Дмитрий Дзыговбродский, Наталья Шнейдер

Сорные травы

© Дзыговбродский Д., 2019

© ООО «Яуза-каталог», 2019

Глава 1

«Ненавижу баб», – раз в пятый за утро подумал я.

Мысль вертелась в голове и так, и эдак – но никак не могла добраться до речевого центра. Хватало ещё воспитания, вбитого отцом, чтобы понимать – все твои нелады и противоречия с мирозданием нужно держать под черепной коробкой. Там им и тише, и уютнее. Если уж решил ненавидеть кого-то, лучше начать с себя. Конструктивнее получится. Да и объект ненависти поближе будет.

Настроение было отвратительным – до тошноты, до желания разбить любое зеркало, попавшееся на глаза и отразившее моё мрачное лицо. Причин за пару лет набралось достаточно. Причины вообще имеют привычку скапливаться, как дерьмо в забившемся коллекторе. Но, наверное, самая значительная и наиболее свежая причина такого настроения – прошедшая ночь. Удивительная, шикарная, запоминающаяся ночь с очень красивой и страстной девушкой. Ночь, когда я на дежурстве, по версии для жены. Ночь, когда я единственный и любимый для девушки, в эту самую минуту легко управлявшей автомобилем, в пассажирском сидении которого угнездился не выспавшийся и злой на весь мир я.

Парадокс?

Как по мне – нет.

Был бы отец жив, точно бы спросил:

– Сынок, а может, ты пидор латентный? Раз женщин ненавидишь.

Отец всегда умел сбить с ног словесным ударом. Я так и не научился парировать его выпады – умер отец намного раньше, чем во мне скопилось достаточно жизненной мудрости и цинизма для противоборства с ним. Да и умер так, что меня до сих пор мучает чувство вины. Привет из могилы, чтобы сынок нос не задирал. Так что внутренние диалоги с отцом для меня совсем не редкость. Привычка, скорее уж. Личный психотерапевт из загробного мира.

Может, меня так совесть пробирает? Так вроде не мальчик – давно должен был от этого рудимента избавиться. Современный мир совесть не жалует – добро пожаловать в очередь за динозаврами, моральные метания. В профессии хирурга лишние эмоции ценятся ещё меньше. А всё равно муторно на душе. И Машка вспоминается – знает о моих похождениях или нет? Скорее всего, да – умная баба всегда в таких вопросах из себя ДУРУ Для мужа строит. До поры до времени. А потом выставляет счёт – от и до.

Дорога стремительно уносилась за стёклами машины – весенние улицы радовали глаз тусклой от городской пыли листвой деревьев, не убранным с зимы подснежным мусором, разбитыми и перевёрнутыми мусорными баками и толпами пешеходов, которые делятся на уже моих пациентов и ещё нет. Время такое, мало кто избегает знакомства со скальпелем – болезни молодеют, патологии ширятся. Зато все без исключения пациенты – и мои бывшие, и мои будущие – к Машке попадут. Рано или поздно. «Дороги все до одной приводят сюда. В дом вечного сна…» – вовремя вспомнилась строчка песни «Крема».

Лена весело бибикнула замешкавшемуся на светофоре джипу – тот рванул прочь, уважительно взрёвывая двигателем перед маленькой и шустрой женской машинкой, – глянула иронично:

– Что закручинился, Иван-царевич? Аль беда какая стряслась?

И врать не хотелось, и правду не скажешь. Да что ж это такое сегодня со мной? С ясной и холодной ненавистью теперь уже исключительно к самому себе я оптимистично ответил:

– Домой не хочу, на работу не хочу, к тебе хочу. Укради, да?

Ленка звонко рассмеялась – у неё это всегда получалось настолько заразительно, что у меня даже против воли улучшалось настроение. Ещё когда мы вместе работали в больнице, я прибегал к ней после особо тяжёлой операции, чтобы просто поболтать и выпить кофе. Хирургу страшнее всего не когда пальцы дрожат, а когда нервы звенят как струны. Но сегодня её улыбка не смогла, как обычно, вытащить меня из трясины самоедства и чисто русского сплина. Коллектор переполнен – как рванёт, прячьтесь все. Я стоять останусь. Мой коллектор – чего бояться?

– Джигит просит, чтобы его дама украла?

– Времена такие. Самого джигита держат сто и один аркан – не вырвешься, не выберешься, не убежишь.

– Тогда украду – сам напросился, – улыбнулась Лена и напела чуть слышно. – Спрячь за высоким забором Ивана, выкраду вместе с забором…

Девушка уверенно вывернула через узкие улочки на параллельно идущий проспект. Ещё два квартала – и больница, где я работаю. А ещё через три дома офис Лены – представительство очередной фармкомпании. Я остался в больнице – всё же прикипел к отделению, которое ещё моего отца помнит. А вот Лена, как настали тяжёлые деньки для врачей, ушла. Платили в представительстве неплохо – Лена быстро обросла хорошей машиной, дорогой одеждой и, самое главное, уверенностью в себе. И раньше симпатичная девушка, она стала настоящей красавицей. Некоторым женщинам, чтобы стать ослепительными, нужно немногое – уверенность в себе, чуточку денег и желанный мужчина рядом. По словам Ленки, третий ингредиент – это именно я. Негодный выбор, как по мне, но сил не хватает об этом сказать.

Я, на мгновение обо всём забыв, залюбовался ею. Полные губы – чуть намечается форма сердечка, но именно что чуть-чуть. Не дотягивая до глянцево-журнального эталона, губы кажутся намного естественнее и красивее. Большие серо-зелёные глаза с пушистыми, длинными от природы ресницами. И дополняющий всё это великолепие ироничный взгляд, как будто постоянно провоцирующий. На подвиги? На глупости? На откровенность? Длинные светлые волосы – от рождения светлые. Крашеные современные офисно-планктонные блондинки могут только позавидовать такой длине и такому цвету. Королева, которая уверена, что нашла своего короля. Жаль, король в этом не уверен. Да и какой я король – валет, не более. И даже не козырной.

И, смазывая впечатление, перед глазами встала Машка. Строгая причёска, тёмные густые волосы ухвачены в косу. Яркие карие глаза смотрят то ли насмешливо, то ли обвиняющее – мол, что ж ты, козёл, живую жену с любовницей сравниваешь. Даже губы, узковатые, но я помню, насколько нежные и теплые, чуть изогнуты полузаметной усмешкой. Маша, Машка, Маруська, не отпускаешь ты меня.

И в очередной раз за утро я про себя отметил: «Ненавижу баб».

Каким-то женским чутьём Ленка заметила мой взгляд. Обернулась и подмигнула:

– Что так изучаешь внимательно?

– Любуюсь. И не верю.

Лена чуть притопила педаль газа, и машина вырвалась вперёд из потока товарок за мгновение до красного света, прорвавшись на жёлтый сигнал светофора.

– А ты верь. Твоя я, твоя. А ты мой – и даже не дёргайся, не убежишь.

– И от бабушки ушёл, и от дедушки ушёл, – неловко пошутил я.

– А от такой симпатичной лисички, как я, не уйдёшь, – уверенно протянула девушка.

– Не уйду, – согласился я, хотя уверенности не ощущалось. Может, я всё же Машку люблю? А бегаю по бабам от дури и скуки? Иначе почему так муторно на душе?

– Что, сынок, прыщавого подростка в себе так и не перерос? – сказал бы отец.

И, наверное, оказался бы прав.

Лена заметила, как у меня во взгляде промелькнула тень, быстро наклонившись, чмокнула в щёку. Потом, глянув коротко на дорогу и не заметив в ближайшие метров двести каких-либо препятствий, посмотрела на меня серьёзно и сказала:

– Иван, я понимаю, что тебе тяжело всё менять. Просто знай, я тебя люблю. И всё будет хоро…

Время, звонко щёлкнув, как сломавшиеся часы, резко замедлило ход. Лена начала заваливаться на меня, я попытался её подхватить, но так и замер, не дотянувшись совсем чуть-чуть. Не мог отвести взгляд от её глаз – зрачки Лены мгновенно расползлись тёмным пятном на всю радужку, утопив зелёный цвет в тёмной трясине. В этом было нечто настолько пугающее, что я всё никак не мог протянуть руку. Самое страшное, что взгляд её за секунду стал пустым и тёмным, как круг воды от упавшего камня в ряске пруда. Руки Лены безвольно соскользнули с рулевого колеса – машину резко начало заносить. Но не успел автомобиль развернуться перпендикулярно дороге, как удар сзади размазал меня по сиденью. Затылок основательно приложило о подголовник. Я ещё успел краем глаза заметить, что впереди наперерез к нам вылетает с перекрёстка синяя иномарка, как время снова набрало ход с триумфальным грохотом и треском – и от нового удара полетел головой вперёд в лобовое стекло.

Щёлк.

Боли не было. Показалось, что шея благополучно сложилась и ушла в плечи. Руки запоздало метнулись прикрыть голову, но только лишь не позволили лицом на излёте треснуться о торпеду. Зазвенело в ушах, и на мгновение от хлёсткого удара отнялись кисти рук.

Щёлк.

Где-то рядом звонко хлопнуло рассыпающееся стекло. Взревел сигнал грузовика. И вслед ему пронзительно рявкнула сирена «Скорой», но сразу замолкла. Тут же донёсся ещё один аккорд столкновения.

Щёлк.

Ещё один удар – но более мягкий, как будто что-то прикрыло. Тело по инерции бросило влево – больно приложился плечом о руль. Донёсся издалека отчаянный крик женщины. Ещё несколько звучных ударов, но где-то совсем-совсем далеко.

И машина остановилась.

Я неуверенно вытянул руку, открыл дверь. Не верилось, что всё кончилось. Вот только что – всё?

Тело плохо слушалось, набитое по ощущениям ватой и по факту адреналином. Это только кажется, что с выплеском гормона ты превращаешься в терминатора. Скорее уж в Буратино, пока организм не поймёт, что со всем этим допингом делать. Потом уже будешь бегать живчиком, но первые секунды – это всегда ступор.

В ушах ощутимо звенело, и зрение немного туманилось. Выбравшись из машины, я, с трудом удерживаясь на ногах, опёрся о крышу автомобиля. Ещё немного мутным взглядом окинул окрестности – и мне открылась картина такой аварии, что голливудские режиссёры слюной бы захлебнулись от зависти. Русский масштаб и удаль.

За нами стояло штук семь разбитых машин – именно они и смягчили удар дальнобойной фуры. Последние в ряду автомобили исковеркало ударом так, что мне сразу стало понятно – выжившие там если и будут, то ненадолго. Из машин уже повылезали люди и ошалело метались между автомобилями. В сам грузовик крылом влетела «Скорая». Водитель уже обкладывал дальнобойщика трёхэтажным, а врач с медсестрой деловито выковыривали кого-то из ближайшей разбитой машины. Синяя иномарка, которая и подставилась под нас, развернулась практически на сто восемьдесят – из неё никто пока не появился. Стоило бы пойти поинтересоваться, выжил ли там кто, но я собирал силы, чтобы обойти машину и посмотреть, что с Леной. Тяжёлое предчувствие сжало ледяным хватом горло – вспомнились расширенные зрачки. Хреновый признак, ой хреновый. Мысленно обругав себя за слабость, я на подгибающихся ногах обошёл автомобиль и открыл дверь.

Лена с разбитым лицом лежала на руле. Открытые глаза смотрели в мою сторону слепо и бездумно. Уже по внешнему виду было ясно, что проверять незачем. Но всё же во мне сработали условные рефлексы врача. Я попытался прощупать пульс – ничего. Прикрыл её глаза ладонью и резко убрал руку – реакции на свет тоже нет.

С каким-то накатывающим ужасом – не хотелось верить, что она вот так просто умерла, – провёл ладонью по своему лбу и почувствовал маслянистую влагу. Глянул вниз – багряный след на руке.

И пришёл в себя. Резко и сразу. Как будто собственная кровь убедила в реальности происходящего.

Уже уверенно и чётко вытащил Лену на асфальт – внимательно осмотрел. Переломов нет, череп вроде в порядке, шея не сломана, чуть разбито лицо, но именно чуть.

Мертва. Абсолютно. Точно.

В груди полыхнула давно не испытываемая злость. Привык уже по работе, что люди умирают. А вот оказывается, что к смерти знакомого (близкого?) человека оказался совсем не готов.

Издалека, похоже, что с параллельной улицы, раздался звук взрыва. Завыли сирены пожарных. Что ж за херня творится?

Ещё раз для уверенности прощупал сонную артерию Лены.

Ноль.

Глянул на часы – по ощущениям, прошло не более двух-трёх минут с момента аварии. А значит, шанс ещё есть. Примерился и прямо как по учебнику дважды чётко ударил кулаком в прекардиальную область.

Проверил пульс.

Ничего.

Сложил ладони на груди Лены и резко провёл тридцать компрессий – Пал Палыч из академии точно бы минимум четвёрку поставил, если бы увидел своего ученика. Пятёрок Палыч принципиально не признавал, мол, лучшая пятёрка – оживший пациент.

Я на мгновение закрыл глаза, глубоко вздохнул и начал делать Лене искусственное дыхание. Тридцать компрессий, два вдоха, тридцать компрессий, два вдоха…

Проверить пульс.

Ноль.

Прервался и быстро набрал «Скорую». Линия ответила короткими гудками.

И снова. Тридцать компрессий, два вдоха…

Проверка.

Двадцать компрессий, два вдоха.

Снова попробовал набрать «Скорую» – тот же нулевой результат.

И снова два десятка компрессий, два вздоха.

Наконец, я резко отстранился.

Дальше не было смысла реанимировать. Это только в голливудских фильмах главный герой реанимирует-реанимирует героиню – а она открывает удивлённые глазки минут через десять и романтично обнимает спасителя. В реальности всё немного быстрее заканчивается. Десять минут – гарантированная смерть мозга. Семь минут – с большой вероятностью потерпевший получит диэнцефальные нарушения на всю оставшуюся жизнь. То есть главная героиня очнётся в лучшем случае доброй и послушной идиоткой – хотя, исходя из голливудских стандартов, главный герой только рад будет.

