигнал.

В горкоме партии и горисполкоме всегда на телефоне дежурили ответственные сотрудники.

– Проверяйте, – сказал я. – У нас небольшое застолье, чаепитие. Танцы. Люди веселые, но пьяных нет.

Комиссия вместе со мной поднялась на второй этаж в столовую. Там всё было чинно и достойно. Проверяющие не стали досконально обнюхивать каждого, а, удостоверившись, что следов спиртного и нарушений общественного порядка не наблюдается, отбыли восвояси.

Прощаясь, партиец сказал:

– Сигнал не подтвердился.

Он, как оказалось, был нормальным русским человеком.

Когда я рассказал коллегам о происшедшем, реакции были бурные:

– Надо же, какие сволочи водятся в нашем коллективе!

– Нужно узнать, кто стукнул в горком, и выгнать к чертовой матери!

– Дежурным за верную службу выдать похвальные грамоты и внеочередные премии!

На самом деле, конечно, если б не своевременное донесение дежурной, мне бы, наверное, пришлось плохо. Но мои недруги не знали, какие люди были специально посажены на вахту! Баба Вера была не просто старушка-пенсионерка, а – высокочтимая бывшая белорусская партизанка Вера Николаевна. Вторая дежурная – Степанида Неофитовна, или просто тетя Стеша, бывшая фронтовая радистка, участвовавшая в боях за взятие Кёнигсберга. Это были люди, которым я беспредельно доверял. Кохал их. И они никогда ни в чем не подводили.

1987–1999

Позднее в ученых книжках по менеджменту мне доводилось читать наставления о пользе неформальных контактов и корпоративов, которые, по мнению знатоков, способствуют улучшению взаимоотношений между сослуживцами, то есть признаны пользительными. Но это – сейчас признаны. А так было не всегда.

По пьянке, хотите вы или нет, обычно совершается немало глупостей. Поэтому я никогда не любил пьяные компании. Но хорошие застолья всегда и поддерживал, и инициировал.

По мне, хорошо тогда, когда все чуть-чуть на взводе. Мужчины немного влюблены в сидящих рядом женщин, а те флиртуют направо и налево, сохраняя достоинство королев.

Такие праздничные застолья нечасто – раза три в году – устраивались в нашем профлицее. К ним долго готовились.

Даже в совсем нищие девяностые годы мы умудрялись устраивать празднества, в которых участвовали почти все: от преподавателей, мастеров и начальства до уборщиц и сторожей. В назначенный час мы собирались в актовом зале, где вместе с учащимися проходили торжественная часть и концерт. Потом спускались в столовую к небогатым столам. И начиналась вакханалия.

Часа полтора шли импровизированные самодеятельные номера. Начинали свои хохмацкие штуки мастер Александр Семенович, между прочим, токарь высшей квалификации, со старшим мастером Василием Васильевичем. Их сатирические миниатюры были обычно из жизни нашего коллектива. Ничто, мало-мальски достойное осмеяния, не пропускалось этими артистами. Нередко под огонь их критики попадал и я. Зрители, узнавая того или иного героя, рыдали от смеха. А когда хиловатый с виду Александр Семенович, напыжившись, подражая голосу директора, фальцетом кричал: «Уво-о-о-о-лю!», а его партнер от страха залезал под стол, публика падала с табуреток. Хорош был цыганский хор под предводительством дородной преподавательницы Натальи Александровны. Под гитару девушки пели «Очи черные» и «Шумел камыш» и, взмахивая цветастыми шалям и, вихрем носились между столами. Ещё более забавными были выступления ряженых частушечниц. Это был наш МОП, младший обслуживающий персонал – уборщицы, гардеробщицы, дежурные, под предводительством коменданта Нины Ивановны и озорной красавицы технички Любови Алексеевны. Частушки были без похабщины, но с перцем. Потом наступало минорное настроение, и с гитарой и гусарскими романсами выходил физрук Юрий Юрьевич. В промежутках между номерами заместитель директора интеллигентный Валентин Васильевич читал шутейные гороскопы и эпиграммы.

С давних времен было заведено, что каждый малый коллектив, будь то цикловая комиссия, мастерская, библиотека, общежитие, столовая или другое подразделение, выставлял два-три номера. Почти все становились артистами. Я тоже вместе с преподавателями иногда пел и читал какие-то относительно толерантные тексты.

Дальше шли тосты. Дружно выпивали, закусывали, и начинались общие танцы, песнопения, пляски и объяснения. Случалось, мне объяснялись в любви. Иногда говорили нелицеприятные вещи, но всё это было не зло, не сердито. Изредка кто-то перебирал (это были почему-то отставные офицеры-военруки), и тогда товарищи быстренько уводили человека на отдых куда-нибудь в тихое место.

Долго еще после, и месяц, и два, добром вспоминали последнее застолье и снова радовались тому, что было.

Удивительно, что до сих пор у нашего народа так и не сложилась культура винопития, несмотря на то, что в нашем отечестве существуют на этот счет давние традиции.

С одной стороны, вроде бы на протяжении тысячелетия, прошедшего после христианизации, Русь многажды подтверждала приверженность словам своего крестителя, названного православной церковью равноапостольным, князя Владимира Красное Солнышко – о «веселии пити». Сторонников винопития всегда было больше, чем противников. Хватало и идеологов, несгибаемых апостолов откровенного пьянства, ревностных поклонников рюмки, начиная с Омара Хайяма и кончая Игорем Губерманом, который настойчиво призывал «пить прозрачное вина – от жизни лучшее лекарство», уверяя, что «порой грехи прекрасны так, что их одобрил бы Создатель». Возможно, поэтому большинство соотечественников, ощущая себя наследниками вековых традиций, не прочь, как по случаю праздников, так и без, опрокинуть стаканчик.

Ну, скажите на милость, как в таких условиях можно отрицать пользу, в том числе терапевтическую, от умеренного – но только умеренного! – пития хорошего вина?!

С другой стороны, каждый знает, к каким страшным последствиям может привести неумеренное употребление алкоголя.

С детства я был приучен к тому, что алкоголь вреден, и Бог особенно сурово наказывает пьяниц, лишая их разума и превращая в скотов. Природа одарила меня организмом не сильным, но исключающим болезненную тягу к алкоголю. А набожная семья долго удерживала меня от употребления спиртных напитков. Пьянство в нашей семье было абсолютным табу.

Однако то, что в детстве казалось бесспорной аксиомой, в юности неожиданно превратилось в гипотезу, требующую проверки и доказательств. Правда, первые, почти случайные, пробы спиртного удивили: ничего хорошего – ни вкуса, ни радости. И тянет на всякую дурь.

Вкус спиртного я впервые попробовал, когда мне было шестнадцать с половиной лет. Мы, несколько десятиклассников, удостоились чести быть приглашенными на день рождения к отличнице Майе Циклин. Впервые я оказался в гостях в зажиточной интеллигентной еврейской семье. Впервые попробовал такие деликатесы, как шпроты в масле и паюсная икра. Впервые попробовал и водку, которую гостеприимно наливал из хрустального графинчика сам отец Майи, известный в городе врач. Фаршированную рыбу-фиш подавала мать, симпатичная моложавая женщина, тоже врач. Все было очень достойно, однако водка мне совсем не понравилась, и я так и не понял, почему нас, зеленых вьюношей, потчевали именно водкой, а не одним из тех хороших малоградусных молдавских вин, которые имелись в торговой сети в широком ассортименте.

Во время работы на заводах и стройках я общался главным образом с простыми работягами. Возлияния были нечастыми (в связи с низкими заработками), но почему-то пили тоже преимущественно водку. Меня к такой выпивке не тянуло, и как мог я уклонялся.

Немного позже, в студенчестве, выяснилось, что потребление хорошего вина в хорошей компании не только поднимает тонус, настроение, но и упрощает общение. Неожиданно я, замкнутый и сильно стеснявшийся юноша, приняв немного на грудь, смелел, начинал много и, как мне казалось, остроумно шутить. Появлялся кураж и веселая развязность. Девушкам это нравилось, а из меня фонтаном начинали истекать комплименты – я изо всех сил ухаживал. И проявлял в этом больше усердия, чем в трезвом состоянии. Зажатость с годами понемногу исчезала. Я понял, что винопитие – занятие иногда неплохое. Иногда. Если – в меру. А если – не в меру, то радости мало. Особенно плохо, когда переберешь: обычно потом нужны были сутки, а то и двое, чтоб меня «не кантовали».

Как уроженец виноградной и винной страны Бессарабии я всегда предпочитал вино любой самой чистой водке, самогону и даже коньяку. За всю жизнь так и не научился пить крепкие напитки. Хотя пил – куда деваться. Если в компании уважаемых вами товарищей пьют водку, а вы будете отказываться, что они подумают о вас? Вот, то-то и оно: мало кто рискнет быть белой вороной. И я старался не рисковать.

Не могу не воздать хвалу виноградному вину ещё и потому, что несколько раз в жизни оно вдохновляло меня на почти героические дела. Разве осмелел бы я, скромный, нецелованный монашек, если бы не несколько глотков грузинского вина, которые разожгли внутри огонь и позволили приблизиться к девушке, на которую я боялся дышать. Я обнаглел настолько, что поцеловал её. Вскоре она стала моей возлюбленной. В конце концов, любимая девушка Люба стала моей женой.

А – редкие ночные бдения с братом Ваней, когда я прибывал в Бельцы на побывку из Москвы или Казахстана … Позднее мы приезжали в отпуск из Сибири уже с женой Любой.

В первые годы, когда братишка был еще неженатым, мы покупали у соседа дяди Миши Скоморохова домашнее вино и усаживались за шаткий стол под старым могучим орехом. Мама открывала двухведерный глечик с квашеными болгарскими перцами, фаршированными капустой, черносливом, яблоками, луком, кукурузной крупой и чем-то ещё. Перчики готовились в конце лета по особому, известному только маме рецепту. Сколько ни пробовали потом наши жены повторить этот рецепт – у них не получалось.

Вкопанный на треть в землю, глечик долго стоял во дворе под сливой в закупоренном состоянии. Никто не мог его касаться до тех пор, пока не приезжал из дальних странствий я и за стол не садились мы с братом. Мама варила большой чугунок мамалыги, опрокидывала его на белый рушник, и я, как старший мужчина, суровой ниткой разрезал нежную дымящуюся мамалычку на скибы. Мама накладывала перчики в большую миску и подавала на стол. Наливалось в стаканы душистое терпкое вино, и мы начинали наш ужин, который обычно продолжался до утра. Трехлитровой банки едва хватало. Вино было хорошее, мягкое и не сильно пьянящее. Только живот почему-то пучило, и каждые полтора-два часа надо было бегать до нужника в конце огорода.

Мы всё говорили, говорили и не могли наговориться, попивая винцо и закусывая. Наша мама ела мало, а вина и вовсе не пила: как настоящая верующая христианка, она строго держалась запрета на винопитие. А мы с Ваней себе позволяли.

Во всем, конечно, нужна мера, особенно в употреблении спиртного и адекватности поведения.

Имеют большое значимые всевозможные запреты, табу, которых вы придерживаетесь поначалу вынужденно, неосознанно, но с годами все больше нутром понимая, что именно они составляют основу вашей личной культуры и дают ощущение значимости собственного «Я».

Однажды – дело было в студенческой юности – мы с однокурсником Виталием Климуком поздно ночью возвращались домой в небольшом подпитии с вечеринки, устроенной по случаю сдачи трудного экзамена, кажется, по палеографии. Улицы, по которым мы долго брели, были пустынны и плохо освещены. До нашего общежития надо было еще идти и идти, а мне приспичило, извините, отлить. В темноте я прислонился к какому-то забору и начал было расстегивать брюки, как вдруг, заметив мою возню, Виталий остановился и закричал:

– Ты что делаешь? Это – нельзя!

Я замер.

– Нельзя! – резко повторил мой товарищ. – Ты что – забыл? Мы же – учителя!

Да, виновато подумал я, нам, пожалуй, в самом деле, – нельзя. Ведь мы с Виталием уже второй год работали учителями в школах. Нам никак НЕЛЬЗЯ!

Я запомнил этот урок навсегда.

1998, июль

Братск

Надо с сожалением признать, что советская власть, начавшая тотальную борьбу с пьянством, так и не добилась желаемых результатов, и после её свержения алкоголизм и наркомания стали нашим национальным бедствием. Страна стала быстро деградировать, а отдельные граждане, почуяв ослабление вожжей, стали опускаться ниже самых низких уровней человеческого достоинства.

Как-то вечером после работы я зашел в магазин, потом на почту. Поворачивая к дому, у парикмахерской «Вероника» чуть не столкнулся с пожилым костлявым субъектом в кепке, который, бормоча что-то невнятное, на прямых циркульных ногах – вероятно, ноги у него были больные – неожиданно выскочил сбоку из-за дома, глядя мимо меня на дорогу. Шагал он очень перпендикулярно и был куда-то устремлен. Чего-то ждал. В это время нас догнала очень старая машина «жигули». Машина на секунду тормознула и седок, сидевший справа от водителя, приспустил стекло и выбросил на дорогу небольшой целлофановый пакет. Колченогий с неожиданным проворством кинулся к пакету и схватил его. «Жигули» поехали дальше.

Колченогий зашагал почти рядом со мной, на ходу разворачивая пакет. Я увидел большой шприц с длинной иглой. Что там было еще, я не разглядел, думаю, «доза». И тут появился второй субъект, помоложе первого. Лет ему было, возможно, тридцать, а, может, и меньше. Между мужчинами начался спор о том, как они будут делить «дозу». Колченогий, похоже, не собирался делиться с молодым. Тот попытался выхватить пакет у колченогого, но, видимо, наткнулся на иглу и укололся. Мгновенно завязалась драка, в которой колченогий неожиданно продемонстрировал быстроту реакции и силу. Ногой он нанес несколько метких ударов молодому в пах. Тот упал, сжался в комок и по-собачьи заскулил. Но молодость всё ж взяла верх. Молодой вскочил на ноги, повалил соперника и начал бить кулаком по голове. Потом остановился и пытался достать у колченогого что-то изо рта. Тот не давался. Прохрипев взаимные угрозы и ругательства, наркоманы разошлись.

Такое теперь происходило нередко.

Немало проблем и с алкашами.

Отвратительная сцена с пьяной женщиной произошла у нас во дворе…

Было так. Вечером я вывел во двор нашу собачку Сару. Погулять. На одной из скамеек вдали под тополем сидели трое пацанов и две совсем молоденькие девчушки. К ним прицепилась пьяная тетка лет сорока пяти. Пацаны с теткой о чем-то нехотя переругивались, то и дело употребляя нецензурные слова. Один из них гундосил что-то вроде: «Отстань! Я тебя трахать не хочу и не буду». Тетка, матерясь, что-то объясняла. Я особо не вслушивался, да и был далековато.

Когда их разговоры стали чересчур громкими, с соседней лавочки встал Сашка, сосед из четвертой квартиры, неженатый мужик, тоже в годах. Он подошел к пьяной тетке и громко потребовал, чтоб она оставила пацанов в покое. В ответ та, распалясь, обложила Сашку матом. Тот понял, что баба невменяема, плюнул и ушел.

Со скамейки встал и Сашкин приятель, худой, небольшой ростом мужичонка, и пошел домой. Тетка и его облаяла. Тогда он, не торопясь, приблизился к ней и сказал: «Заткнись!» Она, еще больше раздраконясь, закричала: «Попробуй только тронь, гондон грёбаный!» Мужик на полшага двинулся вперед и стукнул бабу носком ботинка в левую коленную чашечку. А когда она рухнула, как мешок с картошкой, на колени, схватил её за волосы и с силой ткнул лицом в землю, приговаривая: «Угомонись, скотина!»

Тетка, видать, настолько была ошарашена, что даже не пикнула. Но когда мужик отошел, она снова разразилась в его адрес матерщиной.

Когда иные, хвалимые современными СМИ, герои нашего времени гордятся своими деяниями и утверждают, что не стыдятся ничего сделанного в своей жизни, я не очень-то этому верю. У меня всё было по-другому. До сих пор жжет стыд за некоторые эпизоды моей биографии: со мной случались вещи нехорошие. Причем по моей вине. Что поделать, что было, то было: прошлое не изменишь. И хочешь, не хочешь, время от времени оно будет доставать тебя.

Самое скверное, что когда-либо случалось, – было, конечно, по пьяни. Тупых пьянок было не так уж много, но они были.

Я снова вспоминаю себя в периоды наибольшей «фертильности и дееспособности». Сколько огорчений и слез вызывало у бедной жены мое поведение! Чаще всего источником неприятностей были мои командировки, их было немало, а в командировках обычным делом были застолья с обилием водки, в которых я хоть и неохотно, вынужден был участвовать. А потом возвращался домой квелый, смурной, ни к чему не годный.

И были случаи просто омерзительные, вспоминая о которых, я заболеваю.

* * *

Иногда приходится слышать, как тот или иной, известный многим миллионам человек, проживший большую, славную жизнь, в ответ на вопрос: «Вы довольны своей жизнью?» отвечает: «Да, доволен». А когда спрашивают: «Вы хотели бы, чтоб в вашей жизни было что-то по-другому», он, не задумываясь, говорит: «Если б начать всё снова, я поступил бы так же».

Оно, конечно, неплохо, когда человек ощущает себя безгрешным, никому ничего не должным, а свой жизненный путь – безошибочным. Наверное, такому человеку, у которого чистая, прямая и ясная жизненная линия и никаких темных закоулков, никаких черных или белых пятен в биографии, – такому человеку, наверное, можно позавидовать.

Я не завидую по двум причинам. В реальной жизни я знал многих прекрасных умных, сильных, добрых, смелых и чистых душою людей, но каждый всё же в чем-то был не без греха. Умный мог быть чуть-чуть зазнайкой, добрый, случалось, проявлял нерешительность, смелый презирал слабаков, безгрешный был нетерпим к оступившемуся товарищу. Ангелов, идеально совершенных, рыцарей без страха и упрека я не встречал. Это причина первая. А вторая заключается в том, что мой собственный жизненный путь не был не только прямолинейным, но даже достаточно хорошо осмысленным, не говоря о том, что он складывался иногда под влиянием неодолимых обстоятельств. Случалось немало такого, чему я не мог противостоять при всём желании, и я выбирал обходные пути, иногда кривоватые, темноватые, не очень чистые. А по грязи трудно пройти, не замаравшись. Иногда просто не хватало нескольких рублей, чтобы купить вещь, которая навек могла бы осчастливить меня и моих близких. Но бывало и так, что я мог кого-то осчастливить, но почему-то уклонялся, а потом, отгоняя укоры совести, убеждал себя, что не было иного выхода. Не я один такой. Многие, когда надо и не надо, выучиваются убеждать себя, что «так было нужно», «не было других вариантов», – таков закон самосохранения. Но всё это – только половина моей печали.

Другая половина – в том, что в глубине моего подсознания за много прожитых лет, накопилось немало черноты, которая не проявляется наяву, но существует, и время от времени даёт о себе знать: в организме неожиданно начинаются какие-то сбои. Вдруг ни с того ни с сего наваливается неудержимый насморк, который терзает тебя недели две и ослабляет чуть не до потери пульса. Или беспричинно повышается температура, которая дня через три-четыре проходит так же внезапно, как началась. Или вскакивает чирей в неудобном месте – и ни сесть, ни встать. Наверное, таким же образом (упаси меня, Господи!) однажды начинают в каком-то органе накапливаться раковые клетки, которые потом могут разрастись в неодолимые метастазы.

Или – что совсем необъяснимо – снятся сны, в которых ты неожиданно для самого себя совершаешь преступления. Проснувшись, понимаешь, что такого не было и быть не могло. Но ведь приснилось почему-то? Почему? По-че-му?

Мне до сих пор снится, примерно раз в три-четыре месяца, один и тот же сон, даже не сон, а тревожная мысль, которая приходит во сне. Снится, что я когда-то был свидетелем убийства какого-то человека, я мог предотвратить убийство, позвонив в милицию, но почему-то не позвонил. Что за убийство? кого убивали? когда? – непонятно. Во сне я постоянно задаю себе эти вопросы и не могу найти ответа. Чувствую – во сне! – себя безмерно виноватым: по моей вине погиб человек, – и не могу понять, как же мне дальше-то быть … С этим чувством и болью в груди просыпаюсь и до восхода солнца не могу уснуть. Поскольку в реальной жизни ничего похожего на то, что приснилось, не было, я, в конце концов, немного успокаиваюсь. Однако тревожащее чувство ирреальной вины, которая гнездится внутри организма, почему-то не покидает в течение целого дня. Потом забывается, но через несколько месяцев опять во сне напоминает о себе.

И однажды в голову приходит мысль о том, что подобные сны есть обобщенная реакция на те мелкие и большие проступки, плохие дела, которые я совершал в течение своей долгой жизни; совершал и забывал о них, но подсознание сохраняет всё и время от времени выдает тревожные сигналы на-гора – сознанию. Я начинаю понимать, что грешен, виновен во многих своих деяниях. Надо бы как-то искупить грехи. А как это сделать? Просто – покаяться? Попросить прощения у Всевышнего, как поступают верующие люди? Да, так надо делать. Хорошо, конечно, если некто после вашей исповеди отпускает ваши грехи, и у вас возникает иллюзия очищения. Но, думаю, этого недостаточно. На самом деле вы же понимаете, что никто, ни один человек, ни один священник, не может освободить вас от грехов, даже за индульгенцию. Как же быть? Не знаю.

Может быть, следует самому осознать смысл совершенных деяний, понять их причины и дать им оценку? Самому перед собой искренне покаяться и тем самым очистить подсознание от навязчивых дурных мыслей, освободить то, что называют душой, от давящего груза виновности и обрести чистое солнечное сознание? Здесь, как я понимаю, всё дело в искренности и силе наших устремлений. Но сделать это не так-то просто.

Наверное, чтобы освободиться, в конце концов, от чувства виновности, надо научиться прощать себя.

Юбилей мамы Любы

Счастье жизни не в том, чтобы удовлетворять свои желания, а в том, чтобы иметь их.

Михаил Зощенко

1999, январь

Братск

Любимая девушка Люба тридцать восемь лет назад стала моей женой. И прожили мы с ней все годы в любви, мире и относительном согласии. Родили троих детей: дочь Иру и двух сыновей, Алексея и Михаила. Жизнь наша сложилась вроде бы неплохо. Все дети получили достойное воспитание и образование: сыновья стали инженерами, дочь закончила строительный техникум; все переженились и нарожали деток. Но – вот беда! – теперь наши дети жили далеко от нас, родителей, и это обстоятельство нас с Любой не радовало. Была и другая печаль: Люба стала часто болеть – головные боли, повышенное давление. Диагностировали диабет. Ей пришлось оставить свою учительскую работу и уйти на пенсию. Это произошло четыре года назад.

Готовимся к Любиному юбилею – 60-летию.

Сегодня возил её на такси в стоматологическую поликлинику. Несколько дней она маялась с зубами. Вырвали ей гнилой зуб, еще два полечили. Люба сразу повеселела.

Стоит все это дорого.

Но когда ей хорошо – мне тоже покойно.

1999, февраль

Братск

В ночь на 14-е поездом приехали из Канска дочь Ирина с мужем Сергеем. Оказывается, хоть они уже лет пять говорят о разводе, по-прежнему живут как муж и жена, и невооруженным глазом видно, что она крепко его осаживает, покрикивает. Он сильно хромает – коксиартроз бедра, одна нога короче другой, но бодрится: «Вот выучим детей – будем лечиться». Детей у них двое – сыновья. Оба учатся пока в школе. Сергею кто-то сказал, что тазобедренный сустав надо заменить на титановый, и проблема будет решена. Менять сустав он не торопится, – побаивается операции, которая проводится под наркозом, – а о возможности медикаментозного лечения слышать не хочет. Зять передвигается с трудом, он обременен большим и твердым, как мешок с зерном, животом, тяжело дышит: сердце, по-видимому, плохо справляется с кровоснабжением его оплывшего жиром организма. При всей своей полуинвалидности он каким-то образом умудряется работать начальником смены на местной ТЭС. И при этом хорошо зарабатывает. Свою семью во всяком случае вполне обеспечивает. Сергей много и надоедно говорит и говорит, не зная меры, после небольшого, но регулярного принятия «на грудь»: «Мне положено для здоровья каждый день выпивать». Мечтает продать новую квартиру и купить «домик в деревне». Ира только похмыкивает. За первый день гостевания зять сильно нас утомил, особенно, юбиляршу. Плохо то, что мужику почти сорок, а он базарит до двух часов ночи, не понимая, что нарушает покой очень больной тещи.

Ирина – старшая из тройки наших детей: ей уже 37. Её уволили с завода легких металлоконструкций, где она проработала полтора десятка лет цеховым мастером: завод обанкротился и перестал существовать. Потом она недолго проработала на парфюмерной фабрике, – других рабочих мест для женщин в городе не было, – где приобрела пагубную привычку пить неразведенный спирт. Она сбежала с этой фабрики алкашей и пока никуда не устраивается, говорит – нет здоровья: «У меня букет – пиелонефрит, гипотония, кое-что по-женски и варикозные ноги». Иногда боли сильно обостряются. По приезду к нам вдруг заболело всё: температура 38,6, лающий кашель, сильные боли в области почек. Я как мог, лечил ее. Правда, внешне она выглядит неплохо: стройна, без лишних округлостей и обвислостей, свойственных рожавшим женщинам, чистое личико с девичьим румянцем и ямочками, как у мамы. Она похожа на Любу, только ростом выше, и много седых волос, которые приходится красить.

Утром 15-го прилетели из Москвы сыновья Алексей и Михаил. Старший Алексей выглядел очень импозантно: высокий, подтянутый, хорошего сложения мужик 33 лет, с крупными чертами лица, особенно выделяющимся крупным мясистым носом, полными губами, большим лбом, уходящим в некогда густую курчавую, а теперь немного поредевшую чёрную шевелюру. Младший 27-летний Миша, чуть ниже, коренастый и широкоплечий, лоб с большими залысинами; он, как и брат, тоже толстогубый и часто улыбался свой мягкой, немного застенчивой улыбкой. Миша, вероятно, больше всех рад приезду на родную землю, в город, где прошли его счастливые детство и отрочество, рад встрече с родителями, особенно с матерью, которую он очень любит.

Любаня при встрече с сыновьями, – она не видела их больше трех лет, – неожиданно расплакалась:

– Дети мои родные!.. – пришептывала она сквозь слёзы, обнимая головы ребят. – Как долетели? Как там невестушки мои московские – Лена и Жанна? Как внуки – Филя и Настя?

Ребята передавали приветы от невесток и внуков.

– Как с работой?

– Всё в порядке, мама, – докладывал старший. – Я теперь работаю замдиректора монтажной фирмы, Мишка – начальник строительного участка.

Потом в предпраздничной суматохе началось общение детей. Первым делом «пацаны» навалились на местное пивко. К обеду в воскресенье все приезжие были навеселе, и к ночи Алексея и Сергея вдруг потянуло прогуляться по любимому городу. Несмотря на мои уговоры, в первом часу ночи они вдвоем ушли на тридцатиградусный мороз. Совершили ночное турне по городу сначала пешком, потом на такси и осели в каком-то кафе. После многократных звонков по сотовым телефонам, моих и Иры, еле тепленькие, но все еще бодрящиеся, они явились к трем часам ночи. Естественно, пока их ночью носило по морозному городу, мы не спали. Мама Люба тоже не спала. Потом они хороводились до шести утра. То, что мама сильно больна, им невдомек. Пьяные. Дети, что с них возьмешь!

16-го, в день юбилея, все было неплохо. Богатый стол, цветы, подарки (от ребят – электроплита из Словении, дорогая), торт, гости. Тосты, поздравления. Всё достойно.

Пришли Любины друзья, все – бывшие учителя: неугомонная и многоречивая Галина Петровна, строгая и немногословная, как все школьные завучи, Клара Николаевна, вечный физрук и теоретик физического воспитания детей, начиная с грудного возраста, Ким Вячеславович. Приехала Любина сестра Алёна с дочерью Надей.

Звонили издалека родственники: невестка Валя из Молдавии, братцы-ленинградцы из Питера. Потом звонили из разных мест бывшие Любины ученики. Все её поздравляли.

Пришли две официальных дамы из горкома союза учителей со скромным букетом хризантем и поздравительным адресом. Потом ввалилась толпа 30-летних «девчонок» из родного Любиного класса во главе с бывшим комсоргом разбитной Татьяной Байгушкиной. Они вручили юбилярше огромный торт и роскошный букет из роз.

Цветы, подарки, шампанское, теплые слова – всё было принято с благодарностью.

17-го мне хотелось показать ребятам свой лицей. Но к полудню, когда я вернулся из политехникума, где пришлось выступать на телемосте Братск-Иркутск, они уже были чуть теплые. И мы все покатили к тетке Алёне на позы с водкой.

Утром 18-го я проводил Алёшу и Мишу в аэропорт. Там вдруг «завис» компьютер, регистрацию перенесли с 8.45 на 12 часов. Миша порывался митинговать: «В этой стране невозможно вовремя улететь!.. Нигде в мире нет таких безобразий!..» Можно подумать, что он досконально знает, что делается во всём остальном мире. Меня немного удивило столь истероидное состояние моего, всегда спокойного, уравновешенного младшего сына. Старший в это время молча накачивал себя пивом и к 12-ти еле ворочал языком. Перегрузился. Было сильное опасение, что по приезде в Москву он не остановится. Так и вышло: 19-го он был пьян и не вышел на работу. Однако 23-го довольно бодрым голосом по телефону он поздравлял меня с праздником – Днем защитника Отечества. Кажется, пронесло.

Вот такие юбилейные торжества.

Было много хорошего, но немало и такого, из-за чего мама Люба сильно переживала. Она бодрилась из последних сил, но выглядела неважно.

Гости после юбилея разъехались, но дочь осталось: ей хотелось побыть с мамой еще несколько дней. Пока я ездил на работу, мама и дочка подолгу разговаривали, и я видел, как Любе от этого хорошо. Она понемногу отходила от пережитых стрессов, успокаивалась, была улыбчива, весела и, казалось, совсем здорова, хотя я знал, что это не так. К вечеру они вдвоём непременно сочиняли какие-то вкусности, каждый раз новые: то варенички с творогом и брынзой, то молдавские плацинты, то сациви (недаром в юности Люба жила в Абхазии), то, как истая южанка, она учила дочь варить особый компот из многих ингредиентов.

– Помните, какие компоты мы варили у мамы в Бельцах? – как-то задала она риторический вопрос. Люба улыбалась: воспоминания доставляли удовольствие.

Ещё бы – не помнить!

Потом за ужином она опять спросила:

– А помнишь, Панечка, как было хорошо в те года, когда мы рыбачили под Стрымбой?

– Конечно.

– А то лето, когда с нами в Бельцах был дядя Юра?

– Я помню, Любанечка.

Когда мы были молодыми, да и потом еще долго она звала меня – «Панечка», а я её – «Любанечка». Но росли дети, и всё чаще мы обращались друг к другу – «отец» или «папа», «мать» или «мама».

– А помнишь, какое варенье из смородины мы варили на Моргудоне?

– Да, у вас с бабой Женей варенье получалось замечательное: запашистое, кисло сладкое.

– Хочу на дачу.

– Тебе пока нельзя, родная.

– Жаль.

Дорогие мои бабульки

Высоко цени не себя, а землю, на которой живешь, и сможешь жить спокойно, вверив себя ей.

Лао-цзы

1999

Моргудон

Дача весной и летом была на попечении бабы Жени, которая была не только воспитательницей наших детей, но и неофициальным старостой нашей дачной улицы. К ней тянулись все: и малые дети, и взрослые. По будням многие приходили к Григорьевне: кто за солью, кто за спичками, а кто просто так поговорить за жизнь. По субботам у многих топились бани, и бабу Женю звали попариться. Она не отказывала, брала ребятишек и шла то к подружке Любе, то к Шариповне, то к Кузнецовым. После баньки многие любили выпить и попеть песни. Баба Женя пить не пила, а попеть любила. И на улице нашей часто было шумновато. А когда она умерла, всё как-то сразу затихло.

Дети повзрослели и перестали ездить на дачу, взрослые – кто умер от старости, кто от водки сгорел, кто обезножил. Веселого многолюдья, как раньше, больше не было.

Как-то в осеннее субботнее утро поехал я на дачу. Без Любы – она прибаливала. Под зиму надо было успеть сделать хотя бы самое необходимое: обработать кусты, убрать ботву, удобрить и перекопать землю.

Как всегда, большая часть пассажиров в электричке были пожилые дачники, среди которых подавляющее число – старушки. Когда бы ни ехал, всегда – одни и те же лица. С апреля, еще по снегу они ездят на свои участки, потом – в любую погоду весной, летом и так до поздней осени, пока не ляжет новый снег. Все давным-давно на пенсии. У них свой круг общения, и разговоры в основном о том, что, у кого и как растет, и что делать, чтоб родилось лучше.

Среди всех особенно выделялась маленькая бабулька, лет, наверное, семидесяти пяти, а может и больше. На ней были толстые очки, они сильно увеличивали её близорукие глаза, которые казались большими и наивными, как у первоклассницы, но немного с хитринкой. Она всегда была опрятно одета и как девочка подтянута. Только вот спина согнута. Спина-то и выдавала её большие года и длинную, должно быть, многотрудную жизнь. Соседки её спрашивали:

– Урожай-то убрали. Что ещё делать будете?

– Убрала, да дел ещё ой как много, – отвечала бабуля. И по тону её ответа было понятно, что она настроена ещё долгое время делать дачную работу, которая, конечно, тяжела, но без неё никак нельзя. И всё это без стонов, без нытья, без сетований на плохую жизнь…

Такие же электрички, набитые дачниками мне доводилось видеть и под Иркутском, и под Красноярском. А на подмосковных линиях в выходные дни невозможно пробиться – едут сотни тысяч владельцев шести соток.

Помнится, лет 30 назад во времена колхозно-совхозного строя статистика сообщала о таком факте: 80 % картофеля, выращенного в стране, было получено не на колхозных и совхозных полях, а на приусадебных и дачных участках; чуть меньше было выращено на личных участках других овощей. Нынешняя статистика молчит, но я думаю, что основные производители картошки и овощей по-прежнему – те же, а главная рабсила – женщины.

Похоже, что на Руси так было всегда. Способ производства основных крестьянских продуктов у нас мало изменился со времен Рюриковичей. Пока мужики воевали, а в промежутках между войнами пили горькую, их жены, матери и тёщи кормили страну, в том числе, своих воинов и малых детей…

Иду по нашей дачной улице. Урожай убран, и во дворах безлюдно. Тихо. Не слышно знакомого собачьего лая – четвероногих увезли в город. Кажется, никого нет.