В руководствах пишут, что надо держать умирающего на непрямом массаже до приезда «Скорой», мол, всегда остаётся шанс. Но прошло уже больше десяти минут, а «Скорую» у меня вызвать так и не получилось. Судя по тому, что творилось вокруг, помощи я не дождусь.

Я отработал все мероприятия чётко минут на пятнадцать. Пора прекращать.

Я устало присел рядом. Дико захотелось пить. Нет, алкоголь точно не годился. Вот бы чего-то холодного, шипучего, чтоб прям в нос ударило. Отвлекло. В горле саднило – видно, перестарался при искусственном дыхании.

– Прости, Лен… Херовый из меня Иван-Царевич получился.

Я ладонью прикрыл ей глаза, поднял на руки и аккуратно усадил в машину – незачем на грязной дороге лежать. Не смотрелась Лена на асфальте. Никак. Рукавом протёр ей лицо, хоть немного убрал кровь – только под носом чуть-чуть запеклось.

Самое противное – не было ощущения потери. А от этого было особенно тошно.

Что-то ведь между нами происходило?

Должно же быть мне, чёрт возьми, больно?

Или я совсем уже профессионально деформировался?

Ни сожаления, ни горя, как будто парализовало все чувства. Я застыл рядом с машиной – задумался, что делать. Надо бы позвонить, предупредить родных, сообщить об аварии. Но тут я понял, что ни имён её родителей, ни их адреса, ни телефона не знаю. Растерянно сунулся в машину – найти телефон Лены или сумочку.

Но тут заорал мой телефон.

– Иван, в больницу. Срочно, – сухо сказал Олег Данилович, наш главврач.

– Не могу, – просипел я в трубку, откашлялся и продолжил. – Я тут в аварию попал. Куча машин побилась. Знакомая погибла. Я не…

– У нас хуже, – прервал меня Олег Данилович. – На работу. Быстро. И сразу ко мне.

В следующее мгновение он отключился, не дав мне возможности даже согласиться, не говоря уж об обратном. Возражения не принимаются. Жив ли, мёртв ли – будь на месте. Это тебе не в офисе штаны просиживать и в экселе таблички набивать. Когда на тебе ответственность за жизни и здоровье людей, сантименты неуместны.

В этом был весь Олег Данилович – близкий друг отца, в какой-то степени мне отца заменивший. Даже то, что я в тридцать три стал заведующим хирургическим отделением, в большей мере его подарок. Не мне. Моему отцу. Как потом мне рассказал Олег Данилович, отец сам его попросил. Я тогда, вконец разругавшись с отцом – нашла коса на плуг, – решил отправиться в армию прямо со второго курса медицинской академии, блистательно завалив зимнюю сессию. Не знал я тогда, совсем не знал, что отцу оставался всего лишь год – с диагнозом плоскоклеточный рак лёгких долго не живут. Но отец всё равно перед смертью позаботился о близких людях, насколько успел. Олега Даниловича устроил на своё место главврача, непонятно каким образом протащив его на эту должность, минуя бюрократию Минздрава, – смысл отцу был верховодить в больнице, если последние песчинки в часах уже летели вниз. Вот только условие поставил или попросил – кто разберёт их отношения, – что если я возьмусь за ум и после армии всё же стану врачом, то Олег Данилович возьмёт меня в больницу и не мытьём так катаньем заставит стать хорошим хирургом. Как отец. А потом, если достойным сынуля окажется, отделение хирургическое передаст. То, в котором отец начинал, в котором долгое время заведовал.

Ох и поиздевался надо мной дядя Олег, поизмывался власть. И ночные дежурства чуть ли не в два раза чаще, чем другим, – хотя в этом и было немалое благо, неплохие деньги выходили. И выволочки при всех в коридоре да на планёрках, а не в тиши да неге кабинета. И выговоры административные за малейшие проколы. И частое ассистирование на операциях, даже когда после ночной смены ни хрена не соображаешь.

Но всё же выковал скальпель себе под руку – так, чтобы доверять можно было, как своему старому другу. Сделал из меня того, кем бы хотел видеть отец, – во всяком случае, я на это надеюсь. И нисколько не жалею, что пришлось всё это вытерпеть. Это моё искупление за то, что отец умер, когда я был в армии, – я даже на его похороны не попал. Мне теперь всю жизнь искупать – стать если и не лучше, чем отец, то хотя бы не худшим врачом. Жаль, что таким же человеком-глыбой быть не получается. У отца бы точно не было этой дурацкой беготни по бабам. Он любил работу, а женщин просто терпел рядом.

До больницы оставалось совсем недалеко. Даже виднелись вдали верхние этажи здания. В обычное время я бы прошагал это расстояние минут за десять-одиннадцать. Но сегодня пролетел минут за пять – видать, адреналинчик действовать начал. Ещё подумалось, что надо будет потом зайти к коллегам в неврологическое отделение, чтобы глянули на предмет сотрясения. Вроде бы и голова не кружится, не тошнит, не водит – а ссадина на башке изрядная, до сих пор немного кровит. Знаю по опыту да по рассказам знакомых нейрохирургов, насколько коварны такие удары, – бегает человек ещё дня три, а потом шлёп на пол, и готов. Кровушка от удара накопилась по-тихому, придавила какую-то зону мозга – и вперёд к патану. Не смешно будет, если я к Машке попаду. Но потом, всё потом…

По пути попробовал дозвониться до общих с Леной знакомых, чтобы подсказали, как связаться с родителями. Но никто трубку не брал. Пару раз вообще мелодичный голос сообщил, что сеть перегружена. Уже перед входом в больницу вспомнил о Машке, набрал её номер. Но жена отбила чуть ли не сразу – злая, наверное, может, даже и догадывается, какие у меня дежурства бывают. Да и пусть догадывается – меня тоже всё достало.

Привычно вместо парадного входа рванул через приёмник терапии. А там творился форменный бедлам. На полу лежали с десяток человек. Причём их позы намекали, что жизнь в телах если и теплится, то едва-едва. Вокруг них бегали, несомненно, родственники. Из общего гомона можно было понять, что обеспокоенные близкие требуют, чтобы немедленно да сей же час к ним спустились реаниматологи, кардиологи, да и сам главврач заодно. Больше всего надрывалась полная, богато, но безвкусно одетая тётка – и скорая сволочи, потому что не дозвонишься, и тут преступники, потому что помощь не оказывают, а она сама мужа пёрла целый квартал. У тишайшей Елены Ивановны – бессменного врача приёмного отделения – щёки уже алели сердечным румянцем, а шея напряглась жгутами жил. Кажется, сейчас будет взрыв – тогда родственники позавидуют тихо лежащим на полу. Тут появились четверо санитаров – и споро утащили два тела. С ними, позабыв про свои требования, рванула чуть ли не половина митингующих – одни, охраняя унесённых санитарами, другие, требуя, чтобы немедленно занялись их пострадавшими.

Воспользовавшись временным затишьем, я пробрался к двери ординаторской:

– Елена Ивановна, что за бедлам происходит?

– Ой, батюшки, – всплеснула руками женщина, – с вами-то что, Иван Игоревич? У вас же кровь идёт!

– Уже почти нет, – мрачно пошутил я. – Вся закончилась. Что в больнице творится? Мне Олег Данилович звонил – сказал, что проблемы.

– Да не проблемы, а чёрт-те что, – нахмурилась женщина. – В любом случае Олег Данилович всех заведующих собирает у себя. Мне сказал, чтобы сразу направляла к нему, если кого увижу.

– А кратко? Что стряслось?

Елена Ивановна наклонилась поближе к окошку и тихо прошептала:

– Иван Игоревич, у нас больше сотни смертей за последний час. Только в больнице. И ещё всё время несут в приёмный покой людей с улицы.

Видимо, выражение лица у меня оказалось соответствующим. Женщина поджала губы, горестно всплеснула руками и так же тихо продолжила:

– И не только пациенты. Ещё несколько врачей и сестёр. Моя напарница Алевтина Фёдоровна – царствие ей небесное – так и осталась в сестринской сидеть. Как присела передохнуть, так и отошла.

У меня резко заколотилось сердце. На губах пересохло – во уж не думал, что так отреагирую. Казалось бы, ко всему привык. Что ж сегодня за день такой? Но постарался успокоить женщину:

– Не беспокойтесь, Елена Ивановна. Сейчас схожу к Олегу Даниловичу и всё выясню. Думаю, после собрания станет известно, что происходит.

Более не задерживаясь, я рванул в своё отделение. Меня встретила перепуганная старшая медсестра.

С порога я рявкнул:

– Сколько?

– Восемь, – поняла она с одного слова:

– Кого-нибудь вытащили?

Сестра мотнула головой и разрыдалась.

– Ну, тихо, тихо, – сбавил я тон. Не люблю женские слёзы, особенно если женщина мне в матери годится. Сам виноват – у неё пациенты мрут, а тут ещё я ору с порога. – Наши все живы?

– Да-а, – всхлипывая, ответила старшая. – А в терапии Анечка из манипульки умерла-а-а…

Жаль девчушку – я эту медсестру помнил. Совсем молоденькая, только из медучилища, стройненькая, как берёзка, – и такая же светлая по характеру. Зав. терапией нарадоваться на неё не могла – всем поможет, всё успеет. И вот тебе…

Чувствуя, что дело приближается к полноценной истерике, я снова перевёл голос в командную тональность:

– Валентина Матвеевна, прекратите. Вы на работе. Позаботьтесь об умерших – для начала перенести их в одну палату, оградите от прочих пациентов, сообщите в морг. Да, и все истории мне на стол – я буду разбираться.

Уже на бегу попросил:

– И дайте мне бинт, смоченный в спирте, – надо хоть кровь вытереть. Неудобно с разбитой головой к Олегу Даниловичу являться.

Заскочив в ординаторскую – ни одного врача, все куда-то запропастились, – сбросил куртку. Тут как раз сестра подоспела с бутылочкой спирта, шариком ваты и сложенным бинтом. Я как мог оттёр кровь со лба – вроде больше не сочится. Из волос выдирать застывшие тёмные комки не стал – времени нет. Надеюсь, в моей тёмной шевелюре и видны не будут, но на всякий случай прикрыл колпаком. Посмотрел на себя в зеркало – морда офигевшая, глаза дикие. Странно, что внутри абсолютное спокойствие. А по делу-то можно и паниковать – столько смертей. На ходу застёгивая халат, поспешил на второй этаж, в администрацию.

Там тоже бегали, но не кричали. Шёпотом переговаривались и делали страшные глаза. Перед самым кабинетом Олега Даниловича на светлом ламинате лежало тело, укрытое простынёй. Краешек немного сдвинулся – виднелась рука с ярко-красным маникюром и длинными аристократическими пальцами. Я медленно подошёл к простыне, откинул ткань с лица. Так и думал – секретарь шефа Алина. Сколько ей было? Двадцать семь? Двадцать девять? Ещё вчера мы сидели все вместе – Алина, я и зав. отделением кардиологии Натаныч – в кафе при больнице и весело болтали, делились планами на лето. И вот теперь у неё нет никаких планов, нет лета – нет ничего. И выражение лица спокойное-спокойное, как будто задремала на минутку. Странно видеть её такой – энергичную, смешливую, деловую Алинку. Аккуратно прикрыл лицо белой тканью и встал. Еле слышный скрип двери заставил меня вздрогнуть. Резко обернувшись, я увидел шефа. Олег Данилович, близоруко щурясь, смотрел на тело.

– Такая молодая, Ваня, правда?

– Молодая, – эхом повторил я. – Олег Данилович, что происходит?

– Заходи, Иван, советоваться будем. Мне как раз из Минздрава звонок пришёл. Быстро тунеядцы отреагировали. Мы тебя только ждали да Игоря Натановича. Но Натаныч… уже не придёт.

– Игорь тоже? – ошарашено пробормотал я.

– Да. Нашли в ординаторской за столом минут десять назад, – мрачно кивнул шеф и махнул приглашающе рукой. – Заходи.

В кабинете собрался весь цвет больницы – и не только заведующие, но и наиболее опытные врачи. Я даже одного из своих заприметил – Сергей Валентинович Луканов, как обычно, проигнорировал моё приветствие, только щёки надул. До сих пор простить не может, что сопляка заведующим поставили в обход него. Хотя, поговаривают в отделении, неприязнь издалека идёт – Луканов ещё с отцом что-то никак поделить не мог. Да и Олег Данилович сделал хороший подарок старожилу – поставил над ним сына старого недруга. Видать, было за что осадить Сергея Валентиновича. Но сегодня тот сидел рядом с шефом – какие бы ни были разногласия, но опыт остаётся опытом. И сейчас он более всего нужен.

Главврач не спеша прошёлся по светлой комнате, уставленной стеклянными статуэтками да рамочками с дипломами, выглянул в окно и только после этого задал вопрос:

– Ваши мысли, коллеги?

На удивление никто не стал никого перебивать. Вообще тишина стояла такая, как будто в школе учительница написала на доске архисложную задачу, да вот как решать, никто не знает – и потому весь класс стыдливо молчит, чтобы не позориться.

Александр Викторович, опытный инфекционист, тихо предположил:

– Эпидемия? Тропическая лихорадка?

– Тогда уж лёгочная чума, – мрачно пошутил шеф. – Не развивается всё так быстро. И симптомов нет, насколько я знаю. Никаких.

Видимо, на меня так удар головой подействовал, что я полез на баррикады:

– Я видел… Перед смертью резко расширяются зрачки. И больше ничего.

– Любопытно, – прищурился шеф. – Что предполагаешь?

– Ну… – я замялся. – Если исключить отравление атропином. А его исключаем сразу – столько отравы негде сейчас взять. То… похоже на смерть коры мозга.

– Массовая? «Дом-2» пересмотрели? – ехидно поинтересовался Сергей Валентинович. Видно было, что он получает непередаваемый кайф, осаживая молодого выскочку.

– Я… – у меня на мгновения перехватило горло, но я продолжил. – Я видел эти проявление вблизи. Умерла молодая женщина. Без патологий. В последнее время не жаловалась ни на боли, ни на слабость, ни на температуру.

И, бросаясь в омут с головой, продолжил:

– Я был с ней последние сутки – никаких тревожных симптомов не заметил. Ни вчера, ни ночью, ни в последние минуты перед смертью.

Олег Данилович тревожно глянул на меня:

– Маша?

– Нет, – я запнулся. Блин, оказывается и мне бывает стыдно. – Другая женщина.

Луканов язвительно прокашлялся и отметил:

– В наше время…

– Яблоки были слаще, а сливы больше, – оборвал его шеф. – Мы не на собрании комсомола, Сергей Валентинович. Пока что, как ни удивительно, только Иван Игоревич может хоть что-то сказать о симптоматике и развитии… этой… хвори.

– Точно хворь? – спросил зав. отделением терапии. – Может, токсикологи что скажут. Вода там или выброс какой?

– По всей стране? – мрачно поинтересовался Олег Данилович.

Тут уже подскочили почти все.

– Стране? – ошарашено переспросил терапевт.

– Минимум стране, – кивнул шеф. – Мне из Минздрава звонили: официальная версия – новый вирус гриппа, высоковирулентный[1], с геморрагическими[2] осложнениями.

– Чушь, – резко бросил инфекционист. – Уж геморрагии мы бы сразу заметили. Да и вирус не бывает совсем без симптомов. Опять эта финансистка крутит Министерством, как хочет, – кто такую дуру поставил командовать здравоохранением?

– Известно кто, – пробурчал Луканов, – и известно за что. Но к медицине или иным профессиональным успехам её заслуги отношения не имеют.

– Чушь не чушь, а такова будет официальная позиция, меня знакомый уже предупредил – так что гласно будем повторять эту сказку для обывателей. Но в работе будем ориентироваться на здравый смысл, – заметил Олег Данилович. – Ещё версии есть?

Ответом ему была кладбищенская тишина. Даже стало слышно, как за сплошными стеклопакетами окон шумит перепуганный народ на улицах.

– Тогда за работу. Живых проверить, контактировавших изолировать, умерших – в морг, персоналу инструктаж, палаты обработать тщательно, всем маски… Так, ничего не забыл? – шеф с хрустом сломал карандаш и продолжил. – И молчать! Ясно? Все гипотезы мне, все версии сюда. Для прочих любопытствующих – грипп. Не хватало ещё, чтобы журналисты какую-нибудь вавилонскую чуму придумали.

Кто-то еле слышно застонал – видимо, представил, что понапишут акулы пера, когда сообразят, насколько всё жарено да остро. А там покоя врачам не будет – ни от пациентов, ни от родных, ни от знакомых. Ещё ипохондрики как стадо леммингов набегут – и ладно бы только поликлиники осаждали, так они же сразу за лечением примчатся, невротики бешеные.

Все потихоньку начали расползаться. Но в спину донёсся голос шефа:

– Александр Викторович, Иван, останьтесь!

Луканов недовольно обернулся, хотел что-то сказать, но, поймав злой взгляд шефа, промолчал. Логично – не время выяснять, у кого стаж длиннее да толще.

Шеф усмехнулся:

– Я прям как папаша Мюллер.

Александр Викторович, инфекционист, удивлённо посмотрел на него.

– Ну, – пояснил Олег Данилович, – «а вас, Штирлиц, я попрошу остаться». Что, совсем склероз замучил, Саша?

Тот махнул рукой и присел на стул. Я же решил постоять – мне ещё сегодня до хрена сидеть придётся, эпикризы смертные катать.

– Итак, Саш, а теперь спокойно мне объясни, почему чушь, – попросил Олег Данилович. – Я всё же хирург бывший, меня ваши тонкости инфекционные не интересовали ещё с академии.

– Да просто всё, – вяло ответил Александр Викторович. – Тебе как, по-научному или как простому обывателю?

– Хм, знаешь, а давай-ка по-простому. Мне мэр звонил – просил, чтобы я ему объяснил, как разберусь. Вот и поможешь мне собрать версию для чиновников, чтобы они хоть что-то поняли.

– Ну, тогда… Вспомни азы. Сколько сейчас известно вирусных кирпичиков? Шестнадцать типов гемагглютинина и девять типов нейраминидазы[3]. И практически все комбинации известны, их возможная вирулентность и патогенность тоже. Помнишь, как всё срались от H1N1, хотя я тогда ещё говорил, что новой «испанки» не будет.

– Да это понятно, – поморщился шеф. – А сейчас ты почему отметаешь возможность?

– Да потому, – пожал плечами инфекционист и тяжело вздохнул. – Не складывается. Новые комбинации вируса нам передаются по большей части от поросят да птичек. Самый патогенный, насколько я помню, был птичий H5N1. Тогда смертность скакнула до тридцати процентов. А сейчас сколько? Явно выше, и намного. Но вирулентность тогда у вируса была низкая – так и задавили эту гадость карантином. Птичьи вирусы плохо передаются от человека к человеку – они привычные к высокой температуре птиц. А у нас в носоглотке и крови вирусам как в Антарктиде – холодно, противно и жрать нечего. Вот и получается, что наиболее опасные птичьи вирусы плохо передаются. А вот свиные варианты вируса передаются хорошо, но особой угрозы от них нет – так, почихать да посопливить с фебрильной температурой. А у нас сейчас что? Куча трупов без предшествующих симптомов и бешеное распространение. Не вяжется…

– Уверен? – задумчиво протянул Олег Данилович.

– Хочешь, знакомым в Институт вирусологии позвоню? Гарантирую, они то же самое скажут. Ну, не верю я в летающих свиней, – тут Александр Викторович помолчал и нехотя продолжил. – Мне показалось, что все попадали почти одновременно. Ересь, конечно. Не бывает так… Но так показалось. Если всё же не показалось, тогда это точно не вирус. Что угодно, но не он.

– Ясно, – глухо сказал шеф. – Иван, а ты что добавишь… о твоей знакомой?

Я пожал плечами:

– Да практически всё и сказал. Лихорадки не было, я бы почувствовал, – перед Олегом Даниловичем я темнить не стал, ну есть любовница, точнее была. – Респираторных явлений, диспепсических симптомов не было. Кожные покровы чистые, насколько я помню. Блин, да вообще никаких симптомов, даже голос не менялся, горло не болело – я бы знал.

– Ясно, – повторил шеф, – что совсем ничего не ясно. Хорошо, коллеги, за работу. А я позвоню одному человечку в верхах – может, он чуть больше скажет. И ты, Саша, своим ученикам позвони в институт – пусть поделятся сомнениями.

– Позвоню, – кивнул Александр Викторович.

Мы с инфекционистом вышли из кабинета шефа и синхронно глянули друг на друга.

– Ваня, у тебя все живы? – как-то потерянно спросил Александр Викторович.

– Не знаю. Не смог до жены дозвониться. А больше никого и нет.

– Счастливый ты, – невнятно сказал коллега и, ссутулившись, пошёл по коридору.

Я с минуту стоял в приёмной шефа, тупо уставившись на белую простыню, укрывшую Алину. Бывают такие моменты, когда дел настолько много, что просто не знаешь, за что браться. Отделение? Машка? Сообщить родителям Лены? Обзвонить немногочисленных друзей?

Так и не определившись с порядком действий, я поднялся в отделение. Родной этаж заполняли испуганный шёпот да топот медсестёр. Двери палат были по большей части приоткрыты – оттуда выглядывали встревоженные пациенты. Их уже успели разогнать, чтобы под ногами не путались.

Около сестринского поста меня встретила ещё более перепуганная старшая медсестра:

– Иван Игоревич, у нас…

За её спиной маячили двое громил. Очень характерного вида. Таких амбалов я встречал только когда на «Скорой» подрабатывал – когда выезжаешь на «огнестрел», всегда рядом с подраненным «пацаном» такие вот его «корешки» крутятся. Первого амбала я мысленно окрестил Лысым – голова, что колено, полностью оправдывала такое наименование. Второй удостоился звания Бычара – мало того, что смотрел исподлобья, так и ещё и жевал жвачку, активно двигая челюстями. Наряды как будто у гробовщиков отобрали в Америке девятнадцатого века – чёрные костюмы, чёрные рубашки, серые галстуки. Жалко, что не негры, – вообще бы колоритно смотрелись. Опа! Лысый красноречиво помахал передо мной пистолетом.

– Это врач? – угрожающе спросил у медсестры Бычара.

– Бери выше, – любезно ответил я. – Заведующий этим отделением.

Опустив руку в карман халата, я незаметно сквозь ткань нащупал Spyderco Civilian – керамбит висел, как обычно, на поясе брюк. Жаль, что до него через халат не добраться. А эти громилы явно занервничают, если я им тут стриптиз начну показывать, расстёгивая халат. Ничего, в крайнем случае как-нибудь да достану. Дурь это, конечно, с ножом на короткоствол идти. Но хоть что-то.

– Резать умеешь? – спросил Лысый.

– И не только, – сухо ответил я. – В чём дело-то?

Он ткнул пальцем в сторону дивана, стоящего рядом с сестринским постом.

– Если не поможешь, голову прострелю – и тебе, и ей, – он указал на Валентину Матвеевну. Старшая схватилась за сердце и побледнела так, что я качнулся к ней, думая, что вот сейчас в обморок и грохнется.

– Будешь угрожать, ни хрена я тебе делать не буду, – зло ответил я, направляясь к дивану. На нём явно без сознания лежала эффектно и богато одетая девушка. Красивой я её бы не назвал – проступала в выражении лица, пусть даже расслабленного, какая-то испорченность. Но это неважно – пациентов мы не выбираем.

– Что с ней? – спросил через плечо.

– В аварию попала, – хрипло сказал Бычара. – Какой-то мудак в неё въехал. Мы его вытащили из машины пристрелить, а он, сука, уже сдох. Со страха, наверное, когда понял, в кого въехал.

– Когда сознание потеряла?

– Да мы уже из машины её такой достали.

– В себя приходила?

– Нет, – ответил уже Лысый.

– Когда авария была?

– Двадцать три минуты назад, – по-военному чётко ответил Лысый, глянув на часы. – Доктор, спаси её. Вижу, херово ей. У меня кореш таким же бледным был, когда ему маслину в брюхо засадили.

Я быстро осмотрел девушку. То, что ей хреново, было видно и так. Зеленоватая бледность и тёмные круги под глазами к признакам хорошего здоровья не относятся. Дыхание поверхностное и быстрое, пульс здорово частит, брюшная стенка напряжена. Синяки на груди и животе уже налились тёмным. Чуть перевернул на бок – сразу же бросилась в глаза припухлость на пояснице. Ясно – и хреново. Кажется, почка.

– Валентина Матвеевна, свяжитесь с оперблоком, срочно нужна операционная. Похоже, тут внутренне кровотечение. Подозреваю разрыв почки. Кровь на полный анализ, группу, гематокрит[4]. Время свёртывания, время кровотечения, протромбин, фибриноген[5]. Найдите мне ассистента.

– Иван Игоревич, так ведь никого нет.

– Совсем? – поразился я.

– Олег Фёдорович и Диана в операционной в утра – ещё не выходили. По плану им ещё минут сорок работать. Сергей Леонидович не мог связаться с дочерью – побежал в её школу.

– А Луканов?

– Сбежал он, – брезгливо поджала губы медсестра. – Как эти вломились с требованием врача, так он по второй лестнице убёг.

– Мудак, – холодно констатировал я. – Интерны в отделении?

– Только двое – остальные тоже ушли домой.

– Зови, пусть опыта набираются, – резко ответил я и рванул в сторону операционной. – Анализы цито[6], и больную в оперблок!

Через двадцать минут я уже сосредоточенно стоял в белом бестеневом свете операционной лампы. Врут те, кто говорит, будто в оперзале пахнет одними антисептиками – есть тут какой-то отзвук, почти не уловимый обонянием, но привычный любому хирургу. Если бы у меня спросили, чем это пахнет, я бы ответил, что болью. И не важно, что сознание одурманено наркозом, телу всё равно больно и страшно.

Девушка лежала на столе ещё более бледная – как будто прозрачная. Признаки раздражённой брюшины сильнее проявили себя – так что я правильно угадал. Артериальное давление ниже восьмидесяти – капельница усиленно заливала препараты, но эффекта пока не было. Пульс скакал от сотни до ста двадцати.

Парень-интерн бодро отчитался по результатам экспресс-анализа – вторая минус, полный анализ в норме – пока ещё в норме, скорее всего, гемоглобин вниз пойдёт. Свёртываемость низкая в компании со странными значениями фибриногена[7] и протромбина. Первое хорошо – всегда проблема с экзотическими группами крови, вроде четвёрки. А вот последнее непонятно – вроде здоровая по виду деваха, ну, не считая аварии. Тромбоциты в норме. Так почему же такой низкий показатель свёртываемости? Но ладно, будем работать с тем, что есть.

Анестезиолог чуть пошаманил – по-другому их работу и не назовёшь, всё по чутью, прикидкам да головоломным формулам, которые больше на магию похожи, чем на науку. Слишком уж индивидуальные организмы у пациентов – что одному на чих, то другому на вынос вперёд ногами. Врач посмотрел на меня и развёл руками:

– Иван Игоревич, готова. Похоже, что наркоз приняла нормально, но затягивать бы не советовал – слишком слаба.

– Тогда приступаю, – кивнул я. – Спасибо.

Срединная лапаротомия. Извини, милая, заживает срединный дольше, шрам видный останется, да вот выбора у меня нет. Надо сразу получить доступ практически ко всем твоим внутренним органам – кто его знает, что у тебя внутри творится, откуда кровь хлещет. Сейчас не до красот и хирургического выпендрёжа. Если просто разрыв селезёнки, то ещё ничего. А если разрыв в почке или глубокое ранение печени, тогда ой – хоть ты и без сознания, но молись.