Однако вижу – какая-то фигура топчется на соседском подворье. Неужто, бомж? Развелось их что-то многовато. Теперь наступает их время.

Фигура поворачивается в мою сторону и приветливо здоровается. Оказывается, это соседка Шура. Она – старожил среди нас: больше тридцати лет обихаживает свои шесть соток. Иногда, среди лета, к ней наезжают на автомобилях её два сына с женами и внуками. Но сегодня их что-то не видать.

Вы одна? – спрашиваю Шуру.

Да, – вздыхает она. – Отдыхают мои мальцы, уработались за неделю.

Каждому из её «мальцов» – за сорок.

Пускай отдыхают, я сама тут управляюсь – говорит Шура, виновато улыбаясь. – Я пример беру вон с тети Любы, – кивает она на соседний участок.

Гляжу – и, правда, – тетя Люба. Она не торопко похаживает по своему огороду и что-то подсыпает на землю из ведерка. Может, удобрение какое? Увидев меня с Шурой, обрадовалась, подошла:

Колдую тут помаленьку, – тетя Люба смеётся. Голос у неё звонкий, задорный, а годков ей немало, под восемьдесят. – Дома скучно. А на земле – ох! – хорошо мне. Лёгко! И воздух чистый. Зря вот провода на зиму поснимали. Света нет, а то б жила тут до ноября.

Она тоже ветеран дачного труда. Мужа, фронтовика, дядю Васю, похоронила много лет назад. Вырастила хороших сыновей – они уважаемые в городе люди. Нянчит внучат, но то зимой. А остальное время года – на даче. Говорит, что без земли не может…

Вот такие они, бабульки, мои соседки по даче. Кормилицы.

– Жаль, Григорьевны нет, нашей бабы Жени, – вспоминает тетя Люба мою тёщу. – Мы бы с ней и баньку ещё сотворили, и песни попели.

Борьба

Се, даю вам власть наступать на змей и скорпионов и на всю силу вражью, и ничего не повредит вам …

Евангелие от Луки

1994–1999

Несколько раз я участвовал в расширенных заседаниях секции профессионального образования Российской Академии образования, а также – в больших форумах ЮНЕСКО, проходивших в Москве. Мне предлагали выступить, и я выступал с докладами чаще всего о факторах мотивации учащихся. Кононец хвалил и говорил, что мне нужно свои идеи изложить в диссертации и защищаться. Впоследствии я так и сделал.

Это были времена, когда с нами, профтеховцами, считались и руководители больших предприятий, которым были нужны наши выпускники, рабочие-техники (пока еще были живы предприятия), и именитые академики, и чиновники самых высоких рангов. Но вступила в свои права новая формация – капиталистическая, – и всё больше вместо диктатуры пролетариата во главе с «верными ленинцами» просматривалась диктатура денег, и мы, просвещенцы, чувствовали, что почва бюджетного содержания, на которой мы до сих пор произрастали, уходит из-под ног. Точнее, её кто-то выбивает из-под наших ног.

В конце 90-х едва ощутимые подземные толчки переросли в настоящее землетрясение: федеральный министр образования издал приказ и несколько циркуляров, ставящих под сомнение способности профлицеев реализовать интегрированные программы. Причины? Якобы были обнаружены грубые нарушения. (Нарушения действительно были, но они касались отдельных лицеев.) Это были первые удары пока пятибалльного землетрясения. Но большинство из нас устояло: мы работали под защитой типового Положения об учреждении НПО, утвержденного постановлением федерального правительства еще в 94 году. Наша Ассоциация написала несколько обращений в Минобразования с простым, но резонным предложением: провести сплошную проверку качества образования в наших учебных заведениях, и после проверки принять решения по существу. Те, считали мы, кто грубо нарушал утвержденные программы, должны быть лишены лицензий. Остальным – надо дать зеленую улицу.

Однако добились мы совсем другого: на нашу систему навалились органы прокуратуры. Проверяли соблюдение закона о среднем всеобуче, о состоянии правоохранительной работы и еще Бог знает что. Большинство из нас – а в стране было уже около 800 профессиональных лицеев – снова устояло.

Последний год XX века был посвящен «всенародному» обсуждению проектов нескольких федеральных документов, важнейшим из которых считалась Национальная доктрина образования. Наконец, в коллективах закончили обсуждение всех проектов, написали свои предложения – их набралось несколько тысяч – и отправили «наверх». Ожидалось, что Доктрина после обсуждения в Верховном Совете Российской федерации будет принята как закон.

2000, 10 января

Братск

Читаю в «Комсомолке» под рубрикой «Нарочно не напишешь»:

«Работаем мы как проклятые, а зарплату не получаем по 3–4 месяца. Иной раз хлеба не на что купить. Жрем картошку с кислой капустой, запиваем простоквашей, а потом пердим так, что окна в домах потеют.

Волгоградская область».

Страна жила своей жизнью.

2000, январь

Москва

События развернулись не так, как ожидалось. В середине января в Москву вылетели 73 человека, избранных от нашей области на Всероссийское совещание работников образования. В числе делегатов был и я. На Совещание прибыло из всех регионов страны около 5000 человек, проходило оно в Кремлевском дворце и по своему представительству было, как съезд. На Совещании собрался педагогический цвет России. Проводилось оно в обстановке небывалой помпезности, но почему-то в крайне быстром темпе – в течение всего двух дней, 14 и 15 января.

Мы пытались обсудить много стратегически важных вопросов, в том числе и Доктрину образования, но глубокой аналитики и осмысления не было. Очень известные ораторы говорили о многом, не акцентируясь ни на чем. Поэтому и решения принимались формальные, никого ни к чему не обязывающие. Выступали именитые учителя, ученые, государственные деятели. Прибывший на Совещание в ранге кандидата в Президенты России В. В. Путин в своей более чем краткой речи сказал, что возрождение страны «немыслимо без нового взгляда на образование, без нового отношения к учителю», но что это за «новый взгляд» и «новое отношение», Владимир Владимирович не счёл нужным с нами делиться. Говорили ещё о мизерной учительской зарплате, нищете сельских школ, падении качества обучения, перегрузке учащихся и многом другом, наболевшем. Но всё мелькало и менялось как в калейдоскопе. Поэтому никаких серьёзных последствий наше высокое Совещание не возымело. Национальная доктрина, на которую мы возлагали надежды, так и не стала Основным Законом образования; вскоре кой-какие её тезисы наспех были утверждены правительством России, и о ней забыли, поскольку суть Доктрины была выхолощена.

Ощущение витающего вокруг нас обмана не покидало меня всё время пребывания на Совещания.

В перерыве я встретил у одного из стендов знакомого – уральца Окоёмова.

– Как тебе, Васильич, наш великий всероссийский собор? – полюбопытствовал он.

Не зная, что сказать, я пожал плечами.

– Совещание – это так, для солидности. На самом деле, я думаю, – глубоко вздохнув, сказал мой молодой коллега, – что нас с тобой позвали в эту массовку как статистов. А задумано всё как предвыборное шоу по поддержке нового кандидата в Президенты России.

Разочарованные, но всё ещё на что-то надеющиеся, толпы пожилых женщин в старых, двадцатилетней давности кримпленовых платьях, и мужчин в потертых костюмчиках, на груди многих из которых красовались ордена и медали, в перерывах бродили среди наспех организованных выставочных стендов и говорили кто о чем:

– В нашем районе нынче закрыли двенадцать малокомплектных школ…

– …У нас больше закрыли: мало учеников, да и учителей нет.

– Ты не знаешь, почем тут молочные поросята?..

– …Спросила тоже… А где взять корма – подумала?

– Как выживать, не знаю. У нас зарплату не выдавали полгода…

– …А мы вовсе забыли, как деньги выглядят. Нам норовят всё натурой выдать: то по сто банок сгущенки, то центнер подсолнечного масла, то ящик ножек Буша.

– Матвиенке сколь лет? Ну, прям, как юная пионерка…

– …Голос у неё баский…

– …Знали, кого наперед выставить: голосом она хорошо берет.

– Путин-то против бывших наших вождей – совсем юноша…

– …Я думал он чего-нибудь пообещает…

– …Ага, держи карман шире…

Во время обеденного перерыва мы на красивых кремлевских эскалаторах рванули наверх в банкетный зал. Ожидалось, что уж кормежка-то будет обильной. Наверху все сразу попадали в огромные очереди к линиям раздачи. Нарядные девушки бойко, как в студенческой столовой, выдавали на руки каждому делегату поднос с двумя сосисками, брикетом эрзац-супа, какими-то мелкими пакетиками, пластмассовыми чашками и ложками. Стоящий впереди меня седобородый мужик лет шестидесяти с иконостасом наград на старом пиджаке, весело глядя на притихшую от удивления толпу, громко воскликнул:

– Какая неслыханная щедрость! Навались, ребята! В самом Кремле обедаем… Правительственная пайка!

Народ заулыбался: и здесь нас кинули. Ну, да Бог с ними – где наша не пропадала!

Во второй день до обеда планировалась секционная работа. Наша секция начального профобразования заседала в здании министерства на Люсиновской. Зал на 400 мест был забит до отказа. Было много знакомых, членов нашей Ассоциации. Мы с Кононцом с трудом нашли два места в середине зала. Список ораторов, как водится в таких случаях, был заранее согласован, и после первых выступлений зал погрузился в привычную полудрёму. Но в угоду новым демократическим веяниям в зале были установлены на стойках два микрофона, предназначавшиеся для кратких выступлений с мест. Народ косился на эти микрофоны, названные «свободными», тем более, что они были расположены недалеко от президиума, но никто к ним не подходил.

После короткого перерыва выступал знакомый мне Бородин из Забайкалья. И опять он рассказывал о своем аж трёхступенчатом агролицее, в котором интегрированы детские сады, школы, профлицей и даже филиал вуза. Председательствующий замминистра Болтов тут же подверг забайкальца уничижительной критике:

– Тульский умелец, как известно, блоху подковал. Потому нас приучили к тому, что в России может быть всё, что угодно. Но давайте подумаем, так ли уж необходимы нам новации, когда в одной сельской избе воспитываются детсадовские детишки, школьники, лицеисты и инженеры? – В зале послышались смешки, и замминистра, чтобы как-то смягчить остроту, снисходительно добавил: – Но мы знаем вас, Николай Семенович, как человека очень уважаемого, и готовы рассматривать опыт вашего агролицея как уникальный, пилотный.

Я с досадой подумал, что Николай Семенович в очередной раз подставился именно потому, что нормативная база к разным ступеням обучения изложена нечетко. Не по его и не по нашей вине. Бородин, как заботливый селянин, исходил из потребностей села, которому нужны и трактористы, и комбайнеры, и зоотехники, и инженеры. Поэтому, всех, кого можно, он тащил в свою «избу». И ответственность за всё взвалил на себя. По сути, он организовал в своем Красном Чикое деревенский учебный холдинг, в состав которого входило несколько автономных учреждений, каждое из которых отвечало за реализацию учебных программ: дошкольных, общеобразовательных, ПТУ, ссузов и вузов. Но по несчастью бородинский холдинг назывался агролицеем № 22 и не вписывался в число типовых учреждений: его по-настоящему нельзя назвать ни училищем, ни техникумом, ни вузом. Жаль, очень жаль! Такие холдинги (если бы их узаконить!) были бы настоящим кадровым спасением как для сельских районов, так и для небольших городов.

Пока я размышлял о возможностях интеграции разных ступеней образования, Кононец вытащил из кармана какую-то брошюру и углубился в чтение. По мере чтения его лицо багровело и когда оно приобрело совсем свекольный оттенок, я спросил:

– Что ты читаешь, Николай Александрович?

– Да так, – нехотя ответил Кононец. – Во время перерыва мне, как президенту Ассоциации, дали для ознакомления проект решения нашей секции.

– Сегодняшнего заседания?

– Да.

– Ну, и что?

– Возьми сам посмотри. – Он протянул мне брошюру.

Я начал читать. Текст был мелкий, в книжонке было больше двух десятков страниц – нечего было и думать, что кто-то будет зачитывать вслух её содержание. Среди предложений об одобрении Доктрины образования, я вдруг … Вдруг увидел предложения правительству России пересмотреть действующее Положение об учреждении НПО и внести изменения, касающиеся профлицеев, а именно: оставить в них обучение рабочих повышенных разрядов. И только!! Ни слова о праве лицеев реализовать среднее профессиональное образование, которым мы пока пользовались. (Но ведь именно с этой целью создавались ВПУ и профлицеи в конце восьмидесятых – начале девяностых годов). Холодный пот мгновенно прошиб меня: получается, что если мы сейчас проголосуем за эти предложения, то через пару-тройку месяцев нас вынудят вернуться к своим разбитым корытам – старым пэтэушным программам.

Ясно как день, что в зале мало кто знал, что прописано в брошюрке – проекте решения. Предложат проголосовать «в целом» – и все молча поднимут руки. Ловко придумано.

– Что делать?

– Не знаю, – сердито ответил Кононец.

До конца работы секции оставались считанные минуты. Председательствующий уже начал подводить итоги и произнес:

– Необходимо принять решение нашей секции. Поскольку текст проекта решения вам роздан, предлагаю…

Раздумывать было некогда, готовить речи тоже некогда. Или сейчас, или никогда…

Я высоко поднял руку, прося слова, и, спотыкаясь о колени сидящих, стал пробираться к «свободному» микрофону. Подойдя поближе, прохрипел (голос почему-то сел):

– Прошу слова.

В президиуме многие знали меня, потому я тут же был представлен:

– Директор из Братска, Павел Васильевич Крёстный.

Поскольку времени было в обрез, я решил обойтись без реверансов и, обретя способность говорить нормально, сразу пошел ва-банк:

– От имени президиума Ассоциации профессиональных лицеев России, – начал я, – заявляю решительный протест по поводу позиции министерства в отношении профессиональных лицеев. – В зале вдруг стало так тихо, что стало слышно, как нервно дышит в микрофон председательствующий. Я вдруг почувствовал, что все четыреста голов разом встрепенулись и вонзились взглядами в мой левый висок. – Нам стало известно, что в проекте решения нашей секции предложено правительству России принять новое Положение об учреждениях начального профобразования, в котором полностью ликвидированы те строчки, которые дают профессиональным лицеям право реализовать среднее специальное образование… По сравнению с ныне действующим Положением об НПО, в том числе о профлицеях, которые было принято шесть лет назад, новый проект – это шаг назад. Пред-ла-га-а-аю, – прокричал я, потому, что в зале поднялся невообразимый гвалт. – Не голосовать за данный проект!

Председательствующий начал было торопливо объяснять, что Минобразования хотело, как лучше, но люди повскакивали с мест, начали шуметь.

Заседание секции пришлось спешно закрыть, но в результате решение так и не было принято.

Нужно ли говорить о том, какие последствия имело этот незначительный эпизод из истории большого всероссийского форума? Профлицеи получили недолгую передышку и право на жизнь. Пока.

«Люди в мундирах»

Деньги? Власть? Да это одно и то же!

Егор Гайдар

2000–2001

Москва

На конференциях ЮНЕСКО, я слышал немало хвалебных речей иностранных специалистов из Франции, Германии, Великобритании, Чехии, стран СНГ в адрес тех инновационных проектов, которые рождались в наших профессиональных лицеях. Многим импонировала социальная защищенность наших учащихся (мы ведь работали с детьми из беднейших слоев), других восхищала преемственность и оптимальная продуманность интегрированных программ (НПО + СПО), плюс возможности интеграции с вузами. Третьи засыпали меня вопросами о формах мотивации учения лицеистов, и я с радостью отвечал, потому что на самом деле было о чем рассказать. Знатоки говорили, что наши профессиональные лицеи – это уникальный в мировой педагогической практике проект, которому суждено блестящее будущее. Мы понимали, что опыт передовых профлицеев России – большая удача в нашем коллективном творчестве. Едва ли нам удалось бы достигнуть высоких результатов, если бы этому не способствовали два важных обстоятельства: покровительственная политика советского государства в конце восьмидесятых годов и по инерции госаппарата в начале девяностых годов (когда советского государства уже не было) и ответный энтузиазм нашего профтеховского сообщества.

Мы потихоньку гордились собой, но знали, что под нас продолжают копать.

Через некоторое время на нас была предпринята атака.

2002

Москва

Вот как это было. К счастью, события происходили в рамках пока ещё соблюдаемых норм административной этики.

31 мая, Москва. Актовый зал министерства образования России на Люсиновской. С 10 до 13 часов идет Всероссийское собрание товаропроизводителей, представленных президентом союза товаропроизводителей Н. И. Рыжковым (бывшим председателем Совета министров СССР), еще кем-то, и директоров учреждений профтеха. В зале нас опять около четырех сотен. В нас есть нужда, и нам ещё говорят об этом. С нами ещё считаются и советуются.

Почти полностью повторилась история, произошедшая со мной более двух лет назад, 15 января 2000 года, в этом же зале. С той только разницей, что наше министерство на сей раз подготовило проект дополнений в закон России «Об образовании» о лишении профлицеев права на подготовку рабочих-техников, но с текстом проекта мы познакомились заранее. И снова в речах выступающих хвастливая говорильня: каждый о своем, и никто – о надвигающейся беде. Видя, что смельчаков говорить о проблемах профлицеев нет, а в ответ на мою записку в президиум собрания председательствующий замминистра Кислов предлагает рассмотреть поступившие предложения «в рабочем порядке» (а на часах уже без трёх минут 13 часов – скоро обед и конец нашего собрания), беру слово «для замечания». Громко говорю с места (микрофон – далеко, мне не дадут до него дойти) о том, что в рамках регламента я вынужден настаивать на процедуре голосования за мои поправки к министерскому проекту дополнений в закон. (Свою записку с поправками я давно послал в президиум, но читать её, по-видимому, никто не собирался. В записке я предлагал сохранить status quo лицеев и их право реализовать интегрированные программы (НПО+СПО).) Председательствующий Кислов не хочет ставить вопрос на голосование, говорит о том, что это очень «непростой» вопрос. Публика, которая приветствовала мою реплику аплодисментами, начинает роптать. И тогда, уступая, Кислов вынужден читать мою записку. Он медленно чуть не по слогам читает текст моих поправок и спрашивает у собрания: «Кто за данные поправки?» Лес рук (так прокомментировал потом при случайной встрече со мной Евгений Викторович, академик РАО, наблюдавший за событиями из президиума собрания). «Кто против?» Двое. Председательствующий подытоживает: «Большинство «за». Но он не говорит, что поправка принимается. Не исключено, что эти поправки, такие важные для меня и всех профлицеистов, чиновники будут игнорировать. Однако протолкнуть свои дополнения в федеральный закон они всё же не посмеют. И это – самое главное.

После собрания меня разыскал Окоёмов и, крепко обняв, своими мощными ручищами, радостно приветствовал:

– Ну, Васильич, ты дал… Решиться на такое… Ну, ты силен! Богатырь! Настоящий национальный герой!

Подошли Кононец, Кочетков, Темник, ещё несколько членов нашей Ассоциации, незнакомые люди, жали руки, обнимали, поздравляли. У всех настроение было победное.

Более пяти лет министерство пыталось прикрыть среднее специальное образование в профлицеях. Это кому-то очень нужно. Уже было много потерь. Я, честно говоря, долго не понимал, зачем это делается и усматривал в этом умысел врагов, которые стремились нанести урон моей стране. Многие из коллег, в том числе, люди весьма и весьма солидные, такие как профессор Смирнов, говорили: «Ну, что вы хотите от больших чиновников? Они – люди в мундирах и делают то, что им положено». «Хорошо, – смирялся я. – пусть люди в мундирах выполняют приказы тех, кто выше их. Но тогда – преступники те, которые отдают бездумные приказы или стремятся уничтожить всё лучшее, что есть в отечественном образовании». И снова со мной не соглашались.

Так кто же с таким упорством скрыто вредил моей стране, моему народу? Почему качество образования, точнее, качество образованности наших выпускников, заметно снизилось за последние двадцать лет и продолжает снижаться?

Коловорот событий

Терпение и труд всё перетрут.

Русская пословица

2002, 12 июля

Братск

Неожиданно случилось то, чего мы никак не ожидали. Не думали, что такое может произойти с нами.

Утром в больнице прооперировали Любу. Удалили средний палец на левой ноге, на котором уже началась гангрена.

Всё происходило быстро и не поддавалось осмыслению. В субботу на даче Люба полола грядку с луком. Она любила ходить босиком по теплой, влажной после дождика земле. И только к обеду, войдя в дом, заметила, что один из пальцев на ноге кровоточит: видимо, не заметила, как поранила. Боли Люба не чувствовала. Мы обработали ранку зеленкой, замотали бинтом, и до вечера Люба ходила в калошах. На ранку она внимания не обратила. Но на следующий день раненый палец посерел, и на нём образовался водянистый пузырь; мы снова обработали его зеленкой и прибинтовали к нему подорожник. Вдруг ночью вся левая стопа покраснела, и у Любы поднялась температура. На третий день боли в стопе стали резкими, дёргающими, к ночи температура тела была уже больше 39 градусов. Мы вызвали скорую.

Через два часа Люба уже лежала на операционном столе. Хорошо, что мы вовремя опомнились: ткани на пальце полностью омертвели, но гангренозный процесс удалось остановить. Теоретически мы знали, что закупорка сосудов и некроз тканей при диабете опасны, но мы не думали, что этот процесс может происходить очень быстро и почти лавинообразно…

Теперь её накачивают антибиотиками и кровезаменителями.

Дай Бог, чтобы рана зажила.

18 июля

Люба по-прежнему в больнице. Жалуется, что всю её искололи. Врач вчера сказала, что ухудшений нет. И то хорошо.

Сегодня моя жена была бодра и сильно озабочена тем, как там её огурцы, кабачки и цветы на даче.

22 июля

Любу выписали домой. Ей было предписано амбулаторное лечение. И никаких дач. Никаких грядок.

Рана на ноге немного затянулась.

6 августа

Вдруг вчераврач в поликлинике при очередном беглом осмотре Любиной раны закричал, что она не соблюдает предписанный режим лечения и обвинил в том, что она занимается самолечением. Возможны рецидивы и ухудшение состояния.

Врач сказал, что устраняется от лечения. Его можно понять: за день он принимает, наверное, не меньше ста больных. Поневоле занервничаешь.

Мы с Любой тоже заволновались. Постепенно и у меня, и у неё волнение переросло в тревогу, а к вечеру – в страх. Каждый понимал, отчего врач может отказываться брать на себя ответственность за выздоровление больного. И что это может означать, как не невольное признание ухудшения состояния больного и нежелание сказать об этом вслух? И как болезнь может развиваться дальше? Новая гангрена?

К ночи я уже не мог больше думать ни о чем, кроме раны моей жены. Я не мог уснуть: всё думал, думал, думал и ничего придумать не мог.

Часа в два я забылся коротким сном, и мне приснилось то, чего я после Джезказгана ужасно боялся – змея. Она была небольшая, сантиметров девяносто длиной, тонкая и чёрная. Но я знал, что она смертельно ядовита. Змея ползала по комнате, шипела и пыталась меня укусить. У меня в руках оказался кухонный нож, которым я начал махать перед змеей. На неё бросилась наша собачка Барсик (на самом деле у нас нет собачки, а есть кот Барсик). Змея ударила ядовитым зубом собачку, и та замотала головой, но не упала. Я понял, что для следующего укуса у змеи яда уже не так много. Она заползла под ковёр на стене и оттуда высовывалась и угрожающе шипела. Я подумал, что если ударю её своим коротким и тупым кухонным ножом, то она, пожалуй, сумеет меня укусить. Пошел в другую комнату, нашел ножик подлиннее и поострее и двинулся было обратно. В это время Люба закричала: «Я её убила!» (Как Люба оказалась в комнате со змеей, я не заметил.) В коридорчике мне попался кусок змеи, её хвостовая часть, которая, извиваясь, без головы выползала вон из комнаты. Я с ножом кинулся добивать, если понадобиться, ту часть, где была змеиная голова. Но проснулся…

Думаю, что сон вещий. Не сомневаюсь, что змея – это рана моей жены в той стадии, в которой она пребывает сейчас. Раз змею удалось убить, значит, и с раной удастся справиться…

Утром я отвез Любу в больницу для повторного осмотра раны врачицей, той, которая ампутировала ей палец. Любовь Алексеевна внимательно осмотрела ногу больной, прописала кое-какие мази и успокоила: в больницу ложиться не надо, идет вялотекущий процесс заживления, а то, что иногда кровит – не опасно.

Слава Богу!

Сентябрь

Люба чувствует себя хорошо. 1 сентября приходили её бывшие ученики: поздравляли с Днем знаний.

2002, октябрь

Москва

Участвовал в международной конференции ЮНЕСКО. Это третья конференция по тематике инноваций в профобразовании, самая слабая по уровню организации и представительству. Нет былого ощущения новизны, приподнятости, актуальности, яркости. Нет куража. Всё какое-то второстепенное, тусклое. Ощущается общая вялость. Нет напора идей. Нет задающего оптимистический тон начала. Это – то, что я бы назвал энтропией мысли, деградацией организации.

Мне в течение всей командировки нездоровилось. Жил в гостинице с коллегой из-под Брянска, у которого были странные привычки: утром, идя умываться или справлять нужду, он открывал настежь дверь нашей комнаты. Я подходил к двери и демонстративно её закрывал, но сосед снова открывал её и оставлял распахнутой. Я опять у него на глазах закрывал дверь, но через некоторое время сосед выходил в коридорчик, потом возвращался и снова оставлял дверь открытой. Так повторялось несколько раз. Создавалось впечатление, что мы ждём кого-то в гости. Трое хмурых от постоянного перепоя соседей по секции с удивлением разглядывали внутренность нашего жилища, дверь которого по непонятным причинам всё утро была распахнута.

2002, ноябрь

Москва

На заседании Госсовета РФ, проходившего ещё осенью прошлого года под председательством Президента Путина, подготовка рабочих кадров была признана приоритетной в образовательной политике государства. Все обрадовались: вот оно – то, что нужно всем нам! Сказали А, и мы, профтеховцы, стали ждать, когда будет сказано Б. Прождали год. И вот: недавно Госдума России опубликовала принятый на следующий год госбюджет, и что же оказалось? На 2003 год планируется прирост ассигнований: на высшее образование – на 29 %, на среднее профессиональное – на 22 %, на подготовку рабочих – аж на 13 % (!).

Учитывая, что с конца 90-х система профобра находилась на полуголодном финансировании, прирост на 13 % (т. е. по сути, на величину инфляции), едва ли обеспечит её бурное развитие. Неизбежно при таких «приоритетах» численность квалифицированных рабочих в стране будет сокращаться.

2003, декабрь

Москва

Ещё одна новелла в продолжение той же темы.

23-го мы с замначальника областного управления образования Витальевым приехали в Минобразования для участия в так называемой Всероссийской конференции социальных партнеров. Заседание проходило в знакомом зале на Люсиновской. Ото всех регионов присутствовало около 250 человек. Зал был заполнен примерно наполовину. Коротко выступил министр Филиппов и ушел. Доклад делал первый замминистра Кислов. Потом выступило человек 17–19, представители разных московских ведомств, управлений образования из регионов, предприятий. О передаче наших учреждений НПО в регионы министерские чиновники говорили походя, как о факте решенном, хотя перед этим нашего мнения никто не спрашивал. Молодой замначальника управления образования из Новгорода рассказывал, как им хорошо живется вот уже семь лет на областном бюджете.

Члены Совета директоров профлицеев России, в котором я состоял в то время, собравшись накануне вечером в гостинице, возмущенно высказались против позиции министерства и поручили одному из директоров, Казанкову, выступить на конференции и довести наше мнение до широкой аудитории. Мы считали, что передача профлицеев на региональное финансирование, не только нецелесообразна, но со временем приведет к их упадку. (Через три года наши пессимистические прогнозы полностью сбылись.)

К 17 часов в зале оставалось не более восьмидесяти человек, народ подрёмывал, и председательствующий Кислов предложил закончить прения, предоставив последнее слово нашему Казанкову. Ну, вот, подумал я, сейчас он скажет начальству то, что всех нас волнует. Но взойдя на трибуну, Казанков, который еще вчера кипел негодованием и рвался в бой, неожиданно стал очень громко рассказывать о том, как они вместе с московским начальником главка гостили на одном из заводов в Германии, где практику проходили его юноши из профлицея Старого Оскола. В заключение он нервно прокричал, что опыт связей с зарубежными партнерами надо расширять. О нашей проблеме – ни слова.

И тогда, вздохнув, я сказал своему начальнику Витальеву, что раз так всё поворачивается, я вынужден действовать. Кислов взял последнее слово, глянув почему-то в мою сторону. Мы с ним были знакомы, и он, вероятно, догадывался о моей оппозиции. Замминистра ответил на вопросы (кстати, по поводу профлицеев сказал, что в малых городах «их будут сохранять», – это звучало даже обнадёживающе), поздравил всех с наступающим Новым Годом и предложил: «Все дополнения к резолюции конференции передать в секретариат». Последние были его слова: «Спасибо всем, до свидания!». Кислов с высоты трибуны дружелюбно улыбнулся публике, а меня одарил персональным величавым кивком, как бы давая понять, что всё, спектакль окончен, шпагу можно вложить в ножны. Мне не оставалось ничего другого, как передать свои записки пожилой грузноватой тетке, которая держала в руках какие-то бумажки и как раз была «секретариатом». Разумеется, никаких последствий это не имело.

А ещё говорили, что на совещаниях такого уровня всё обязательно стенографируется. Похоже, что сегодня никто в наших ценных мыслях не нуждался. Высокое начальство – само по себе, мы – сами по себе.

Вот так нас кинули. Никакого голосования, никакого инакомыслия. И никакого базара. Просто и без шума.

Научились, однако.

Министерство, конечно же, делало то, что планировало.

Письмо Президенту

«Да минует меня чаша сия», – сказал Иисус.

И ему случалось терять мужество и бодрость духа, но он не останавливался.

Паоло Коэльо

2004, февраль

Братск

Было совершенно ясно, что система профтехобразования, в первую очередь, её наиболее сильное звено – профлицеи – идет к разрушению. Точнее, её ведут к разрушению. И тогда в начале четвертого года в адрес Гаранта Конституции – Президента России – посыпались жалобы, письма отчаяния, открытые письма, печатаемые некоторыми газетами, – крики о помощи. Многие на что-то ещё надеялись.

Вот одно из таких писем.

Президенту Российской Федерации,

кандидату в Президенты России

В. В. Путину

Открытое письмо – наказ кандидату в Президенты России

Глубокоуважаемый Владимир Владимирович!

Я – провинциальный педагог из Сибири. Обращаюсь к Вам с большой тревогой за судьбу нашего образования.

Дело в том, что в российском профессиональном образовании сложилась крайне опасная ситуация, угрожающая национальной безопасности страны. Государственный аппарат России, пытаясь копировать западные модели жизнеустройства, упорно игнорирует, а в ряде случаев и уничтожает положительный опыт российской педагогики. Сегодня начальное профессиональное (НПО) и среднее профессиональное образование (СПО), готовящее рабочих и специалистов среднего звена, поставлено реформаторами в такое положение, после которого неизбежно начнется процесс деградации.

Я помню, как четыре года назад, в январе 2000 года Вы, Владимир Владимирович, обращаясь к участникам Всероссийского совещания работников образования в Кремле, среди первоочередных проблем указывали на необходимость найти средства для «поддержки реально действующих педагогов-новаторов, которые умеют работать не с бумагами, а с живыми людьми». Пять тысяч делегатов – цвет учительства России, – затаив дыхание, вслушались в каждое Ваше слово.

Тогда на Совещании после дебатов была принята Национальная доктрина образования в Российской Федерации, как нам казалось – важный программный документ. Одобренная Вами, Доктрина была отправлена на доработку, однако после правительственных и думских согласований она так и не стала ни федеральным законом, ни мало-мальски серьёзным документом. Сегодня уже мало кто помнит о том, что Доктрина образования в России когда-то вообще существовала. Но горечь осталась.

Общеизвестно, что около 90 % вакансий на рынке труда России сегодня составляют рабочие должности. Российские предприниматели заполняют рабочие места неквалифицированной, но дешевой рабочей силой: китайцами, вьетнамцами, молдаванами, украинцами, узбеками т. д., что неизбежно приводит к падению производительности труда. А где же российские рабочие? Их подготовка, особенно по компьютерным и телекоммуникационным технологиям и особенно в индустриально развитых регионах явно недостаточна.

В августе 2001 года на заседании Государственного совета при Президенте России была провозглашена новая концепция, суть которой заключалась в том, что подготовка рабочих кадров должна стать приоритетным направлением в образовательной политике государства. Казалось бы, вот оно, то, что нужно! Однако во время доработки этой концепции в коридорах Правительства снова что-то потеряли и о приоритете НПО и СПО забыли. Почему так происходит – непонятно.

В настоящее время государство настойчиво пытается сбросить с себя бюджетное финансирование начального профессионального и среднего профессионального образования и переложить его на плечи региональных властей и неких «социальных партнеров» (предпринимателей, банкиров, профсоюзных органов, общественных организаций и т. п.), которые для этой роли пока явно не созрели. При этом умалчивается тот факт, являющийся неотъемлемой чертой нашей действительности, что сегодня главным социальным партнером профессиональных учебных заведений являются, и должны еще некоторое время оставаться, федеральные органы власти: Минобразования, Минтруд, отраслевые министерства и др. Резкий отказ от федерального бюджетного финансирования профобразования приведет его к почти немедленной гибели. Еще не сложившиеся отношения на рынке труда и формирующемся рынке образовательных услуг могут привести к разрушению самой образовательной системы.

В течение многих лет я пытаюсь и не могу понять, почему Министерство образования РФ так упорно игнорирует выдающийся опыт отечественной педагогики – опыт профессиональных лицеев России, которых всего около 800. При этом сами лицеи министерство преобразует в колледжи, а те, что противятся, стремится уничтожить. Но разве за 15 лет успешной деятельности в инновационном режиме профлицеи не успели доказать целесообразность своего существования? Разве есть ещё сомневающиеся в том, что эти учебные заведения в малых и средних городах пользуются у молодежи огромной популярностью? Ведь в том-то и дело, что профлицеи в отличие от техникумов позволяют молодежи реализовать себя и в получении вместе с общим средним образованием рабочих профессий (как правило – нескольких профессий), и в возможности получить на конкурсной основе – еще и дипломы техников. Именно в профлицеях сотни тысяч юношей и девушек из самых бедных слоев населения получают навыки непрерывного профессионального образования. Именно мы реализуем современную концепцию ЮНЕСКО: «Образование – не на всю жизнь, а – через всю жизнь». Мнение выдающихся ученых и педагогов-практиков, неоднократно высказываемое на самых высоких международных конференциях и защищенное в сотнях диссертаций, однозначно: опыт реализации в профессиональных лицеях России интегрированных учебных программ общего, начального профессионального и среднего профессионального образования – явление в мировой практике значительное и уникальное.

…Глубокоуважаемый Владимир Владимирович! Наша национальная система подготовки квалифицированных кадров, в первую очередь, подготовки рабочих – в опасности! Прошу Вас как кандидата в Президенты России принять наказ: оградить профессиональное образование от безответственных «реформаторов». В противном случае через 3–4 года пополнение рабочих в России будет происходить в основном за счет «гастарбайтеров».

Прошу извинить за несколько резковатый стиль письма.

С уважением

заслуженный учитель России, член Совета директоров профессиональных лицеев России, директор Профессионального лицея г. Братска П. В. Крёстный.

10.02.2004

Как положено, через полтора месяца в ответ на это письмо был получен из Москвы со Старой площади вежливый ответ за подписью представителя президентской администрации, который благодарил автора «за активную жизненную позицию».

А в апреле был получен и ответ – нет, конечно, не от Путина – из Минобразования России за подписью старого знакомого заместителя министра Кислова. Он подробно на двух страницах сообщал лично автору об образовательной политике правительства.

И ни слова по существу того, о чем писал я.

Итог всего этого был такой: уже с начала следующего года мы оказались на областном финансировании, сильно урезанном по сравнению с тем, что было раньше.

Наше министерство – теперь многие получили возможность в этом убедиться самостоятельно – железной рукой проводило в жизнь свои планы. Те самые планы, против которых мы пытались протестовать. Но от этого наша жизнь не становилась лучше. Постепенно становилось понятным, что дело не только в чиновниках, тех самых «людях в мундирах», бездумно и по-лакейски преданно служащих хозяевам новой формации. Дело в новых хозяевах, в чьих руках оказались основные богатства страны, и в тех горбачевых, яковлевых, чубайсах, гайдарах, бурбулисах, ельциных и их преемниках, которые облетев вокруг статуи Свободы и «дважды глотнув воздуха свободы», организовали ограбление России и дали новым собственникам сатанинскую власть. Их власть – власть денег.

Предполагается, что эта власть – беспредельна в пространстве и бесконечна во времени. Но так ли это?

Они, эти всесильные ребята, уже не очень-то и скрывают свои намерения. Как-то недавно я услышал интервью Егора Гайдара в программе «Намедни». Он прямо сказал: «Деньги? Власть? Да это одно и то же!» Вот так!

Стало быть, власть – это уже не ум, не профессионализм, не талант. Есть деньги – будет и власть. Ума не надо. Вот она, истинная правда первородного демократа.

Если бы Гайдар был так же откровенен в 92 году, когда он был руководителем правительства страны, возможно, народ раскусил бы демократов уже тогда, и им не позволили бы сделать со страной то, что они сделали.

2004, май

Всё сегодня покупается. Идеология – тоже. Попутно при помощи телеящиков обворованному и оболваненному народу вправляются мозги.

Вот, 1 Мая – красный день календаря, бывший День международной солидарности трудящихся. Раньше в этот день мы организованными толпами ходили на демонстрации и весело пели: «Утро красит нежным цветом/ стены древнего Кремля,/ просыпается с рассветом/ вся советская земля». Мы знали, что в этот день на улицах Праги, Софии, Пекина, Будапешта, Берлина, Парижа и Чикаго такие же дружные толпы весело будут распевать песни солидарно с нами.

Сегодня так уже не поют.

В телепередаче «С добрым утром» ведущие супруги Стриженовы поздравляют всех нас с праздником Первомая – днем весны, который, как они утверждают, не несет в себе никакой идеологии, и который каждый может праздновать так, как ему хочется. Тем самым устами очаровательных, любимых миллионами зрителей телеведущих Кати и Саши производится демократический плевок в наше социалистическое прошлое, которое, само собой, следует считать тоталитарно постыдным.

Телевизионным кукловодам, как любым фокусникам, неплохо известно, что капля камень точит, и со временем беспамятные массы поверят в то, что можно жить себе поживать без всякой идеологии. В действительности, тот, кто наивно верит в возможность свободы от идеологии, первым становится жертвой манипуляторов, которые ненавязчиво и технологично ввинчивают в его девственно чистые мозги всё, что им нужно. Ведь пропаганда независимости от идеологии сама по себе – тоже идеология. А тот, кто не хочет думать сам, рано или поздно обречен как попугай повторять чужие слова и мысли.

Кого мы выбираем?

Видел я все дела, какие делаются под солнцем,

и вот – всё суета и томление духа.

Екклесиаст

2004, апрель

Братск

Позавчера встречался с представителями местного отделения партии «Родина». Были руководитель городской организации, старый знакомец Большаков, седовласый улыбчивый крепыш, из рабочих-энергетиков, и двое предпринимателей – бывшие мои ученики. Они предложили дать согласие на выдвижение моей персоны кандидатом в депутаты городской думы. Сегодня с такой же миссией приходила от горкома партии коммунистов Рындина, которую я знал со времен её работы в аппарате Братскгэсстоя. Она обещала полную поддержку моей кандидатуры на выборах.

– Я же беспартийный, – отнекивался я.

– Вы человек, преданный интересам народа. Вас в городе хорошо знают, – высокопарно увещевала меня коммунистка. – Дайте только согласие. И люди за вами пойдут.

До сих пор я был достаточно независимым в своих убеждениях и высказываниям, чем немало гордился. Но, поскольку время от времени имел привычку анализировать проблемные ситуации, в памяти возник забавный рассказ Марка Твена «Как меня выбирали в губернаторы». Там автор тоже гордился независимостью, но, не послушав свою мудрую бабушку, ввязался в предвыборную борьбу и тут же был обличен в лжесвидетельстве, плутовстве, шантаже, многоженстве, беспробудном пьянстве. Автор был потрясен бесстыдным враньём, травлей и изощренным вероломством своих конкурентов, но всё терпел. Выдерживал. До тех пор, пока по чьему-то наущению во время предвыборного собрания девять малышей всех цветов кожи и в самых разнообразных лохмотьях не вскарабкались на трибуну и, цепляясь за ноги бедного кандидата в губернаторы, стали кричать: «Папа!»

Я подумал, что порядки, бытовавшие в Америке в XIX веке, очень похожи на то, что происходит в моем отечестве сегодня, и поэтому, поблагодарив уважаемых ходатаев за оказанную честь, отклонил их предложения. Мой ответ в обоих случаях был категоричным: нет!

В наши дни в депутаты идут в основном люди корыстные: либо ангажированные ставленники каких-то сил (сегодня эти силы покровительствуют выдвиженцу, вкладывают в него деньги, но, прорвавшись к власти, он должен будешь отработать кредиты доверия), либо состоятельные буржуины, желающие приобрести повышенный политический авторитет и дополнительные возможности для получения власти и денег. Истинные патриоты, борющиеся за интересы народа и отечества, среди депутатов, конечно, есть, но их немного.

12 июня

Люба просится на дачу. Иногда мы ездим с нею вместе. Но хождение босиком по земле и прополка грядок ей пока противопоказаны.

27 июня

Сегодня – выборы в городскую думу. 159 кандидатов борются за 25 депутатских мандатов. Как всегда – нанятые имиджмейкеры, команды пиарщиков из разных мест России, залепленные портретами претендентов заборы и стены домов, почтовые ящики забиты листовками и газетами, содержащими компромат на многих кандидатов, особенно, на сторонников действующего мэра Петренко, его сподвижника гендиректора малого предприятия «Объединения городских рынков» некоего Кочаряна (ничего себе «малое» предприятие, владеющее большей частью рыночной сети города!), и, конечно, так называемых независимых кандидатов. Всем досталось. Все заляпаны грязью с головы до ног.

28 июня

Выборы в думу признаны состоявшимися: проголосовало около 25,4 % избирателей. Избраны такие «темные лошадки», как Кузаков (правая рука мэра), Кочарян (хозяин всех рынков), Молотков (по слухам, руководитель городской братвы). Последний получил даже самое большое количество голосов – больше 50 %. Прошли в думу и несколько крикливых левых. Трое из них – ничем не примечательные, бритоголовые бизнесмены. Лысые в моде. Возлюбил их народ, возможно, потому, что многие косят под умных.

Из независимых в думу не попал никто.

Похоже, что во многих округах здравый смысл не смог победить. Масса, называемая «электоратом», в очередной раз обнаружила свою неспособность к системному мышлению и элементарному предвидению. Несколько лет назад мой покойный сват Лукашевич, алкоголик и матерщинник, обладавший, однако, большими личными связями, здравым умом и злым языком (земля ему – пухом!), об этой массе говаривал: «Рабы! Всю жизнь были рабами и подохнуть рабами». В какой-то мере он был прав, однако рабство массы выражается сегодня не только в неприятии очевидных истин, но и образе жизни и способе существования. Например, если меня обокрали и украденные вещи за бесценок продают моим соседям или прохожим на улице, то не надо быть человеком высокой морали, чтобы понять, что нельзя покупать ворованное. Однако раб покупает: он не хочет думать о том, что своими действиями он поощряет вора к тому, чтобы тот завтра обворовал и его.

Но, думаю, во время выборов дело было не столько в бестолковости электората, сколько в хорошо организованном расчете тех, кто задумал всех облапошить. Конечно, манипулировать мнением большинства избирателей трудно: большинство – это примерно человек 1500–1700 в каждом округе (из общего числа избирателей 2,5–3 тыс. человек), для их подкупа нужно большие деньги. Но если твердо известно, что голосовать регулярно приходят не более 30 %, а также известно, ктоот выборов к выборам постоянно «исполняет свой гражданский долг» и кто «не выполняет», то совсем нетрудно найти людей, готовых за небольшие деньги проголосовать за нужного человека и придерживать язык за зубами. Причем в этом случае большинством (из 30 %) будут всего 600–800 избирателей; и, чтобы их купить нужно каких-нибудь 1,5–2 млн рублей, а то и меньше. Сделать это совсем нетрудно через группу верных людей. Механизмов, как сделать, множество.

Кроме того, в последнее время (судя по эпизодическим сообщениям СМИ) довольно успешно применяется также практика подкупа самих участковых избирательных комиссий, и тогда фальсификация выборов производится за счет написания ложных итоговых протоколов. В них просто заносятся цифры, заранее спущенные сверху «заказчиком».

Таким образом, учитывая устойчивую пассивность подавляющего большинства населения, манипуляторы всегда могут найти такую тактику подкупа некоторой его части, а также самих организаторов выборов, которая способна привести к победе любого проходимца. И тогда опять пассивное большинство будет после таких «выборов» ошарашенно хлопать ушами и говорить, что всё было заранее предрешено.

Виды на фоне пирамид

2004, 15 июля

Братск – Москва

Моя Люба весела и чувствует себя хорошо. Мы решили рискнуть. Набрали полчемодана таблеток, мазей, и – на самолёт.

Полетели в Москву. К сыновьям.

16 июля

Москва

Центр. В огромном книжном магазине «Библио-глобус» в отделе литературы по истории и философии разговаривают две продавщицы. Молодая спрашивает у другой постарше:

– Тут покупатель интересуется, нет ли у нас литературы по филологии? Что ему ответить?

Старшая, подумав, говорит:

– У нас ничего нет. Филология – это что-то, связанное с медициной.

Да-а, подумал я невесело. Еще недавно нас называли самой читающей страной в мире! Быстро же мы опускаемся.

Июль

Москва – Хургада (Египет)

Летим дальше.

И вот, в кои-то веки мы с женой оказываемся вдвоем вдали от родины, в Египте, на курорте Хургада. Две недели здорового, активного безделья, беззаботного отдохновения в скромном трехзвездном отеле, на берегу теплого Красного моря должны вернуть нас к жизни.

После обильного утреннего шведского стола мы идем на пляж, берем у мальчишки-арапченка по одеялу и растягиваемся на топчанах. Впитывая щедрые лучи египетского солнца, вдыхая солоноватый бриз, мы, как в молодые годы, наслаждаемся свободой бытия. Потом идем к морю: Люба, как всегда, плавает неустанно и ненасытно, но долго мочить в воде искалеченную ногу побаивается, залезает под грибок из пальмовых листьев, дремлет. А я, побарахтавшись немного в прозрачных водах, сажусь на желтый песок и смотрю на розоватые облака, густо облепившие горизонт, на проплывающие вдали белые кораблики, на немногих отдыхающих.

На пляже нашего отеля несколько женщин загорают с голыми грудями. Топлесс. На молодые груди смотреть любопытно. Но одно дело лицезреть белые груди с розовыми сосками, совсем другое – загорелую грудь, которая смотрится просто как часть тела, не выделяющаяся среди других частей. А уж когда напоказ выставляются старые, плоские дряблые груди – это совсем не интересно.

Особенно шокирующе выглядит рослая, плотно сбитая, с крепким задом и плоским животом сильно загорелая чешка. Груди у неё небольшие, сгоревшие до угольной черноты. Девушка, не смущаясь, разгуливает по пляжу, подолгу плещется в волнах недалеко от берега. Если б разрешили ходить совсем голой, она, я думаю, тут же сняла бы узкий треугольник ткани, прикрывающей промежность.

Совершенно потрясают груди, именно, груди, а не грудь, одного мужика, серба, обремененного, кроме того, невероятно огромным свисающим животом. Ничего подобного я никогда не видел: огромные полушария его грудей колыхаются при движении, их размеры намного превышают размеры грудей дородной тётки средних габаритов.

Среди немногих новых русских выделяется и странный качёк – жертва культуризма. Маленькая стриженая ёжиком головка, сверхнакачанные торс и коротенькие ручки, как культяпки, болтающиеся по бокам. Качёк окунается в воду, быстро по-собачьи перебирая культяпками, плавает несколько минут и, довольный собой, выходит из моря, переваливаясь с одного столба ноги на другой …

Что ж, как говорят немцы: каждому – своё.

Кем-то сказано: «Мир не создан, чтобы соответствовать твоим ожиданиям». Сказано немного лукаво, но так ли это?

Мне кажется, что не так. Просто, твои ожидания должны быть естественными и созвучными с внешней средой. Если же ты оказываешься не в гармонии с миром – приготовься к борьбе. Копи силы. И борись. Доказывай. Утверждай себя. Но никого не порабощай.

Днем мы ходим в лавку напротив отеля, где молодой веселый парень продает овощи и фрукты. Покупаем виноград, персики, ананасы, душистые и кислющие плоды манго и всякие диковинные фейхоа. Всё очень дешево. Вечером, после захода солнца, жара спадает, и мы с любопытством бродим по шумным улицам, заглядывая иногда в тесные лавчонки, кофейни и большие магазины. Бродим недолго: Люба быстро устает.

Тысячи аборигенов здесь, в Хургаде, работают за грошовую плату и живут в скотских условиях.

По вечерам мужчины сидят в дешевых кафе, позволяя себе чашечку кофе, игру в домино или просто – коллективный просмотр телепрограмм.

За фасадной, лицевой частью зданий присматривают, по утрам кое-где перед магазинчиками моют тротуар с шампунем. А сзади – жалкие лачуги. Грязь, нищета, убогость.

Бессмысленность такого существования бросается в глаза…

Такой жизнью живут миллионы людей. Но разве для этого создан человек?

Голуби, вероятно, горлицы, здесь маленькие, меньше наших, крылышки и хвосты у них сизые с белыми кончиками перьев по краям, а головки и спинки красновато-коричневые. По утрам они призывно воркуют, и их воркование навевает покой и нирвану.

Люба слушала-слушала, нежась в белой постели и сказала:

– Они поют так же, как в моем детстве… после войны… в Крыму…

Ездили в Каир. Очень утомительно: почти 9 часов пути на автобусе туда. Выезд ночью из отеля в 2.40, потом в течение часа заезд за другими туристами в другие отели, формирование колонны (или, как здесь говорят, конвоя) из примерно полусотни автобусов и, наконец, в 3.50 трогаемся в путь. То и дело то наш автобус обгоняют другие, то мы обгоняем других, хотя за пределы колонны никто вырваться не может: впереди и в хвосте идут машины сопровождения с автоматчиками. И так 440 км. Справа – Красное море, слева – Аравийская пустыня. Дорога ровная, хорошо обустроенная, почти на всем протяжении двухрядная. Населенных пунктов очень мало, однако везде отлично действует мобильная связь. (А у нас на пути из Братска в Иркутск, – более 700 километров, – помимо конечных пунктов мобильник работает только в Тулуне, на полпути.)

Посреди пути – заправка, прохладительные напитки. И платный туалет – относительно чистый, за один египетский фунт…

В Каире пирамиды, конечно, впечатляют. Нижние, венечные, огромные камни, местами выше моего роста, плотно пригнаны друг к другу. Последующие ряды – меньше, ступенями уходят к вершине. По этим ступеням, вероятно, можно было бы взобраться на вершину. Хочется постоять, подумать. Но приставучие торговцы сувенирами, пекло за 30 градусов, невероятная ограниченность во времени осмотра (40 минут на пирамиды и 40 – на сфинкса) не располагают к размышлениям.

Зато на посещение демонстрационного зала египетской парфюмерии (с целью ознакомления и, главное, покупки местных духов и масел) и дорогостоящего магазина сувениров – полтора часа…

В Каире большая часть жилых домов (семейных) строится, как обычно, снизу вверх на каркасах из монолитных колонн и простых ригелей, однако после трех-четырех, иногда после пяти этажей можно видеть недострой – торчащую из колонн арматуру и плиты перекрытия, несмотря на то, что на нижних этажах живут. Оказывается, это так называемые «строящиеся семейные дома». Когда большая семья пополняется новой парой новобрачных, молодые сами надстраиваю дом дальше. Вверх. Кроме того, за недостроенный дом и дополнительную застройку не платят налоги. Замечательно!

В Каирском национальном историческом музее, в центре зала на первом этаже – исполинская древняя скульптурная группа, изображающая фараона, его жену, а также маленького ребенка. Фараон изображен сидящим, он держит руки на коленях, его отрешенный, очень спокойный взгляд устремлен вперед. Жена сидит рядом с ним, положив свою правую руку мужу на спину: она чему-то улыбается, у неё чуть скуластое лицо, немного курносый нос с широкими ноздрями – типичная русская красавица; у неё нет ничего общего с другой августейшей египтянкой – аристократичной Нефертити, с её тонким породистым носом на удлиненным лице.

Я не удержался:

– Любаня, посмотри на эту даму – фараоншу. Это же русская женщина.

– Ну, что ты, Павлуша! Откуда в древнем Египте могла быть русская?

Но я всё смотрел и смотрел, и думал: нет, такая простота и величавая стать характерны именно для наших.

Здесь, в Египте мы не встречали ни одного пьяного, ни одного наркомана, хотя и те, и другие, наверное, есть. Никаких уличных дебошей.

Но также нам ни разу не попался книжный магазин.

Стоят жаркие дни. Мне захотелось съездить в Луксор, древний город фараонов – город мертвых. Поездка предполагалась дальняя, утомительная. Мы решили, что Любе на сей раз ехать не стоит.

Всё также задолго до восхода солнца выезжаем из Хургады. Снова за городом все автобусы сбиваются в колонну примерно из полусотни машин. Спереди и сзади колонна конвоируется легковыми машинами с вооруженными полицейскими и военными. Гид пояснил: это – меры защиты от терроризма. Часть пути проходит через невысокие, абсолютно голые скалы, на которых ни былинки. Нагромождение больших рыжих камней называется горами Красного моря.

Все автобусы с кондиционерами, в основном «мерседесы». Километров через 160–170 горы остаются позади, и мы едем по пустыне. Дорога превосходная, местами с односторонним движением. Рядом с автострадой – железная дорога, которая тоже устроена отлично: бетонные шпалы, боковые стенки насыпи, по-видимому, для предотвращения осыпания, покрыты кладкой из известняка с аккуратными швами, разделанными под выпуклую расшивку. Рядом с шоссе тянется высоковольтная ЛЭП. И снова на всем протяжении нашего путешествия везде отлично работает мобильная связь.

Египет вроде страна слаборазвитая, однако туристский сервис здесь организован намного лучше, чем в России. Не зря около четверти своего национального дохода египтяне зарабатывают за счет туризма.

Но есть и кое-что другое.

Обратно из Луксора мы выезжаем в 18 часов и снова колонной. Несколько десятков километров едем вдоль каналов, которые запитываются водами Нила. На многих полях работают феллахи. Иногда можно видеть работающих и после захода солнца.

Вдоль каналов бесконечно тянутся справа так называемые «строящиеся семейные дома», двух– трехэтажные строения из обожженного кирпича или кирпича-сырца с неизменно торчащей вверх арматурой колонн. В тесных двориках разгуливают ослики, козы, овцы. А с левой стороны канала по ходу движения через небольшие пространственные интервалы в течение примерно полутора часов хода можно видеть несколько другую картину: убогие (другого слова не подберу) глинобитные приземистые хижины, во дворах играют чумазые детишки, женщины подметают пыльные подворья перед хижинами, мусор сваливают тут же на берег канала. Жилища внешне выглядят очень неопрятно.

Если справа на домах изредка можно видеть спутниковые антенны, то на левобережье ко многим лачугам не проведено даже электричество.

И там, и там во дворах кое-где видна крестьянская техника: колесные трактора, молотилки, изредка – автомобили. Техники крайне мало.

По-видимому, здесь, на берегах нильских каналов воспроизводится традиция тысячелетий: те, кто трудится на земле в поте лица, никогда не разбогатеют.

Всё же нужно признать, что социализм, даже в той предельно жесткой административно-командной форме, которая имела место у нас в Союзе, или в той примитивной форме, которая была при Насере в Египте (многие египтяне говорят о своем социалистическом прошлом с гордостью), – социалистический базис давал каждому человеку значительно большие стартовые возможности в организации собственной жизни и социального развития, чем «свободное» капиталистическое общество…

И ещё кое-что. Современные жители Египта эксплуатируют древнейшую историю, которая им не принадлежит. Являясь наследниками арабов, завоевателей Египта, с VII века, нынешние египтяне, по сути, никак не наследуют космическую мудрость, научные знания и искусство Древнего Египта. Они восхищаются загадочной культурой древних жителей долины Нила, но не вполне понимают её.

Многое в культуре древних фараонов было попросту уничтожено арабами. Новая идеология мусульманства, которую они несли, не просто отрицала язычество завоёванного народа. Язычники считались «неверными» и потому подвергались уничтожению вместе с величайшими достижениями своей ментальности и духовности.

* * *

Комплекс Карнакского храма (Луксор) впечатляет своим величием и красотой, торжественностью архитектурных форм, обилием мощных колонн, статуй-колоссов и аллеи сфинксов. С трудом укладывается в мозгах, что вся эта красота была создана более трех тысяч лет назад.

Очень много туристов. Слышится разноязычная речь: немецкая, чешская, сербская, польская, испанская, французская, английская и, конечно, русская. То же – во время получасовых остановок колонны автобусов в пути. Испытываешь радостное ощущение единства со всем этим пестрым миром людей, не озабоченных никакими стратегическими задачами, кроме задачи – отдохнуть и вобрать в себя новые впечатления.

Да, наш мир един. Мы – большая разноязычная и разная по цвету кожи, толпа. Но всё же мы живем под одним солнцем, дышим одним воздухом, ходим по одной земле. Мы все существа одного разумного вида.

Похоже, что мы – одна семья.

Полосатость жизни и полёты во сне

2004, 1 сентября, День знаний

Братск

Всё же это наш день. Именя, и Любу поздравляли с праздником. Я-то работаю, и мы в этот день устраиваем всевозможные торжества. Но то, что бывшие воспитанники не забывают Любу, радует.

10 сентября

Люба чувствует себя неважно: болит левая ступня. Боли резкие, дёргающие. К вечеру начинается озноб.

16 сентября

Её снова оперировали: ампутировали большой палец левой ноги и часть сустава. Во время операции было обнаружено сильное нагноение в культе сустава, удаленного в позапрошлом году пальца, говорят – остеомиелит. Отсюда и высокая температура, и боли.

Всё-таки диабет в последнее время начал её доставать всё более и более жёстко.

28 сентября

В пятницу, 26-го, я привез Любу из больницы домой. «На побывку», на выходные дни. Сегодня, в понедельник, она уже с пяти утра была на ногах: копошилась со своими вещами, что-то искала и не находила. Была не в духе, не хотелось возвращаться в больницу, к тому же у неё почему-то расстроился живот. На улице лил, не переставая, сильный дождь. В 7 часов я стал вызывать такси, и тут выяснилось, что раньше, чем через двадцать пять минут ни одно агентство нашу заявку выполнить не обещает. Люба стала нервничать и давать мне разные советы, вроде: «Позвони ещё туда-то», «Позвони Олиному мужу, он таксист» и т. д. Я тоже понемногу стал заводиться. Наконец, примерно без двадцати пяти восемь позвонили и сказали, что за нами выехала серая «волга». Я замотал Любину забинтованную ногу в целлофановые мешки (на улице был потоп) и мы погрузились в лифт. Поехали. Прошло несколько секунд, и вдруг что-то резко щёлкнуло, свет погас и лифт остановился. В кабине стало совсем темно, и мы поняли, что застряли между этажами. Как потом оказалось, не доехали до первого этажа с полметра. Люба немного запаниковала: она не только опаздывала в больницу, но и не успевала сдать анализы и вовремя попасть на перевязку. В кабине становилось всё жарче, казалось, не хватает воздуха. Жена жаловалась на растущую головную боль и слабость. Ещё бы: после операции она была ещё совсем слабой. Я стал изо всех сил тянуть створки дверей в разные стороны и орать в щель: «Соседи, на помощь!», «Люди, помогите, спасите!» Минут десять не было слышно никакого движения. Наконец, кто-то издалека стал громко нас спрашивать: «На каком этаже вы застряли?» «Не знаю!» – кричал я.

Потом я услышал голос соседки из 4-й квартиры, Тамары Макаровны: «Да они около первого этажа». Пришел Олег, хозяин моего «приятеля», кобелька Чипа, принес топор и начал расширять щель. Дышать стало легче. Вызвали дежурных лифтеров, они оказались почему-то далеко от нашего дома и очень сердито отвечали на телефонные просьбы соседей прийти к нам. Наконец, явились две тетки, в щель я их видел: пожилые толстухи в синих халатах. Они сказали, что через третий подъезд им нужно подняться на крышу, потом спустить лифт немного пониже. Прошло ещё полчаса, пока они сделали то, что обещали. Но в нашем положении ничего не изменилось. К тому же лифтерши почему-то исчезли. Я попросил, чтобы позвонили начальнику участка, обслуживающего лифты. Позвонили, и тот сказал, что лифтерши ему доложили, что они выпустили людей из лифта. Это неслыханное враньё ошеломило всех, но никто из соседей не знал, что делать дальше. В просвет щели я посмотрел на часы: было девять тридцать пять. Наше «сидение» продолжалось уже два часа. Люба тихо постанывала, я утешал её как мог. Голова у неё была совсем мокрая. Подошла соседка из ближней к нам квартиры Наталья, учительница, с собаками, постояла минут пять, порасспросила, что к чему и удалилась. Без пятнадцати десять появилась ещё одна лифтерша лет сорока: её вызвала Наталья. Она стала энергично, что-то тянуть в пространстве над дверями и чуть не плача говорила, что у неё не хватает сил. Что же это за беда такая, лифт, что трое лифтерш не смогли открыть створки дверей!

Наконец, около десяти незнакомый мужчина встал на стул и, немного пошарив над дверьми, нашел какие-то рычажки и, поднатужившись, быстро открыл створки.

Я с трудом поднял жену с пола, она была в полуобморочном состоянии и выбиралась из кабины уже на пределе сил. Мы были спасены…

Однако, спрашивается: какой же бестолочью надо быть так называемым лифтершам, чтобы не уметь делать главного, для чего их держат на работе – обслуживать лифты и высвобождать людей из застрявших кабин? Второй вопрос: какими мерзавками надо быть, чтобы, не справившись со своими обязанностями, доложить начальству о том, что людей освободили? Третий вопрос: каким безответственным должно быть начальство, которое допускает неподготовленных людей к работе?

Всё время с нами было трое соседей, которые, как могли, пытались нам помочь. Особенно Тамара Макаровна.

А жена моя была почти молодцом: всё выдержала лучше, чем я ожидал. Когда мы прибыли в больницу, она была достаточно подвижна. Вечером она уже была весела.

30 октября

Ходил по приглашению на открытие школьного музея в школу 9 (в новом здании), где мы с Любой когда-то начинали. Казалось бы, всё в этой школе должно быть родным: четыре года моего директорства в первые годы существования школы должны бы что-то значить. Но я пожалел о том, что пришел сюда, как только поднялся на грязное, заплеванное жвачкой крыльцо, прошел по унылому коридору мимо аляпистых «стендов» в один из классов, где встретился с бывшими коллегами – неработающими старушками.

Во всем – налет бедности.

Ждали прибытия местного депутата, который где-то заседал. Прождали два часа. Нервная директриса прибегала к нам каждые полчаса и говорила, что вот-вот приступят к церемонии открытия музея. Но кроме общей суматохи ничего так и не происходило. Депутат не появлялся. В 14 часов, несмотря на уговоры, я ушел, ещё раз убедившись, что нынче в школах обычная человеческая деликатность не в почете.

13 ноября

Жизнь – штука полосатая. Вчера было плоховато, сегодня – всё намного лучше.

В нашем профлицее очень людно и суматошно. Со всей области к нам приехали 58 человек: директора училищ, лицеев, техникумов и областное начальство. Разместили мы всех в нашем общежитии, которое вылизали до последней соринки. Директора приехали на совещание, которого, наконец-то, удостоился наш лицей. Это, конечно, большая честь. Последние три месяца мы усиленно готовились.

14–15 ноября

Актовый зал всё ещё в ремонте, поэтому пленарные заседания пришлось проводить в читальном зале. Немного тесновато: мы не ожидали такого наплыва гостей.

С докладами по проблемам мотивации учащихся выступили я и мои замы. Многие преподаватели давали открытые уроки, мы показали гостям выставку наших методических разработок, которая ввиду большого числа работ, располагалась в трех залах. Показали обновленные мастерские и лаборатории, испытательные стенды и механизмы, созданные руками педагогов и учеников.

Со всех сторон слышались восхищенные возгласы и благодарности. Мои педагогини, завлабы и мастера производственного обучения впитывали всё это, скромно потупя взоры. Похвалами мы не избалованы.

Думаю, что пережитый успех надолго прибавит нам сил.

16 ноября

Вечером, придя с работы, вдруг уснул и проспал с 19 до 21 часа.

Во сне я летал. Летал долго. Парил на высоте метрах в десяти над землей, широко раскинув руки, привычно, как и раньше, когда летал. Иногда взмывал выше и, поглядывая на пребывающих внизу людей, удивлялся, почему они не обращают на меня никакого внимания. Я поднимался все выше, делал крутые пируэты, и всё летал и летал. Но никто этого не замечал. Невнимание людей меня не беспокоило, однако удивляло. Мне было хорошо и покойно на душе. Как будто я обрел то, что искал.

Полнолуние

Всё важное происходит постепенно. Не резко и не сразу.

Постепенно всё стало хиреть и истончаться. У властей на местах стало не хватать денег не только на модернизацию образовательных учреждений, но и на учебные пособия и на зарплату. И, конечно, – на командировочные расходы. Естественно, нам запретили ездить «за опытом» в Москву и в другие места. Постепенно заглохла работа нашей ассоциации и Совета директоров профлицеев. Мы утратили связи, резко уменьшились потоки информации.

Еще несколько лет назад я и мои педагоги могли позволить себе побывать на московских курсах повышения квалификации в наших институтах у профессоров Смирнова и Никитина, правда, не в течение двух месяцев, как раньше, а всего – двух недель. Причем на деньги, заработанные нами самими. Теперь наши собственные, так называемые внебюджетные средства, нам не принадлежали. У директоров была отнята возможность самостоятельно распоряжаться и бюджетными, и заработанными сверх бюджета деньгами.

Но это был еще не финал.

2004, 18 декабря

Братск – Усть-Илимск

Сегодня был очень длинный, наполненный разнообразными событиями день.

Предстояла командировка в Усть-Илимск.

Встал в четыре часа. Ровно в пять машина с водителем, надежным Валерием Николаевичем, стояла у подъезда.

Поехали.

Уже на середине дороги туда с двигателем нашего «жигуленка» стало что-то происходить: рывки, хлопки, падение оборотов на подъемах. «Барахлит фильтр перед бензобаком», – высказал предположение Валерий Николаевич.

Остановились, быстро поменяли фильтр. Скорость прибавилась, но ненадолго. Когда въехали в Усть-Илимск, машина так дергалась, что едва могла двигаться.

Я связался по сотовому телефону со старым знакомым, директором местной автошколы Иваницким. Тот оперативно подоспел на помощь, и через полчаса неисправность была устранена: оказалось – трамблёр…

Подъехали к месту, где проходило совещание директоров профтеха. Это была средняя школа, которая каким-то образом получила лицензию на обучение рабочим профессиям: лесовода, парикмахера, швеи, секретаря-референта, водителя автомобиля. Ухоженная школа: много цветов в хороших горшках, в рекреациях картины, писаные маслом, дорогие ковры, на окнах красивые шторы, в коридорах отличные стенды (например, стенд, посвященный ученическому предприятию «Молодые ветра»), три небольших музея (школы, города и войны). Прекрасные, нахваливающие свою школу, ученики у стендов (конечно же, девочки).

По-видимому, к совещанию было задумано, что сами школьники будут рассказывать о своих делах. Это удалось им вполне. Одной из таких школьниц была Женя, черноглазая еврейско-цыганского типа красавица, представившаяся как директор одного из ученических предприятий. Необыкновенная девушка. Очень взрослая. Она показывала нам свою любимую школу, рассказывала о том, что и как делается. Я с любопытством слушал её, задавал вопросы, хотя про своё дело она говорила вскользь и невнятно. Возможно, серьёзных достижений у её предприятия не было, предположил я.

Однако мои профтеховские коллеги раскусили все местные секреты довольно быстро. Они заметили, что школьные «предприятия», а также в значительной мере обучение профессиям – это школярство и игра. Как выразился один из наших директоров: «Всё это – хорошая кружковая работа. Не более того». Ни техникой, ни учебными автодромами, полигонами, мастерскими и лабораториями, ни кадрами квалифицированных мастеров школа не располагала, и мы, профтеховцы, лишний раз убедились в том, что без наличия этих базовых компонентов профессиональное обучение несостоятельно.

Сегодня многие продвинутые средние школы хотят иметь лицензии на право обучения массовым профессиям, вроде водителей легковых автомобилей, операторов ЭВМ или парикмахеров, но мало кому это удаётся делать достаточно хорошо.