Разрез сразу мне не понравился – слишком уж сильно кровить начал. Ну нет по срединной линии крупных сосудов, чтобы так лилось. Хотя если свёртываемость снижена… Но не настолько же. Меня начало беспокоить то, что я увижу в брюшине. Через несколько секунд я это узнал – оттуда хлестануло чуть ли не Ниагарским водопадом.

– М-мать, – выругался я. Заработал кровеотсос. Я начал искать причину кровопотери.

– Быстро плазму, – скомандовал я, – и добавьте рефортан, преднизолон во вторую вену Что-то слишком сильно льёт.

Печень выглядела странно – для молодой и здоровой девушки. Нет, не цирроз, не повреждения хронического гепатита. Что-то очень знакомое, но я никак не мог ухватить, где я ещё видел такие характерные изменения. Инфильтрации желчью не наблюдается, а вот сама печень кровила – неприятное диффузное кровотечение. Сдавил сосуды ворота печени – на время решило проблему. Есть пять минут, потом придётся убирать зажим. Надо искать дальше – кровь всё равно поступает. И причина явно не в печени.

Вот оно!

Поврежденная брюшина, а за ней – разрыв артерии почечной ножки. Все вместе и обеспечивали ту Ниагару, что меня поразила при полостном разрезе. Кровь тугими толчками выбивалась из раны. Я быстро стал набрасывать швы. Интерн споро помогал – хорошая хватка у парня, и сам без подсказки помогает. Если не бросит медицину из-за нищенской оплаты, выйдет неплохой хирург. Кровь всё равно прибывала, давление скатилось до шестидесяти четырёх.

– Ещё плазму, – скомандовал я, – и пустите сильнее по вене. Я не успеваю перекрыть отток.

Снова начала сочиться кровью печень. Я глянул на зажим – вроде крепко держится. Но всё равно пора снимать – время на исходе. Откуда крови-то столько?

Дошивая артерию, я устало вздохнул. Кажется, успели. Почку девочка сохранит – не вижу причин для удаления. Убрал зажим с сосудов ворота печени – открывшееся снова кровотечение уже так не пугало, как рана на почке. Аккуратно я стал приводить печень в порядок…

И тут давление ухнуло сразу до сорока, противно запищал кардиомонитор, пульс бодро ускакал до ста сорока.

– Бл…дство, – выматерился интерн, – что ж за х-ня?

Я с ним был полностью согласен, но не было времени что-либо ответить. Такое ощущение, что кровь стала сочиться чуть ли не из самой брюшины.

– Ещё криопреципитата, – крикнул я, лихорадочно перекрывая новые участки кровотечения.

И тут сердце встало. Давление покатилось вниз.

Медсестра вкатила два шприца сразу в трубку капельницы – ноль реакции, последние пики пульса на кардиомониторе стирались ровнёхонькой, чуть-чуть волнистой линией. Анестезиолог достал дефибриллятор – дал разряд, второй, третий. Тело на столе безвольно дёргалось под импульсами.

Ещё укол адреналина.

Три разряда.

– Всё, – сказал я, снимая маску. – Хватит.

И только теперь я вспомнил, откуда мне знаком такой характерный рисунок поверхности печени. Бывает же такое – в пылу операции стираются побочные знания, как будто сознание само решает, что важно в данный момент, а что нет. Хотя даже если бы я и понял сразу, не факт, что мне бы это помогло, что спасла бы догадка умершую девушку.

Я вышел из операционной через пять минут, прямо в заляпанном кровью фартуке. Не люблю выглядеть хирургом-маньяком – всегда стараюсь поаккуратнее работать. Но, видимо, сегодня день такой, что всё через задницу получается. Настроение было соответствующим – хотелось кого-то убить. Желательно в первую очередь новых знакомых с огнестрелом по карманам.

Бугаи сидели, как школьники, – смирно и тихо. Разве что руки не сложили. Подскочили, только меня увидели.

– Ну?! – буркнул Бычара.

– На чём она сидела? – сразу наехал на него я.

– Чо? – попёр представитель до сих пор экзотической профессии «бодигард».

– Не «чо», а на чём она сидела?

Удивительно, но этот вполне себе простой вопрос мигом сбавил градус нахальства у моих новых знакомых.

Лысый угрюмо спросил:

– Тебе-то что?

– А сказать не могли, идиоты? – меня несло, и останавливаться я не собирался. – Вместо того, чтобы махать передо мной пушкой, сказать нужно было, что ваша подопечная конченая наркоманка.

– Да ты знаешь, кто она? – рявкнул Бычара. – Она дочь Коломойского. Вякнешь кому-то, я тебе голову в жопу засуну.

– Не вякну, – равнодушно ответил я. – И никому это уже интересно не будет.

– В смысле? – будто бы испуганно спросил Лысый.

– Девушка умерла, – сухо ответил я. – Сильная потеря крови. При частом употреблении кодеиносодержащих препаратов нарушаются механизмы свёртываемости крови – даже специальные инфузии, что я в неё влил, дела исправить не смогли. Да и от героина такое бывает. Потому и спрашиваю… Сказали бы, что ваша подопечная прожженная наркоманка, быть может, вытянули.

– П…дец тебе! – заорал Бычара, хватаясь за пистолет.

Но Лысый удержал его за руку.

– Стой, Вадим. Если грохнешь доктора, то кто подтвердит хозяину, что мы не при делах? Он же нас следом порешит. Мы ещё хирургу позавидуем.

Удивительно, но столь проникновенная тирада товарища возымела действие. Бычара неловко убрал руку. И хмуро поглядел на меня:

– Ещё увидимся, доктор. Хозяин захочет с вами поговорить.

– Не думаю, – ответил я и, нагло развернувшись к ним спиной, пошёл снимать с себя окровавленный костюм. Дико хотелось в душ и чего-нибудь алкогольно-высокооктанового. Но более всего хотелось, чтобы этот ненормальный день побыстрее закончился. Или хотя бы не принёс более никакого сюрприза.

Вернувшись в отделение, я услышал, как старшая медсестра испуганно визжит. И следом донёсся крик:

– Кто-нибудь! Сюда! Он встал!

В конце коридора из палаты выскочила Валентина Матвеевна, причём с такой скоростью, как будто за ней гнались ромеровские зомби, подвывая: «Мозги! Мозги!»

– Кто встал? – не сдерживаясь, заорал я на весь коридор. – Что ещё случилось?

– Иван Игоревич! Иван Игоревич! – истерические нотки никуда не делись, Валентина Матвеевна подбежала ко мне, вцепилась в плечо. И тут я с удивлением понял, что медсестра от страха еле на ногах держится.

– Кто встал? – уже тише и спокойнее повторил я.

– Труп! – то ли всхлипнула, то ли взвизгнула старшая.

– Пойдёмте глянем, – мрачно проворчал я. И, почти что галантно подхватив под ручку женщину, потащил её к дальней палате. Насколько я понял, именно туда снесли все трупы в ожидании, пока работники морга за ними не придут.

– Валентина Матвеевна, может, вы просто ошиблись?

– Не-ет, – всхлипнула женщина, – я туда зашла проверить. И тут он приподнимается и простыню с себя снимает.

– Может, вы слишком поспешно его в трупы записали? – пошутил я.

– Вы что? – обиделась старшая медсестра. – Как тут ошибёшься? Я же сама с Сергеем Валентиновичем его реанимировала. Разряд давали, адреналин ввели – сердце даже не дёрнулось.

– Извините, Валентина Матвеевна, – повинился я. И вправду, уж кому-кому, а старшей медсестре стоило в этом доверять – с её-то опытом. Мертвого от живого точно бы отличила. Ну, разве что кроме какого-нибудь экзотического случая, вроде летаргической комы. Да и Луканов бы такой глупой ошибки не совершил – педантичная сволочь, не позволяет себе ошибаться. Два опытных человека – и вдруг приняли живого за мёртвого? Странно.

Дверь палаты неожиданно открылась нам навстречу, на пороге показался светловолосый мужчина, завёрнутый в простыню, как римлянин в тогу. Но ногах у него были синие в зелёную полосочку носки, из-под импровизированной тоги выглядывала синяя майка спортивного кроя. Глаза сверкали странным лихорадочным возбуждением.

– Иван Игоревич, доброго дня, – важно поздоровался пациент.

– И вам доброго, Михаил, – кивнул я ему.

Тут Валентина Матвеевна не выдержала и с глубоким вздохом сползла на пол. Я еле успел её подхватить, чтобы не ударилась, и аккуратно уложил на пол.

– Ирина! Аня! Сюда! – рявкнул я на всё отделение. – Валентине Матвеевне плохо!

Ещё раз внимательно оглядел Михаила Тимошенко – он лежал в моём отделении после операции, четыре дня прошло, динамика отличная. Трупных пятен нет, наоборот, румянец на щеках, да и движения резкие, бодрые. На свежий труп никак не похож, как и на классического зомби.

– Что же вы так, Михаил? Зачем Валентину Матвеевну пугаете? – поинтересовался у пациента.

Тот виновато пожал плечами. Помог мне перетащить старшую медсестру на диванчик около сестринского поста. Рядом захлопотали две медсестрички. Впрочем, Валентина Матвеевна быстро пришла в себя, вот только старалась держаться подальше от Михаила.

– Позволите? – я взял его запястье, нащупывая пульс. Ровный, как у абсолютно здорового человека, ударов семьдесят. Даже слишком ровный для человека, который только что очнулся, накрытый простынёй среди покойников.

– Михаил, как вы себя чувствуете? – поинтересовался для успокоения совести.

– Отлично, доктор, – улыбнулся Тимошенко. – Даже лучше, чем раньше.

– Представляете, Валентина Матвеевна сказала, что вы умерли, а сейчас воскресли? – я улыбнулся, втайне радуясь, что хоть какая-то сегодняшняя история закончилась хорошо.

– Так и есть, – кивнул Тимошенко, как-то очень внимательно ко мне приглядываясь.

– То есть? – уже я настороженно присмотрелся к пациенту.

– Я умер. И Господь меня воскресил, – торжественно заявил Михаил.

Рядом опять послышался глубокий вздох. И вслед за ним снова засуетились медсёстры.

– Валентина Матвеевна, – устало сказал я в воздух, – вам ещё не надоело в обмороки падать? Это как бы непрофессионально.

И, повернувшись к Михаилу, спросил раздельно и ясно:

– Вы утверждаете, что умерли? А потом вас воскресил Господь?

Михаил радостно кивнул. И с гордостью во взоре добавил:

– Я должен многое сделать. И потому Он меня вернул.

Я прямо почувствовал, как Михаил сказал «Он» – с очень большой буквы. Вот те раз, а казался совершенно нормальным до сегодняшнего дня. Надо будет завтра вызвать больничного психиатра Деменко – пусть Вадим разбирается с этим «воскресенцем» сам.

– Тогда я поздравляю вас, – пожал руку Михаилу. Спокойствие, только спокойствие, тон доверительный, движения плавные. – Отдыхайте, завтра мы ещё с вами побеседуем…

– Но я хотел уже выписываться, – настойчиво перебил меня Тимошенко.

– Зачем торопиться? Вы сегодня пережили потрясение. Вам нужно отдохнуть. А завтра я вас выпишу, – улыбнулся я пациенту, который выглядел совсем не так, как я его помнил и до операции, и после. Что-то в нём появилось. Пока ещё малозаметное, но всё более и более проявляющееся с каждой минутой разговора. Напор? Уверенность? Или признаки безумия?

– Спасибо, Иван Игоревич, – улыбнулся Тимошенко.

– За что? – поинтересовался я.

– За понимание. Я думал, что придётся всё долго объяснять, а вы сразу всё поняли и уверовали в меня.

– Э-э-э… – я не нашёлся, что сказать, так меня смутило его последнее заявление. Уверовать в него? Мания величия? Начальные признаки шизофрении? Так, без Деменко точно не обойтись. Надо бы его ещё сегодня натравить на этого «ходячего жмура». – Отдыхайте, Михаил. Конечно же, я вас понимаю. Валентина Матвеевна, проводите пациента в его палату?

Тут я поймал перепуганный взгляд старшей и сжалился.

– Ирочка, помогите Михаилу. А Валентина Матвеевна пусть ещё немного отдохнёт.

Медсестра подхватила руку Тимошенко и немного опасливо повела его по коридору.

– Иван Игоревич, – свистящим шёпотом сказала старшая медсестра, – я не ошиблась. Христом клянусь, не было ошибки. Спросите у Луканова. Мне не верите, ему поверьте.

– Да верю я вам, Валентина Матвеевна, – я устало отмахнулся. – И доверяю я вам как специалисту – вряд ли вы просто так ошиблись. Может, это такой симптом неведомой болезни? Впал человек в глубокую кому, вот вы его и приняли за мёртвого. Полежал немного и пришёл в себя. Сегодня уже столько всего навертелось, что я поверю во всё что угодно.

– А адреналин, а разряд? – всхлипнула медсестра.

– Всякое в истории медицины было, – я пожал плечами.

Ужасно хотелось ещё посидеть – всё тело ломило от усталости. Да и морально я жутко вымотался за сегодня. Но плановые больные никуда не делись даже в такой день, да и приёмник работал споро, одного за другим подвозили новых пострадавших. Видимо, сегодня у «Скорой» ударные стахановские сутки. И ещё надо было проверить неожиданную гипотезу – может, не одному Тимошенко повезло.

Через полчаса я выполз из палаты с мёртвыми пациентами – перещупав, переслушав всех по два раза. Нет, ни летаргия, ни глубокая кома, ни прочая экзотика не наблюдались. К сожалению. Люди были бесповоротно мертвы – уже начали проявляться трупные пятна на нижнерасположенных участках тел, помутнели роговицы, да и слизистые оболочки повысыхали. Мертвы, без вариантов. Трупы ничем не напоминали живчика Тимошенко, хотя, по словам Валентины Матвеевны и сбежавшего засранца Луканова, Михаил Тимошенко поначалу был с умершими полностью заодно и ни в чём от них не отставал. Но к финишу с ними не пришёл – дезертировал.

Минут через десять я уселся за посмертные эпикризы. Всё равно эту работу делать надо, а кроме меня сейчас и некому. Медсёстрам не доверишь, Луканов неизвестно где. Да и сегодняшние эпикризы хрен кто напишет. Я и сам не знаю, как их заполнять. Может, написать ту геморрагическую ерунду, что придумали полудурки из Минздрава? Так позориться перед Олегом Даниловичем не хочется. Пусть это и официальная версия, но ведь идиотская. Нет никаких признаков геморрагии у трупов. А значит, у здоровых тем более искать смысла нет.

Ещё два часа ушло на бумажки. Потом я забежал в администрацию, но шеф уже ушёл домой. Да и в администрации мало кто остался – Олег Данилович всех отправил по домам.

Выбравшись из больницы в ясное тепло раннего весеннего вечера, я не спеша прошёл на стоянку к своей машине. Тёмно-синий «фольк» – пусть и не шикарный кабриолет, но мне нравится. Мне в нём уютно, а для меня это самое важное. Вчера я оставил машину около больницы, поехал вместе с Леной. Сегодня пора забирать – и ехать домой.

Лена…

А я так и не связался с её родными.

Неприятно чувствовать себя сволочью. И то, что день такой ненормальный, – совсем не оправдание. Достал телефон, чтобы набрать хоть кого-то из общих знакомых. И с удивлением увидел надпись «Нет сети». Явно сюрпризы дня сегодняшнего никак заканчиваться не хотят. Плюнув и решив, что разберусь со всем этим завтра, я забрался в машину и выехал со стоянки.

Домой я добирался целый час – не ожидал, что встретится три крупных пробки и десятки битых машин, оттянутых на обочины. Кое-где дорогу украшали россыпи искристого стекла, в одном месте даже ещё не успели оттереть кровь с асфальта – и багровое пятно выделялось под ярким светом весеннего, пусть даже и склоняющегося к закату, солнца. Перед подъездом припарковалась «Скорая» – водила устало курил на лавочке, мрачно осматривая окрестности.

Лифт тоже не работал. Но это я никак не связывал с неприятными сюрпризами прошедшего дня. Частенько детище Элиша Грейвса Отиса отказывалось выполнять обязанности и выдавало самые разнообразные капризы, доводя лифтёра до белого каления. А вот жильцы в большинстве своём привыкли. Да и я не роптал. Забежать на восьмой этаж – хорошая гимнастика. Но вот сегодня я бы предпочёл небольшой подарок от современной техники – с радостью бы вознёсся на свой этаж в кабине лифта.

Еле переставляя ноги, я поднялся на все двести ступеней… чтобы увидеть на площадке, около двери соседки врача «Скорой».

– Случилось что? – устало поинтересовался я, протягивая руку. – Я сосед. И тоже врач. Сволочной денёк, правда?

После крепкого рукопожатия молодой врач мрачно сказал:

– Армагеддец, а не денёк. С ног сбиваемся… И везде одно и то же.

– А тут что? – выдавил я из себя остатки любопытства и участия.

– У вашей соседки муж умер. Сейчас оформим и будем забирать. Менты уже уехали – вот уж у кого тоже работы сегодня непочатый край.

– Ужас… – вяло согласился я, отпирая дверь. – Сегодня надо будет зайти к соседке, успокоить хоть как-то.

– Надо, – кивнул врач, подкуривая сигарету. – Сучий день, быстрей бы закончился.

Махнув рукой на прощание, я закрыл дверь и первым делом понёс тело на кухню, чтобы выудить что-нибудь высокооктановое из холодильника. Идти к бару не хотелось, хоть там угнездились напитки повкуснее. В холодильнике можно найти средство два-в-одном – выпить и поесть. Только сейчас я понял, что не ел весь день. Да и утром с Леной только выпил кофе с домашней булочкой.

На кухне меня встретил никотиновый туман и Машка, угрюмо пьющая водку на подоконнике. Думал, что меня сегодня уже ничем нельзя удивить. Но Маша, пьющая в одиночку, – это уж очень круто. Если жена по водке ударила, тогда точно конец света наступил.

Глава 2

Когда речь заходит о судмедэкспертах, почему-то все представляют здорового небритого мужика с бычком в зубах. Именно поэтому, когда перед родственниками покойных появляюсь я, большинство смотрит пустым взглядом. Некоторые раздраженно бросают: «Девушка, ну я же просил позвать патанатома». Поначалу я обижалась, потом веселилась, сейчас все равно. Небритым дядькой мне не стать ни при каких условиях, да и метр шестьдесят роста тоже не слишком поддаются коррекции. Если добавить к этому манеру носиться чуть ли не вприпрыжку, симпатичное лицо и фигуру со всеми нужными округлостями, очевидными даже под бесформенной спецодеждой, реакция людей становится предсказуемой до невозможности.

Если бы не куча отчетов и необходимость иногда общаться с родственниками усопших, моя работа была бы идеальной. Впрочем, огромное количество бумажек – вечная беда любого врача, и по сравнению с докторами других специальностей мне еще везет. «Больные» не скандалят, отвечать по большому счету не перед кем, кроме Бога, которого нет, и собственной совести. Ведь, как известно, патанатом – лучший диагност, он же последняя инстанция. Да и проверками особо не допекают. В последний раз, помнится, проверять пришли по наводке журналистов. Работники местных газетенок то ли перегрелись, то ли не проверили источник, который, судя по всему, решил жестоко подшутить, и разродились разоблачительной статьей. Кто бы мог подумать: местные торговцы фруктами хранят их не где-нибудь, а в холодильниках судебного морга. Подкупить судебных медиков выходит дешевле, чем арендовать холодильники по всем правилам.

Шеф, узнав о цели визита, покрутил пальцем у виска и повел смотреть холодильники. Дело было как раз в разгар лета, а полежавший под кустом пару дней труп пахнет ничуть не лучше подгнившей туши. Проверяющие нервно сглотнули и мигом испарились, отказавшись даже от коньячка на прощанье. Выражения, которыми их потом поминал шеф, при дамах лучше не повторять. Второй раз на моей памяти проверка приходила, когда пошли слухи о том, что мы пускаем трупы на органы. Хотела бы я посмотреть, на какую трансплантацию сгодится почка бомжа, месяц после смерти пролежавшего в подвале. Впрочем, в той комиссии оказались люди вменяемые, в холодильники не лезли. Мол, вы же сами все понимаете: поступил сигнал, мы обязаны отреагировать.

Словом, все бы хорошо, если бы не то, что приходится общаться не только с трупами, но и с живыми людьми. Я в судебные медики-то пошла именно для того, чтобы не иметь дела с больными. К сожалению, хороший врач – это не только светлая голова, но еще и умение принимать людей во всех их проявлениях. По крайней мере, в рабочие часы. То, что хорошего врача из меня не выйдет, я поняла довольно быстро. И выбрала специализацию исходя из принципа «не навреди». Чего тогда стоило прорваться в интернатуру на «судебку», сейчас лучше не вспоминать, но оно того стоило. Нет, с головой у меня все в порядке. А вот с терпением и тактом – не очень. Так что стараюсь лишний раз не встречаться с родственниками покойных. Понятно, трудно сохранять адекватность, потеряв близкого. И все же…

– Девушка, я же просил позвать патанатома.

Ну вот, рабочий день, считай, еще не начался, а уже. Семейная пара, чуть за сорок. У нее заплаканное лицо и погасший взгляд, он держится как человек, то ли не осознавший, что произошло, то ли не желающий в это поверить.

– Меня зовут Мария Викторовна, и я судебно-медицинский эксперт. Чем могу помочь?

Дурацкий вопрос на самом деле. Помочь я могу едва ли, смерть – практически единственная необратимая штука в нашем мире, а в другой я не верю. Но это лучше, чем «Что вы хотели?».

– Вы… вскрывали мою дочь?

– Простите, а как ее фамилия?

Может, я, может, и нет. Криминальных трупов хватает – от «подснежников» до суицидов. За последние два дня было три молодых женщины. Изнасилование и убийство, взрыв и криминальный аборт с летальным исходом. Так которая из?

– Воронцова… Катя, – выдавила женщина. – Вчера вечером тело отдали.

Эту помню. Неопровержимое доказательство того, что всеблагий и справедливый Господь – всего лишь выдумка для слабосильных. Девочке было шестнадцать. В девочку был влюблен мальчик, который ее не интересовал совершенно. Так бывает, и нередко. Только мальчик, как водится порой за юными мальчиками, решил, что это конец света. Сделал самопальную бомбу, навесил на пояс, шахид недоделанный. Напросился на встречу – мол, попрощаться, больше не будет докучать. Обнял напоследок и бабахнул.

– Да, я исследовала тело. Что вас интересует?

– Где ее трусики? – спросил отец.

– Прошу прощения?

– Нам выдали одежду. Все на месте, кроме трусов. Где они?

– Понятия не имею. Возможно, после того, как их срезали, возвращать было нечего.

Как могут выглядеть девичьи трусики после того, как прямо на животе у девушки взорвался заряд?

– Как это вы не имеете понятия, если, как говорите, работали?

– Ко мне на стол тело попадает раздетое. Если хотите, могу поискать санитара, который этим занимается.

– Уж поищите, – процедил он. – Не стыдно на людском горе наживаться?

Отвечать на риторические вопросы не имеет смысла, поэтому я молча развернулась и пошла искать санитара. Не то чтобы я верила, будто он стащил трусы. Просто клиент всегда прав и так далее и тому подобное, а врачи, конечно, убийцы и хамы, и нельзя лишать человека удовольствия в очередной раз убедиться в этом лично.

Искать, разумеется, не пришлось, куда он из секционного зала денется. Идти дольше оказалось: в служебные помещения родственники не допускаются.

– Михалыч, с этой, которую взорвали, ты работал?

Михалычу за шестьдесят, и, кажется, он был здесь всегда. По крайней мере, шеф утверждает именно так, а я работаю здесь слишком недолго для того, чтобы это оспаривать. Пять лет после института – как раз тот срок, за который из личинки врача формируется специалист. С точки зрения обывателя, правда, доктором меня назвать сложно, ну да обыватели на то и обыватели, чтобы иметь единственно верное мнение обо всём на свете.

– Помнишь ведь, что я, – ответил Михалыч. – А что?

– Там родители трусы потеряли. Поговоришь?

– А сама чего?

Я сделала умильное лицо.

– Ну Михалыч, ну миленький, поговори. Я ж опять поругаюсь, ты же знаешь.

– Эх, молодо-зелено, – вздохнул он. И чему вас только учат? Должна будешь.

Я кивнула. Чему учат? Куче всякой ерунды, которая потом забудется сама собой. А вот разговаривать с людьми – нет. Кто-то потом учится сам, а кто-то как я.

Михалыч, вон, безо всякого университета умеет уболтать даже самого агрессивного. Жаль, мастер-классов не дает. Смеется только, мол, любить людей надо, они хорошие, только не все сами это понимают. Может, и так. Только…

Додумать я не успела. Из-за спины раздался крик «Врача!», и я рванула туда со всех ног. Из-за банального обморока Михалыч бы не суетился, навидался. И обмороков, и сердечных приступов. И если он орёт во всю глотку, значит, что-то серьёзное. Из секционного зала через коридор, выложенный кафелем – убьюсь когда-нибудь, поскользнувшись, – туда, где остались безутешные родственники. Впереди маячили спины в белых халатах, кто-то сообразил раньше и бегал быстрее.

Когда я вылетела в холл, над лежащей уже суетились коллеги. Непрямой массаж сердца, дыхание рот в рот, как по учебнику. Вот клинической смерти на моей памяти не было.

Михалыч на миг поднял голову:

– «Скорую» вызывай!

– Что сказать? Сердце?

– Да!

Телефон зазвонил, как всегда, не вовремя. Жавшийся в угол муж умирающей подпрыгнул, я матюкнулась, на миг забыв и про этику, и про деонтологию.

«Вот когда ты помрёшь – похоронят тебя, гроб украсят зелёным венком[8]», – завывал телефон, пока я извлекала его из-под рабочего костюма. Муж на эту песню обижается, ну и пусть его. У меня больше поводов обижаться. Я сбросила вызов – перезвонит, если надо, – и набрала номер «Скорой». «В настоящее время все линии заняты, пожалуйста, подождите».

Попадись мне тот идиот, что первый придумал ставить на время ожидания музыку, – убила бы. Отключилась, набрала снова. «Пожалуйста, подождите».

Цирк, да и только. Полное здание вроде как врачей, а толку – ноль. Впрочем, будь тут хоть сам Гиппократ, широко бы он развернулся со стандартной аптечкой да мешком Амбу, непонятно каким чудом попавшим в укладку?

– Что там? – спросил кто-то.

– Не отвечают.

– Не может быть!

– Звони сам. – Я сунула коллеге телефон, он отмахнулся, достал свой. Я снова набрала номер. Музыка. Да сколько ж можно!

Нет, я всё понимаю. Про врачебные зарплаты мне можно не рассказывать, у мужа-хирурга в расчётке слёзы одни, щедро наше государство несказанно. Про то, какая адская работа у «Скорой», можно тоже лишний раз не повторять. Результат предсказуем: людей не хватает. И если бригаду приходится ждать полчаса, значит, она едет с одного вызова на другой, и появиться раньше просто некому. Но чтобы вот уже пятнадцать минут занято? Что у них там стряслось, умерли что ли все?

– Скорая помощь. – Ну, наконец-то.

– Женщине плохо с сердцем, – знаю, что это не диагноз. Но глазом-рентгеном не обзавелась, диагнозы издалека ставить не умею. Вот вскроем… тьфу ты, не накаркать. – Проводим сердечно-лёгочную реанимацию. Нет, самостоятельного дыхания нет. Пульса тоже. Адрес… Да, судебный морг. Ждём.