Более ничего выдающегося мы не увидели и в шестнадцать часов выехали обратно в Братск.

Двигатель не барахлил, работал исправно. Обрадованный, я громко стал разглагольствовать о возможности нашей поездки на нашем старом «жигулёнке» в Иркутск. Валерий Николаевич поддакивал. Так, размышляя о том, как удачно всё сложилось, и, мечтая о будущем, мы возвращались домой.

Рано стемнело, наступила ночь. Впереди над сопками висел огромный оранжевый, словно поджаренный на сковородке, блин полной луны. До Братска оставалось километров двадцать, как вдруг под машиной что-то заскрежетало, левая её часть резко осела, и нас стало заносить. На спидометре было больше девяноста. Водитель судорожно вцепился в руль, и через несколько секунд машина остановилась в полуметре от откоса дороги. Мы выскочили из салона.

Левое переднее колесо было неестественно вывернуто, днище машины лежало на дороге. Оказалось, лопнул левый рычаг, на котором крепится шаровая опора колеса.

Размечтались старые вороны и чуть не улетели под крутой откос. А высота насыпи была метров девять.

Что было делать? Валерий Николаевич чуть не плакал. Надеяться на то, что кто-то нас возьмет на буксир было бессмысленно: наш «жигуленок» был обездвижен и полностью неуправляем. Сотовая связь не работала.

Мороз, правда, был небольшой, градусов пятнадцать. Бензина могло хватить часа на два для работы двигателя и прогрева салона.

– Ждите меня здесь, ничего не делайте, – велел я водителю. – Я на попутке доеду до города и пришлю вам на выручку наших мужиков.

Бедный Валерий Николаевич, сокрушаясь, всё еще пытался что-то сделать со сломанным колесом.

На попутке я кое-как добрался до города и уже через сорок минут с вахты нашего общежития вызвал на подмогу людей – преподавателей и мастеров. Несмотря на то, что время было вечернее, да ещё и предвыходное, трое мужиков откликнулись сразу же и на двух машинах немедленно выехали к месту происшествия. Ещё через четыре часа мне доложил преподаватель Кудряшов, а далеко за полночь – и сам Валерий Николаевич о том, что машину притащили в гараж. Транспортировали его с места аварии при помощи железной полосы – её заранее прихватили из нашей мастерской. Из полосы сделали лыжу, а на лыжу посадили «жигуленка». Голь на выдумки хитра. Но повозиться пришлось немало: операция оказалась не из лёгких.

Мы с водителем запросто могли погибнуть, но не успели даже испугаться. И я подумал: поскольку Бог в очередной раз (в который!) дарует мне жизнь, то, очевидно, я ещё на что-то могу сгодиться и делами должен оправдать свое дальнейшее пребывание в этом мире. Но всё же надо быть осторожнее: поменьше мечтаний – побольше реальных дел. И лучше присматривать за исправностью автомобиля.

2005, 26 апрель

Братск

Вчера позвонил из Киренска старый товарищ Степан Кондратьевич, директор профлицея, и попросил прислать ему учебную документацию на бульдозеристов и экскаваторщиков.

Как здоровье? – задал я стандартный вопрос.

Кое-как выкарабкиваюсь, четыре месяца болел, – сказал коллега.

А что случилось?

Степан Кондратьевич горестно поведал, что он сильно разбился на машине, едучи в Усть-Илимск на совещание директоров в декабре прошлого года.

– Когда это произошло?

– 18 декабря.

Как выяснилось, в тот же день пострадали в автомобильной аварии ещё двое наших – усть-кутские директора: они тоже получили травмы.

Именно 18 декабря была авария и с нами. И 18 декабря, помнится, было полнолуние. Огромный круг луны висел над горизонтом всю дорогу: и туда, и обратно.

Запахи болезней и старости

2004, 20–31 декабря

Братск

Люба снова в больнице.

20 декабря она, после моих настойчивых просьб, показалась своемухирургу Ольге Леонидовне, сделала рентген своей искалеченной стопы. Последние недели появились какие-то дергающие боли. Врач сказала, что у неё замечаний по ноге нет. Однако в пятницу 21-го температура у Любы поднялась до 39,1 и держалась на этом уровне до вызова скорой помощи во вторник 25-го. В больнице температуру то сбивали, то она снова поднималась, и так до 30 декабря. С 31-го, кажется, дело пошло на поправку: температура 36,5, нестерпимые боли в пояснице, бедрах, в голове прошли. Но Люба не может самостоятельно подняться: болят бедра, кружится голова. Ходит она пока только под себя. Четыре ночи за ней присматривала сиделка, но больше содержать её мне не по карману. Пока обихаживаю жену сам: обмываю, обтираю бальзамом, присыпаю опрелости, массирую и, думаю, лучше меня никто такое делать не будет. Сегодня она была весела и заговорила о выписке домой. Хорошо!

2005, 2 января

Люба дома, но дела её плохи. Больше месяца мы вместе с нею боролись с болями в правой ноге. Я делал всевозможные растирания, компрессы, Люба, плача от боли, вкалывала себе в живот какое-то дорогое лекарство. Только боль начала немного отступать, вдруг начал краснеть и опухать сустав среднего пальца на левой ноге. На гангрену непохоже, на подагру тоже. Появилась сбоку против опухоли водянистая мозоль. Договорились, что завтра я свожу её на консультацию в больницу.

Настроение у неё ужасное. Иногда плачет и говорит:

– Мне часто кажется, что кто-то звонит в дверь. Подойду – никого. Я знаю, что это. Так было у соседки – Долбичкиной. Это смерть.

Сегодня вдруг сказала:

– Я теперь думаю, зачем родила троих детей, если они будут мучиться так же, как я. Ведь мои болячки, наверное, передадутся им.

– Не мучай себя, родная. Не все, совсем не все наши болячки передаются детям, – пытался я успокоить мою бедную жену.

Что я мог ещё сказать? Меня такие мысли никогда не посещали, хотя у меня полно своих болезней. Я тоже не раз бывал на грани умирания и не раз возвращался к жизни и всегда считал, что жизнь – сама по себе подарок судьбы, даже жизнь безнадёжно больного человека. Нельзя никого винить в своей судьбе. Грех неблагодарности, неблагодарности за свою жизнь, неблагодарности за то, что имеешь, – это, возможно, самый тяжкий грех самости, потому что он никогда не позволяет человеку быть спокойным духом.

Впрочем, дано ли мне судить об этом, ведь я никогда не болел неизлечимо. Хотя близость смерти ощущал не раз.

Мы с Любой прожили вместе больше сорока лет. Нельзя сказать, что всё у нас было безоблачно. Были и беды, и ссоры, и тяжкие болезни, но когда мы вспоминаем общую жизнь, почему-то в памяти – только хорошее. Любя друг друга, мы в любви растили и детей наших. Слава Богу, из них выросли вроде неплохие люди. Не идеальные, не без изъянов – но неплохие. Они давно разлетелись из родного гнезда и живут далеко от нас.

Моя жена не верит Богу. Она говорит, что не может поверить в Его справедливость и милосердие, поскольку всех нас кругом одолевают беды и беззакония, а Бог, по её понятиям, всему этому попустительствует.

4–17 января

Уже две недели, как Люба в больнице. Я бываю у неё утром и вечером, а иногда и по три раза. И каждый раз, когда подхожу к её палате, я не знаю, что увижу. Боюсь, чтобы ей не стало хуже, хотя уже неделю мы с ней только и говорим об улучшении состояния. Иногда, и правда, бывает хорошо, но временами – полная безысходность. Недавно с ней случился анафилактический шок в результате неправильного внутривенного вливания непроверенного лекарства. Любу еле откачали, и после этого она панически стала боятся уколов.

Вчера вечером я обтер её, надел чистые памперсы, сменил постель, накормил колбасой, которую она заказывала. Она хорошо поела, довольная уснула, и я ушел. А сегодня утром я снова увидел её измученной и совершенно обессилевшей. Оказалось, после моего ухода вечером у неё начались боли в желудке, тошнота; её долго рвало, она испачкала рвотой и калом свою сорочку, постельное бельё. А сестра и санитарка, которые наблюдали за всем этим, ушли: им, как они объяснили, был неприятен вид блевотины. «Лучше говно убирать, чем блевотину», – заявила молодая няня.

Пришлось мне убирать всё – а как иначе?

19 января

С 18 января Люба дома. Выписывали её из больницы под расписку о том, что у неё к врачам претензий якобы нет. На самом деле она взмолилась: «Больше там не могу».

Вчера она впервые совершила самостоятельный «поход» от постели до туалета и обратно. Это наше с ней огромное достижение.

Жизнь снова возвращается.

13 февраля

Люба понемножку ходит по дому. Стала готовить еду. К вечеру, когда я приезжаю с работы, она с улыбкой говорит:

– Сегодня супчик с фрикадельками. – Она любит готовить такие супы и очень радуется, когда сама может что-то делать.

24–26 марта

Иркутск

В областном центре проходил семинар по проблемам реструктуризации профобразования. Ведущим лектором был московский профессор Нифонтов из ИРПО, мой старый знакомый. Я всегда склонен был причислять его к числу «наших». Оказалось, что это не совсем так: он вроде бы горой за «профтех», но почему-то вовсю кроет всё то, что было в этой системе при «большевиках», и неумеренно оптимистично расписывает все новые планы правительства, вытекающие из закона ФЗ-122, хотя даже ортодоксальная пресса, в том числе родной журнал «Профобразование», не скрывают отрицательных прогнозов в связи с этим законом.

«Реструктуризация» нас и в самом деле ожидает весьма серьёзная. Сколько всего будет закрыто учебных заведений под предлогом укрупнения или нецелесообразности содержания, сколько старых и опытных специалистов будет уволено, сколько ненужных глупостей и грубых волевых решений будет принято, сегодня трудно даже представить! Уже сегодня замначальника нашего управления Витальев (неплохой, в общем, человек, старый профтеховец; но он сильно боится окриков из губернаторского «серого дома») грозит директору усть-кутского училища, который второй год не может выполнить план набора учащихся: «Я вынужден буду вас уволить и училище отдать Сандунову (тамошнему успешному директору лесного техникума, сколотившему, по слухам, на своей должности неплохой капитал)!» Мы понимаем, что Витальев разоряется не по злобе, а от слабости и невозможности противостоять напору областной администрации, чтобы защитить нашу систему от разрушения. Многие из числа крепких директоров обречённо говорят, что едва ли им продлят контракт на будущий год.

В настоящее время ни в верхних, ни в региональных и местных эшелонах власти России нет политической воли для того, чтобы повернуть наши западноцентристские реформы на благо Отечества.

То же – в академических кругах. Я и раньше догадывался и иногда даже говорил об этом с трибун, что многие беды профтеха проистекают ещё и от того, что наша отраслевая педагогическая наука всегда сильно виляла хвостом перед «людьми в мундирах» и не осмеливалась (за редким исключением, вроде выступлений таких ученых, как бывший министр Днепров) перечить сильным политиканам.

2005, 15 апреля

Братск

Сгорело (не сегодня) здание старой 9-й школы, где проходило когда-то мое молодое, романтическое директорство. Сгорело недавно. Остались кирпичная труба, одна стена и дымящееся пепелище. Новое здание школы, крупнопанельное, давно уже построили на новом месте.

Много лет, проезжая мимо деревянного здания старой школы, почему-то брошенного и пустого, я с грустью вглядывался в окна ветхого и, видимо, уже никому не нужного строения. Вот первые три или четыре окна справа на первом этаже – здесь учился шестой класс «Б», в котором я преподавал историю. Я помню всех моих учеников; многие из них тоже помнят меня, всем им теперь далеко за пятьдесят. А классным руководителем у них была Любовь Семеновна – Люба. Моя юная жена. Я увидел её именно в этом классе. Это было больше четырех десятков лет назад.

Неужели всё в нашей жизни со временем сгорает и пропадает бесследно в связи с ветхостью и ненадобностью?

Что-то всё же остается? Или нет?

5 мая

Сегодня в лицее мы чествовали ветеранов войны. Праздник удался. Все шло по давно заведенному канону: вначале мы с учащимися торжественно приветствовали ветеранов – их было восемь человек. Показали небольшой концерт, представили каждого фронтовика, рассказали о его участии в войне, вручили наши подарочки. Потом по традиции проходил «директорский прием» и праздничный обед. Были здравицы и, конечно, «наркомовские» сто грамм.

А когда разомлевших стариков, посадили в наш «уазик», чтобы развезти по домам, я спросил у Наталии Прокловой, зама по воспитательной части:

– Что с Коптирниковым? Почему его не было на празднике?

Он был старший по возрасту участник войны, с которым мы встречались довольно часто в течение последних лет.

– Точно не знаю, – ответила Проклова.

– Как же так? В течение многих лет он всегда приезжал.

– Говорили, будто заболел.

– У него же сегодня день рождения…

– Да.

– Собирайся, поедем к старику…

И мы поехали к фронтовику. Раньше я никогда не бывал у него дома.

Михаил Яковлевич, так его звали, жил на улице Наймушина, в двухкомнатной квартире в обыкновенной пятиэтажке-«хрущёбе». Человеком он был необычайно скромным, хотя на его старом, с лоснящимися в локтях рукавами и штопаном подмышками пиджаке было много фронтовых наград. Но главные награды – орден Ленина и звезда Героя социалистического труда были заработаны в Молдавии после войны.

Приехали. Оказалось, помимо всего, что сегодня у Михаила Яковлевича, юбилей – 90 лет. Юбиляр сам встретил нас и пригласил в большую комнату, где всё было ветхим, подержанным: старый сервант, купленный, вероятно, лет сорок назад, вышедшие из моды скрипучие, шаткие стулья, старые багеты с дешевенькими шторами, стол, покрытый выцветшей скатертью с бахромой и кистями, изображение двух лебедей на картине в рамке.

В нос шибануло густой вонью. В квартире было душно, хотя форточки были открыты.

Мы не виделись примерно два месяца, и я с горечью отметил про себя, что старик сильно сдал: похудел, лицо землисто-серое, передвигается с трудом, руки сильно дрожат (болезнь Паркинсона), голос слабый. «Болею», – тихо сказал он.

Мы поздравили его, вручили небольшой подарок – металлический термос. Я пробовал сказать Михаилу Яковлевичу, что горжусь им, своим земляком, его геройскими делами и выдающимися успехами. Но слова получались какие-то деревянные. Его жена, 87-летняя маленькая и подвижная старушка, родом тоже из Молдавии, пробовала нас усадить за стол и угостить чаем. Но мы сослались на занятость и вежливо откланялись.

На самом деле угнетал сильный запах мочи и чего-то ещё, нехорошего. Выскочив от стариков, Наталия, прокашлялась и, протирая слезящиеся глаза, быстро проговорила:

– Я едва сдержалась, меня чуть не стошнило.

– Это, Наташа, запахи одиночества, – сказал я. – Запахи старости. Ненужности отработанного человеческого материала.

А сам подумал: «Много ли в нашем городе героев с золотыми звездами? За всю историю города их было меньше двух десятков. Сегодня в живых остался один Коптирников. А кто знает про его геройские дела? Кто помнит его? Кто, кроме близких людей, вообще знает, что есть на свете такой человек? Что ж мы за народ-то такой, что даже самые заслуженные герои доживают среди нас свои последние дни, влача жалкое существование, в заброшенности и нищете, всеми забытые, беспомощные и никому не нужные?! Чего стоят наш фальшивый гуманизм и равнодушная демократия?»

8 июня

Уже месяц вокруг Братска горят леса. День и ночь над городом висит дым. Особенно тяжко по утрам, в некоторые дни видимость не превышает двадцати метров. Воздух переполнен углекислым и угарным газами. Многие люди болеют.

Аспирантура и диссертация

Успокоив свой ум, обретешь ясность духа.

Лао-цзы

2005, июнь

Братск

Всё пишу и пишу, работаю над диссертаций. Иногда кажется, что эта работа никогда не кончится. Надоело. Осточертело.

Но вот, наконец, показался какой-то проблеск, кажется, я вчерне почти всё закончил, и в голове появляются светлые мысли.

Снова, как и десять, и двадцать лет назад, мечтаю создать народную профессиональную школу, в которой полноправными хозяевами были бы педагоги, ученики и их родители. И не было над нами никаких «людей в мундирах».

Мечты-мечты…

Июль

Что происходит с нами, homo sapiens? Мы эволюционируем или инволюционируем?

Очевиден научно-технический прогресс. Но физиологически человек деградирует, этого нельзя не видеть. Интеллектуально – тоже. О духовности и говорить не стоит: она явно падает повсеместно. Правда, есть какие-то островки духовности, какие-то подвижники. Но могут ли они изменить мир в лучшую сторону? Какова их роль?

Если бы не было Христа, мир был бы хуже или нет?

Вероятно, в результате эволюции разум самосовершенствуется в самопознании и творчестве. Но в таком случае говорить об эволюции всей массы человечества проблематично; возможно, человечество существует для того, чтобы время от времени рождать великих людей и великие идеи? А, родив, выполнив свою миссию, оно в массе своей умирает, как умирают тысячи и тысячи особей лосося после мучительного продвижения к месту своего рождения и икромета.

Думая о человеке, невольно начинаю думать и о Боге. По моему разумению, Бог – это Вселенная с присущим ей Разумом, Вселенским Разумом, во всех её/материальных и нематериальных проявлениях. И, поскольку Вселенная развивается, то расширяется, то сжимается, то, вероятно, можно говорить, что развивается Бог. Нельзя предполагать несовершенство Вселенной вчерашней по сравнению с её состоянием сегодня или завтра. Она – просто существует и перетекает из одного состояния в другое. И эволюционирует. Бог-Вселенная не может быть несовершенным, в разных состояниях он разнообразен, но продолжает развиваться и, следовательно, совершенстоваться.

30 июля

Окончил диссертацию.

Но, возможно, придется ещё поработать. Профессор, Александр Иванович, мой руководитель, в числе требований к работе называет такие, которые я не могу принять к исполнению. Например, он требует освещения учебных мотивационных тенденций в контексте мотивации достижения. Это резко сужает моё исследование.

Состояние жены удовлетворительное. Можно и мне расслабиться и немго отдохнуть.

2005, сентябрь

Усть-Кут

Я снова в санатории «Усть-Кут». Лечу ноги. Изменений с момента моего последнего пребывания здесь несколько лет назад мало. Хорошие: заработал новый корпус столовой. Вполне приличное здание: просторное, светлое. Персонал стал чуточку предупредительнее.

Плохие изменения: висячий мостик через речку Куту, совсем одряхлел, в двух местах провалился, много зияющих дыр, не закрытых досками. Никто не ремонтирует. Ещё один-два сезона – и мостик, слывший раньше среди отдыхающих «мостиком свиданий», придет в негодность.

Сгорело старое деревянное общежитие на берегу Куты, бывшее пристанище бичей и наркоманов. По слухам, сами они и сожгли своё жильё по пьяни, не ведая, что творят. Рядом сгорел старинный деревянный дом. Много каких-то развалин.

Река Лена сильно обмелела. Говорят, в верховьях вырубили леса, и исчезли многие источники.

В центре Усть-Кута, в районе между железнодорожным и речным вокзалами, все перерыто: что-то копают, что-то строят, кругом валяются трубы, доски. Беспорядок.

Развития в городе почти нет, всё останавливается, но люди как-то существуют.

8 сентября

Усть-Кут

С 9 до 15 часов в ответ на мои звонки домой – долгие гудки и молчание. Позвонил на работу, объяснил ситуацию и попросил быть в режиме ожидания: в случае осложнений я предполагал послать на разведку кого-нибудь из товарищей. Сам же перебрал десятки драматических предположений и решил, что, наверное, придется упаковывать чемодан.

В 15.20 собрался с духом и с камнем на сердце снова позвонил. Снова долгое молчание, и вдруг – родной Любин голос: «Да! Да!!»

Оказалось, только что ушла связистка, которая устраняла обрыв на телефонной линии. Обрыв оказался в нашей квартире. Вот так-то.

– Как ты? – спрашиваю.

– Всё хорошо. Отдыхай, – весело ответила моя женушка.

– Через неделю приеду …

– Не торопись. Лечись хорошенько.

Ну, слава Богу!

16 сентября

Иркутск

На кафедре педагогики и психологии ИркпедГУ сдал последний кандидатский экзамен по педагогике. Оценка «отлично». Звоню домой – дело происходит утром, – докладываю.

Люба радостно:

– Молодец, поздравляю! Ты удивительный человек! Я горжусь тобой.

2006, 8 февраля

Иркутск

На кафедре педагогики и психологии ИркпедГУ прошел предзащиту. Учёные мужи и дамы хвалят. Но замечаний насовали полные карманы.

Март

Братск

Быстрей бы защититься.

А потом попытаться реализовать идею издания журнала. Мечтаю издавать журнал силами педагогов региона и широким кругом энтузиастов (которых я пока не нашел, но, думаю, они есть, их нужно хорошо поискать). Мне хочется, чтоб журнал был философско-педагогическим, научно-практическим. Название, предположительно, такое: «Как любить детей?»

22 апреля

Братск

Завтра Пасха.

Живу в ожидании решения диссертационного совета: допустят или не допустят к защите диссертации.

Снов почти не вижу. Но в прошлую ночь под субботу один эпизод из мимолетного сновидения запомнился.

Некто говорит о том, что не умеет молиться, но может медитировать. Я с готовностью даю напутствие: «Надо именно молиться. Как? Это просто: вы обращаетесь к Господу со своей нуждой. Неважно, в какой форме, можете просто говорить: «Господи, Господи, Господи! Пребудь со мною». Или: «Господи, помоги мне!»

24–25 апреля

Иркутск

Мы, человек шесть диссертантов (но не все из претендентов на защиту) сидим в коридоре педуниверситета в ожидании решения диссертационного совета. Наконец, через полтора часа совет окончил работу, но официально, как было обещано, нам никто ничего не говорит. Подхожу к своему руководителю, и Александр Иванович с кислым выражением говорит, что моя кандидатура «утверждена условно». Что значит – «условно»?

– Завтра, – поясняет Александр Иванович, – надо будет встретиться с Перелыгиной (это один из рецензентов), и она даст свои замечания. Но нужно настаивать, чтобы замечания были в письменном виде.

– Но я же все её замечания учел и переработал.

– Появились новые.

Назавтра, в 10 часов встретился с госпожой Перелыгиной в ИПКРО, где она работает завкафедрой. Она доктор наук, профессор. На полутора листах ею распечатан текст замечаний. Она поясняет, и я вижу, что, кроме необходимости поработать с только что вышедшей в Москве книгой Ломакиной о принципах непрерывного образования, все остальные замечания настолько формальны, настолько несущественны, что о них и говорить-то не стоило бы.

Молча беру «замечания». Благодарю. На прощанье ученая дама утешает:

– Вы справитесь. 29 мая подъедете, всё мне покажете, и я сама дам вам рекомендацию на защиту.

Понятно. Стало быть, до 29 мая мне не на что рассчитывать.

Как сейчас я понимаю, претендентов на защиту в майскую сессию было 8 или 9, а отобрать надо было шестерых. Меня по какой-то причине не отобрали.

Какая причина – непонятно: то ли авторитет моего руководителя пока недостаточен (я первый его диссертант), то ли я слишком чужой для них? Люба как-то говорила, что надо было заплатить побольше денег. Может, она права? Но – кому и сколько? А, главное, как это делается, кто бы мне объяснил?

В эти же пасхальные дни у меня была жесточайшая ангина. В ночь с 24-го на 25-е в общежитии, было очень худо.

29 мая

Иркутск

Диссертационный совет принял решение допустить меня к защите 30 июня.

Господи, помоги мне дожить до этой даты достойно!

Господи, дай мне сил и разумения!

30 июня – 4 июля

Иркутск

30 июня я защитился. Одиннадцать членов диссертационного совета проголосовали за присвоение мне научной степени кандидата педнаук, против – ни одного. Защита продолжалась с 15 до 16 часов 30 минут. Вопросов было немного, всего пять, но была масса «уточнений». Были и некомпетентные вопросы вроде: «Как понять, что у вас группа мотивирует саму себя?» У меня такого в тексте диссертации не было, но я стал отвечать, как «надо» и говорить о многофакторном влиянии мотивации. Оказалось, как потом выяснилось, одна из ученых дам не поняла мой тезис о том, что учёба в референтной группе может мотивировать учащихся, и я стал это ей объяснять, но профессор Карнышев нетерпеливо перебил меня и стал приводить исторические параллели на ту же тему. Были и другие ситуации непонимания, когда мне задавали вопросы, несколько отклоняясь от того смысла, который излагался в автореферате.

Потом, с 1 по 4 июля без передышки, с короткими перерывами на сон по два-четыре часа, шла подготовка документов: стенограммы, справок и других. Стенограмму помогли расшифровать Надя (моя племянница) и её подруга Ира. В субботу я отпустил их домой и сам взялся за работу. Официально предупреждали, что управиться я смогу, возможно, только к пятнице, но мне удалось все закончить к 16 часам вторника.

Цену за все пришлось заплатить немалую: купить много «подарков» – без этого, сказали, никак нельзя. За месяц до защиты у меня редко в какой день артериальное давление не было повышенным. Накануне, 29 июня, просто зашкаливало. После защиты, в ночь со 2 на 3 июля внезапно меня стал бить колотун, резко заболела правая нога – подагра. Помочь было некому: я был в общежитии один на весь этаж. Так что днём 3-го я мог передвигаться только прыжками. Прыгал – ничего не поделаешь.

4-го стало легче.

Приехав домой, я еще два дня не выходил на работу. Спал, расслаблялся. А когда окончательно пришел в себя, сама собой возникла зудящая мысль: зачем? Зачем всё это? Для чего было потрачено столько сил на аспирантуру, которая почти не прибавила мне извилин, на диссертацию, которая едва ли кого-нибудь заинтересует, на заискивание перед престарелыми учеными мужами и дамами, с которыми я никогда больше встречаться не буду?

Александр Иванович намекал на возможность продолжения начатого в докторантуре, но теперь я твердо был уверен, что это не для меня.

Прогнётся или не прогнётся мир под нас?

Если хочешь постичь истину,

не придерживайся мнений.

Сэнцань

2006, 1 июля

Братск

В прошлую ночь спал с перерывами, вслушивался в судорожное дыхание, поминутное всхрапывание, бормотание и всхлипывание Любы. У нее что-то с горлом и бронхами. Купил ей настойки прополиса, календулы, прошу: «Полощи горло!».

Не слушает. Потом задыхается.

4 июля

В программе «Времена» ведущий Познер сказал: «Что касается моего внука, то он, слава Богу, родился не у нас и не здесь» (?).

Испокон веков, и при царях, и при генсеках, на самых видных местах у нас немало было людей непатриотичных, космополитов, не преданных России. Но таких, кто пренебрежительно относился к России и открыто говорил об этом, было всё же немного. Теперь же они громко вещают с самых высоких трибун.

В ночь на 14 сентября

Приснилось, будто я наказываю (за что, не помню) собачку. Собачка – маленькая дворняжка – смотрит на меня, и мне кажется, не понимает, что ее наказывают. Раз так, рассерженно думаю я, с нею следует обойтись более строго, и сильно ударяю её ремешком. Собачонка молча смотрит на меня. Бью еще раз, сильнее. Собачка не скулит, не издает ни звука и смотрит на меня преданными любящими глазами, полными слез. Она продолжает любить меня. Мне больно смотреть в её глаза, я плачу и просыпаюсь.

На часах – полвторого. Глаза мокрые.

Что сие может значить?

Возможно, я напрасно наказываю или обхожусь необоснованно жестко с теми, кто предан мне и любит меня?

Наверное, сон – это предостережение?

Октябрь

Певец и бард Макаревич уже много лет поёт:

Не стоит прогибаться под изменчивый мир.

Однажды он прогнется под нас.

И многие иванушки-дурачки, слушая такие песенки, верят, что их рабская, лживая реальность возьмёт и «прогнётся». И «демократические» власти делают вид, что стараются, прогибаются. Хлеба для народа пока хватает, зрелищ сто́ящих хоть и маловато, но власти успешно компенсируют их мощным потоком попсы, изливающейся из «ящиков», и обилием бездельных праздничных дней. Плюс разливанное море водки, доступность наркотиков. Крррасота! Что ещё надо?! Все довольные плавают в комфортной теплоте этого мира. Но мало кто замечает, а большинство просто не хочет замечать, что наше «свободное» плавание происходит на самом деле в большом котле, который кто-то потихоньку подогревает. И температура в котле однажды может быть доведена до точки кипения, а все, кто беззаботно дожидается «прогибания» изменчивого мира, не заметят, как будут сварены.

Ноябрь

Временами бывает очень трудно. Заболеваю.

Когда чувствую себя совсем плохо и слабею духом, начинаю читать книжки типа «Двенадцать стульев» Ильфа и Петрова и хемингуэевского «Старика и море». Помогает. Укрепляет. Старик Сантьяго особенно силён, его сила каким-то образом передается и мне.

Прочитал недавно и о подвигах первопроходцев-полярников Скотта, Амундсена и Нансена.

Капитан Скотт был человеком необыкновенного мужества и погиб с товарищами из-за очень сложной ледовой антарктической обстановки. И всё же его экспедиция была подготовлена значительно хуже, и сами они, англичане, были подготовлены, в том числе физически, намного хуже, чем норвежцы Амундсен и Нансен.

Когда читаешь отчет-рассказ о путешествии Амундсена, радуешься каждому рациональному действию членов экспедиции. У них всё просчитано, всё предусмотрено до мелочей. Они идут к цели, Южному полюсу, с многократным, хорошо рассчитанным запасом провианта и инвентаря, по пути ставят заметные и узнаваемые ориентиры для возврата назад. Они, норвежцы, многоопытны в полярных делах. В команде – постоянный дух приподнятости. Никакого уныния. И – мощное товарищество.

Совершенно потрясает подробнейший рассказ Нансена о зимовке во льдах его судна «Фрам» и о его походе на нартах вместе с Йохансеном к Северному полюсу.

Начиная с тщательной, хорошо продуманной подготовки к трехлетней экспедиции и кончая возвращением с докладом королю Норвегии о достижении намеченных целей, – всё поражает и радостно удивляет: и создание уникального судна «Фрам» с бортами толщиной 70–80 см, способного выдержать сжатие льдами и последующее выдавливание из льда, и поддержка идей Нансена самим королем и правительством, а затем и многими людьми (сбор средств на экспедицию путем подписки), несмотря на то, что многие ученые с мировым именем отговаривали его от столь рискованного предприятия, и тщательнейшая подготовка и продуманность многих мельчайших деталей экспедиции. Но самое поразительное – это мудрость научного предвидения Нансена, его полярный опыт и какие-то уникальные, кажущиеся сверхъестественными, физические способности. Сколько лишений и бедствий им с напарником пришлось испытать! Сколько раз они проваливались в ледяную воду, подвергались нападению белых медведей и моржей! И никакого хныкания и болезней! После таких злоключений в полярном море любой человек, которому не оказана медпомощь, рискует заболеть и умереть. А Нансен – только залез в свой старый (и худой) мешок, подрожал несколько часов и – здоров!

На вид Фритьоф Нансен невзрачен (под стать ему и жена). Но сколько мудрости, крепости духа и тела в этом человеке! А то, что он сделал для тысяч обездоленных после первой мировой войны и спасения голодающих, мог сделать только великий духом человек. Только за счет сборов и собственных средств (от Нобелевской премии) он лично отправил в голодную Россию четыре тысячи (!!) поездов с продовольствием.

Особо обращают на себя внимание качества Нансена как руководителя экспедиции, а также общий дух товарищества и равенства членов экспедиции. Нансен – общепризнанный командир, но всегда он – только первый среди равных. Он не возвышается над товарищами, но в самых немыслимо трудных делах он – впереди всех. Нужно перегружать уголь из трюма в бункера – это тяжелый черный труд, – работают все, и руководитель, Нансен, вместе со всеми.

Ещё и ещё раз думаю о том, что хороший руководитель, такой, как Нансен, обладает не только высочайшей компетенцией, сильнейшим порывом к деятельности и творчеству, доходящим порой до способности во имя своих идей пойти на подвиг, но, что крайне важно, предусматривающего в подготовительный период все-все-все, какие только возможно, детали будущего дела. До мельчайших подробностей.

Читая записки Нансена, не могу, однако, отделаться от мысли о том, что человеческое мышление не просто инертно, а донельзя консервативно и, нередко равнодушно к новшествам. Порой – преступно равнодушно. О чем думал наш «великий» академик О. Ю. Шмидт, отправляясь в плавание в 1933 году с огромным числом людей из Мурманска по Севморпути, надеясь дойти до Владивостока на неприспособленном к льдам пароходе? Вероятно, он не читал описания Нансеном своего корабля «Фрам», специально построенного и предназначенного для плавания и зимовки во льдах. «Фрам», как известно из записок Нансена, надежно плавал в полярных морях и легко выдержал три зимовки во льдах, показав не только приличные ходовые качества, но и надёжность, и устойчивость в условиях многочисленных сжатий полярного льда. Это было в 1894–1895–1896 годах, за четыре десятка лет до трагедии «челюскинцев» в 1934 году.

Декабрь

Иркутск

Командировка в областной центр, в управление (ГУОиПО).

Общался с начальником отдела Митрохиным. Представил ему окончательный вариант письма (на имя начальницы управления) с предложением о реорганизации моего лицея в техникум. (Другого выхода я не вижу: число профлицеев в стране неуклонно и быстро сокращается.) В течение двух с половиной часов Митрохин уверял меня, все больше и больше распаляясь, что текст письма якобы недостаточно убедительный, что он, питая ко мне исключительно дружеские чувства, не видит необходимых доводов. Не убеждала его и представленная мною заявка 30 предприятий города, в которой 55 % от заявленных кадров на подготовку составляют кадры рабочих с образованием техников. Начальник уверял, что прагматикам из команды губернатора якобы наплевать на все выгоды предлагаемых мною интегрированных программ, им нужны просто квалифицированные рабочие. «Вот если бы Вы предложили модель рабочего с повышенным уровнем начального профобразования, тогда другое дело», – дружелюбно поучал меня любезный Митрохин.

«А что делать с лабораториями, которые мы создали для второй ступени – среднего профобразования? Ликвидировать? А с преподавателями, которых мы долго готовили для работы по программам СПО? Это лучшие преподаватели. Их – уволить?», – задавал я вопросы.

Ответов не было.

Мы сильно выросли за последние пятнадцать лет, а нас пытаются снова запихать в прокрустово ложе «фазанки», правда, с якобы повышенным уровнем подготовки рабочих. Я догадывался, что Митрохин не хочет нас выпускать из своих рук: ведь сделавшись техникумом, мы уйдем из его подчинения в отдел ссузов.

Воистину, Господи, избави нас от лукавых, особенно от лукавых доброжелателей! А с врагами мы и сами справимся.

Тем не менее, свое письмо с расчетами и обоснованиями я оставил в канцелярии управления. Будь что будет.

Декабрь

Братск

Ночью во сне я летал. Долго и высоко. Устал от напряжения.

Давно такого не было.

Будни

Разве неудовлетворенность, лишения, страдания не составляют необходимых условий жизни! Без лишений – нет борьбы, без борьбы – нет жизни.

Фритьоф Нансен

2007, январь

Братск

Звонил Митрохин и просил «не расстраиваться», так как мою просьбу о переводе лицея в статус техникума начальница областного управления отклонила. Ранее в беседах он давал понять, что ответ на мои предложения будет готовить лично он, Митрохин. Стало быть, именно он инициировал отрицательный ответ.

Через пару дней получил я текст этого злополучного письма с подписью начальницы Маловой. В нем, между прочим, говорилось, что мы, профлицей, пока не в полной мере справляемся даже с подготовкой рабочих кадров: наши выпускники имеют якобы низкие разряды по рабочим профессиям. Это была явная неправда. Ничего более несправедливого и подлого представить невозможно.

Нам не давали ходу. Нетрудно догадаться, что нам и дальше будут перекрывать кислород, если мы не будем делать то, чего хочет Митрохин.

17 марта

Не то сегодня, не то завтра, 18 марта, по предсказанию болгарской прорицательницы Ванги, наш город якобы «уснет и не проснется, а те, кто проснется, пожалеют об этом». Предполагалось, что это произойдет в результате мощного взрыва на местном хлорном заводе. Источник этой информации ни мне, ни кому бы то ни было установить не удалось. Однако панических разговоров родилось предостаточно.

24 марта

Предсказание не сбылось. Мы, профлицей, на всякий случай распаковали все имеющиеся у нас противогазы и провели пробную их примерку. (Пару раз в году нам положено проводить такие проверки.)

Но панические настроения среди жителей города были. Например, стоимость противогазов подскочила до 5000 рублей, многие владельцы автомобилей заправили бензобаки и держали машины в готовности. Некоторые на время уехали из города.

Апрель

Местный санаторий «Юбилейный».

Взял двухнедельные отгулы. Лечу ноги. Домой езжу каждый день.

Снова в уединении перечитал «Мастера и Маргариту» М. Булгакова и снова понял, что мое первое (лет 25 назад), не очень благоприятное, впечатление об этом романе было верным. Теперь я более внимательно вчитывался в строки, стараясь ничего не пропустить, но все равно ряд пассажей с гротескными описаниями московского быта 20-х годов вместо восхищения литературным антуражем утомляют малоинтересными подробностями. В сочетании с нагромождением пустопорожних диалогов и какой-то искусственно придуманной жизнью многочисленных персонажей с неестественными литературными фамилиями и именами все это производит впечатление упражнений на заданную тему.

Более цельными натурами кажутся Воланд и Иешуа Га Ноцри. Но если первый вполне вытягивает на сподвижника Сатаны, то Га Ноцри только очень отдаленно напоминает евангельского Иисуса кротостью, спокойной мудростью и несуетностью перед лицом смерти. Явственно противопоставляются всесилие Воланда и покорность судьбе Иешуа. Некоторое подобие силы Га Ноцри проявляется косвенно (через описание угрызений совести Понтия Пилата), да и то лишь в самом конце романа.

Фигура Мастера почти не просматривается. А Маргарита, которая списана, вероятно, с какой-то скучающей от безделья смазливой нэпманки (есть сведения о том, что это – жена писателя), становится ведьмой скорее из любопытства, чем из любви к Мастеру. В ее изначальную любовь к Мастеру верится с трудом.

Сатана, возможно, и должен быть жестоким и беспринципным, но не настолько, чтобы ни с того, ни с сего отрезать голову ни в чем не повинного Берлиоза и творить массу других бессмысленных мерзостей.

Что касается «морали» романа, то она и вовсе не выдерживает критики. Если союз с черными силами является условием утверждения любви, то чего может стоить такая любовь?

Евангельский Иисус проповедовал совсем другую любовь.

Впрочем, я могу ошибаться, ведь многие считают роман великим.

Май

Начальники бывают трех степеней полезности: полезные, бесполезные и бесполезные со знаком минус, т. е. опасно бесполезные.

Меня как директора иногда упрекают в излишней строгости, даже суровости. Но, слава Богу, никто никогда не упрекал в непорядочности.

По-прежнему главными компонентами авторитета руководителя считаю: силу (это может быть сила авторитета, харизмы, сила денег, оружия, сила могучего покровительства и т. п.), периодически публично демонстрируемую своим подчиненным полезность, верность идеалам своей «фирмы» и корпоративным интересам, справедливость в рамках общественного морального кодекса.

А что такое порядочный управленец? Думаю, что это руководитель: преданный интересам своего коллектива настолько, что он подчиняет свои интересы интересам коллектива; сросшийся с коллективом всеми своими органами; любую боль коллектива, малейшее унижение, недостатки коллектива он воспринимает как свои собственные. Предельно честный с подчиненными, насколько это возможно. Каждый день он молится Всевышнему о благополучии своих непосредственных подчиненных, называя их в своих молитвах поименно.

Вот и академик Наталья Петровна Бехтерева, научный руководитель крупного института, говорит: «Каждое утро и каждый вечер я молюсь … Я обязательно должна это делать. Это для меня очень-очень важно … Это у меня всегда пожелания бобра. Пожелания добра всем, кто жив, обязательно – своим близким. Пусть добро распространяется … От всего сердца желаю добра людям».

18 июня

Сегодня два месяца, как мы подали документы на лицензирование по интегрированным образовательным программам (НПО+СПО). А вообще эта тягомотная история с лицензированием тянется уже месяцев десять. Нас не хотят признавать. Начальство что-то скрывает, причины приводит самые несусветные, но процесс не идет. Нам, профессиональным лицеям, все больше перекрывают кислород. Непонятно, кому это надо?

Костев, новый начальник службы лицензирования, приводит какие-то косноязычные доводы и уверяет, что выбрал оптимальный вариант: нам выпишут лицензию на срок до конца завершения обучения по действующим программам. В чем дело, не пойму. (Костев обещал беспрепятственно выписать лицензию нашему лицею: «в знак особого доверия Крёстному».) Ведь мы неоднократно доказывали свою состоятельность: трижды проходили не только лицензирование, но и аттестацию.

18 июля – 1 августа

Жена моя Люба снова в больнице. Этого я боялся больше всего.

18-го ее в шестой раз оперировали – отрезали мизинец и косточку на левой стопе. Рану зашили. Вроде, всё обошлось. Температуры не было, общее состояние удовлетворительное.

Мы снова опоздали. При встрече с хирургом Любовью Алексеевной, которая оперировала Любу (она же делала первую ампутацию пальца левой ступни пять лет назад) доктор сказала: «Там было всё сгнившее». Позднее я понял, что означали ее слова.

Наверняка сказалось Любино гостевание в Южном у сестры, сопровождавшееся более чем изобильной трапезой. Так же было раньше, два или три года назад, и нам неоднократно было говорено, что малейшее переедание, излишество и последующее промедление чреваты тяжкими последствиями, и если есть нагноение, то в условиях домашнего самолечения оно лавинообразно перерастает в гангрену. Такой оборот мы с Любой обсуждали, но опять наступили на те же грабли. Слава Богу, хоть так обошлось.

1 августа я привез её домой.

5 августа

Каждый день мы делали массаж больной Любиной ноги и поясницы.

Я пошел в магазин, чтобы купить флакон лосьона «трояр» и на его основе сделать раствор для растирания. Из-за дешевизны и спиртовой крепости «трояр» пользуется большой популярностью среди алкоголиков.

Подхожу к стеклянному окошку и спрашиваю молоденькую девушку:

– Сударыня, скажите, нет ли у вас жидкости «трояр»?

Девушка, улыбаясь, говорит, что «трояр» есть. Кроме того, есть ещё более дешевая «весна», емкость бутылочки чуть меньше, 250 мл, зато крепость чуть больше – 96 градусов.

Пока я раздумывал, что купить, в наш диалог вмешался стоящий рядом мужчина лет шестидесяти, а, может, и тридцати, с потрепанной смуглокожей внешностью, характерной для потребителей нестандартных напитков, и заинтересованно посоветовал:

– Батя, берите «весну», не раздумывайте. Всего 18 рублей, зато – градусы! И вкус – что надо. Берите, не пожалеете.

Покупаю «весну». На этикетке написано, что средство предназначено для принятия ванн.

Мужчина порадовался моей покупке больше, чем я сам, и тут же продемонстрировал свой пузырек с «напитком», показывая, что он не какой-то там бичара и тоже может себе позволить приличную покупку.

Прощались мы с ним уже как родные люди, крепко связанные друг с другом общим интересом, и он уверял меня:

– Качество товара – во! – показал большой палец. В его словах была такая радость, такое участие в моем маленьком деле, что я подумал: вот, где проявляется настоящее родство душ.

Всё-таки русские алкаши – ребята душевные.

23–24 августа

Иркутск

Августовская конференция учреждений НПО и СПО, подчиненных областному департаменту образования (управление образования недавно было переименовано в департамент), проходила на базе ПЛ-38 и ПУ-14.

Скучновато. Много какой-то безнадеги.

Лицензию «для Крёстного» Костев так и не выписал на полный срок. Только – на 4 года. Впрочем, такие же лицензии получили и другие. Пока.

Но мы, профлицеи, понимаем, что дни наши сочтены.

7 сентября

Братск

Нас все больше заваливают бумагами. Такого вала административной тупости, произвола и беспредела мне еще не приходилось видеть.

Теоретически после эры произвола, которая затянулась дольше любых мыслимых сроков, должна следовать эра порядка. Или, может быть, тут действует другое правило: хаос (и сопутствующий ему произвол) рано или поздно рождает упорядоченные структуры? Таков один из законов развития.

Позавчера из Канска приехала по моей просьбе Ира, дочь. Она побудет с матерью. Меня отпустили на полмесяца, и я снова еду в санаторий «Усть-Кут». Полечу ноги.

11 сентября

Усть-Кут

Светлый, немного ветреный, но теплый день. На душе чисто, самочувствие хорошее. Как красиво и покойно на реке, как прозрачен и наряден золотистый осенний лес. Слава Богу, что все это есть.

Вечером гулял по берегу Куты. Висячий мостик «свиданий» совсем разваливается, и никто на нем давно ни с кем не встречается. В нескольких местах несущие брусья совсем сгнили. Но местные по мостику ходят, правда, с опаской.

Тихо журчит речка, тих и задумчив вечерний лес. В природе разлито надежное спокойствие.

Санаторий «Усть-Кут» – рабоче-крестьянский. Здесь лечатся преимущественно ветераны войн и трудящиеся – рабочие и служащие из младшего и среднего обслуживающего персонала. Начальники из числа топ-менеджеров, директора, вроде меня, сюда не приезжают.

19 октября

Братск

Были с Любой на вечере, посвященном сорокалетию школы 54, в которой в самом начале ее существования я тоже когда-то учил ребятишек. Люба проработала здесь больше десяти лет.

Все было как обычно на таких торжествах – много патетических фальшивых слов, скромные подарки, банкет с танцами. Давно ушедших из жизни – первого директора-основателя Максимова и первых завучей Долинина и Кабачука – не вспоминали. Такое беспамятство сегодня характерно для многих.

Во время застолья неожиданно много здравиц было в честь бывшего ученика школы, нынешнего депутата городской думы Молоткова (известного в узких кругах еще и как «смотрящего», руководителя местных братков). Сам Молотков произнес перед собравшимися прочувствованную речь. Ему долго хлопали: оказывается, именно он оплатил всё празднество: и еду и выпивку. Даже сам руководитель городского департамента образования и директриса школы долго и подобострастно рассыпались в комплиментах Молоткову.

«Рабы, – вспомнилось мне. – Были рабами и будут рабами!».

Когда директрисой была подана команда: «Учителей школы прошу выйти вперед!», у сцены выстроились в две шеренги стареющие, плоховато одетые тётеньки с оплывшими фигурами. Мужчин в коллективе, по-видимому, нет. Затем попросили выйти «первопроходцев»-ветеранов школы. Вышли совсем дряхлые старушки, некоторые передвигались с большим трудом. Из мужчин, кроме меня, не было никого.

Очень грустное (и в чем-то, пожалуй, унизительное) зрелище.

Наша телекиношная культура

Глупость создает государства, поддерживает власть, религию и суд. Да и что такое вся жизнь человеческая, как не забава Глупости?

Эразм Роттердамский

2007, октябрь

Братск

По ТВ опять катят многосерийное безобразие – сериал под названием «Обрыв». Сюжет совершенно идиотский, одна нелепица нагромождается на другую. Опять – Сталин, мерзавцы-энкэвэдэшники, лагерь заключенных, доходяги-зэки в каких-то немыслимых хламидах. И абсолютный беспредел. Причем, в отличие от других фильмов, в этом исключительно все персонажи владеют «феней», на которой свободно «ботают». Никакой законности, опять же – само собой – потому, что она – «сталинская». Например, бывшему боевому офицеру, преподававшему в какой-то академии, за то, что он в разговоре сказал, что «у немцев были хорошие дороги», особый трибунал якобы дал «четвертак» (25 лет) строгого режима. Майор НКВД, начальник лагеря, говорит зэкам, работающим на лесоповале: «Не будете выполнять норму – каждый день буду расстреливать по три человека. Лично!» Это – что, такой художественный вымысел? Теперь уже можно врать и ни за что не отвечать?

Сколько же будет продолжаться эта подлая телепропаганда?! Сколько же предателей из числа делателей такой продукции – сценаристов, режиссеров, артистов, – будут продолжать дурачить и унижать наш народ, выдавая за художественную правду всю эту телемерзость?! Неужели у этих, так называемых «деятелей культуры» нет совести? А другие «деятели», все эти телекиношные буржуи, они – что, не понимают, что с их согласия (пусть даже молчаливого) наш народ вываливают в дерьме?

4 ноября

Сегодня – праздник, суть которого мало кто понимает. Объявлено: День народного единства, который посвящается событиям 4 ноября 1612 года – объединению россиян в борьбе против поляков. С таким же успехом можно было бы праздновать единство народа во время куда более памятного события – Куликовской битвы 8 сентября 1380 года.

Очевидно, что нынешний праздник выдвинут в качестве альтернативы празднования именно годовщины Октябрьской революции в России, которая на самом деле взорвала самосознание трудящихся и угнетенных масс во всем мире, вызвала на планете фундаментальные изменения в политическом строе большей части стран и поэтому может быть названа величайшим событием XX века. «Демократы» очень не хотят это признавать и решили заменить один праздник другим. Вышло фальшиво, искусственно и неуважительно по отношению к народу, который 74 года чтил дату Великого Октября.

В почтовые ящики кто-то положил листовки. Читаю:

«Сегодня Россия стоит перед выбором:

сохранить нынешний политический и социально-экономический курс или вновь оказаться в ситуации хаоса так называемых «реформ», к которым призывают некоторые политиканы, разрушившие экономику в 90-е годы?..

продолжить реализацию приоритетных национальных проектов «Образование», «Здравоохранение», «Развитие АПК» или вернуться к хроническим задержкам заработных плат и пенсий, дикой инфляции, окончательному развалу заводов и фабрик, системы образования и здравоохранения?..»

Бесстыдство авторов этого текста проистекает, по-видимому, из их непоколебимой уверенности в беспамятстве и тупости народа. Предполагается, что никто не сообразит, что действующее правительство является прямым наследником и продолжателем «реформ» 90-х; надо быть очень наглыми, полагая, что народ спросонья не сообразит, что все эти «реформы» и хаос затеяли именно «демократы». Предполагается также, что простые люди не догадываются, что так называемые нацпроекты на самом деле пустышки, за которыми не стоит ничего серьезного. На самом деле под видом реформирования идет дальнейший развал образования, здравоохранения и особенно АПК.

Особенно наглеют единороссы. Мало того, что они используют в предвыборной борьбе в своих целях не только административный аппарат, находящийся в их распоряжении, но еще и всю бюджетную сферу, которую, по-видимому, считают свой вотчиной. Так, неделю назад наш областной департамент образования, прислал директиву, в которой мне предписывается развернуть значительную предвыборную работу с ежедневными сводками и строжайшим отчетом по пятницам. А 2 ноября единороссы во главе с заместителем губернатора потребовали от нас (администрации лицея) экстренно провести социологический опрос на предмет изучения, каким партиям наши избиратели сегодня отдают предпочтение, и доложить о результатах до 4-го! При этом нам до сих пор не сочли нужным сообщить хотя бы фамилии кандидатов от партий. Что делать нам, подневольным? Опросили мы около 300 человек, работников и учащихся лицея. И оказалось, что 211 избирателей собираются голосовать за «медведей». Это потрясающий результат!

Вывод: оболванивание нашего доверчивого народа идет более чем успешно.

А ведь нынче 7 ноября – 90 лет Великого Октября. Круглая, почти юбилейная дата. Можно было бы как-то отметить. Но, говорят, никакого празднования не будет.

Не будет – и все тут! Низ-зя!

5 ноября

По ТВ показали документальный фильм «Штурм Зимнего. Опровержение». По-прежнему за основу взята старая, много раз опровергнутая, газетная утка, опубликованная прессой еще летом 1917 года о том, что Ленин – немецкий шпион, и версия о том, что он был чуть ли не сторонником кайзеровской Германии, и некий хорошо вооруженный, специально подготовленный отряд (названный «спецназом») численностью в 200 человек, не то из финнов, не то из немцев и финнов, наводил порядок в Зимнем дворце и способствовал отрешению Временного правительства от власти в пользу большевиков. (Ну и что из того? – хочется спросить. Мало ли какие немцы или финны работали на большевиков.) Намекается на то, что штурма Зимнего не было: ни женский батальон, ни юнкера никакого сопротивления не оказывали; «революционные» массы красногвардейцев просто искромсали во дворце все, что могли, и нагадили во все углы и в дорогие сосуды.

Ну, даже если не было штурма, как его изобразил в художественном кино Эйзенштейн, что это меняет? Обо всем этом писалось в популярных книжках и при большевиках. При желании любые подобные события можно истолковать как угодно.

Важно ведь на самом деле иное: каковы последствия Октября, что в мире изменилось после него.

Однако «демократы» пытаются сделать совсем другое: им нужно в связи с якобы открытием новых «фактов» не просто показать под видом исторической правды новые сюжеты о том, какие большевики были мерзавцы. Они решают задачу более масштабную: им надо во что бы то ни стало унизить наш народ, показать его историческую несостоятельность, показать, что в нашем прошлом не было ничего не только великого, но и просто достойного почтения.

23 ноября

По «ящику» идет рекламный ролик: всенародный любимец артист Олег Табаков говорит, что в последнее время он никому не верит, потому что никто не сдерживает своих обещаний. «А вот Путину – верю! Он что говорит, то и делает. Так что я 2 декабря буду голосовать за Путина».

Вот так! Он, видите ли, будет голосовать за Путина, при том, что в бюллетенях для голосования нет никакого Путина, а есть партия Единая Россия, список кандидатов в депутаты от которой совсем недавно по непонятной причине согласился возглавить действующий Президент Путин.

Так происходит манипулирование понятиями и идентификация единороссов с не входящим в состав этой партии Президентом.

Две вещи кажутся мне не совместимыми с нормами гражданственности. Первая: поведение высшего должностного лица страны, который заведомо не должен отдавать свое предпочтение какой-либо партии; кроме того, будучи Президентом, он не должен бороться за место депутата Госдумы. (Если на миг поверить в его игру, то получается, что после 2 декабря Президент страны может стать депутатом ГД. Но это абсурд!) Второе: всё сказанное в пункте первом не может быть не понято такими личностями, как Табаков. Но если он всё понимает и, тем не менее, убеждает миллионы верящих ему людей голосовать якобы за Путина (а всем понятно, что на самом деле это будет голосованием за ЕР), то, следовательно, Табаков – просто… Не буду продолжать, всё же он – народный артист…

Каждый сам выбирает свой уровень порядочности, честности, меры уступчивости. Сам.

Но оценку каждому дают люди.

Наша культура, наш образ мышления все больше становятся «телекиношными». Главными героями дум и чаяний народа, прикованного к «ящику», становятся актеры. Наш народ с детства был ориентирован на киногероев. Со временем образцами для подражания стали именно герои различных фильмов. Сегодня большинство людей идентифицируют кино– и телеактеров с ролями, которые они играют. Актеры стали не только кумирами, они легко всех поучают, как надо жить, они заменили писателей, философов и шаманов. Лицедействуя, они изображают из себя мудрецов. Именно они, часто того не желая, откровенничая о своих пороках, «грешках» вроде склонности к матерщине, алкоголю, иногда наркотикам, неразборчивости в половых связях, хулиганству, несдержанности и прочему непотребству, как бы внушают: «Вот видите: я, – такой достойный (известный, любимый, народный) человек, делающий на ваших глазах всякие великие дела. Но и мне ничто не чуждо».

Наша плебейская жизнь всё больше превращается в театр абсурда.

25 декабря

У Любы опять высокая температура. Временами затяжной озноб. Ночью я укрыл её двумя одеялами и старой шубой. Сильно пропотела.

К утру вроде температура нормализовалась.

Конец профессиональных лицеев

Делай то, что должно, и пусть будет, что будет.

Принцип темплиеров

2008, январь

Братск

До сих пор «заморожена» финансовая деятельность нашего лицея. То же происходит со всей бюджетной сферой всей области. Ни одной финансовой операции мы не можем провести. И так будет, говорят, до конца февраля, за исключением выдачи аванса по зарплате (который ожидается на следующей неделе).

Четвертый год мы – на областном бюджете, и четвертый год одно и то же – невозможность проведения нормальной финансово-хозяйственной деятельности. В этом году нам уже никто ничего не объясняет, просто ставят перед фактом – ждите, будет так или эдак, и все!

24 января

Иркутск

Внеплановое совещание полутора десятков директоров училищ, лицеев и ссузов в областном центре по вопросам подготовки кадров для горной, нефте-и газодобывающей промышленности. Выступали представители колледжей и некоторых областных структур.

После обеда в образцово-показательной столовой ПУ-65 новая замдиректора департамента образования Людмилова (она заняла кресло зама после уволенного Витальева; его всё же убрали: чересчур, говорят, мягок) провела рабочее совещание «своих» директоров. Я на четвертом таком совещании, проводимом Людмиловой, и убедился, что стиль их не меняется: угрожающим тоном подчеркивается важность исполнения мероприятий по охране здоровья учащихся и «первостепенная» важность предстоящих выборов президента («должны проголосовать 100 % работников и 100 % совершеннолетних учащихся» (!). Обильно сыплются угрозы наказания. «А если вы видите, что не справляетесь, – подавайте мне заявление об уходе», – популярно разъясняла Людмилова.

Чиновничьей грубости в нашей среде всегда хватало. Но такой спесивости и заносчивости в сочетании с равнодушием к судьбам конкретных людей, с неумением и нежеланием защищать наши общие интересы перед «серым домом» раньше у профтеховского начальства не наблюдалось.

Вместе с четырьмя преподавателями нашего лицея я прошел аттестацию (как директор).

23 февраля

Братск

Первые финансовые операции (перечисление остатков зарплаты сотрудников за декабрь 2007 года) мы провели только 25 января. Но до сих пор заблокировано поступление денег за питание учащихся.

Внебюджетный лицевой счет до сих пор не открыт, то есть к деньгам, заработанным нами, доступа у нас пока нет.

16 марта

До сих пор мы, лицей, не рассчитались со столовой. Не по нашей вине. Два с половиной месяца учащихся кормили в долг.

25 апреля, пятница

Послезавтра Пасха. На работе всё идет своим чередом. Люба спокойна и почти здорова.

17 мая

Сегодня – день моего рождения.

Весь день на даче. Делаю грядки.

18 мая

Снова еду на дачу, обещали дать воду.

Город в дыму, кругом горят леса. Почему – непонятно. Городские власти ничего не пытается объяснить: то ли не могут, то ли не хотят.

19 мая

Количество неустановленной отчетности перед вышестоящим департаментом превышает все разумные нормы. Нас давят по поводу и без, а финансовое положение просто отчаянное. Никогда еще не было так плохо, как в этом году.

Бесправие и произвол невиданные.

1 июня

Сегодня закончил посадку картофеля. Первую посадку начал 24 мая. Кроме картофеля, с 17 по 30 мая посеял чеснок, лук, морковь, укроп, петрушку. Сегодня посеял свеклу.

Люба дома, помочь мне она не может.

Температура воздуха +28. Душно.

3 июня

Не дает покоя проблема наложения областным Центром контроля и надзора запрета на реализацию в профлицеях интегрированных (НПО+СПО) программ, хотя на то имеется лицензия самого же Центра, выданная нам в прошлом году. Разговариваю с руководителями города. Те в недоумении, но уверяют: «Не волнуйтесь, мы вас в беде не оставим». Что делать? Звоню Корневу, нашему депутату в Заксобрании области. Он предлагает переговорить с первым замдиректора областного департамента образования Маловой и берется за дело. Вдруг через какое-то время мне звонит сама госпожа Малова, её реакция – молниеносно-обличительная: «Зачем к нашим делам вы подвязываете депутата?» Хочется ответить просто: «А что мне остается делать? Кто-то же должен защищать интересы моего дела». Но вслух я пока это не говорю.

Госпожа Малова начинает поучать меня, пытается возвысить голос. Я молчу и невежливо кладу трубку.

Что же делать? Спокойно смотреть, как департамент будет нас тихо закапывать? Или подождать до осени, а там, накопив силы, заручившись поддержкой влиятельных сил, не торопясь, решить проблему.

5 июня

У Любы сильно болит левая (несколько раз резаная) стопа. Боюсь новых осложнений.

2 июля

Еду с дачи.

В переполненном автобусе женщина, придавленная мужиком с помятой физиономией, злобно кричит:

– Иди домой, проспись, пьяная морда!

На что мужик с достоинством отвечает:

– Я-то просплюсь и человеком стану, а ты, как была, так и останешься змеёй подколодной.

4 июля

Будь что будет. Отправил на имя замгубернатора Парамонова пакет писем от мэра города, директоров четырех крупнейших предприятий, коллектива лицея с предложением реорганизовать наш лицей в техникум. С областным департаментом образования не стал ничего согласовывать: зачем попусту терять время.

Если мы станем техникумом, то, по крайней мере, сумеем сохранить и лабораторную базу, и преподавательский состав, и все лучшие методические наработки за последние два десятка лет. Мы получим, наконец, стабильный, достаточно высокий и непререкаемый статус учреждения среднего профобразования. Как бывшая «фазанка», мы попытаемся сохранить лучшее, что было в профобразовании, в частности, – блочно-модульную подготовку по рабочим профессиям. Если нам не будут мешать.

Но техникум при своем высоком статусе – всё же не профессиональный лицей. Никакие интегрированные программы (НПО+СПО) в ссузе не предусмотрены; непрерывность, ступенчатость и поэтапность обучения в техникуме проблематичны. Следовательно, значительная часть факторов мотивации учения, действовавших в профлицее, в ссузе работать не смогут.

Однако других вариантов нет.

Август

3 августа в Москве умер Александр Солженицын, очень талантливый и невероятно работоспособный писатель, один из крестных отцов диссидентства в Советском Союзе и, по сути, один из идейных отцов развала могучей державы. Стремясь всеми силами к уничтожению СССР, он на самом деле способствовал упадку России.

В понедельник, 4 августа, по ТВ был показан наскоро сделанный фильм, в котором Солженицын фигурирует как несгибаемый борец, идейный рыцарь, титан и великий мыслитель, пекущийся о благе России. Было сказано примерно так: «Если крупнейшей личностью в России в XIX веке был Толстой, то в XX веке – несомненно, Солженицын».

Вот так-то, ребята! Не какие-то там нобелевские лауреаты Шолохов или Пастернак, а именно – Солженицын! Один из самых заслуженных могильщиков страны. Вместе с такими предателями, как Горбачев и Ельцин, Солженицын внес весомый вклад в развал и деградацию страны.

Было, правда, упомянуто, что в свое время Шолохов требовал запрета на публикации Солженицына, а Косыгин требовал его выдворения. С чего бы? Я думаю, не с того, что эти авторитетные советские люди были против свободы слова, а потому что они сразу поняли, что последует за публикацией произведений Солженицына.

Похоже, что первичной энергией, питающей Солженицына, была его патологическая ненависть к тому режиму, который ещё в 45 году законопатил его (причем за дело!) на 8 лет лагерей. А уж дальше зэковская жизнь довершила процесс дозревания этой ненависти в разновидность идеологии антисоветизма. И Солженицын проявил себя как клеветник, ненавидевший всё советское. Трагедия Солженицына в том, что вопреки своим публичным заявлениям и намерениям «обустроить Россию», он на самом деле способствовал ее разорению и ослаблению.

8 августа

В печати появились два постановления правительства России: об утверждении новых Положений об учреждениях НПО и СПО.

Что ж, свершилось, наконец! Постановления, принятия которых так настойчиво добивались высшие минпросовские чины в последние годы, наконец-то подписаны и вводятся в действие.

Вот и всё. Финита ля комедия! Ни о каких профлицеях с интегрированными программами в Положениях не упоминается. Они больше не имеют права на существование.

9 августа

Иду домой.

– Дядя! Дяденька! – бежит ко мне худенький мальчонка лет десяти. – Помогите, заступитесь!

– Что случилось? – спрашиваю.

– Меня оскорбляют и унижают, – размазывая по грязным щекам слёзы, объясняет пацаненок. Выглядит он жалко: совсем хилый и одет в дешевые китайские штанишки «адидас» и какую-то изжёванную футболку.

– Кто оскорбляет и унижает?

– Вон тот толстый пацан, – хилый показывает в сторону второго подъезда, у которого стоит рослый подросток. Лицо подростка набычено, вид свирепый. – Он обзывает меня доходягой…

– Ну?..

– И даже пнул меня в живот.

– Ну, а ты?

– Что я?

– Как – что! Что сделал ты?

– Я? Я – ничего.

– Напрасно. Надо было дать сдачи.

– Как это?

– А так: вот иди и дай ему в морду! – советую я.

– А можно?

– Нужно!

Пацаненок какое-то время сомневается, но вдруг, решившись, направляется прямиком к обидчику. Он размахивается, но всего-навсего попадает мелким своим кулачком тому по плечу.

Толстяк легко уклоняется. И нагло ухмыляется.

– Еще раз! – подсказываю я издалека.

Мальчонка напрягается и наносит более прицельный удар в нос.

– Сильнее!

Хилый как пружина отпрыгивает от тяжеловесного противника и вдруг наносит ему прямой в подбородок. Удар, видимо, довольно точный и неслабый, потому что толстяк опустил голову и закрыл лицо руками.

– Теперь убегай!..

Пацаненок, не оглядываясь, поспешно убегает.

Однако непедагогично я поступаю, мелькнула запоздалая мысль. Нетолерантно.

А что делать?

10 августа

Из Дрездена позвонил немецкий коллега Герхард Майер:

– Guten Tag, Paul! (Здравствуй, Павел!)

– Guten Tag, Gerhard! (Здравствуй, Герхард!)

– Na, wie geht es? (Как дела?)

Я молчу, не знаю, что сказать.

– Я слышал, что ваши лицеи упраздняются, – вежливо спрашивает Майер.

– К сожалению, это правда. В ближайшее время они прекратят своё существование.

– Достойно сожаления. Ваши профессиональные лицеи были великолепны. Мы многое взяли от вас. У вас было чему поучиться.

– Что поделаешь? Против лома нет приема. Но надо спасать хотя бы то, что осталось.

– Желаю успехов!

– Спасибо!

Теперь вопрос о закрытии нас, профлицеев, предрешен. Это чистая формальность, на которую понадобится некоторое время.

Лучшее, что было создано в профобразовании за последние 20 лет, будет вскоре уничтожено. «Люди в мундирах» делают свое дело. Никакие научные институты, никакая Академия образования, никакие ассоциации профессиональных лицеев не могут им противостоять.

Печально. Печаль моя велика.

Очень хочется мне, убежденному адепту принципов гуманизма и методов педагогики любви, дать кому-то в морду. Но кому? Противник многолик и неуловим.

Да и поздно.

Коровы на золотых пляжах Пицунды

2008, август

Открылась Пекинская Олимпиада.

А на Кавказе что-то назревает. Запахло порохом. Обострились отношения с Грузией.

Начались военные действия в Южной Осетии.

2008, сентябрь-октябрь

Сочи – Абхазия

С 28 сентября по 3 октября был в командировке в Сочи. Ехать не хотелось, но начальство настояло. Там в адлерском курортном городке состоялась международная конференция «Автошкола – 2008». Собрались представители автошкол, ГИБДД, учебных заведений НПО и чиновники из 59 регионов (426 человек). Пленарные заседания проходили в актовом зале пансионата «Коралл». Было очень интересно с утра и до позднего вечера. Я набрал много материалов о подготовке водителей; у нас в области десятка два училищ и лицеев готовят автоводителей, им материалы будут интересны.

В числе докладчиков на конференции оказался мой знакомый Окоёмов. Он показывал слайды и рассказывал немало интересного о своих автошколах. В перерыве я разыскал коллегу. Мы обнялись. Владимир Ильич был всё такой же спортивный, бодрый, и силы в нем, кажется, даже прибавилось.

– Как ты, металлург, оказался среди шоферни? – спросил я.

– Это старая история, Васильич. Мы в нашем лицее давно вели подготовку водителей, был свой хороший автодром, небольшой парк учебных автомашин. Помаленьку разбогатели и открыли автошколы в нескольких районных центрах Южного Урала. Подкупили новые автомобили. Расширили ремонтную базу. Зарабатываем на подготовке водителей хорошие деньги. И всё идет в общую копилку лицея.

Я выразил восхищение предприимчивостью своего товарища. Нам в Сибири такое не снилось.

По утрам мы с Окоёмовым купались в море, хотя вода была холодновата (+16). При входе в море меня знобило, возможно, я уже температурил, но пересиливал себя, быстро работал руками и ногами, пытаясь согреться, потом минут пятнадцать плавал и выходил сильно уставший.

4 октября, после конференции, мы поехали на экскурсию в Абхазию.