Телефон снова подал голос, я снова сбросила звонок. Сменила одного из тех, что был на полу: мне достался мешок Амбу. Два вдоха, тридцать нажатий. Два вдоха…

По-хорошему, нужно подключать мешок не к маске, а интубировать. По-хорошему нужен дефибриллятор, одновременно – катетер в подключичную вену и фармакологическую поддержку. Если бы мы были в больнице, всё бы это нашлось. Наверное. Но мы были в морге, а местным постояльцам реанимация ни к чему.

Меня сменили, отошла к стенке, чтобы не мешаться. Глянула на часы – ещё пятнадцать минут прошло. Потом ещё пятнадцать. «Скорой» не было.

– Хватит, – сказал шеф, наконец. – Всё, понятно уже. Я к её мужу, ты, – палец указал на ближайшего коллегу, – оформляй документы. Уносите.

Чего-чего, а носилок для трупов у нас хватает. В отличие от лекарств.

Не первая смерть на моей памяти – ещё когда студенткой в реанимации подрабатывала, насмотрелась, – а всё равно паршиво. Сходить, что ли, стрельнуть у кого сигарету? Если не превращать в привычку, действительно успокаивает. И позвонить надо… что там муж хотел?

– Ив, привет, звонил?

Вообще-то мужа зовут Иван. Ваня. Но какой он, к лешему, Ваня – шикарный кареглазый брюнет с широченными плечами, вокруг которого девчонки всегда штабелями укладывались. Когда мы начали встречаться, в институте, «Иван» оказалось слишком чопорным, а «Ваня» – совершенно неуместным… тогда я и приклеила к нему эту кличку. Ив. Прозвище, навевающее мысли о Франции… и соблазне. Дела давно минувших дней. А прозвище осталось.

– Да, – голос был недовольным, и я поморщилась. – Домой рано не жди, у меня ахтунг.

И отключился, не попрощавшись.

Я убрала телефон, медленно и бережно, уж очень хотелось запустить о стену. Достал. Обидами на пустом месте, вечной усталостью, которая якобы дает право уткнуться носом в монитор и ничего не делать – можно подумать, я на работе груши околачиваю, – дежурствами, половину из которых выдумывает… А ещё бабами. И находит вечно красивых, но без мозгов. Предпоследняя вон додумалась позвонить с воплем: отдай его, он мой. Мы же интеллигентные цивилизованные люди, давай, мол, ситуацию разрешать цивилизованно. Я не стала уточнять, с каких это пор «цивилизованными» называют попытки решить за взрослого дееспособного мужчину, с какой женщиной ему оставаться. Он что, дитятко малое неразумное? Да забирай, говорю. Только ты всерьез полагаешь, что мужчину можно как телка из рук в руки за рога передать, а он и не взбрыкнёт? Обручальное кольцо у него на пальце, а не в носу, захочет – уйдет. Не уходит? Ну извини, милочка, полагаешь, это мои проблемы?

Мужу я тогда ничего не сказала. Устраивать скандал – противно и бессмысленно, а ничем, кроме скандала, подобный разговор и не закончится. Из десяти пар с курса, поженившихся до окончания института, мы – последние, кто ещё не развёлся. И, кажется, тоже недолго осталось. Жаль.

Телефон зазвонил снова, я снова поморщилась, но ответила. Аня любит потрепаться «за жизнь», то есть ни о чём, абсолютно не принимая во внимание, есть ли у собеседника время и желание говорить. Но всё лучше, чем размышлять о том, что хорошее дело браком не назовут. Или о трупе, который только-только увезли, и «Скорой», что так и не приехала.

– Маш… Кирюша умер.

– О господи… – я прислонилась к стене. – Когда?

– Я утром его покормила… Положила в кроватку, пошла на кухню сама поесть… Возвращаюсь – он тёплый и неживой совсем.

Я сползла по стене, не отрывая трубку от уха. Аня всё звала меня в крёстные, а я смеялась, совсем, что ли, сдурела – атеистку в крёстные звать? Так и не окрестили….

– Маш, в «Скорую» еле дозвонилась. А приехали какие-то с милицией. Протокол пишут. Они что, считают, что это я его сама?

– Мария, всё в порядке?

Я отмахнулась от шефа – правда, всё в порядке, захотелось вот на полу посидеть вместо работы.

– Анечка, они ничего такого не считают. Правда. Просто есть правила. Никто тебя ни в чём не обвиняет.

– Они говорят, в морг повезут, дома не оставят. Я не хочу, чтобы моего мальчика…

– Анечка, милая. Ему не будет больно. Правда.

Ему уже никогда не будет больно.

– Как я его одного с чужими оставлю? Маш, а ты можешь договориться, чтобы меня пустили?

Даже если бы и могла, не стала бы. Понятно, что подруга сейчас не в себе, и всё же, нашла о чём просить.

– Не получится. Есть приказ Минздрава… Сто восемьдесят два, пункт один-восемнадцать.

– Как ты можешь о бумажках говорить, когда тут… – всхлипнула она и бросила трубку.

Могу. Я много чего могу. Ох ты чёрт, ну и денёк, а ведь ещё девяти утра нет.

У служебного входа постоянно дымил кто-нибудь из наших. Раньше, не очень-то церемонясь, курили прямо в прозекторской, но потом там поставили пожарные датчики, на каждую сигарету реагирующие истошной сиреной, – и заядлым курильщикам пришлось перебраться во двор. У кого стрельнуть курево, точно найдётся.

Рядом с крыльцом стояла милицейская труповозка, около неё в компании водителя и милиционера дымил наш эксперт.

– Сигареты не будет? – поинтересовалась я.

– Ты ж не куришь? – коллега тем не менее протянул раскрытую пачку. Я пробурчала что-то невнятное, затянулась. Дым заскрёб горло – потом болеть будет. Ну и чёрт с ним.

– Постой, – до меня только сейчас допёрло, что коллега вообще-то с ночной смены и давно должен был ехать домой. – Ты чего до сих пор здесь?

– Да с вызова ехали. Этим, – он мотнул головой в сторону. – По рации ещё один пришел. Давай, говорят, заедем, всё равно смена ещё не кончилась. Заехали, мать его! – коллега сплюнул. – Вот только-только добрались, на дорогах кирдык, авария на аварии, пробки дикие. Домой пешком пойду. Документы только оформлю.

Я кивала, машинально поддакивая. Что за день такой?

– А тут что? Чего ручки трясутся?

И в самом деле. Надо же, не заметила.

– Да тоже веселуха с утра пораньше. Посетительница умерла.

– Бывают же деньки, ммать… Хрен с ним, пошли работать.

Пошли работать. Что бы ни творилась вокруг, наша работа никуда от нас не денется – до тех пор, пока одним людям будет нужно узнать причину смерти других людей. Хорошо это или плохо – не мне судить. Сейчас – хорошо, можно работать и не думать. Ещё хорошо то, что детские прозекторы есть, в соседнем крыле, и детские трупы на них. Конечно, скажи я про Кирюшу – подменили бы без проблем, а возможно, он бы просто ко мне не попал. И всё же лучше так. Потом протокол почитаю, Аня спросит.

Так, ладно, всё фигня, кроме пчёл, а рыдать на работе неприлично. Оставим до дома. А пока – самоубийца.

Как по мне, подростков с идеями «вот умру, буду в гробу лежать красивый, и все поймут, кого потеряли» нужно приводить к нам в приказном порядке. Чтобы убедились, что смерть красивой не бывает. А заодно посмотрели, что с их телом сделают после смерти. На извлечённый из тела и аккуратно разложенный органокомплекс, от языка до прямой кишки, вынутый мозг. И не слишком эстетичный шов от горла до паха, остающийся после того, как внутренние органы вернут обратно и туда же, в брюшную полость, сложат мозги – чтобы не испортили похороны, вытекая через шов на голове. Смерть мой хлеб, а относиться к трупу, как к объекту изучения, студенты учатся ещё на курсе анатомии. Но тех, кто ищет в ней эстетику, я бы собственноручно привязывала к секционному столу Чтобы полюбовались, эстеты недоделанные.

Сам ли этот мужчина залез в петлю или ему помогли, решать следователю. А моё дело – точно назвать причину смерти. И подробно описать всё, что увидела. Чем я и занялась.

Я дописывала акт судебно-медицинской экспертизы, когда через плечо склонился коллега, дохнув свежим спиртом. Вопреки представлениям обывателей, на работе мы не пьянствуем. Ну, не чаще других. Праздники и дни рождения – дело святое. Впрочем, насколько мне известно, даже у офисного планктона принято проставляться по таким поводам. Спиртяга с утра, да ещё и от Вадима, кафедрального сотрудника, который, вообще-то, сейчас должен бы студентов строить – не иначе как завтра красный снег пойдёт.

– Что делаешь?

– Песни пою. Русские народные, – огрызнулась я. Терпеть не могу, когда повисают за спиной, заглядывая через плечо. Ещё меньше люблю дурацкие вопросы. – Куда студентов своих дел?

– Домой отпустил. Всё равно четверть группы добралась, говорят, город встал полностью.

Странно. Пробки у нас, конечно, есть – где их нет. Правда, приезжие москвичи истерически смеются, слыша что-то вроде «ну, от сих до сих можно доехать за пятнадцать минут, а если пробка – то за час». Но чтобы весь город стоял?

– Шеф сказал, – продолжал Вадим, – пойти к тебе и вместе исследовать любой труп из сегодняшних скоропостижно скончавшихся.

– Вдвоём? Зачем?

– Затем, что есть приказ, который говорит, что в случае сложности экспертного исследования…

– Про приказ посетителям втирай. Какая там сложность?

Он вытаращился на меня, словно на чудо-юдо.

– Ты где была всё это время?

– Работала, если ты не заметил.

– А. Ну да. Ты работала, а мы тут так, мимо пробегали. Оторви голову от бумажек и посмотри по сторонам.

Это верно, когда я о чём-то думаю, ничего вокруг не вижу. Сколько обиженных знакомых пришлось утешать – мол, не специально мимо с каменной мордой прошла, просто задумалась, – не перечесть. Я огляделась. Присвистнула. То, что холодильников не хватает, – не новость, тех, кто не помещается, оставляют в секционном зале. Но столько? После десятидневных новогодне-алкогольных марафонов и то меньше бывает. Между столами, пожалуй, не пройдёшь, не наступив.

– Пойдём, ещё кое-что покажу.

Вадим деловито зашагал в соседнее крыло, туда, где детские прозекторы. Игнорируя вопросы, подвёл к двери трупохранилища. Что может быть такого сверхъестественного в холодильнике? Это только в ужастиках оттуда периодически мертвецы вылезают, а у нас трупы тихие. Вадим распахнул дверь, изобразил галантно-дурашливый жест. Так, похоже, к спирту он не просто приложился. Я шагнула внутрь и вцепилась в косяк.

– Корвалола налить? – поинтересовался Вадим. Голос звучал как будто сквозь вату.

– Откуда столько?

Зрелище наводило на мысли о Вифлееме первого года нашей эры.

– Откуда… Соседний квартал, три садика и одна школа.

– Выброс что ли какой? Так и нас бы накрыло.

– Не знаю. Никто не знает. Я тут одним глазком в интернет глянул – пишут, что дети до трёх лет почти все. Врут, наверное. На то он и интернет, чтобы из мухи слона сделать. Но то, что много… – он придержал меня под локоть, повторил: – Корвалол налить? У меня в кармане лежит.

– Ещё бы валерьянки предложил, – я отступила, закрывая дверь. – Только я не детский прозектор.

Водки бы сюда. Много. Кирюша, значит, всего лишь один из… сотен? Тысяч? Сколько детей до трёх лет в городе с населением в семьсот тысяч? Думать об этом не получалось.

– Так я тоже. Нет, нам взрослых хватит. Скоропостижно скончался – и никто ни хрена не понимает. Поэтому шеф сказал вдвоём. У меня глаз не замылен, а ты патологически дотошна. Может, и углядим что. Не углядим – позовём шефа, пусть сам смотрит.

На самом деле таких разинь, как я, стоит поискать. Муж давно не удивляется, обнаружив ключи от дома в холодильнике или посоленный чай. Именно поэтому на работе я пунктуальна до невозможности – знаю, что если отступлю от правил, непременно забуду что-нибудь существенное.

– Токсикологию на цито послали?

– Естественно. И гистологию тоже по «цито». Только пока результата нет.

Действительно, чего я тут из себя самую умную строю. Анализ крови на содержание токсических веществ – рутинная процедура. Если, как выразился Вадим «никто ни хрена не понимает», логично сделать анализ экстренно. Гистология быстро не придёт, готовить препарат – не один день, но кое-что тоже посмотреть можно.

– А детские прозекторы что говорят? – мы вернулись в секционный зал, я начала натягивать перчатки.

– Пока пишут «СВДС». И тоже ждут лабораторию.

Синдром внезапной детской смерти, значит. Когда причины вроде бы нет, а младенец – мёртвый. Только обычно его ставят у детей первого года… Похоже, педиатры тоже ничего не понимают.

– Этот, – указал Вадим.

– Хорошо. Поехали.

Через два часа – копались очень дотошно, обычно вскрытие проходит куда быстрее – молча уставились друг на друга. Говорить, в общем, было не о чем.

– Зови шефа. Пусть сам смотрит.

Потому что я окончательно перестала что-либо понимать. Ну, полуатрофичные мышцы коренного горожанина, тяжелее сумки с продуктами ничего не носившего и дальше стоянки не ходившего. Ну, грязные легкие, которыми обычно пугают на плакатах о вреде курения, – а на самом деле непременный атрибут всё того же горожанина: автомобильные выхлопы, ТЭЦ и заводы никому на пользу не идут. Атеросклероз, не слишком, впрочем, выраженный. Признаки хронического гастрита. Если брать в целом – классический пример того, что нет здоровых, есть недообследованные. Но таких, как этот мужчина – каждый второй вполне себе живой человек. Так какого ж рожна этот – неживой? Кроме стандартных признаков быстро наступившей смерти, ровным счётом не к чему прицепиться.