Гагра, озеро Рица, Пицунда. Маршрут, хорошо знакомый мне по многим поездкам еще со времен советской власти. Последний раз я путешествовал именно по этому маршруту лет десять назад. К сожалению, с тех пор почти ничего не изменилось: коровы и овечки, бредущие по разбитому асфальту автострады, брошенные бежавшими грузинами разваливающиеся дома, зияющие чёрной пустотой проломы брошенных квартир в Пицунде и Гагре. На озере Рица всё тихо и непразднично. В одной из точек, которую ни духаном, ни кафе назвать нельзя, нам подали шашлычки на тонкой палочке за 250 рублей и коньяк по 100 рублей за 100 граммов. Цены зверские и неадекватные, а напиток, выдаваемый за коньяк, просто отвратителен. В других точках – то же. На берегу, слева от плотины, под навесами располагались наскоро сколоченные торговые точки, рядом с которыми высились горы наколотых на зиму дров, которые даже не догадались сложить в поленницы. Берег сильно захламлен.

Приехал большой автобус с туристами, которые побыли на озере немногим более получаса и уехали раньше нас. А ведь раньше, помнится, на прибрежной автостоянке пребывало более полусотни «икарусов». И толпы отдыхающих – нарядно одетые дамочки с курортными ухажерами, озабоченные мамаши с орущими детьми, требующими мороженого, веселые мужички, успевшие хлебнуть в уютном кафе домашнего грузинского винца – разгуливали по аккуратным дорожкам и тропинкам экзотических берегов. На знаменитом озере с утра до поздней ночи царила праздничная атмосфера. Так было.

Теперь всё пришло в запустение.

В Пицунде на когда-то лучшем черноморском пляже старухи-абхазки торговали чачей и все тем же отвратительным коньяком. Тут же бродили и какали на прибрежный золотой зернистый песок тощие местные коровы.

Глядя с грустью на все эти явления Окоёмов, сказал:

– Не думаю, что этому народу нужна курортная жизнь. Не думаю, что абхазы сумеют, даже если захотят, наладить эту жизнь. Как утверждает наш водитель Толик, абхазы мечтают войти в состав России. Однако, скорее всего, в ближайшее время сюда на побережье придут капиталисты, такие, как всеми здесь обожаемый Юрий Лужков со своей миллиардершей женой, скупят землю, быстро построят дорогие пансионаты, привезут сноровистых менеджеров и обслугу, а аборигенов попросят вернуться в горы, откуда они когда-то пришли. Я слышал – не знаю, правда это или нет, – что в Пицунде уже все скуплено Газпромом, или кем-то другим, и скоро вместо пансионатов, где в советские годы отдыхали члены правительства и космонавты, будут созданы современные центры отдыха. Тогда уж точно никто из аборигенов сюда и близко не будет допущен. Правда, это пока слухи.

Похоже, что этот народ, уже хвативший дурмана современных свобод, не понимает, какими несметными сокровищами он обладает. А если поймет, то не скоро распорядится этими сокровищами. Например, молодой наш экскурсовод Дима похвастал, сказав, что за дачу Сталина один американец предлагал 9 млн долларов, но ему отказали.

Обуреваемые национальными амбициями, многие абхазы ненавидят Сталина. Возможно, у них есть на то свои причины. Но они не понимают, что в недалеком будущем величие личности Сталина возрастет настолько значительно, что все большие и малые предметы и факты, касающиеся «отца народов», будут просто на вес золота.

Между прочим, на сталинской даче на Холодной речке (возле Гагры), куда мы ненадолго заехали, никто, кроме охранников, не жил больше полувека, но сегодня, не подвергаясь никакому ремонту, она находится в хорошем состоянии. И здесь все так, как было при Хозяине. И мебель, и отделка стен, и рояль и все прочее – подлинные. Всё – довольно скромное, но добротное.

5 октября

Домодедово

Произошло нечто, не поддающееся моему разумению.

Алексей, старший сын, совершил наезд машиной на женщину. Произошло это во время моего прилета из Сочи в Домодедово.

Я сидел в аэровокзале и ждал встречи с Алексеем, как вдруг часов в пять вечера он позвонил и, плача, сказал, что наехал на человека… Ничего более ужасного в своей жизни я не слышал.

До отлета моего самолета оставалось времени совсем немного: предпринять что-либо я не мог.

В оцепенении вечером того же дня я улетел в Братск и стал ждать вестей.

7 октября

Братск

Женщину, как сказал Алексею адвокат, выписали из больницы с диагнозом – ушибы грудной клетки. Во время ДТП она якобы была в состоянии легкого опьянения и вышла на проезжую часть. Так было написано в протоколе.

Суд должен состояться не то сегодня, не то завтра.

8 октября

Я дома, болею. Температура с утра была 39,2 градуса. Все-таки заработал воспаление мочевого пузыря. Сейчас температуру сбил, и боль при мочеиспускании не проходит.

28 октября

Судебное разбирательство по делу Алексея закончилось для него благополучно. Кроме больших денежных затрат первоначальных на «мента», который составлял протокол ДТП, и на адвоката, он не пострадал. Извлечет ли он необходимый урок?

30 октября

Вчера, в День рождения комсомола, в нашем актовом зале учащимся и ветеранам профтеха города была показана композиция, подготовленная нашими мастерами и ребятами. Тема композиции «90 лет комсомола». Эффект получился ошеломляющий.

Сегодня мало кто осмеливается вспоминать всуе и говорить хорошее о нашем социалистическом прошлом.

21 ноября

В местной газете «Свободные новости» (тираж 75 тысяч) от 20 ноября опубликовано интервью с молодым парнем Димой Ключником, который стал победителем конкурса «Настоящий студент» и был назван «лучшим из лучших среди перспективной и креативной молодежи». Так вот, по понятиям этого «лучшего из лучших» те, кто был студентом пятьдесят лет назад (мои ровесники), жили в условиях дремучего бескультурья: междугородный телефонный разговор надо было заказывать телефонистке, телевизор считался предметом роскоши, а, главное, «не было мягких игрушек с шариками внутри и пакетиков с пупырышками».

«С помощью этих примеров я показал, – искренно уверяет читателей газеты Дима, – что одно поколение за полвека смогло совершить такой мегапрорыв к науке и технике».

Грустно. По своему развитию «перспективный и креативный» Дима может быть сравним с фонвизиновским недорослем Митрофанушкой. А ведь он – на пятом курсе университета.

От родового гнезда не осталось ничего

И там, где был когда-то отчий дом,

Теперь лежит зола, да слой дорожной пыли.

Сергей Есенин

2009, июль. В отпуске

Поездка по маршруту Братск – Москва (самолетом),

Москва – Бельцы (поездом).

В течение двух недель меня не покидала тревога, которая во многом была вызвана неопределенностью. Начать с того, что в ответ на мои предложения ненадолго приехать в Молдавию, невестка (жена брата Ивана) отвечала: «Ну что ж, приезжай». Поскольку в ее голосе не слышалось энтузиазма, я терялся в догадках: что у них такое происходит, что они так сдержанны? Догадывался, что у них трудное материальное положение (так впоследствии и оказалось), но было, возможно, что-то еще.

Второе: дочь обещала приехать в Братск и сменить меня «на посту» сиделки и домработника. Приехала, однако, только после моего отъезда – 9 июля.

И, наконец, еще одна печаль – Алексей стал безработным. Судя по его словам – по инициативе своих покровителей-начальников, с которыми, насколько я помню его прежние рассказы, отношения у него были довольно натянутые.

8-го во Внуково меня встречали Алексей и внук Филипп – он был за рулем папиного «мерседеса». Филипп сильно возмужал, был высокого роста, под два метра, строен, худощав, с правильными чертами лица, модной небритостью и короткой стрижкой аккуратной белокурой головы. Был Филя малоразговорчив, как подобает истинному джентльмену, каким он себя, видимо, мнил, и держался независимо, а по отношению к деду – даже немного высокомерно. Учился он на втором курсе гуманитарного университета. Что ж – дед был почти доволен внешним видом внука, хотя ладошка у того, как в детстве, была вялая и потная.

По дороге в Москву Алексей постоянно корректировал действия сына как водителя, изредка обмениваясь со мной малозначащими репликами. Правда, ни разу не спросил, как мое здоровье, как чувствует себя мама. Хотя, конечно, обо всё знал: мы перезванивались каждую неделю. И от этой невозможности поговорить с родным человеком о существе назревших проблем, от невнимания сына было немного не по себе.

Заночевал я у Миши с Жанной…

10–20 июля

Поездом 341 поехал в Молдавию, которая теперь называется Republica Moldova. Впервые ехал на родину с паспортом иностранца через четыре границы. Запомнилась пограничница в Брянске, очень недружелюбная прапорщица, которая заходя в наше купе, говорила своему напарнику: «Надоело все до чертиков, скорей бы домой». На нас, пересекающих границу России, она смотрела как на недоразумение, с которым приходится возиться.

Сколько же у нас еще таких туповатых служащих, которым вместо достойного их уровня должностей уборщицы, дворничихи или, в лучшем случае, сторожихи, достались неплохо оплачиваемые по нынешним скудным временам казенные должности?! А они еще кочевряжатся!

Молдавский поезд был составлен из очень старых вагонов. Трудно себе представить, чтобы большая часть вагонных окон была перекошена настолько, что подогнать рамы к коробкам было невозможно. Днем из всех щелей дуло, и это как-то спасало от духоты, однако ночью похолодало и дуло так сильно, что я простыл.

Потом были украинские таможенники, пограничники, какие-то очень крупногабаритные охранники в Хуторе Михайловском, поутру – то же в Могилеве-Подольском и, наконец, вежливые молдаване в пункте Волчинец.

И вот я на родине своих предков.

На западном вокзале в Бельцах меня встречал брат Иван. Пешком мы прошли к троллейбусу и поехали на улицу Болгарскую.

Я не был на этой земле тринадцать лет. Многие улицы города стали неузнаваемо нарядными. Появились щеголеватые супермаркеты и уютные забегаловки-кафешки. На улицах море зелени: липы, каштаны (раньше их не было), орехи, акация.

Родина моего детства, моих предков – прекрасна! Поля ухожены. Цветет подсолнечник, наливаются яблоки, груши, персики, абрикосы, вишни, виноград. Аккуратно скошена пшеница. Каждый метр засажен, все растет и плодоносит.

Перед входом на рынок красивая бочка, на которой большими буквами напечатано: «Квас. Приготовлен по советским рецептам». То же на бочке с пивом: «Сварено по советским рецептам». Зауважали, наконец, бывшее советское.

Восстановлены церкви, напротив дома, где живет семья Ивана, построили огромный трехэтажный баптистский дом молитвы «Ковчег». По многим параметрам Бельцы – вполне европейский городишко.

Невестка Валя каждый день готовила что-то вкусненькое. Один день был мамалыжный с молдавской брынзой. Но чувствовалось, что хлебосольство обходится им трудновато.

Иван первый день посвятил исключительно мне, а в следующие дни он поднимался с восходом солнца и шел в гараж, где у него была оборудована своя автомастерская. «Много работы, – оправдывался брат. – Надо успеть заработать. Потом заказов может долго не быть». В городе он считается одним из лучших автомехаников, но почему-то работает без патента. Говорит, это ему не по карману.

Меня, конечно, съедало нетерпение. Хотелось, побыстрее попасть на улицу, где долгие годы находилась наша семейная усадьба. Большой дом, расположенный на двух участках земли, состоял из двух строений с одной общей стеной: на одной половине жили дедушка Николай с бабушкой Марией, незамужней дочерью, моей теткой Сеней и другими родичами. На нашей половине жили мы с братиком Ваней, отцом и матерью до тех пор, пока отец не оставил нас.

В старые времена наша большая усадьба, и дедушкина, и наша половина, были как постоялый двор, в котором почти каждый день стояли каруцы и арбы наших родственников из ближних и дальних сёл. В воскресные дни и храмовые праздники было особенно завозно и телеги стояли и во дворе, и за оградой. Некоторые из моих дядьёв и тёток гостили подолгу. Особенно хорошо было, когда собирались фронтовики: вуйко Филипп, брат моей матери, вуйко Иван, муж материной сестры, и мой отец. Они сидели за столом и час и два и три и всё вспоминали: «Вот в одной белорусской деревне было дело. После долгого марш-броска по полесским болотам мы заночевали в избе глухого старика …» или «А в нашей роте был смешной случай. Это уже в Польше, под Варшавой. Одна паненка …», «Нет, у немцев был совсем другой порядок…». Мы с Ваней тихо, как зайчики под кустиком, сидели на печке и слушали, слушали …

Иногда за стенкой раздавалось громкое пение. Это Сеня, моя горбатая тётка, со своим двоюродным братом, вуйком Колей-чёрным (у него не только волосы были иссиня-черные, но и лицо смуглое, как у цыгана), заводила русские и молдавские песни. Голоса были звонкие, сильные – оба были церковными хористами. Все оставляли дела свои и внимали.

Часто гостили материны сёстры: старшая Мафта из деревни Яблона, она была замужем, но бездетна, и младшая Зановия с малым сыном Павликом из моей родной деревни Молдаванка, у той с мужем всё чего-то не склеивалось. Три сестры подолгу сидели на кухне и разговаривали очень азартно с частыми украинско-молдаванскими междометиями: «Шо ты гуворыш? Нэ брэши!», «Мэй, мэй, мэй! Сараку, сараку! Бидный, бидный!», «Оф, доамне, доамне, божечку ж мий! Як же ж так?» Потом они переходили на шепот, и в сумерках голоса их ещё долго шелестели, навевая покой, дремоту и беззаботную уверенность в то, что завтра будет так же хорошо, как сегодня.

С годами этот шумноватый мир с многочисленными встречами людей, которые постоянно вращались вокруг нашей усадьбы, начал утишаться. То ли родственные связи стали ослабевать, то ли многие повымерли, то ли что-то в мире стало меняться, но только к концу пятидесятых годов гости стали бывать у нас реже. А потом и вовсе перестали к нам ездить. Да и в семье нашей многое изменилось.

К тому времени отец развелся с матерью и женился на женщине из села Александрены, которая родила ему сына, названного Васей. Отец часто наезжал в Бельцы, но ни новую жену, ни Ваську, нашего, получается, сводного родственника, не показывал. После смерти дедушки, бабушки и тётки Сени – я в то время уже жил в Сибири – отец, как законный наследник, поселился на их половине и вскоре после какой-то крупной ссоры в гневе избил и выгнал из дому моего брата Ивана вместе с женой Валей и двумя малыми детьми. Молодой семье пришлось несколько лет мыкаться по квартирам, пока они не получили своё жильё. Иван этот факт крепко запомнил. После этого он больше с отцом не встречался и никаких дел старался не иметь, а когда тот умер, на похороны не пошел: не мог простить. Васька, сводный брат, по слухам занимавшийся перегоном ворованных автомобилей, поселился вместо отца на бывшей дедушкиной половине; но видели его редко – его бандитское ремесло требовало движения. На другой половине доживала свой век в болезнях наша с Иваном мама. А когда она умерла, её часть дома и участок земли с садом должны были отойти к Ивану. Но не тут-то было. По рассказам Ивана, на него навалились городские мафиози, стали угрожать. В конце концов вся земля, в том числе и захваченная Васькой, и весь дом оказались в руках некоего подполковника милиции. Как всё это произошло, я так и не уразумел. Все эти страсти-мордасти происходили без моего участия. И были мне не очень понятны.

На троллейбусе я добрался до бывшей нашей улицы (теперь она называлась не Маяковской, а как-то по-румынски) и прошел пешком да места, где должен был бы находиться наш дом. Вот угловой дом, где жила семья Хлыстунов и мой дружок-калека Володя, напротив жили Белооченковы, их дом, сильно обветшалый, с облупившейся штукатуркой – на месте, рядом – Скомороховы. А где же наш большой дом – номер 17?

Вместо нашего старого штакетного забора тянулся высокий, метра два с лишним, каменный забор из белого котельца, за которым возвышался новый, не наш, белокаменный дом. И больше – ничего. Ничего похожего на наш старый дом за забором не было. Я подпрыгивал, пытаясь разглядеть там хоть что-нибудь. Но так ничего и не увидел. Не было также богатого дедушкиного яблоневого, абрикосового и вишневого сада. Не было и громадного старого нашего ореха и сливовых, грушевых и вишневых деревьев. Не было и колодца при дороге, который мы с дедушкой Николаем выкопали за одно лето, и потом до самых морозов устраивали деревянный сруб. Всё было чужое. Не наше.

Наша усадьба, где с послевоенного голодного и очень холодного 46 года больше полувека жила наша большая семья, была полностью уничтожена.

От нашего родового гнезда не осталось ничего.

НИ-ЧЕ-ГО!

Ни клочка земли, ни камешка, ни деревца, ни травинки здесь больше не принадлежало ни мне, ни брату, ни моим родным. Никаких следов не было оставлено от прежней жизни. Всё было чужим. Я тоже был чужим и ненужным на этой земле.

В Бельцах я был четыре дня. Побывал на могилах матери и отца. Мать была похоронена в одной оградке рядом со сватьей, бабкой Марией, Валиной матерью, с которой при жизни они не очень ладили; ну, да на том свете все лежат смирно, конфликтов не бывает. Могилу отца нашел с трудом по уцелевшей крашеной красным доске с надгробной тумбочки; она была заброшена, за ней никто не присматривал.

13-го мы ездили в Сороки в гости к нашей племяннице Оксане, и я познакомился с ее 10-летней дочкой Настей. Других родных у нас больше не было. Может, они и были где-то, но мы их растеряли.

Еще три дня побыл в Москве и 20 июля вылетел в Братск.

Куда нас несёт?

Русь, куда ж несёшься ты? дай ответ.

Не даёт ответа.

Николай Гоголь

2009, 14 сентября

Братск

Вышел на работу. Длинные каникулы – не для меня.

У Любы начались дергающие боли на правой стопе. Поднялась температура. Это очень опасные симптомы.

18 сентября

Всё, слава Богу, закончилось спокойно. Боли у Любы прекратились.

25 октября

В троллейбусе пожилая кондукторша, отрывая билетик, неожиданно спросила меня:

– Извините, вас зовут Павел Васильевич!

– Да, – вынужден был признаться я.

– Я много лет не видела вас и думала, что вы уехали из города. А меня вы не узнаете?

Я глянул на нее – худенькая старушка, каких много, с изможденным лицом – и забормотал, что что-то припоминаю. Но врубился не сразу. А когда она откинула седую прядь и пристально посмотрела на меня своими голубыми глазами со стальным отливом, я вспомнил эти глаза…

Ее фамилия была Матвиевич. Почти четверть века назад, в бытность Владиевского секретарем райкома партии она была инструктором и по его заданию в течение нескольких месяцев вела мое «пердело» (персональное дело). Я тогда работал директором политехникума и по ложному доносу попал в партийную мясорубку. Не раз бывало так, что после долгих бесед-допросов она, будучи не в силах найти какие-либо доводы, чтобы сразить меня и поймать на какой-то хотя бы мелочи, неожиданно замолкала. И я с удивлением видел, как ее большие голубые глаза враз закипали слезами, она резко отворачивалась, потому что слезы начинали изливаться безудержным потоком. Эти были слезы бессильной злости. Обычно после такого слезеизвержения она молча поднималась и уходила…

Тогда, в 80-х годах, ни Владиевскому, ни его помощникам так и не удалось накопать что-то серьёзное. Почти два года мордовали меня, но компроматов так и не нашли. Потому что искать-то было нечего. По этой причине им не удалось исключить меня из партии, снять с работы и посадить. Районный прокурор, который по заданию райкома в течение полутора лет систематически вызывал меня на допросы, для «уточнения» обстоятельств моих «злоупотреблений», много времени спустя случайно проговорился, что ему с самого начало было понятно, что дело мне шьют напрасно …

И вот теперь – эта встреча с уставшей от работы и, вероятно, от жизни женщиной. Мы молча смотрели друг на друга. Говорить не хотелось.

На прощание мы вежливо поулыбались друг другу, и я, наконец, с полным основанием сказал, что хорошо ее помню. Мы пожелали друг другу доброго здоровья и распрощались вполне деликатно.

27 октября

Газета «Аргументы и факты» поведала: королева Великобритании Елизавета II и члены её семьи обходятся английскому налогоплательщику в 66 пенсов (примерно 231 рубль) в год. Это дешевле килограмма говядины.

Интересно, во сколько обходятся нам наши правители?

Таких данных в нашей прессе обнаружить не удалось, однако в газете «Советская Россия» мне попались комментарии читателей на действия российского премьер-министра. Вот они:

«От ValeryB

Мне кажется, что у премьера нет целенаправленного вектора, т. е. он не озадачен стратегическими проблемами страны, что для человека его масштаба совершенно необходимо. Он движется по течению, попав в струю, и решает время от времени задачи, для него вынужденные, но необходимые, чтобы сохранить на ближайшее время это течение. Он порой совершает спонтанные поступки, может быть, связанные с пиаром, но которые не имеют никаких последствий для страны … Если бы наш премьер к чему-то большому и важному для страны стремился, у него не было бы времени, мыслей и возможностей спать в подводной лодке, летать на истребителе, метить уссурийских тигров и спускаться на большие глубины. Вот это совершенно очевидно вне зависимости от того, пиар это или задержавшееся детство. Это тип человека, который всё делает в жизни спустя рукава, без намеченной большой цели».

«От parkommuna

Все бы ничего, пусть себе играет. Только вот какая загвоздка: во что обходятся его ребячьи игры? Содержание царя и царедворцев, многочисленной охраны, самолеты-перелеты, телевизионщики и журналисты всех мастей, встречи-проводы, пиры, проживание, обслуга … всего не перечтешь».

Комментарии излишни: пока «верхи» метят тигров, «низы» думают, как дальше-то выживать?

30 октября

Возвращаюсь с дачи. Сел на автостанции в свой автобус.

До отхода минут шесть. На сидении напротив сидит дед лет 80 с окладистой седой бородой, с развернутой газетой «Правда». Входит грузный пожилой мужчина с палочкой и, тяжело дыша, усаживается рядом с читающим дедом.

Тот немедленно заговаривает с пожилым о политике и очень громко, вероятно, по причине глухоты, кричит в ухо собеседнику:

– Ты понимаешь, что у нас твориться? Россию продают и предают. А наши правители успокаивают народ: всё, мол, идет по плану.

Пожилой недоуменно отшатывается от деда. А дед не унимается и кричит на весь автобус:

– Бандиты и олигархи грабят страну. А президент и правительство играют с ними в поддавки…

Пожилой помалкивает. Другие пассажиры отворачиваются, будто не слышат.

По всему видать, дед – крепкий орешек. И он не просто – читатель «Правды». Его с пути не собьешь. Голосовать за единороссов и их вождей он точно не будет.

А вот с остальной публикой – большой вопрос.

Очень многие ничего, кроме кроссвордов не читают. И проголосуют за того, кого чаще других будут показывать по «ящику».

7 ноября

По сотовому вдруг позвонил уралец Окоёмов, с которым мы не виделись давненько:

– Привет, Васильич!

– Здравствуй, Владимир Ильич! Какими судьбами?

– Во-первых, хочу поздравить тебя с нашим праздником – днем Великого Октября!

– Спасибо, я тоже поздравляю тебя! Хотя сам позабыл, что сегодня праздник…

– Не забывай – это великий праздник. Во-вторых, я недавно был в Ленинграде…

– В Питере?

– Ну да, в Питере. Виделся там со старыми товарищами из бывшей нашей ассоциации, Кочетковым и другими. Мы вспоминали наши прошлые годы и твои, Васильич, геройские сражения с высокими министерскими чиновниками…

– Какие там геройские?..

– Не-е-ет, геройские… Поэтому мы и протянули столько лет… Так вот, ребята передают тебе, дружище, свои приветы.

– За это особое спасибо!

– В-третьих, хотел попрощаться, – Окоёмов тяжело вздохнул.

– Что значит – попрощаться?

После некоторого молчания Окоёмов вдруг сказал:

– Меня неделю назад уволили с работы…

– Как?

– Очень просто: в связи с окончанием срока контракта с 1 ноября.

– Но ты же совсем молодой. Авторитетный, сильный. Крутой.

– В том-то и дело. Именно поэтому меня и невзлюбило начальство.

– А причина?

– Большим чиновникам нужны послушные, а я слишком независимый. Вот и стал неугодным. Начальство у нас теперь само шибко крутое и у таких самостоятельных мамонтов, как я, клыки выдирает, не взирая.

– Как же ты теперь?

– Пойду на завод, в горячий цех. Я же металлург. Двух сыновей еще надо ро́стить – они студенты.

– Ну, дай тебе Бог! Главное, будь здоров.

– И ты тоже, старина… Но вот, что я хотел сказать тебе на прощанье. Жалею я … Сильно жалею вот о чём: подняли мы с тобой свои лицеи… Высоко подняли. Сделали вроде бы большое дело… Профлицеи стали лучшими в стране заведениями. А их взяли и прихлопнули… Я так думаю, что их уничтожение – дело вражьих рук. Чьи это руки, точно сказать не могу. Но думаю, что вместе с разорением тысяч и тысяч российских фабрик, заводов, колхозов и совхозов ликвидация лицеев, а заодно и системы подготовки рабочих – всё это только часть операции по уничтожению России и превращение её народа в малообразованный, послушный скот.

Слова старого товарища заставили меня задуматься…

Ноябрь

Что же сегодня происходит с нами и с нашей страной? Куда мы дрейфуем?

Мы всё хуже понимаем, чего от нас ждет власть и куда она ведет. При большевиках у страны был лозунг: «Вперед, к победе коммунизма!» В коммунизм мало кто верил, но надежда на то, что завтра будет лучше, чем сегодня, была. При царях тоже были свои святыни: «За веру, царя и Отечество!» А какие общие святыни сегодня могут быть у меня с Чубайсом, Абрамовичем, Фридманом, Ваксельбергом, Прохоровым? К каким общим патриотическим целям вместе с этими «партнерами» мы могли бы двигаться?

Многие из россиян понимают, что с нами творится что-то неладное, но лишь некоторые догадываются, что нас несет в пустоту. Трудно сказать, что нас ожидает в том будущем, куда нас ведут наши поводыри-единороссы – они молчат, а если говорят, то говорят со всё нарастающим фальшивым оптимизмом в основном о делах текущих. О дальних перспективах – молчание. Отсюда и всеобщее непонимание. Временами озлобление.

Оппозиция сегодня крайне слаба. Коммунисты слегка критикуют олигархов и правительство, но конкретных путей завоевания парламентского большинства и взятия власти в свои руки даже не предлагают.

Нас все время пытаются оттащить от общественной жизни, вероятно, для того, чтобы мы, не дай Бог, в совместной деятельности вдруг не сообразили, что нас дурачат.

А если мы не будем высовываться и тихо будем доить коров в своих «домиках в деревне», покорно выстригать леса по заказу всяких жуликов типа «Воруй-лес», включать рубильники на построенных нами ангарских гидростанциях, не интересуясь, почему эти рубильники стали принадлежать лично Дерипаске, и по вечерам, отключив мозги, наслаждаться передачами «Дом-2», то со временем мы превратимся в то самое быдло, которое из нас стремятся сделать.

Самое скверное то, что наше социалистическое прошлое представляется господствующими СМИ только как тоталитарное и антинародное. Это при том, что ныне существующий экономический базис страны был создан именно тогда – в «проклятые» сталинские годы.

Думаю, что должно пройти еще немало лет, прежде чем начнется осмысление, а затем – движение вперед. Осмыслениедолжно начаться с трезвой оценки своего прошлого, в том числе социалистического.

2 декабря

Мы с Любой снова «залетели». Вроде бы береглись изо всех сил, и, тем не менее, снова воспалился большой палец теперь уже на правой ноге. Поднялась температура, и начался некроз. Любу снова (в который раз!) оперировали: ампутировали большой палец.

Бедная, бедная, бедная! Родная моя! Любимая! Самый близкий мой друг! Сколько же мучений приходится ей переносить! Молю Бога, чтобы Он укрепил её дух и тело.

22 декабря

Вроде бы рана на правой ноге затянулась. Я привёз Любу домой. Держась за стены, она ходит по квартире, но очень слаба.

Ей плохо. Наши с ней дела совсем плохи. Надежд на благоприятный исход мало, да, пожалуй, не осталось.

Из Канска приехала дочь. Сказала, что побудет у нас не только до нового года, но столько, сколько надо, чтобы помочь матери.

30 декабря

Сегодня в налоговой инспекции было выписано свидетельство о регистрации нового юридического лица «Братского индустриального техникума». Теперь у нас будет такое название.

Наконец-то! Хоть что-то завершилось успешно.

Таким образом закончилась цепь событий продолжительностью в полтора года по переименованию (но только переименованию!) лицея в техникум.

Однако об интегрированных программах (НПО+СПО), тех, над которыми мы, а вместе с нами ещё 800 профессиональных российских лицеев, напряженно работали многие годы, программ, которыми мы гордились, отныне и навеки нужно будет забыть.

Поскольку реорганизация (читайте – уничтожение) профтехучилищ идет практически одновременно с ликвидацией профлицеев, то, вероятно, на какое-то время придется забыть и о мощной, хорошо функционировавшей до недавнего времени системе подготовки молодых рабочих.

Что ж! Если нам суждено двигаться вперед, не прислушиваясь к здравому смыслу, не опираясь на наши достижения, не слушая опытных спецов и академиков, – мы вынуждены будем смириться, памятуя, что согласно объективным законам развития любые процессы рано или поздно завершаются и переходят в свою противоположность. Всё возвращается на круги свои, точнее, на спирали. Так уже было. Не раз.

О ценности многих вещей мы не раз догадывались только после их утраты. Так было с нашим классически строгим образованием в 1950–1960-е годы, которое было разрушено в ходе псевдореформ, и, утратив систему общего образования, мы только недавно обнаружили, что она была признана мировым сообществом одной из лучших в мире. Уничтожая сегодня систему «профтеха», в том числе профлицеи, мы, я думаю, не скоро поймем, насколько значимой была эта система для нашего народа.

2010, январь – март

Областной департамент образования тоже преобразован в министерство образования. Назначен новый заместитель министра Каменер, курирующий профобразование, персона нам неизвестная, не из наших, не из профтеховцев.

В ближайшее время нам предстоят процедуры лицензирования и аккредитации теперь уже не профлицея, а техникума. Таковы правила игры, придуманные федеральным министерством. Вокруг этих процедур областные службы контроля создали невероятные по бесовской сложности препоны и атмосферу повышенной нервозности. Третий месяц наш коллектив работает только на подготовку к этим процедурам. Напряжение колоссальное. От срывов и истерик удерживать людей приходится с большим трудом.

«Вам закон ФЗ-83 известен?»

Воин света отдает должное грубой силе,

противостоящей ему.

Пауло Коэльо

2010, 30 мая

Братск

Ждем высокого гостя. Нашего нового заместителя министра.

Ждем весь день.

Наступил вечер, мы всё ждем.

– Когда же он приедет? – спрашивают меня измученные вынужденным бездельем женщины, мои заместительницы. Они сидят в приёмной.

– Ежели б знать, да кабы ведать… – отвечал я. – Обещали – в течение дня.

– День кончился. На дворе – скоро ночь.

– Потерпите. Попейте пока чайку с лимоном…

Был девятый час вечера, когда позвонила Ирина, дочь:

– Папа, ты домой собираешься?

– Пока не могу.

– У тебя что-то случилось на работе?

– Да нет. Просто ждем замминистра. Позвонили из области, предупредили, что он подъедет к нам в техникум. Обязательно сегодня. Вот мы и ждем, никак не дождемся.

– Сколько это еще продлится?

– Не знаю. Может, часа три.

– Понятно.

– Как мама?

– Очень плохо. Она ненадолго приходила в себя. Хотела что-то сказать, но не могла. Потом стало падать давление, и она уснула. Такое уже было.

– Ладно, пока не трогай её.

– Хорошо, папа. Приезжай скорее.

Дочь молодец. Последние полгода она не отходит от матери. Надо бы мне самому быть дома, рядом с бедной моей Любой. Она сильно болела и была очень плохой. Такой плохой, что хуже некуда. В последний месяц её состояние катастрофически ухудшилось. Но я был привязан: замминистра мог появиться в любой момент. Хорош был бы я, директор техникума, если бы уклонился от встречи с ним. В нашем деле такое не принято.

Я представлял, что там, дома, творится. Понимал, что моё присутствие у постели больной вряд ли что-то изменит. И всё же, думал я, лучше бы мне находиться дома, с ней, а не здесь.

Но я пока не мог.

Наконец, дежурная передала, что машина с высоким начальством подъехала. Я быстро спустился вниз, встретил гостя и провел в свой кабинет.

– Добро пожаловать в наше учреждение, Даниил Стефанович. – Я гостеприимно усадил начальника в кресло и, как положено, предложил:

– Чай-кофе?

– Нет-нет, – торопливо произнес гость, подтверждая отказ резким отвергающим жестом руки. – Меня уже накормили и напоили.

Было начало десятого.

Хорошо вам, дорогой товарищ, подумал я. А вот меня никто не кормил, да и шестьдесят душ педагогов, которые целый день томятся в своих кабинетах и мастерских, извелись, вас ожидаючи.

– Давайте, чтобы слишком долго не кошмарить вас, сразу приступим к осмотру базы техникума, – предложил замминистра.

Никаких тебе извинений за задержку неурочного визита, пустое ожидание и причиненное беспокойство. Зато он не будет нас «кошмарить».

– Давайте, – покорно согласился я.

В приёмной к нам присоединились четверо моих замов, и мы пошли смотреть «базу».

Высокий гость шёл на полшага впереди, я со свитой – за ним. Внешне Даниил Стефанович Каменер, мужчина чуть выше среднего роста, возрастом лет сорока пяти, с несколько полноватой талией, в дорогом стальном костюме выглядел внушительно. Весьма и весьма. Двигался он на своих коротких ногах немного косолапо, но быстро. Его розовое округлое лицо с немного обвислыми щеками, коротким туповатым носом, большими навыкате желтыми глазами и обширным скошенным лбом с широкими залысинами, увенчанным короткими светло-рыжими завитками, – всё выражало высокую мысль и озабоченность. При всей неаристократичности, это лицо, тем не менее, источало власть. Походка, осанка, державный взгляд, тонкие, плотно сжатые губы, манера отрывисто говорить – всё свидетельствовало о том, что вы имеете дело с личностью из высших кругов.