Шеф пришел. Выглядел он так, что впору и ему корвалол предлагать.

– Значит, пишем острую коронарную недостаточность, – сказал шеф, выслушав наше не слишком внятное бурчание. – Предварительно. И ждём, когда препараты будут готовы, может, там что увидим.

– А что, токсикология пришла?

Конкретно этого трупа – вряд ли, но он не один такой – вон, все столы заняты, очередь ожидающих вскрытия подвинули.

– Пришла. Чисто.

Шеф вздохнул.

– Всё суета сует. Всё тщета и ловля ветра. У меня коньяк есть. Пойдём, помянем Ниночку мою.

– Внучка? – ахнула я. – И у вас?

– И у меня.

Потом было ещё несколько трупов, заключения по которым можно было писать под копирку, наскоро сделанные гистологические препараты, в которых тоже не нашлось ровным счётом ничего, за что можно было бы зацепиться. Разве что легкий отёк коры мозга – и то, если сильно придираться, пытаясь найти хоть что-то. Потом путь пешком через опустевший город – прохожих почти не было видно, битые машины, сошедший с рельсов и влетевший в столб трамвай, оборванные провода на земле. Заплаканная продавщица в малюсеньком магазинчике, где я купила две бутылки водки, сигареты и палку вареной колбасы. Полбутылки я влила в рыдающую Аню, к которой не могла не зайти. Этого хватило, чтобы подруга уснула, – много ли надо женщине, которая и раньше почти не пила, а с начала беременности и вовсе стала абсолютной трезвенницей.

Потом была дорога домой – всего-то два квартала, недолго. Подъезд, наполненный разноголосым воем: нынешние дома совершенно не звуконепроницаемые. Я через ступеньку взлетела на наш восьмой этаж, ждать лифт не было сил. Плевать, что воздуха не хватает, быстрее закрыться дома ото всех. Вздрогнула, услышав, что из-за соседней двери несётся все тот же надрывный бабий вой. С соседкой мы не то чтобы дружили: порой стреляли друг у друга соль и спички, порой сплетничали, оказавшись в одном лифте. Надо бы зайти. Я на миг прислонилась лбом к двери. Не могу. Вот просто не могу и всё. Позже.

Сбросив обувь, я первым делом рванула к компьютеру. Наушники в моем плеере совершенно не глушат окружающие звуки, а вот для компьютера Ив купил какие-то навороченные, с супер-пупер звучанием, беспроводные. И – что самое главное – позволяющие совершенно отрешиться от мира. Я забросила всю папку с музыкой в проигрыватель – выбирать тоже не было сил – и пошла на кухню. В интернет не полезу. Днём выглянула было с кафедрального компа. Хватило меня на четверть часа.

Ив чего-то задерживается. Может, и хорошо – на кухне шаром покати. Что бы ни случилось в мире, хоть ядерная война, хоть Армагеддон, но пришедший с работы муж должен быть накормлен. Готовить, правда, совершенно не хотелось, но на такой случай заначка есть. Я вытряхнула из морозилки двухлитровый контейнер с замороженным бульоном и второй – с заправкой для борща, свалила два ледяных куба в кастрюлю. Дождаться, когда закипит, и супружеский долг на сегодня можно считать выполненным.

Пока лёд превращался в суп, я уничтожила остатки колбасы. Вот теперь можно и выпить. Ива ждать не буду – непонятно, когда вернётся. У них, наверное, тоже в больнице веселье через край бьёт. Сколько посмертных эпикризов он напишет сегодня? Спрашивать не стану, сам расскажет, когда придёт. Или не расскажет. У каждого врача есть кладбище, которое он носит в душе всю жизнь. И никакой цинизм от этого не спасает. Поэтому незачем расспрашивать.

Я распахнула окно, уселась на подоконнике с ногами, прислонившись спиной к откосу. Дом кирпичный, стены толстые, удобно. Высоты я не боюсь, выпасть – не выпаду, даже если упьюсь в стельку. А если и выпаду – всё равно, после сегодняшнего денька уже ничего не страшно. Налила себе водки – эх, надо было колбасу оставить. Вообще-то у нас приличный бар: мужу пациенты постоянно носят выпивку и конфеты. Что-то, что подороже и повкуснее, приносит домой. Остальное собирают всем отделением и отдают в буфет, нераспакованное. Там буфетчица берет товар за полцены, чтобы потом продать очередным благодарным пациентам. Только вот беда – водки в том баре нет, всё больше дорогие коньяки, а в меня из крепких напитков ничего кроме водки не лезет. Полторы бутылки, конечно, много на меня одну, ну да сколько войдёт. Теперь аккуратно пристроить стопку рядом с боком и закурить. И станет совсем хорошо. Сколько-то там затяжек – стопка. Почти как ИВЛ. Пятнадцать вдохов, три нажатия – так, кажется, учили раньше. Теперь – два на тридцать. Впрочем, какая разница, если всё равно толку никакого.

Бреду по воде, а рядом гуляют рыбы.

Влажно блестят портфелями и чешуей.

Рыбы умеют делать карьеру, по крайней мере, могли бы.

А такие, как я, занимаются полной фигней.[9]

И песенка в тему. Плевать, что окно открыто, и все слышат, как я горланю. Я просто не могу сидеть одна в пустой квартире и в бесконечный раз перебирать сегодняшнее. Родители живы – я позвонила обоим ещё с работы. И больше ничего хорошего.

Мимо меня проплывает косяк макрелей.

Хрен бы с ним – плывёт себе и плывёт.

Тот не достигнет моральной цели,

Кто скажет, что я урод.

Конечно, урод.

Я раздавила окурок в опустевшей стопке, развернулась, спустив ноги в кухню. И увидела совершенно квадратные глаза мужа.

Ну, конечно. В мои привычки не входит сидеть на подоконнике, дымить прямо в квартире и надираться в одиночестве.

– Есть повод?

– Дверь закрой, – сказала я, слезая с подоконника. – Дым в комнаты пойдёт.

– Да там и так топор вешать можно, – впрочем, дверь он всё-таки прикрыл.

– Голодный?

Глупый вопрос: когда мужчина приползает с работы… ничего себе, десятый час! Словом, когда мужчина приползает с работы черт-те во сколько, причём у него на лице написано, что именно с работы, а не с дружеских посиделок или от бабы, и день был не фонтан, сытым он не бывает. Но ритуалы никогда не отличаются разумностью, а эта фраза давно уже ритуал.

– Голодный.

Я поставила на стол тарелку борща, хлеб и сметану. Вытащила из шкафа вторую стопку и водрузила рядом бутылку с остатками водки. Захочет – выпьет.

Ив замахнул стопку и тут же налил ещё. Да, похоже, и у него денек выдался исключительно нескучный.

– Сама чего не ешь?

– Только что, – я устроилась напротив. Давненько мы вместе за столом не сидели: завтракаем порознь, потому что встаём в разное время, обедаем на работе, если обедаем. Ужинаем опять по отдельности: обычно я подаю ужин и ухожу за компьютер. Семейная идиллия, чтоб её.

– Так какой повод?

Вот же настырный. Рассказывать долго и не очень-то хочется. Хочется сидеть на подоконнике, смотреть в небо, слушать музыку и курить. И не думать. Вообще. А муж, похоже, хотел пообщаться.

– Сколько к вам сегодня доехало?

– Не считала. Много. А повод… Праздную своё бесплодие.

Интересно, знает ли Иван про тот аборт? Говорить я ему не говорила, но поговорка про шило и мешок никогда не перестанет быть актуальной. До сих пор не знаю, как мы тогда прокололись, предохранялись ведь. Статистика, черт бы её побрал. А когда я поняла, что это не просто задержка, и высчитала срок родов, то почти и не колебалась. Рожать в самый разгар сессии? Может, и есть такие камикадзе, но не я, спасибо. Да и вообще, тогда я не думала не только о ребёнке, но и о замужестве. Конфетно-букетный период наших с Ивом отношений только-только перешёл в постельный – и на тебе. Решение тогда казалось очевидным. Ивану я ничего не сказала: какой смысл что-то обсуждать, если и отдуваться при любом раскладе мне. То, что ничего не проходит даром, стало ясно позже: когда мы более-менее встали на ноги и решили, что можно и родить.

– То есть?

– Если бы я смогла забеременеть, сегодня бы мы оплакивали нашего ребёнка.

Оказалось, про детей Иван не слышал. Новость эта мужа, похоже, окончательно добила. Тут и одних взрослых-то хватит для того, чтобы захотеть напиться и забыться. Так что он приналёг на водку, старательно догоняя уже изрядно косую меня.

– Ив, ты клинику видел? У нас женщина умерла, из посетителей. Те, кто был рядом, говорят – стояла и просто упала.

– Видел. – Он снова замахнул стопку, уже не закусывая. – Так и есть. Не было клиники. Зрачки огромные стали – и обмякла.

Я начала скатывать хлебные шарики.

– Зрачки – сам по себе не патогномоничный признак. Гибель коры.

Он кивнул.

– А по твоей части что?

– Да в том и дело, что ничего. Налей-ка мне тоже…

Какое завтра будет похмелье… Ну и чёрт с ним.

Иван потребовал подробное описание этого «ничего», я честно пересказала.

– Если хочешь, поехали, проведу на работу, препараты вместе посмотрим.

– Издеваешься? Я сейчас аппендикс от маточной трубы на препарате не отличу, – хмыкнул он. – Узкий специалист подобен флюсу.

Шарики на столе складывались в пирамидку. Этак весь хлеб переведу.

– Если бы дело было в голливудском боевике, я сказала бы, что проблема в каком-то излучении. Интенсивности достаточной, чтобы убить мозг. Отсюда и отёк в коре, минимальный, потому что воздействие молниеносное. Вот тебе и никакой клиники. И никаких морфологических проявлений.

– Злобные инопланетяне с излучателями? – Иван поставил на пол пустую бутылку водки и поднялся к бару. – Коньяк будешь?

– Знаешь же, не люблю. А ты пей, если хочешь.

Он кивнул, вернулся за стол.

– Бред сивой кобылы в тёмную сентябрьскую ночь, – сказала я.

– Инопланетяне, разумеется, бред. Как и излучение. Но, с другой стороны, если разумных объяснений нет, остаются неразумные. Излучение, по крайней мере, выглядит логичней, чем вирус с геморрагическими осложнениями.

– Да какой в пень вирус? Он даже при молниеносном течении морфологию даст. На препаратах что-то будет видно в зависимости от типа, – я махнула рукой. – Впрочем, чего азбучные истины пересказывать… Сам знаешь, не маленький.

– Минздраву это скажи.

– Идиоты. Зомбоящик включим? Мне в такой маразм поверить трудно.

Мы перебрались в гостиную: Ив не забыл прихватить недопитый коньяк. Минут пять я потратила, разыскивая пульт от телевизора, – как засунула куда-то месяц назад, когда кино вместе смотрели, так и забыла. Новостные выпуски на всех каналах оказались похожими, точно близнецы: нет причин для паники, слухи о количестве жертв сильно преувеличены, всего лишь новая форма гриппа с тяжёлым течением, пейте, дети, корвалол, будете здоровы.

– Спите, жители Багдада, всё спокойно, – прокомментировала я выступление министра здравоохранения. – Хоть бы не позорилась, дура, в одну группу элеутерококк с арбидолом мешая.

– А они и есть одна группа: препараты с недоказанной эффективностью, – фыркнул Ив, опустошая очередную стопку.

Сколько ж мы вылакали за сегодня?

– Я имела в виду фармакологические группы.

– Ей-то откуда знать? Образования нет.

– Ну что ты. Экономическое, – я воздела указующий перст. – Экономисты – они ведь всё знают. И как учить, и как лечить. И что эта нынешняя ерунда – грипп с геморрагическими осложнениями. Беда, коль пироги начнёт печи сапожник…

– А сапоги тачать пирожник, – подхватил муж, выключая телевизор. – Классика. Двести лет прошло, а ничего не изменилось. Две вещи бесконечны: вселенная и человеческая глупость, – Ив пожал плечами. – Убедилась? Вернёмся к нашим инопланетянам.

– Это твои инопланетяне. Я говорила об излучении.

– Хорошо. Я тоже об излучении. Гипотеза прекрасно объясняет характер детской смертности: чем меньше возраст, тем меньше устойчивость к внешним воздействиям.

– И ни черта не объясняет расклад у взрослых. Что это за излучение может быть, если куча народа перемёрла, а кто-то рядом и не почувствовал ничего?

– Ну, это хоть какое-то объяснение. Потому что иначе придётся сказать, что господь Бог ткнул наугад пальцем, и кто-то умер. А кто-то нет.

– Или не Бог.

– Или не Бог. – Согласился Ив. – Или не наугад.

– Нет, я не вижу ни одного признака, позволяющего как-то объединить умерших: перебрала все, вплоть до группы крови. Ни-че-го. Разве что у детей какой-то градиент по возрасту.

– А на форум ваш ты ходила? Может, коллеги что нарыли?

– Нет. – Я поднялась, намереваясь включить компьютер.

– Возьми ноут, неудобно из-за спины заглядывать.

Мы разлеглись на ковре, плечом к плечу, уткнувшись носами в монитор. На форуме судебно-медицинских экспертов тема про сегодняшние события нашлась, понаписать там успели не один десяток страниц. Но содержание их сводилось всё к тому же: никто ничего не понимает. Смерти произошли примерно в одно и то же время по всей стране… точнее, по всему земному шару. Если учесть поправку на часовые пояса, выходило, что миллионы людей умерли практически в один миг.

– Не катит излучение, – сказала я. – Чтобы весь шарик разом накрыло?

– Как раз катит. Только не скользить по поверхности, как солнечный луч, а пройти Землю насквозь. Одномоментно. Звезда там взорвалась или что ещё в этом роде.

– Сам-то себе веришь?

– Нет. Интересная была гипотеза, жалко. А на буржуйских сайтах?