В нашей системе, которую по привычке мы, кучка местечковых квасных патриотов, звали «профтехом», этот человек был новичком. И не просто новичком, но, к нашему несчастью, чужаком, не понимающим ни специфики, ни миссии профобра. Пришел он в министерство недавно из сферы специального образования. Проработав больше десятка лет директором детдома, чем сильно гордился, Каменер каким-то образом «остепенился» – стал кандидатом педнаук. Едва вступив в должность заместителя министра, Даниил Стефанович всем нам, профтеховцам, дал понять, что обладает уникальным педагогическим опытом и доступом к эксклюзивной информации – видимо, кто-то из подхалимов напел это ему в уши. Держался он весьма авторитарно, был подчёркнуто неприступен, демонстрируя в любой ситуации железную уверенность и абсолютную непотопляемость. Словечко «кошмарить» мы впервые услышали именно от него. На одном из первых совещаний руководящего состава училищ, профлицеев и техникумов новый замминистра сказал, обращаясь к почтенной аудитории: «Я не ставлю цель сегодня вас кошмарить, но…». Дальше в течение трёх с половиной часов он, анализируя одно только финансово-хозяйственное состояние подопечных заведений, обрушил на директоров и главбухов шквал таких уничижительных характеристик, что все замерли от неожиданного потрясения. Превратились в безмолвные соляные столбы. А Даниил Стефанович всё поливал и поливал пригнувших седые головы обалдевших подданных такими эпитетами, что, казалось, почернела и резко наэлектризовалась окружающая атмосфера. Многие стали доставать из потаённых мест таблетки и быстро совать под язык.

Известно, как ты – к людям, так и они – к тебе. С приходом к власти господина Каменера у нас многое не заладилось. Понятно, что отношения наши с ним теплотой не отличались. Но его это, по-видимому, не огорчало. Он всецело полагался на авторитет своей должности, и, главное, – на силу страха. Что, что, а страх Диниил Стефанович внушить мог.

И вот сегодня новый замминистра впервые пожаловал к нам с визитом. За «базу» я не волновался: нам было что показать.

Начали с библиотеки. Любовь Павловна, которая заведовала библиотекой более 25 лет, заметно волнуясь и улыбаясь излишне заискивающе, показывала книжный фонд, читальный зал. Всё было предельно скромно, но ухожено и добротно.

– Когда мы проходили аттестацию, – объясняла Любовь Павловна, – комиссия отмечала неплохую обеспеченность студентов учебниками: по большинству дисциплин – на 60–70 %.

– А экран для чего? – спросил гость. В читальном зале был развернут большой экран.

– У нас много видеофильмов и по техническим, и гуманитарным предметам. Фильмы – на лазерных дисках. И после того, как у нас установили специальный проектор, многие преподаватели проводят в читальном зале свои уроки с демонстрацией фильмов при помощи компьютера.

Компьютерные проекторы были пока ещё редкой новинкой, но замминистра наличие такой новинки в провинциальном заведении, по-видимому, не впечатлило.

Пятью минутами позже наша начальственная группа спустилась этажом ниже и оказалась в недавно реконструированном актовом зале, где тоже стояла компьютерная техника и мощный проектор, и высокому гостю было доложено, что здесь тоже, помимо внеклассной работы, занятий театральной студии, иногда проходят обычные уроки с применением компьютеров.

Потом, пройдя длинный переход, мы с высоким начальством оказались в учебном корпусе. Мы проходили по просторным вестибюлям учебного корпуса, полы которого еще три года назад, покрытые облезлым и потрескавшимся линолеумом, демонстрировали нашу нищету. Но нам удалось подзаработать немного денег, купить красивую плитку, и силами своих мастеров и учащихся мы сами всё переделали. И теперь в наших рекреациях были нарядные, сверкающие чистотой полы, керамика с пышной зеленью, стены были украшены хорошими репродукциями и недорогими копиями картин.

Я пытался обратить внимание начальства на окружающее благолепие и на то, что всё это было сделано руками наших людей. Мы ни рубля не получали у министерства. Но мои слова до высокого уха, вероятно, не доходили. Наши героические достижения мало его трогали.

– А покажите мне ваши туалеты, – неожиданно потребовал высокий гость.

Ага, подумал я, и вместе со мной весело встрепенулась вся наша команда, значит, кое-что его всё-таки интересует. Один из предыдущих наших начальников, строгий и придирчивый Фиговский, человек быстрых решений и неожиданных действий, не раз говаривал с высоких трибун: «В учебном заведении всё должно быть прекрасно: и преподаватели, и учебные кабинеты. И туалеты». Он был по образованию филолог и любил изречения классиков подстраивать под требования текущего момента. Верный однажды принятому решению, своё знакомство с любым заведением он целеустремленно начинал с посещения ученических нужников. И не дай бог, если там обнаруживались окурки и настенные надписи с ненормативной лексикой! Кара следовала незамедлительно, и заведение тут же заносилось в черный список. В течение последующих года-двух, на всех больших и малых совещаниях наробразовской аудитории начальник пафосно клеймил коллектив несчастной школы и поносил неудовлетворительную воспитательную работу с контингентом. Никакие заслуги, никакой передовой опыт заведения, в туалете которого имело место нечто, не соответствующее моральному кодексу руководителя областного органа, не признавались положительными; его директор и педагоги ходили после визита начальника униженные и оплеванные и долго потом вынуждены были отмываться.

Так было раньше. Но оказалось, что опыт прошлого живуч, востребован и нынешние остепененные топ-менеджеры не прочь им воспользоваться.

Мы эти начальственные штучки, конечно, предвидели.

– Пожалуйста, Даниил Стефанович, – вперёд выскочила красавица Проклова, мой зам по воспитательной работе. – Извольте заглянуть сюда, – указала она на дверь мужского туалета и сама первая вошла туда. За ней замминистра.

Сама Проклова, которую звали Наталия Владимировна, самая молодая из нашей команды, озорная, улыбчивая, элегантная, – демонстрировала домовитость, хозяйскую уверенность и надежность нашего бытия. В «предбаннике» начальству были показаны сверкающий белизной рукомойник и зеркала, в интимном отделении – аккуратные писсуары, стерильные раковины. Везде цветной кафель. Чистота, и никаких непотребных надписей. Как в кремлевском дворце съездов. Наши люди сильно гордились этой дворцовой помпезностью, но, по правде говоря, из двух десятков туалетных комнат мы пока смогли одеть в зеркала и дорогую плитку едва половину. На остальное пока ни сил, ни денег не хватало. Но начальству говорить об этом мы пока не собирались.

Каменер сохранял молчание. Вряд ли он представлял себе, какой ценой создавалась наша клозетная красота. В училищах и ссузах областного центра он наверняка мог видеть роскошь и покруче. Наши коллеги, иркутяне, усольчане и ангарчане, расположенные ближе к министерским кормушкам, не знали такой нужды, как мы, удаленные от областного центра; все работы по благоустройству интерьеров и в областном центре, и в Ангарске, и в Усолье выполнялись централизованно, как правило, за счет бюджетных средств. Нам же приходилось все текущие ремонты и благоустройство выполнять в основном за счет собственных, заработанных с большим трудом, внебюджетных денег.

Молча наша группа прошла в кабинет истории, который одновременно был и краеведческим музеем техникума. Нас встречал преподаватель Н. И. Ляшенко. Отличник просвещения, Николай Иванович был большой выдумщик и фантазер. Он придумал уникальную систему порционной подачи учебного материала по истории и оригинальных экспресс-зачетов, с помощью ребят затейливо, но в духе официальных требований оформил свой кабинет. На том, однако, дело не кончилось. Неугомонный искатель и краевед, Ляшенко обшарил все глухие закоулки в городе и в окрестных поселках. Где с трудом, а где хитростью (за которую Николай Иванович бывал и бит) он сумел стащить в свой кабинет, который понемногу становился музеем, больше тысячи единиц хранения, среди которых были дореволюционная соха, самопряха, кросна, кремнёвое ружье, кандалы каторжника, ручные рубила первобытного человека, простреленные каски, шинель и буденовка красноармейца, патефон, керогаз, керосиновая лампа, заржавленный пулемет «максим», пишущая машинка «мерседес» и много других диковинных штук. На полках лежали потертые альбомы со старинными гравюрами и дагерротипами. Висели, конечно, и портреты правителей России, начиная с царя Николая II, прозванного после Ходынки «Кровавым», Ленина, Троцкого, Сталина, Хрущева, Брежнева и кончая Ельциным и Путиным. Была даже чугунная скульптура юного Володи Ульянова, крашеная под серебро, весом килограммов 120. Непостижимо, как такую тяжесть пацаны затащили на третий этаж.

Замминистра, заложив руки за спину, молча осматривал экспонаты, ни к чему не прикасаясь. Его бульдожье лицо оставалось непроницаемым. Николай Иванович быстро тараторил что-то о трудностях поисковой работы, суетливо заглядывая в глаза то областному начальнику, то мне. Наконец, Даниил Стефанович разжал железобетонные уста и сухо спросил:

– Не слишком ли много у вас коммунистической символики?

– Что вы, что вы, – заторопился старый учитель. – Ведь это – наша история, как же без этого…

– Ну-ну.

После такой реакции меня так и подмывало спросить у гостя: «Сами-то вы свой партбилет сдали, или храните до второго пришествия?.. Не с вашего ли соизволения уничтожены музеи во многих школах, и уничтожены только потому, что в них было немало экспонатов из недавнего социалистического прошлого?» Но я благоразумно смолчал.

Итак, наш музей, пока не имеющий аналогов в городе, не был удостоен похвалы. Ладно, пойдем дальше.

В одном из довольно скромных по оформлению кабинетов литературы нас встречала с приветливой улыбкой очаровательная Жанна Александровна. Она первым делом завела начальство в свою подсобку и показала так называемый дидактический комплекс по литературе – несколько шкафов, забитых коробочками, ящичками, пакетами, конвертами с напечатанными текстами, фотографиями, дисками с записанными фильмами и прочим добром.

Рядом в кабинетах экономики, иностранных языков, электротехники и химии было показано аналогичное учебно-методическое обеспечение.

Елена Юрьевна, заместитель по учебной работе, пояснила:

– У нас ведется большая работа по созданию таких комплексов. По всем дисциплинам, а их больше двухсот, каждый преподаватель создает методическое и наглядное обеспечение каждого, именно каждого, занятия…

– Понятно, – буркнул Даниил Стефанович, прерывая слишком детализированные пояснения Елены Юрьевны. Что он на самом деле думает по данной проблеме, мы так и не узнали. – А скажите, почему у вас нет лингафонного кабинета?

– Мы его демонтировали. Считаем, что такие кабинеты сегодня малоэффективны. Более результативна языковая работа в компьютерных классах и постоянные языковые диалоги на занятиях.

Комментариев не последовало. Дальше мы попали в один из компьютерных классов, который совсем недавно приняла выпускница местного университета Анна Валентиновна, хрупкая и очень застенчивая девушка.

– Всего в техникуме восемь компьютерных классов, – начала рассказывать молодая педагогиня, – мне достался один из них. Но кроме меня в моем кабинете занимаются ещё несколько преподавателей. У нас есть более ста прикладных компьютерных программ по разным предметам: литературе, физике, сопромату, деталям машин, психологии, истории, праву, устройству и ремонту автомобилей, бульдозеров, экскаваторов и т. д.

– Должен заметить, – вмешался я, – что по числу компьютеров, приходящихся на одного студента, мы превосходим все учебные заведения города, в том числе вузы.

Последним в учебном корпусе был методкабинет, которым заведовала зам по учебно-методической работе Елена Викторовна. И здесь, помимо учебных и методических пособий, написанных преподавателями и изданных небольшими тиражами, замминистра опять увидел стоящие в ряд компьютеры.

– А здесь зачем столько техники? – уже с интересом спросил Даниил Стефанович.

– Это компьютеры для преподавателей. Каждый может прийти в методкабинет в удобное время и спокойно работать на ЭВМ.

– А выход в интернет есть?

– Конечно.

– Хорошо.

Кажется, нас похвалили. Впервые.

Идем дальше.

Опять длинный переход, и мы оказываемся в корпусе мастерских и лабораторий. Красоты тут поменьше: помимо теоретических занятий, в этом корпусе происходит производственное обучение и выпуск товарной продукции. Дело это не всегда чистое. Ребята работали в спецодежде.

Старший мастер Василий Васильевич встретил нашу группу и повел в отделение холодной обработки металлов. Мы вошли в цех, где, несмотря на поздний час, работала вторая смена практикантов.

На станках работали студенты второго курса. Они были в беретах и защитных очках. Мастер Александр Семенович подошел к нам с объяснениями:

– Токарные станки у нас старые, но надежные. Базовая модель – отечественная, 1К62. Но есть и корейские, и румынские, особенно, во фрезерной группе. Практиканты сейчас точат главную деталь корпуса замка с внутренней правой и левой резьбой. Выполняем заказ горкомхоза.

Его напарник мастер Щербаченко возился с большущим аппаратом – чудом отечественного машиностроения, станком с числовым программным управлением. Что-то там не ладилось: станок капризный. Впрочем, в радиусе полтыщи километров никто на станках с ЧПУ сейчас не работал. К сожалению. Серийное токарное производство заглохло.

Затем мы бегло знакомились со сварочным производством: у нас работают 12 постов электросварки, один – полуавтомат и два поста – газосварочных. Рядом – просторный цех ремонта автомобилей. Нами, опять же на собственные средства, закуплены импортные подъемники, испытательные и наладочные стенды и ремонтное оборудование. Заложено начало большого дела, на которое мы возлагаем надежды.

– Здесь мы ремонтируем автомобили. – Я решил взять инициативу в свои руки. – Специализируемся в основном на японских моделях, потому что у большинства автовладельцев нашего города – японские машины. Но нам нужна ваша помощь, Даниил Стефанович. Для дооснащения цеха и обучения студентов новым технологиям ремонта и наладки автомобилей ещё требуется примерно четыре миллиона рублей.

Я вопросительно посмотрел на нашего дорогого гостя, властителя и распорядителя финансов. Но его превосходительство сохранял невозмутимость.

«Ну, пся крев!» – в сердцах ругнулся я (не вслух, конечно!) и, показав своему непробиваемому патрону фигу в кармане, сказал:

– Ладно. Пойдемте дальше.

Мы бегло осмотрели лаборатории и мастерские по техническому обслуживанию строительно-дорожных машин и автомобилей. Каменера заинтересовали стенды, сделанные преподавателем Кудряшовым совместно с учащимися. Ни одного покупного стенда здесь не было по той причине, что таковые никем нигде не производились.

Мастерская по устройству и разборке-сборке автомобилей была нашим чудом – плодом коллективного технического творчества. Посреди просторного класса располагались шасси с полной навеской оборудования автомобилей «камаз» и «газ-53», но без кузова. Вдоль стен располагались рабочие места практикантов с набором деталей автомобильного «железа», а на стенах самодельные стенды с подобранными узлами в разрезах различных систем автомобиля. На каждом стенде – таблички с надписью золотом: «Сделано студентами такими-то под руководством преподавателя такого-то».

Я думаю, каким бы ни был, наш начальник, он не мог не заметить, что в нашем заведении куда ни плюнь, везде одно и то же – сделано своими руками.

Еще надо было осмотреть общежитие, но было уже полдвенадцатого. Студенты должны были уже спать. Решено было их не тревожить.

Я поблагодарил педагогов и отпустил домой. А мы с Каменером и замами вернулись в мой кабинет. Предстоял ещё какой-то разговор. Наталья, секретарша, подала нам чай с конфетами.

Я пытался еще раз вернуть Даниила Стефановича к нашему плану развертывания автомастерской и просьбе помочь:

– Всего четыре миллиона…

Но Каменер перебил меня:

– Вам федеральный закон ФЗ-83 известен?

– Это закон о коммерциализации и так называемой автономизации бюджетных учреждений?

– Именно. Среди директоров, подавших документы для перевода их учреждений в разряд автономных, вашей фамилии я не обнаружил.

– Но вы же видите, как мы работаем. Люди стараются. Однако мы с трудом зарабатываем на товарной продукции и образовательных услугах всего чуть больше четырех миллионов рублей. Это немало, но для автономной деятельности нужно хотя бы миллионов десять-двенадцать. Я прошу вас помочь нам. А там мы подтянемся, станем больше зарабатывать и окрепнем…

– Решение об автономии нужно принимать в ближайшее время. Нельзя тянуть.

– Понимаю. Директиву надо выполнять…

– Совершенно верно.

– Но время ещё есть. Нужно основательно подготовиться… Зачем бежать впереди паровоза? Прошу вас дать нам отсрочку хотя бы на два года…

Заместитель министра отчужденно сжал свои каменные губы, видимо, собираясь что-то сказать… Так вот, почему он всю дорогу молчал, подумал я: его волновало исполнение закона ФЗ-83. Но неужели он не понимает, что мы не выдержим, денег не хватит? Мы еще не готовы. И что с нами будет, если полностью перейдем на автономную самоокупаемость? Крякнем? Скончаемся? Разоримся? И все разбегутся?

Даниил Стефанович прихлебывал чай и смотрел на меня вопросительно. Наверно, он ждал каких-то новых решений…

Неожиданно по сотовому позвонила дочь:

– Папа, срочно приезжай. С мамой плохо.

– Что с ней?

– Очень плохо.

– Что?

– Кажется, она умирает.

– Боже мой, Боже мой… – у меня потемнело в глазах.

Ноги стали наливаться свинцом. Руки не слушались. Язык прилип к гортани.

– Вызывай скорую. Я еду.

Я встал со стула и чуть было не упал: закружилась голова.

– Извините, – деревянным голосом, с трудом владея собой, произнес я.

– Что случилось? – невозмутимо спросил Каменер.

– У меня очень тяжелая жена. Она при смерти. Я должен срочно оставить вас.

Я попросил замов побыть с начальством, а сам побежал к машине.

– Жду решения о переходе на автономию, – вдогонку мне прозвучали слова высокого гостя.

Никаких тебе соболезнований, слов сочувствия, поддержки. Видимо, так у них принято. У великих людей…

Водитель, испытанный за много лет в разных передрягах, Валерий Николаевич тронул ключ стартера и, взревев двигателем, наша «волга», помчалась в ночную тьму. Новую «волгу» мы купили тоже на свои деньги в прошлом году.

«Господи, облегчи её страдания!»

На свете существуют четыре Великих вещи, и жизнь человека – одна из них.

Лао-цзы

Люди не жаждут бессмертия. Они просто не хотят умирать.

Станислав Лем

2010, январь

Братск

Люба тяжело больна. Очень тяжело. Больна давно, без надежды на выздоровление: диабет не лечится. Перенесла шесть операций по ампутации пальцев и части левой стопы. В октябре прошлого года началось загнивание правой стопы, и в декабре был удален большой палец правой ноги.

Сценарий развития болезни стандартный. Обычно после стационара проходило месяца два-три, иногда чуть больше, снова поднималась температура, начиналось новое нагноение, и нужно было снова ложиться в больницу. На новое обрезание. После этого снова появлялась маленькая надежда: может, воспалительные процессы всё же остановятся, и больше операций не понадобится. Мы надеялись на чудо, но чуда не происходило.

Три недели спустя после операции правая стопа у Любы зажила быстрее обычного, и она немного повеселела. А тут ещё Новый год, приехала из Канска дочь, и они вдвоем первым делом сварили большущую кастрюлю холодца, потом начали фантазировать насчёт праздничных деликатесов.

Однако новогодние радости продлились недолго.

Уже 5 января у Любы стала подниматься температура, 6-го и 7-го температура держалась уже около 39 градусов, 8-го медики «скорой помощи» предложили везти её в терапевтическое отделение больницы.

Люба панически боялась туда ехать, потому что полгода назад во время очередного курса лечения в этой больнице в результате врачебной ошибки ей внутривенно стали вводить препарат, от которого мгновенно начался анафилактический шок. Любу откачали с трудом. Всё происходило у меня на глазах.

Выбора, однако, не было: это была единственная больница, в которой имелось отделение для диабетиков. И мы поехали.

Медики сразу стали накачивать её огромными дозами антибиотиков и препаратов для снижения сахара в крови; и если при поступлении в больницу уровень сахара у нее был больше 26 единиц, то на шестой день лечения – упал до менее чем 2 единицы. Вроде бы врачи своего добились, но результат оказался ошеломляющий – гангрена правой стопы, которая лавинообразно стала распространяться на всю ногу. Выход был один – остановить процесс омертвения ноги. Для этого нужно было правую ногу ампутировать.

15 января Любу спешно вечером перевезли в другую больницу, где было хирургическое отделение, на плохо приспособленной для этого машине, кое-как завернув в одеяло. Меня при перевозке не было: я был на работе. 16-го, в субботу, было решено ампутировать правую ногу. Ампутацию произвел молодой хирург; позднее по крайней мере двумя врачами было высказано мнение, что операция произведена недостаточно квалифицированно.

26 января мы привезли Любу домой; рана на культе зажила, но депрессивное настроение ее не покидало, особенно в вечернее время.

Февраль

Однажды ранним утром – была суббота, – после того, как я, с помощью Иры провел с больной ежедневный стандартный комплекс утренних процедур – снял использованный памперс, набухший от мочи и кала, подмыл её, перестелил постель, надел новый памперс, надел свежую нижнюю сорочку, отсчитал на шприц-ручке дозу инсулина и сделал укол в складку живота, усадил её на кровати и установил маленький складной столик. Потом дочь накормила мать овсянкой и чаем, и Люба, до этого тихо постанывающая от напряжения, вдруг сказала:

– Тяжело вам со мной. Особенно тебе, папка.

– Нелегко, – ответил я. – Но терпимо.

– Лучше бы меня Бог прибрал. – По просьбе Любы мы неделю назад пригласили священника, он её покрестил, и теперь она всё чаще заговаривала о Боге. – По крайней мере, я бы больше не мучила тебя и дочь.

– Люба, прекрати. Ты знаешь, что я не люблю таких разговоров.

– Но ведь правда, – она начала тихонько плакать. Слёзы теперь были близко, и лились неудержимо, сами собой. – Я обуза для всех.

– Ты вовсе не обуза.

– Не-е-е-ет! – Люба уже рыдала.

Я обнял её и заговорил как можно строже:

– Ты же умница, не говори того, чего нет. Пока ты жива, мы все вместе, я и наши с тобой дети, чувствуем себя полноценной семьёй. Алексей и Миша почти каждый день звонят из Москвы, шлют нам деньги. Ира оставила работу в Канске и приехала, чтобы ухаживать за тобой. Мы делаем всё возможное, чтобы ты выздоровела.

– Паша, родной! Ты, правда, думаешь, что я выздоровею?

– Любочка моя! При таком диабете, как у тебя, совсем выздороветь, конечно, невозможно. Но вот подживет культя, утихнут фантомные боли, и тебе станет лучше. И мы начнем гулять, будем вывозить тебя на улицу …

Вряд ли моя жена в полной мере верила в то, что я говорил. Но ей ещё так хотелось жить.

Она прижалась ко мне, всё ещё вздрагивая от душивших её слез.

– Ты еще любишь меня, такую убогую?

– Да, Любаня! Я тебя очень люблю.

Это была чистая правда. Ни одно существо на свете я теперь не любил так, как её. Никому на свете я так не желал облегчения страданий и выздоровления, как моей Любе. Она была живой частью того мира, которым был я сам.

– Давай-ка я лучше помассирую твою поясницу и культю. – Я смазал её бедро мазью и начал растирать.

– А, может, лучше было бы растирать водкой или каким-нибудь спиртовым раствором, – подсказала дочь.

– Надо попробовать.

Массировали то я, то Ира.

Но с каждым днем эта и другие процедуры становились всё более и более бесполезными.

Март

Всё стало катастрофически резко меняться. Начались проблемы с головой.

Когда Люба была в сознании, мы разговаривали, умывались, подмывались, делали уколы, ели-пили, плакали и, случалось, улыбались. Но вот все чаще она стала впадать в беспамятство, подолгу спать. Во сне она всхлипывала, а проснувшись, не могла понять, где находится. Мы с дочерью долго приводили её в чувство, но однажды утром, пробудившись от долгого и плаксивого сна, Люба устремила невидящие глаза на Иру, долго и отчужденно её рассматривала и, наконец, спросила:

– Ты кто такая?

– Мамочка, что с тобой? – испугалась дочь.

– Нет, ты скажи: кто ты такая? – настойчиво повторила вопрос мать, и в голосе её прозвучала злоба.

– Мама! Я дочь твоя!

– Не-е-е-ет! – закричала больная. – Ты бандитка и хочешь меня убить!..

Апрель-май

Больше она не приходила в сознание и пребывала либо в состоянии полусонной прострации, либо в состоянии безумного возбуждения. Порывалась на левой ноге, изуродованной многочисленными ампутациями, встать и куда-то идти, бессильно падала, бессвязно бормоча ругательства, и что-то еще говорила. И никого не узнавала. Мы с дочерью с трудом удерживали её на кровати. Покой наступал ненадолго: мутное сознание больной отключалось, она на несколько часов засыпала тревожным сном, время от времени, даже среди ночи вскакивая и крича что-то невразумительное. Я тоже вставал, поил её водичкой, успокоительными снадобьями, долго гладил её голову, и моя бедная Люба ненадолго засыпала, но помочь ей по-настоящему я не мог.

Ей никто уже не мог помочь.

Мы с дочерью понимали, что наша мама всё дальше и дальше уходит в тот мир, откуда вернуться невозможно. Но она была с нами, мучилась, плакала, кричала, страдала. Её лицо постоянно корёжили гримасы ужасной боли, и по её диким крикам и стонам можно было догадаться, какие это невыносимые боли. Через каждые 5–6 часов мы измеряли уровень сахара в её крови; вчера вечером глюкометр показывал 19 единиц, сегодня утром – уже 23 единицы. Это показатели – запредельные. Артериальное давление у Любы тоже опасно прыгало: с вечера оно доходило до критического состояния – 60/40, а утром подскакивало до 200/120.

Мы понимали, куда всё это клонится, но старались, по крайней мере, облегчить страдания родного человека. И продлить её жизнь. Пусть такую ужасную – какая есть. Что тут поделаешь? Лишь бы она была жива. Лишь бы была с нами ещё хоть немного.

30 мая

Братск

Была уже глубокая ночь, когда Валерий Николаевич подрулил к дому. Рядом с подъездом стояла «скорая». Значит, медики – в нашей квартире.

Люба лежала в большой комнате на кушетке. Казалось, она спит, но дыхания слышно не было. Вдруг её голова и руки резко дернулись и она захрипела. Прошло с полминуты, и её дыхание снова стало тихим и неслышным. Дочь сидела рядом с мамой, держа её за руку. В комнате были еще двое в белых халатах: пожилой мужчина и моложавая женщина.

Мужчина, врач, стал объяснять мне, что состояние больной требует срочной госпитализации:

– Уровень сахара в крови превышает допустимые нормы, пульс нитевидный, давление ниже нормы, – все показатели, несовместимые с жизнью. Мы сделали укол для укрепления сердца, но это ненадолго…

Что же делать? Что можно еще сделать, мучаясь от неизвестности и надвигающейся беды, думал я.

Дочь встала с кушетки и, заведя меня в соседнюю комнату, тихо сказала:

– Папа, переговори с доктором откровенно. Я слышала разговор медиков между собой: они считают, что положение безнадежное.

Я пригласил врача в свой кабинет и задал вопрос прямо:

– Скажите, доктор, сколько больной осталось жить?

– Трудно сказать, думаю – немного.

– И всё-таки?

– Может, часа три-четыре или чуть больше.

– Если так, то зачем её мучить и везти в больницу?

– Наша обязанность – предложить вам стационарное медицинское обслуживание.

– Можем ли мы отказаться от госпитализации?

– Можете.

– В таком случае наше решение – оставляем больную дома.

– Имеете право, – сказал пожилой врач. Немного погодя, он добавил:

– Пожалуй, такое решение будет правильным.

Медики стали укладываться. Прежде чем уйти, медсестра дала совет:

– Если будет совсем плохо, вызывайте скорую. Немедленно.

На том порешили и попрощались.

Мы остались наедине друг с другом и с нашей бедой, в ожидании наихудшего из всего, что можно было ожидать.

31 мая

Люба по-прежнему лежала неподвижно и, казалось, не дышала. Я наклонился и приложил ухо к груди. Нет, она была ещё жива, моя бедная, моя родная Любанечка: её измученное болями сердце тихо-тихо с перебоями, но всё же стучало.

У них диабет в роду, – теперь этот семейный факт был известен. Наследственная предрасположенность по женской линии. И Любина сестра Алёна страдала диабетической полнотой, и мать их, Евгения Григорьевна, баба Женя, тоже долго болела и умерла от диабета, и её сухумская бабушка Нина дожила до очень преклонного возраста, но от диабета ослепла и была совсем беспомощна. Об этом рассказывал дядя Юра.

Периодически каждые полчаса я измерял артериальное давление больной: оно по-прежнему было опасно низким, пульс еле прощупывался. Жизнь едва-едва билась слабым ключиком. Дыхание было тихое, незаметное, казалось, она вовсе не дышит, но иногда Любины веки чуть вздрагивали, губы приоткрывались, и она начинала негромко слабосильно хрипеть. Несколько раз вырывались какие-то бессвязные звуки. Однажды в этих звуках, произнесенных нараспев, мне показалось, я услышал: «Па-а-а-ша-а-а». Я слушал и слушал в надежде, может, она очнётся и скажет ещё что-нибудь. Но больше ничего не было.

* * *

Люба лежала на кровати, и дыханье её было почти неслышным. Я приладил на её руку манжету тонометра и стал качать грушу. Люба не шелохнулась. Давление было 50 на 30. Всё угасало и стремилось к нулю, к тому пределу, после которого всё останавливается.

Что ты можешь сделать для человека, который за полвека жизни с тобой стал самым родным и дорогим тебе существом? Спасти её ты не можешь. Облегчить её страдания не можешь. Продлить её жизнь не можешь. Ты ничего не можешь.

Единственное, что тебе доступно, – быть рядом с ней в эти тяжкие минуты. И ободрять её. Но Люба не приходила в себя.

Я опустился на колени перед её кроватью и, обняв мою любимую, стал молиться:

– Господи Иисусе Христе, Сыне Божий! Помоги жене моей. Сделай то, что в силах Твоих – облегчи её страдания. Помоги ей, Господи. Молю Тебя, помоги!

Я ещё раз повторил слова молитвы. Потом ещё.

Около 7 часов утра резко зазвонил телефон. Это был Миша. Он звонил из Москвы:

– Ну, как мама?

– Плохо. Срочно прилетай, сынок.

Потом позвонил старший, Алексей тоже из Москвы. Я сказал ему то же…

Я снова надел на Любину руку манжету, пытаясь измерить давление. Но сколько я ни качал грушу, стрелка тонометра проскальзывала, не задерживаясь ни на одном делении. Я снова и снова качал, и не мог понять, почему дурацкий аппарат ничего не показывает: ни давление, ни пульс. Сломался он, что ли? Тогда Ира взяла маму за белую, вяло недвижимую, безжизненную руку, мельком посмотрела на меня и вдруг сказала:

– Она не дышит, папа.

Коллективная синергия и единодействие

Горе учит доброте.

Виктор Астафьев

2010, июнь

Братск

После похорон жены жизнь вроде бы понемногу стала возвращаться в обычные берега. Так казалось поначалу.

Сыновья Миша и Алексей улетели в свою Москву: их отпустили с работы ненадолго. Дочь Ира оставалась пока со мной. С мужем Сергеем у неё давно не ладилось: жили они в Канске на два дома, вроде бы не в разводе, но и не вместе. «Не могу я с ним», – коротко говорила она, без каких-либо комментариев, а в чем беда, не объясняла; об этом знала только мама, с которой дочь делилась своими секретами. Но мамы больше не было. Иринины дети, два сына, после окончания вузов, остались в Красноярске. Женились и только-только начали устраивать свою жизнь. «Пускай радуются тому, чего сами добьются, не буду им мешать», – считала дочь. Я был с ней согласен.

Да и в помощи я теперь сильно нуждался. После ухода Любы стало совсем пусто в доме. И очень тоскливо. Одиночество ещё не ощущалось, потому что рядом пока была дочь. Но пустота была. И было ощущение, что чем дальше, тем больше будет прибавляться этой пустоты.

Начиналась другая жизнь. Совсем другая. Без Любы…

Июль-сентябрь

Работа держала пока в напряжении, не позволяла расслабляться. Поэтому, несмотря на пережитое, я старался отгонять дурные мысли, быть на людях, больше двигался, допоздна задерживался в техникуме. Особенно бодрили обычные учебные занятия, встречи и возня с учениками.

Неожиданно я почувствовал новые волны поддержки, которые исходили от многих сотрудников. Большое несчастье, оказывается, может сплачивать людей. В коллективе установилось необычное спокойствие. Коллеги стали более внимательны ко мне, друг к другу, более предупредительны. Раньше, бывало, мне, директору, неделями приходилось добиваться исполнения какого-нибудь поручения, сейчас достаточно было намекнуть: неплохо, мол, сделать бы так-то и так-то, и всё делалось без лишних слов. Не нужно было приказывать, напрягаться: люди перешли на язык полутонов и бессловесного общения. Оказалось, что такое чувствительное внимание каждого к каждому рождает особую близость и хорошее взаимное понимание.

Синергия! Я и раньше встречался с этим феноменом. Это похоже на то, как если бы члены сообщества настраивались на единую волну или работали в едином магнитном поле взаимного притяжения. В таком поле могут рождаться слова общей молитвы, возносящие молящихся в горние миры. Может родиться общий подъем, и тогда происходит что-то вроде группового единодействия. Влюбленные друг в друга мужчины и женщины какое-то время тоже пребывают в таком едином поле. Большое счастье любить и быть любимым, находиться в едином поле с чувствующими тебя людьми, понимать и быть понятым, радоваться тому, что ты способен давать, давать, давать, не ожидая отдачи.

Но рано или поздно это благополучие может кончиться. И тогда единство нарушается. Имевшиеся раньше противоречия, как ржавые пружины старого дивана, начинают снова обнажаться, торчать в ненужных местах и колоть бока. Старые товарищи из-за пустяковых разногласий снова сталкиваются лбами друг с другом, единомыслие порицается и отвергается, а инакомыслие рождается само собой. Общие дела и общее движение постепенно становятся не всеобщими. Начинают разрушительно действовать центробежные силы. И вот тогда, чтобы сохранить жизне– и дееспособность, приходиться всё начинать сначала. Иногда – применять дипломатию, хитрость, иногда силу. Важно не пропустить критический момент, когда противоречия настолько обострены, что могут вдребезги разнести сложившуюся общность людей.

Только пережив несколько раз взлеты и падения вместе со своим коллективом, вы можете со временем понять, что противоречия необходимы – без них не может быть развития, – но еще нужнее единство всех коллег в движении к общим целям. Время от времени – нечасто – нужно, чтоб единство было абсолютным. Синергетическим.

Сентябрь-октябрь

На основе общего притяжения случаются и необычные прозрения.

Летом, в июле, произошло несчастье – умер ученик третьего курса по фамилии Балкин с редким именем Модест. Да не просто умер, а был убит. Жестоко. С применением пыток. С изощренными издевательствами.

За – что? Никто не знал. Говорили, что за свою порядочность. Среди однокурсников юноша был известен своей общительностью, простодушием, верностью данному слову и светлой добротой.

Не знаю, кто это придумал, но в ученических группах вдруг появились ходоки, которые стали собирать подписи за ужесточение наказания убийцам Балкина.

Дальше – больше. Среди студентов родилась идея провести вечер памяти Модеста. Самопроизвольно появилась группа девушек и парней, которые попросили педагогов помочь им подготовить такой вечер. Выбрали девиз: «Для того чтобы жить в этой жизни, нужно научиться выражать свое мнение и пытаться что-то изменить».

Так неожиданно их бывший товарищ, обыкновенный парнишка, зверски замученный подонками, стал героем. Именно таким, каким должен быть тот, кто достоин, по мнению ребят, «жить в этой жизни».

С каждым днем число желающих участвовать в подготовке памятного вечера росло. И тогда в низах родилась ещё одна идея: преподаватели Екатерина Валентиновна, Наталья Александровна и Надежда Александровна предложили параллельно подготовить спектакль о Добре и Зле, Любви и Ответственности. Решено было избрать сценарий по мотивам мало известной современным детям сказки Антуана де Сент-Экзюпери «Маленький принц».

Начались репетиции. Было преодолено немало трудностей, ведь постановщиками были не профессионалы, а преподаватели юриспруденции, психологии, информатики. Нужны были художники для оформления сцены, специалисты по видеоэффектам, звукооператоры – и тут же нашлись мастера и студенты, которые предложили свои услуги.

Не было никаких зазывных реклам, но в день спектакля актовый зал оказался заполненным до отказа.

Это был день, который можно назвать днем Памяти. А можно и – днем Раздумий о Главном. Потому что то, что было показано, ошеломило и заставило зрителей – и студентов, и нас, их наставников – приостановить дыхание и открыть свои глаза, умы и сердца для восприятия того, о чем со сцены говорили юные артисты. И для понимания того, как надо жить на собственной планете. Как жить в том мире, где хозяин ты сам.

Перед спектаклем было показан литературно-художественный монтаж. Под музыку Бетховена, Шопена и Чайковского читались стихи и тексты о совести, чести, долге, равнодушии. В конце – были кадры о Модесте Балкине. Своеобразный реквием. Монтаж был как бы прологом спектакля.

Но вот без всякого перехода появился Маленький принц, хозяин маленькой Планеты. Он разговаривает с беззащитной Розой, потом встречается с Летчиком, самолет которого сломался и упал в пустыне, с умным Лисом, Змеёй, другими персонажами. И их разговоры и действия почему-то завораживают, хотя они негромко и ненастойчиво говорят об одном и том же: как жить, как не умереть от жажды, как не быть съеденным кем попало, как любить, как дружить?

Время от времени на экране вспыхивали слова, которые были правилами Маленького принца и его друзей:

– встал поутру, умылся, привел себя в порядок – и сразу же приведи в порядок свою Планету;

– ты навсегда в ответе за тех, кого приручил;

– родник надо искать не в Африке, а в себе.

О том, что дети восприимчивы к сказкам, мы знали не понаслышке и, конечно, пользовались этим в своей работе. Но то, как наши дети – подростки, юноши и девушки – восприняли сложные поэтические аллегории и непростые откровения сказки Экзюпери, потрясло. Это был единый порыв, одна волна, которая накрыла всех.

В зале в течение 75 минут стояла мертвая тишина. Многие плакали.

И снова было это чудо – сродство участников некоего Единства, когда каждый может почувствовать свою сопричастность с чем-то светлым, чистым, мудрым. И большим.

Октябрь

Было ещё несколько стрессовых ситуаций. В начале октября на базе нашего техникума проходил областной конкурс профессионального мастерства учащихся и мастеров училищ и техникумов по профессии автомеханик. Мы были устроителями конкурса. Готовились с осени прошлого года и потратили много сил. Подготовка нас сильно вымотала, но конкурс удался. Успех был выше наших ожиданий.

По признанию участников, областного министерства, местных гзет и телеканала наши действия были безупречными, сотрудники техникума работали блистательно. Наш техникумсверкал чистотой и красотой, его хозяева, то есть мы, были хорошо организованы, безмерно щедры и хлебосольны.

Я наблюдал в работе коллектива редкостное явление – синергетический эффект. Все действовали слаженно с невероятной, удивительно высокой отдачей, не свойственной обычной совместной работе.

Были и особо отличившиеся. Педагог Елена Басалаева, ответственная за организацию производственной практики студентов, целыми днями пропадала на предприятиях города в поисках каких-то редких, но одинаковых редукторов, поскольку все конкурсанты должны быть поставлены в равные условия. И редукторы были поставлены. Василий Галицкий, старший мастер, в сотый раз проверял с мастерами испытательные стенды.

Суровый, не знающий сомнений, как еврейский бог, преподаватель автодисциплин С. В. Кудряшов, дополнительную солидность и осанку которому придавала окладистая сивая борода, безраздельно царствовал на нашем автодроме в роли главного судьи соревнований водителей грузовиков. В результате к судейской бригаде не было ни претензий, ни замечаний. Судейство Сергея Владимировича было признано образцовым не только всеми членами команд, но и присутствующим на соревнованиях представителем нашего министерства Митрохиным.

Легкая на подъем Наталия Проклова, мой заместитель по воспитательной рпаботе, со своей командой каким-то чудесным образом сумела организовать для гостей экскурсию в машинный зал ГЭС – который давно и наглухо был закрыт для посторонних, – а потом ещё и дискотеку под живую музыку с танцами до упаду. Радостям не было конца.

Общие радости мало-помалу вытесняли тоску и печаль.

Областное начальство снова нас зауважало. Тьфу, тьфу, тьфу, чтоб не сглазить!

3 ноября

Неожиданно позвонил младший сын Иры из Канска: у отца, Сергея, – инфаркт. Он в реанимации. Кризис уже прошел, но требуется длительное лечение.

Дочь засобиралась. Она сознает, что какой бы Сергей ни был, он всё же – муж и отец её детей. Он в тяжелом состоянии и нуждается в помощи. Нужно быть с ним.

Ира уехала. Вероятно, надолго, скорее всего – навсегда.

Я остался один.

Теперь все мои дети, внуки, немногие родные – далеко от меня.

10 ноября

Солнышка не видно, но его свет где-то там вверху угадывается. От края до края неба город закрыт толстым слоем стерильно белой ваты, из которой сыплются мелкие искры снега. С тихим шорохом они падают вниз, покрывая крыши домов, дороги, тропинки, газоны, кусты и ветки деревьев белым пухом. И всё жилое становится светлым, праздничным, нарядным. Не видно ни одного изъяна – всё изукрашено белым и чистым. Воздух наполнен прозрачной дымкой. Хорошо дышится, на душе легко.

Зима началась…

Шкандыбая, припадая на левую нездоровую ногу, спускаюсь из зала большого магазина электротоваров по внешней, пристроенной, крутой железной лестнице.

Спустился и вижу – что такое? – стоят внизу два немаленьких кобеля.

Откуда они тут взялись? Из ближних усадеб?

Меня, что ли, дожидаются?

Один – черный, цыган, вопросительно уставился на меня с навостренными ушами, другой, повыше, серый с белым пятном на широком лбу, скаля зубы, подступил ко мне с одним поднятым ухом, второе – опущено.

– Ну, что, ребята, чего надо? – говорю я, обращаясь к псам, которых вижу впервые, и показываю им свою открытую ладонь.

Серый коснулся прохладным носом моей ладони и тут же засунул свою кудлатую морду мне в меховой рукав куртки.

– Что, кушать тебе хочется? – спрашиваю я. – Угостить нечем.

Мой новый знакомый посмотрел на меня умными желтыми глазами, мотнул головой, как бы говоря: «Да, ладно», легко вскинул своё мощное туловище и положил передние лапы мне на плечо. Голова серого сравнялась с моей, и он попытался лизнуть меня в нос.

– Ну, брат, это ни к чему.

Серый спрыгнул и снова засунул морду в мой рукав. Дружелюбие его было беспредельно.

Что же мне с вами делать? – подумал я, поняв, что собаки, судя по упитанности и ухоженности, не бездомные. Они наверняка – домовые псы, но сбежавшие в самоволку по случаю празднования прихода белой зимы. Они, должно быть, немного ошалели от возбуждающих запахов и ощущения полной свободы. И впервые обнаружили, что там, где свобода, не всегда есть еда. Но радость продолжала пьянить их собачьи головы.

Мы втроем идем по снежной дороге: цыган впереди, серый рядом со мной, держась за мой рукав, слегка сжимая его своими зубами.

Новые товарищи проводили меня до остановки троллейбуса и, видно, поняв, что здесь наши пути, увы, расходятся, вильнули кольцами хвостов и дружно повернули в ближайший проулок. Наверное – домой.

Отлучение

2010, 20 ноября

Братск

Став техникумом, мы должны не только заново пройти процедуры лицензирования и аттестации, но и переписать все учебные планы и программы. Требуется ещё написать и переписать тысячи и тысячи текстов, извести несколько кубометров бумаги и создать несколько терабайтов компьютерной информации. И мы, мобилизовав все ресурсы и сжав нервы в кулак, приступили к этой работе.

А областное начальство? Оно, как всегда настойчиво, доводит начатое до конца.

Декабрь

Усть-Илимск

На декабрьском совещании профтеховцев в Усть-Илимске замминистра Даниил Стефанович был необычно краток. Он говорил о том, что в условиях сложного экономического положения нашей области, когда понизились налоговые поступления в бюджет, мы, сфера профессионального образования, должны сами находить новые источники поступления денег во внебюджетные фонды, например, выпускать в училищах больше товарной продукции, искать пути оказания всё большего числа платных образовательных услуг и прочее.

– Большая часть учреждений профобразования, – сказал Каменер, – в соответствии с федеральным законом ФЗ-83 будет переведена в статус автономных. С теми директорами учреждений, которые этого не сделают, мы вынуждены будем расстаться. Независимо от их заслуг.

2011, январь – март

Братск

По итогам 2010 года я был премирован и награжден министерской грамотой. Мне казалось, что моя персона по-прежнему представляет какую-то ценность. Планов было громадьё, и мне не приходило в голову, что я могу оказаться невостребованным. Был завален делами по горло, однако меня это не тяготило: всё было по силам. Многое было не по мне, но приходилось делать – куда деваться? И я никак не думал, что меня уволят.

Но Каменер оказался верным своему слову: в конце марта я получил извещение о том, что трудовой контракт со мной с 1 апреля расторгается в связи с истечением срока действия. Через неделю мне прислали мою трудовую книжку.

Апрель

Резко началась новая жизнь. Неожиданно. Непривычно.

Без семьи. Без работы. В одиночку.

Что делать? Как жить?

Я пока не знаю.

Бывший партийный соратник

2013, март

Братск

В автобусе случайно встретился со Слесарчуком.

Был он когда-то начальником. Не то чтоб большим, но в городе заметным. Смолоду работал в «органах» (так по-свойски в старые времена власть предержащие звали родной кэгэбэ), был замечен в усердии и, попав в обойму, стал номенклатурой: сначала инструктором, потом заворготделом в горкоме партии. В делах воспитания подрастающего поколения номенклатура, даже простые партийные инструктора, не говоря уж о шишках поболее, котировалась выше нас, образованцев, а когда партия проявляла повышенный интерес «к письмам и жалобам трудящихся», тут уж она была недосягаемо могуча. Время от времени телеги, обычно анонимные, поступали «наверх», и тогда либо я, либо кто-то из моих коллег попадал под очередные разборки. Обычно – на ковер к товарищу Слесарчуку.

«Ну, что делать будем, дагагой орёл вы наш? – сильно грассируя, любезно осведомлялся для начала ответственный товарищ. – Тгудящиеся вами опять недовольны? Ай-яй-яй! Нехагашо!» При этом он позволял себе покровительственно усмехаться, оскалив щучью пасть с большими вкраплениями сверкающего желтого металла. Дальше было всё, как положено: создавалась комиссия по разбору жалобы, скрупулезно, с оформлением справок проводились тет-а-тет доверительные беседы с потенциальными жалобщиками (некоторые граждане бывали несказанно счастливы оказанным им интимным партийным вниманием) и в финале – открытое партсобрание, на котором подлежали обязательному вскрытию нарывы и язвы, свойственные зажравшемуся директору техникума или училища. В обстановке патологически раздуваемой гласности «правду-матку» полагалось резать в лицо. Невзирая. Высшим пилотажем считалась финишная процедура, когда обгаженная администрация, прилюдно бия себя в грудь, признавала вскрытые пороки. И каялась. По-ельцински. Любопытно, что при этом Слесарчук слыл в народе человеком либеральных суждений и добряком. Бывало, что он отмазывал провинившихся директоров от строгача с занесением и даже от исключения из рядов.

После того, как партия приказала долго жить, корешки перетащили Слесарчука в мэрию на непыльную, но вполне хлебную должностенку – помощника мэра. С отдельным, поменьше, чем в горкоме, но вполне солидным кабинетиком. Однако к тому времени, когда пришлось ему перебираться в мэрию, ситуация резко изменились. Трудящиеся перестали писать жалобы в вышестоящие органы по той причине, что органы перестали ими интересоваться. Партии с ее прокурорско-кэгэбэшными наклонностями не стало. И Слесарчук стал утрачивать покровительственный тон. Завидев меня в коридорах мэрии, он преувеличенно любезно тащил в свой начальственный кабинетик, сердечно жал руку, расспрашивал о житье-бытье и совсем по-приятельски рассказывал местные байки и анекдоты. Чаще были анекдоты про Брежнева. Слесарчук очень похоже копировал чмокающую речь покойного генсека. С некоторых пор я стал думать о нем как о человеке общительном и юморном.

Потом я перестал работать, стал чистым пенсионером, и несколько лет мы не виделись.

Слесарчук был года на три старше меня, но выглядел бодрячком.

– Здгаствуй, здгаствуй, орёл ты наш, Крёстный! – приветствовал он меня.

– Здравствуй, Лев Давыдович, – ответствовал я. – У тебя по-прежнему рукопожатие железное.

– А как же: я держу фасон. На стагости лет балуюсь понемногу в тгенажёгном зале. Гебята-однокашники не забывают, пгиглашают.

– Как здоровье?

– Не дождетесь, отвечаю я любопытствующим… Пгавда года два назад было подозгение на рачок пгостаты… Ну, рак, понимаешь? Котогый с клешнями … Пошел к своим, отпгавили в спецгоспиталь. Пговалялся там месяца два. Отходили. Вгоде пгошло.

– Ну, дай Бог!

Автобус проехал остановку у горбольницы.

– Ты куда едешь? – осведомился Слесарчук.

– Да на рынок. Надо подкупить овощей, картошки-моркошки, то-сё …

– Ты что же, дачу забгосил?

– Да. Силенок не хватает…

– Жаль. А я всё ковыгяюсь на своих сотках. У меня натугальное хозяйство. Полное самообеспечение. Овощи свои…

– Хорошо тебе.

– Пахать надо, пахать, тавагищ полковник. Как потопаешь, так и полопаешь, – тон бывшего партработника был вроде шутливым, но, как положено старшему по званию, назидательным.

Полковником называл он меня иногда по старой памяти полушутя, хорошо зная, что по всем анкетам я числился рядовым. Тем самым он как бы давал понять, что я – близок ему по клану. По тейпу. Раз полковник, стало быть – из рядов … Свой, значит.

Иногда ему почему-то было выгодно считать меня «своим», хотя мы были в разных весовых категориях.

Слесарчук уже много лет «ковырялся» не только на дачных сотках. Еще до начала лихих девяностых, едва наметился развал державы и всесоюзный бардак, ребята-аппаратчики быстренько сориентировались, застолбили по пятнадцать соток на Южном и тут же стали строиться. Мутное время перестройки заканчивалось, надо было успевать. Тысячи предприятий и строек в то время банкротились, и потому кирпич, цемент, сборный железобетон, пиломатериалы и прочую строительную требуху можно было достать (через верных людей, конечно) за бесценок, а толпы безработных строителей готовы были в две смены батрачить за похлебку. Слесарчук с сыном, оборотистым «манагером» в сфере торговли, конечно, не зевал. Он тоже стал первостроителем и в течение каких-нибудь двух лет воздвиг приличный двухэтажный коттедж. Успел. Другие, не номенклатурные граждане, пробовали повторить деяния первостроителей, но это почти никому не удалось. Не было у них хватки, а, главное, таких связей, как у бывших партийцев. Могучая кучка коттеджестроителей отличалась хорошей внутривидовой спайкой, доверием друг к другу и умением держать язык за зубами.

– Чем занимаешься? Какими делами вогочаешь, полковник? – поинтересовался Слесарчук.

– Какие там дела могут быть у пенсионера?! Так, делишки. Немного рисую. Читаю. Иногда работаю над циклом лекций…

– Что за цикл?

– По истории Советского Союза…

– Зачем же вогошить пгошлое?

– Не скажи. Прошлое злопамятно. Если его не ворошить и не пытаться осмыслить – оно отомстит.

– Ну, ты хватил…

– Ничего не хватил. Сегодня желающие очернить нашу советскую историю на тысячи голосов упражняются, чтобы как можно больше залепить грязью бывшие достижения социализма…

– Знаю. Все знаю… Но не нужно сгущать… Ничего стгашного… А революций нам больше не надо.

– К сожалению, многие сегодня говорят о том же.

– Ну и что?

– Как говорил поэт: мы ленивы и нелюбопытны …

– И ты хочешь своими лекциями что-то изменить?

– Хочу. Очень хочу!

– Так давай! Флаг тебе в руки!

– Мне редко удается выступать. Не дают. И не зовут. Чего-то боятся.

– А-а-а! Вот видишь – боятся. А почему? Потому что боятся что-то менять …Боятся, что может стать хуже… А тут ты со своей пгавдивой истогией…

Помолчали. Проехали пожарное депо.

– А ты что делаешь, Лев Давыдович? – спросил я.

– Не повегишь – занят по макушку общественными делами. Хоть на пенсии, а вгемени не хватает. Спать некогда. Вхожу в несколько комиссий и советов, начиная с совета благотвогительного фонда, комиссии по военно-патгиотическому воспитанию молодежи и кончая советом пги главе думы.

– У тебя, я вижу, все схвачено…

– Да, брат. Дел много, но я доволен.

Немного погодя Слесарчук, видимо, решив изменить направление разговора, спросил:

– Как дети? У тебя они, кажется, в Москве? Навегно, стали большими людьми?

– Как сказать? Сыновья – ребята способные. Пацанами они поехали в Москву. Учиться. Закончили: один архитектурный, другой строительный институты. Переженились. Да там, в столице, и остались.

– Так это ж здогово!

– Здорово, да не очень. Им бы на окраины, куда-нибудь на Ямал или в Якутию рвануть, попробовать себя в больших и трудных делах… Но нет, просидели в Москве. А сейчас – поздно. Времена изменились. Москва перенасыщена кадрами… Сынки работают на стройках, чем-то там руководят. Но работой недовольны. Да и зарплату получают не каждый месяц.

– Значит, твоим пока не повезло. А у меня в Москве внук… на окладе двести тысяч.

– Чего, рублей?

– Ну да. Он очень доволен.

– А где работает?

Оказалось, внук неплохой программист, но попал не куда-нибудь, а в Газпром.

– Дгузья подмогли… – скромно пояснил дедушка Слесарчук.

Другой его внук, тоже программист, успешно работает в Сан-Франциско. А внучку Миру занесло аж в Хайфу.

– Это в Изгаиле. Мигочка делает успехи в гостиничном бизнесе. Если бы не помощь годственников, ничего бы не вышло. Но по линии жены у нас там есть свои люди, они помогают.

– А сын?

– Сын, конечно, с нами в коттедже. Пгавда, он все больше в городе живет в нашей квагтиге. Так надо. У него большой бизнес, несколько магазинов. Везде надо успевать.

Проехали большой торговый комплекс.

– А как ты относишься к тому, что наш героический город становится городом пенсионеров? А в скором времени может и вовсе стать – вахтовым… – закинул я еще одну удочку.

– Ну и что?

– Город не развивается.

– Куда ему газвиваться? Хватит. Достаточно того, что есть, – резко и сурово отрезал Слесарчук.

– Как же так? Разве ты не понимаешь, что из-за отсутствия перспектив большая часть молодежи, получив среднее образование, уезжает из города?

– Это ногмально. Пусть уезжают.

– Куда? В перенаселенную Москву? На Запад? В Штаты?

– Да куда угодно. Так пгоисходит во всем миге. Все куда-то едут… Все ищут где лучше…

Я был изумлен. Посрамлен в своих прогнозах и опасениях. И замолчал. Просто заткнулся.

Смотри-ка, какой глобалист, подумалось. С планетарным мышлением.

– Я жизнью доволен, – подвел черту Слесарчук. – Все, что пгоисходит, одобгяю. Действуют ногмальные законы естественного отбога, выживают сильнейшие. То, что не способно жить, должно умегеть… Личной жизнью я тоже доволен: пенсия у меня неплохая. Плюс кое-что от бизнеса… Так что хватает.

Говорить больше не хотелось. Да и не о чем было. Однако бывший партийный начальник еще не иссяк.

– Я вижу, дарагой тавагищ, – ты не меняешься. По-пгежнему жесткий и бескомпгомиссный. А згя. – Слесарчук попытался приобнять меня за плечи, но почему-то передумал и отстранился. – Мой тебе совет, Паша… – почти по-братски произнес мой доброжелатель. – Не лезь на гожон и будь ближе к массам. И мягче…

Сколько раз за свою жизнь я слышал этот совет от самых разных людей! Совет вроде неплохой. Но я заметил, что ближе к массам норовят быть именно те, кто эти массы легко обжуливает и обирает.

– …И еще: если что нужно – обгащайся. Мы поможем.

То, что не «я», а именно «мы», да еще и «поможем» означало, что Слесарчук не просто котируется в кругах, которые могут то, чего другим не положено. Он по-прежнему в обойме.

Автобус стал притормаживать и остановился недалеко от офиса горкома партии единороссов.

– Мне выходить, – вдруг заторопился мой спутник. – Давай пять.

– Куда ты?

– Тогоплюсь. На штаб…

– Ты член штаба города?

– Да, я в штабе по выборам… от единогоссов.

– Ну, ну…

– Нужно тогопиться. На носу новые выборы…

– Ну, давай! – На прощанье протянул я руку.

– Давай! – И снова железное рукопожатие.

Силен и непотопляем мой бывший партийный соратник, подумал я.

Вот он пошел в главный штаб, воображая, что там лучшие умы города будут долго и мудро думать и решать, в какую бы сторону повести нас, простых обывателей, чтоб мы все как один были одеты, обуты, накормлены и все поголовно были счастливы.

Он шел, выставив вперед свою щучью челюсть, обогащенную драгметаллами. Сразу видно – уважаемый господин. Из бывших, конечно, однако еще вполне… Только ноги его немного подводили: правую Слесарчук чуть приволакивал, старчески шаркая по асфальту. Ну, да это мелочь. Надо думать, он еще долго будет при штабах.

Прощание со старым комсомольцем

2015, сентябрь

Братск, поселок Строитель

Позвонили: умер Виктор Шелиховский, бывший в стародавние времена, времена всесоюзных ударных комсомольских строек, известным бригадиром бетонщиков в котловане строящейся ГЭС, потом комсомольским секретарем на стройке и долгое время – начальником одного из строительных подразделений Братскгэсстроя.

Похороны – завтра.

Наступило время, когда ряды комсомольцев пятидесятых-шестидесятых годов, тех, кого называют сегодня ветеранами труда, стали быстро редеть. Уходит из жизни поколение пионеров-первопроходцев, первостроителей, первожителей, зачинщиков больших и малых дел. Шелиховский был одним из них, в городе его знали многие и уважали.

В день похорон у меня вдруг поднялась температура: должно быть, простыл, работая на даче. Сильно болела голова, и ломило кости. Нужно было полежать, но за мной заехал Шпет, друг и сподвижник Шелиховского, и на его машине мы поехали на прощальную панихиду.

Был унылый сентябрьский день. Дул холодный ветер, изредка пробрасывающий заряды лохматых снежинок.

Приехали мы в загородный зал для прощания в бывшем поселке Строитель. За покосившимся ветхим забором располагались какие-то черные сарайчики. Место неприбранное и неблагоустроенное. За сараями – вход на крыльцо, а затем в небольшое помещение, которое когда-то было обеденным залом столовой. Теперь здесь был устроен ритуальный зал, в котором на металлических козлах был установлен гроб с телом нашего Шелиховского. Рядом сидели на скамье его старенькая жена с мокрыми заплаканными глазами и две плотнотелые женщины в черном, дочери.

Мы виделись с живым Шелиховским примерно год назад во время похорон одного из общих наших товарищей. Виктор был сильно похудевший, с серым изможденным лицом. Я знал, что он болен.

Теперь он лежал, укрытый белым саваном, среди искусственных цветов, усохший до неузнаваемости. Говорили, что он долго болел раком прямой кишки, полгода назад кишку ему удалили и вставили калоприемник. Но пищу не принимал желудок. Мучения больного были ужасными.

Для прощания с покойным приехали на автобусе несколько старух-комсомолок и на машинах – десятка два его товарищей. Приехал один из депутатов городской думы. Он вежливо постоял минут пять, положил в гроб две гвоздики и уехал на быстрой иномарке.

Пришел священник, совсем молодой человек в черном, с рыжей бородкой и стал зажигать свечи возле покойного. Каждому в зале дали по свечке.

Как большинство моих современников, Шелиховский был правоверным коммунистом-ленинцем. Убежденным безбожником. Но после нескольких месяцев изнурительной болезни и потери всякой надежды на выздоровление родные уговорили его креститься, и он равнодушно согласился.

Молодой священник быстро и привычно проводил обрядовые процедуры. Его действия, видимо, должны были демонстрировать связь между нашим бренным миром и миром потусторонним, куда направляется усопший, и показать, что переход из одного мира в другой – дело обычное и нестрашное. В присутствии служителя церкви этот переход представлялся простым и естественным.

Мы, участники обряда, молча сидели у гроба, слушая скороговорку священника и тихие звуки траурных мелодий.

Потом с прощальным словом выступил Шпет. Ему было положено: он был председателем городского совета старейшин, а Шелиховский был членом этого совета. «Спи спокойно, дорогой наш Виктор Александрович, – сказал Шпет то, что в таких случаях положено говорить. – Твой светлый образ навечно останется в наших сердцах».

Ни официальные представители мэрии, ни другие авторитетные лица от бизнеса или ветеранского совета не приехали. Видать, покойный Шелиховский для них был фигурой мелкой.

После часового обряда и произнесения дежурных фраз типа: «Он ушел в иной мир, где нет ни боли, ни печали, ни воздыхания» наступило время окончательного прощания и выноса тела. Все слова, которые произносились, и действия, которые производились, казалось, должны были убедить присутствующих, что уход человека из жизни равносилен его переселению из одного жилища в другое. Дело это печальное, хлопотное – что поделаешь, – однако дело обычное, житейское. Ну, умер человек – жаль его, конечно. Но в этом нет ничего особенного. Умер – значит, пришло его время. И пусть земля ему будет пухом.

Возможно, ТАМ ему будет лучше, чем ЗДЕСЬ.

Возможно. Хотя ни у кого уверенности в том не было.

Четверо дюжих ребят в черной униформе подняли гроб.

Но тут внезапно громко вскрикнула и зашлась в рыданиях жена Шелиховского. Она обхватила гроб обеими руками, не желая его отпускать. Крики и причитания измученной женщины резко нарушали картину тихого обряда. Она не хотела мириться со смертью. Она не хотела отпускать дорогого ей человека ТУДА, в другой мир.

Она еще о чем-то причитала, но было понятно, что изменить ничего не удастся.

Дочери взяли мать под руки, после чего она отпустила гроб. Его вынесли на улицу, задвинули в «газель»-труповозку. Жена и дочери сели туда же. За «газелью» поехал автобус, в котором сидели старухи-комсомолки. Остальные, кто был, разошлись по машинам и разъехались кто куда.

Гроб с телом Шелиховского повезли закапывать на кладбище.

Так мы попрощались. Еще одного старого товарища проводили в последний путь.

Черные осенние тучи висели над нами. Было свежо, пахло снегом. Дул сильный ветер, и меня знобило.

Старый и малый

Обретший полноту силы Дэ,

становится равным новорожденному.

Ядовитая змея его не ужалит,

дикий зверь его не растерзает,

хищная птица не вонзит в него свои когти.

Лао-цзы

2019,1 марта

Братск

Если вы прожили много лет, то, возможно, иногда ощущаете некоторую усталость. Не только физическое утомление, а усталость от жизни, которая становится для вас всё более однообразной, малоинтересной, в которой слишком много суеты, глупостей, фальши, мало результативных действий и в которой в десятитысячный раз повторяется то, что вы уже видели, пережили и то, что вам не просто надоело, а давно осточертело. И от всего этого порой такая тоска берет, что за грудиной начинает что-то мерзко ныть.

В себя вы приходите только тогда, когда начинаете заниматься привычными делами, или оказываетесь среди людей, особенно – среди детей.

В парфюмерной секции магазина стоял мальчик лет четырех. С мамой. Он рассматривал нарядную витрину с пестрыми коробочками и затейливыми флакончиками, но когда подошел я, малыш отвлекся от витрины и переключился на меня. Чем-то я, видать, привлек его. Когда наши взгляды встретились, он просто уставился на меня и стал внимательно разглядывать. Смотрел, не отрываясь, с настойчивым интересом. Глаза большие, серые. Изучающие.

Он пребывал в том возрасте, когда еще не понимают, что глядеть на постороннего человека в упор не то, что неприлично, – нежелательно: обычно и в животном, и в человеческом мире такой взгляд воспринимается как желание доминировать, как признак возможной агрессии. Но здесь, я увидел, нечто другое – любопытство. Любопытство маленького исследователя, для которого в открывающемся перед ним мире многое – ново, таинственно, загадочно, необъяснимо. И требует собственного осмысления.

Предметом осмысления на сей раз стал незнакомый хромой дедушка с палочкой.

Бесцеремонный и пристальный взгляд ребенка все же немного смутил меня. Чтобы освободиться от возникшей неловкости, я бодро произношу:

– Привет!

– Привет! – тихо отвечает малыш.

– Ты что здесь делаешь?

– Я с мамой.

Мама, молодая, высокая симпатичная женщина, в это время занята разговором с продавщицей.

– Значит, вы с мамой что-то покупаете?

– Да.

– Наверное – ты помогаешь маме?

– Да.

– Это хорошо… Маме надо помогать.

– Я помогаю.

– Молодец.

– А – ты?

– Я тоже хочу кое-что купить.

– Ну, покупай.

– Сначала – вы с мамой, потом я…

– Почему?

– В порядке живой очереди.

– А-а.

– А как тебя зовут?

Мальчик, чуть смутившись, отводит от меня свой взгляд, потом отвечает:

– Сёма. А тебя?

– Меня – деда Паша.

– Хорошо.

– У тебя редкое имя – Семён. Но красивое.

– Ну да.

Он немного задумывается и добавляет:

– У меня дома тоже есть дедушка.

– Такой же, как я?

– Нет, другой.

– Что значит – другой?

– У него нет палки.

– А как его зовут?

– Деда Ваня.

– Он хороший?

– Да. И веселый.

– Замечательно. Передай деду Ване привет.

– От кого?

– От меня.

– Ладно.

– Ты, наверное, в садик ходишь?

– Ходил.

– А сегодня ты почему не в садике?

– У нас никто не ходит.

– Почему?

– Какой-то картин.

– Наверное, карантин?

– Да.

– Карантин – это когда кто-то сильно заболеет…

– У нас Васька заболел.

Сёма вдруг трогает мою трость и спрашивает:

– Зачем тебе палка?

– Я опираюсь на нее при ходьбе.

– Почему?

– У меня болит нога.

– А ты не дерешься палкой?

– Нет.

– Я видел, как пьяный дяденька на улице дрался палкой.

– Я не дерусь.

Сёма вежливо замолкает. Вероятно, все, что ему хотелось узнать обо мне, он узнал.

Наконец, мама расплатилась за покупку и взяла сына за руку:

– Ну, прощайся с дедушкой.

Наша случайная беседа подошла к концу. Я протягиваю своему новому знакомому руку:

– До свиданья, Сёма! Приятно было с тобой беседовать.

Мальчик тоже подает мне свою ладошку. Она сухая и горячая.

Сёма с мамой уходит из секции, но у выхода оглядывается и громко произносит:

– До свиданья, деда Паша!

Я машу ему рукой и думаю: маленький человечек, совсем маленький, а уже – личность! У него не только внимательные глаза, аналитический ум, но и память цепкая.

И от таких мыслей на душе становится хорошо, и жить хочется.

P. S

Всё же любопытно, что будет потом?

После всего-всего, когда мир протрезвеет?

Должно же это когда-то произойти…

Надо подольше пожить,

чтобы увидеть всё своими глазами.

Примечания

1

Молдавское ругательство.

2

Польское ругательство.

3

Эй, мальчик!

4

Не знаю (молд.)

5

Ох, Господи, Господи! (молд.)

Content

Николай Пернай
Собрание сочинений в четырех томах
Том 3

Лестница Иакова Роман

Книга первая За чёрным окном – море тюльпанов

Квашеный арбуз

Выживает тот, кто настроился выжить

Письмо с фронта

Деревянные человечки

Флорика

Ворона

Тато

«Я, юный пионер…»

Чёрная стихия

За «дамским пальчиком»

Володя

Не надо было!

Сянька

«Лунная соната»

Истфак

За чёрным окном – море тюльпанов

Хочу бабу!

Рыбалка на плёсах Жезды

Заблуждения молодого учителя

Любовь, дядя Юра и вишни

Свежий ветер

Птичья солидарность

Книга вторая Избави нас от лукавого

Зигзаги судьбы

Молодое директорство

Трудности с кадрами

От «фазанки» до профессионального лицея

От сложного к ещё более сложному

На пути к педагогике любви

Поиски новых путей

«Веселие пити»

Юбилей мамы Любы

Дорогие мои бабульки

Борьба

«Люди в мундирах»

Коловорот событий

Письмо Президенту

Кого мы выбираем?

Виды на фоне пирамид

Полосатость жизни и полёты во сне

Полнолуние

Запахи болезней и старости

Аспирантура и диссертация

Прогнётся или не прогнётся мир под нас?

Будни

Наша телекиношная культура

Конец профессиональных лицеев

Коровы на золотых пляжах Пицунды

От родового гнезда не осталось ничего

Куда нас несёт?

«Вам закон ФЗ-83 известен?»

«Господи, облегчи её страдания!»

Коллективная синергия и единодействие

Отлучение

Бывший партийный соратник

Прощание со старым комсомольцем

Старый и малый

P. S

Примечания