В англоязычном интернете тоже не нашлось ничего нового. Разве что там официальные лица не пытались сделать хорошую мину при плохой игре. В большинстве стран объявили чрезвычайное положение. Ведутся исследования, причины происшедшего выясняются. Судя по тому, что в последующее время необъяснимых смертей не произошло, повторения странной «эпидемии» не ожидается. Тем не менее, медицинские службы приведены в состояние повышенной готовности и так далее, и тому подобное. Даже если кто-то и пытался собрать какую-то статистику, информации в свободном доступе не нашлось.

– Глухо, – резюмировал Ив. – Пошли спать, завтра на работу.

– Сейчас, еще ЖЖ гляну.

По-хорошему, надо бы не в «Живой журнал» лезть, а друзей обзванивать. Но… Останавливал тот же страх, из-за которого я не зашла к соседке. Хватило увиденного и услышанного на работе. И Ани с Кирюшей. В очередной раз почувствовать, что происходящее касается не только каких-то там чужих людей, но и меня лично, оказалось слишком страшно. И профессиональный цинизм не спасал. Да и нет его, пресловутого профессионального цинизма, есть лишь не слишком крепко сработанный щит, прикрывающий душу. От стрел, может, ещё сгодится, пулю не удержит, а уж бомбу вроде сегодняшней… Алкоголь, конечно, анестетик, но не всесилен. Я всё-таки потянулась было к мобильному – набрав первый же номер, увидела надпись «сеть перегружена», и, неприлично обрадовавшись, отложила в сторону. Домашний телефон мы давно отключили за ненадобностью: в век, когда мобильники есть даже у детей, городская телефонная сеть выглядит сущим атавизмом, а плату требует регулярно. Не судьба, значит, сегодня. Завтра. А пока – френд-лента.

Терпеть не могу кальки с английского, предпочитая перевод, но «лента друзей» всё же не то. Кто-то и вправду стал другом за несколько лет, кто-то перешёл в разряд хороших приятелей, а кто так и остался пикселями на мониторе. Слухи в сети расходятся мгновенно, куда там пресловутым завалинкам. Может, и мелькнёт что-то дельное. Надежда умирает последней.

И в жутких мучениях.

Потому что кроме единичных постов «я живой» и нескольких «в ближайшее время в сети не буду, занимаюсь похоронами» разумного в ленте не нашлось. Крики о том, что всё это было предсказано то ли Нострадамусом, то ли Вангой, – во мнениях присутствующие не сошлись. Конспирологические идеи разного толка: новый вирус, запущенный злобной военщиной, новый излучатель от той же злобной военщины, происки жидомасонов, нашедших способ истребить русский народ. Побочный эффект большого адронного коллайдера. Космическое излучение. Облако космической пыли. Инопланетяне с излучателями (дочитав до этого места, я начала истерически хохотать), то ли испытывающие новое оружие против землян, то ли таким образом изучающие землян. На этом фоне набившие оскомину цитаты из Иоанна Богослова с многострадальной звездой Полынь и печатью диавола, без которой никто не может ни продавать, ни покупать, казались такими родными, что впору прослезиться. А редкие упоминания официальной версии и вовсе выглядели светочем разума.

– Дурдом, – сказала я сама себе и захлопнула крышку ноутбука. – Ив, ты спишь?

– Нет ещё.

Муж вернулся в комнату.

– Начиталась?

– Ага, – я поднялась, потирая поясницу: затекает, когда на животе читаю. – Темна вода во облацех. И хоть бы одна зараза честно написала: ни черта не понимаю, может, со временем разъяснится.

– Давай я это напишу. Даже зарегистрируюсь ради такого дела. Ерундой занимаемся: переливаем из пустого в порожнее, – он по-хозяйски ухватил меня за задницу. – Пошли спать.

– Спать или спать? – поинтересовалась я. Судя по выражению лица, просто упасть и уснуть муж не планировал. Что ж, почему бы и нет?

– Спать, – Ив снова хлопнул по попе и занялся грудью. – И спать. Вперёд, на полу неудобно.

Вперёд так вперёд.

Отмотать бы время назад, в тот миг, когда секс превратился в супружеский долг. Так разве упомнишь? Сперва сами всё гробим, потом сами рыдаем. А сейчас можно предсказать всё, что случится в следующие полчаса до последнего вздоха. Поцелуи… Одежда… нет, не летит, как когда-то, – сползает на пол. Губы… грудь, ниже… ещё ниже. Теперь моя очередь. Скользнуть губами по животу, вниз, обвести языком головку, забирая в себя, ещё и ещё, пока ладони мужа не толкнут легонько плечи, отстраняя. Принять, качнуться навстречу, поймать ритм. Вперёд-назад, вперёд-назад, туда-сюда-обратно, тебе и мне приятно… тьфу, что за чушь в голову лезет. Успею? Не успею. Ив всегда был хорошим любовником, но когда, подходя к пику, начинаешь размышлять о том, что ложиться в постель с мужчиной, который спит с другой, примерно так же приятно, как садиться голой задницей в общественном туалете… Вот теперь точно не успею, можно расслабиться и получать удовольствие. Вздрогнул, несколько неровных движений, замер. Всё.

– Было?

А если я скажу нет, что тогда? Будем вымучивать оргазм? Да-ёшь ор-газм, шай-бу, шай-бу… А пошло оно всё. Коньяк, что ли, добить?

– Ага. Мыться пойду.

«Do you believe in life after love[10]», – крутилось в голове. И чего эта песня привязалась, я же не слушаю Шер?

Холодная ванна под ногами, слишком горячая поначалу струя душа. Что-то плохо стал регулироваться, надо смеситель менять. Доделать, что ли, то, что Ив не закончил? Руки есть, душ есть, дел на пол минуты. Не буду. Не хочу. Не сегодня.

Я свернулась на дне ванны и расплакалась.

Глава 3

Утро добрым не бывает. Добравшись до работы, я поняла это особенно отчётливо. К тому, что «койко-мест» в холодильнике не хватает, не привыкать: когда строили морг, людей в городе жило раза в два меньше, чем сейчас. К трупам на полу секционного зала тоже – а куда их девать, если в холодильник не влезают, а столы нужны для работы. Но когда окрестности служебного входа напоминают батальное полотно, становится немного не по себе. Труповозка, что подъехала прямо передо мной, оказалась забита чуть ли не доверху и санитары сбились с ног, не успевая оформлять и заносить покойников. А уж когда я, переодевшись, зашла в секционный зал…

– Доброе утро, Мария, – шеф невозмутимо, словно бы не услышав мою тираду, повернул голову. – Полностью разделяю твоё мнение.

Шеф у секционного стола – редкое явление. Обычно он занимается только сложными вещами. Вроде того случая, когда мужчину намотало на вал, и мы всем бюро соображали, как же описать то, что нам привезли.

– Сколько?

– Когда меня вызвали… где-то около полуночи, навезли под две сотни. К утру прибавилось. Я написал докладную с просьбой не проводить судебно-медицинское исследование вчерашних «скоропостижно скончавшихся», но ответа пока нет. Трупы везут.

Я снова прочувствованно выругалась. Если учесть, что обычно у нас выходит два-три трупа на одного эксперта за смену, объёмы предстоящей работы впечатляли.

– Мария, – в голосе шефа мелькнуло неодобрение. – Будучи солидарен по существу вопроса, осмелюсь напомнить: ты всё-таки леди.

– Леди не потрошат трупы, – хмыкнула я. – Не знаете, сколько всего?

– Наши статистику пока не дали. Зарубежная тоже пока собрана не слишком хорошо, думаю, точных цифр раньше, чем через месяц, не дождёмся, если дождёмся вообще. То, что есть, варьирует по городам, но в целом получается пятнадцать-двадцать процентов взрослого населения. Плюс дети – среди них однозначно выживших меньше умерших.

– Сколько-сколько? – выдохнула я.

Шеф подхватил под локоть.

– Маша?

– Сейчас, – я отстранилась. – Все нормально.

Всё просто замечательно. Только вот дышать темно и воздуха не видно. Я опустилась на корточки, сцепив руки на затылке, – преодолевая сопротивление мышц, разогнула шею. Быстрый и надёжный способ обеспечить прилив крови к мозгу, чтобы избежать обморока. Пару раз приходилось пользоваться. Если уж дожила до своих лет, ни разу не уподобившись изнеженной барышне былых времен, то и начинать не стоит. Медленно выпрямилась.

– Это десятки тысяч только в нашем городе.

– Да. Присядешь?

– Нет. Всё нормально, – повторила, как заведённая. – Все… нормально…

Осмыслить это было невозможно.

– Шеф, – сказала я, на миг забывшись. – Прошу прощения. Олег Афанасьевич…

– Да ладно, чего уж там, – усмехнулся он. – Как будто я не знаю, как вы меня зовёте.

– Прошу прощения… вы ничего не перепутали?

– Я бы очень хотел перепутать. Нет. Можно понадеяться, что у нас, как всегда, всё не как у людей, и статистика окажется другой. Но, судя по тому, что я услышал, сделав несколько звонков… Боюсь, как бы на самом деле всё не оказалось ещё хуже.

– Ясно. О причинах что-то говорят?

– Пишем «острая коронарная недостаточность» плюс сопутствующим – грипп.

– Ох ты ж ёпрст, – я осеклась, вспомнив замечание про «леди». Какая я леди, к чертям собачьим? Оно и к лучшему, леди – создания прекрасные, но исключительно декоративные. Тем не менее, выслушивать очередной выговор не хотелось.

– Мария, мы же взрослые люди. Всё понятно, чего уж там.

– Угу, – буркнула я. – Противно.

Шеф промолчал. Я сняла с вешалки пластиковый фартук.

– Олег Афанасьевич, а где все?

Он взглянул на часы, такие же стерильно-белые, как и кафель, на котором они повешены.

– Ещё десять минут до начала рабочего дня. Один детский прозектор уже работает, там, в соседнем крыле. Санитары тоже работают. Сейчас новых примут – будут одевать и укладывать тех, что я ночью вскрыл.

– Вы не ложились?

– Хоть какая-то польза от бессонницы. Да и не могу я дома. Женщины плачут… – он вздохнул. – Двое позвонили и попросили свои законные три дня на похороны близкого родственника. Думаю, примерно к обеду они сообразят, что всё равно осмысленно заниматься похоронами нынче не выйдет.

– Почему?

– Подумай.

Я подумала. Крепкое словечко вырвалось само. Шеф сделал вид, будто не заметил.

– Если сами не приедут, я их вызову. А потом задействую свои каналы, чтобы помочь с похоронами. У тебя кто-то есть?

– Подруги сын. Четыре месяца было… Может, и без меня справится, но если что – попрошу помощи.

– Хорошо, буду иметь в виду. Докладную, как я уже говорил, написал, но не уверен, что подействует. Трупы везут. Согласно закону, к нам должны привезти всех, а мы должны всех исследовать. Так что придётся как-то справляться с этим потоком.

И с ворохом бумажек, сопровождающих этот поток. Похоже, надо будет здесь поселиться. Формально сроки проведения судебной экспертизы не ограничены, определено лишь, что в течение суток после установления причины смерти должно быть выписано свидетельство, а тело выдано родственникам. Но во что превратятся все эти трупы без холодильника через недельку… если родственники покойных не возьмут нас штурмом до того.

– Вадим скоро должен студентов подогнать, – продолжал шеф. – Какая-никакая, а помощь. И придётся поработать сверхурочно.

– Да я уж поняла, – пробурчала я. – Чувствую, в ближайшее время от скуки мы не умрём.

Студентов оказалось трое. Маловато, но, учитывая вчерашний денёк, удивительно, что и эти до кафедры доехали. Вадим вскрывал труп, подробно объясняя, что к чему, студенты жались друг к другу, почти не задавая вопросов. Странно. Обычно к пятому курсу народу море по колено, а сфотографироваться с органокомплексом в руках едва ли не дело чести – будет чем шокировать приятелей. То ли события, напоминающие дурдом, подействовали, то ли трупов многовато для неподготовленной психики. Впрочем, мне-то что за дело? Своих забот хватает.

Я как раз закончила с описанием, когда Вадим подвёл длиннющего парня с рыжими вихрами, торчащими из-под колпака.

– Вот тебе подмога. Отпустить я их должен в одиннадцать пятьдесят.

– Ясно, – я перевела взгляд на студента. – Как зовут?

– Вася.

– «Вася», – передразнила я. – Вы доктор, привыкайте. Василий?..

– Иванович.

Да уж, повезло парню. У родителей явно было извращённое чувство юмора. Тем не менее.

– Лечебник?

– Да.

– Я так понимаю, Василий Иванович, теорию вы знаете. Того, что сейчас показал преподаватель, вам хватит для самостоятельной работы или лучше повторить?

– Лучше повторить.

– Хорошо. Давайте так: я работаю, вы рассказываете, что видите и как бы писали протокол. Ошибётесь – поправлю. После этого, пока я работаю со следующим, вы заполняете документы. Я проверяю то, что написали, и пока пишу новый акт, вы вскрываете следующего и описываете. Будут вопросы – зовёте меня. Понятно?

Он кивнул.

– Вот и славно, – я глянула на его руки, поморщилась. – Перчатки у вас дрянь, возьмите нормальные вон в той коробке, и приступим.

Студент оказался толковым, вскрытие провёл честь по чести. Медленно, правда, пока он с одним возился, я с двумя управилась, но всё помощь.

– А можно я останусь? – спросил он, глядя на часы. – У нас потом лекции по социальной медицине и стоматологии. Скука смертная.

– Здесь веселее, что ли?

– Здесь я помочь могу, а не дрыхнуть две пары. Видно ведь, что рук не хватает.

– Пусть остаётся, – вмешался шеф. – Работы, и правда, непочатый край.

Что ж, пусть остаётся. Хотя по большому счёту наши усилия сейчас можно сравнить с попыткой вычерпать океан чайной ложной. Тридцать-сорок минут на труп, ещё двадцать – на оформление акта, ту его часть, что можно написать, не дожидаясь лабораторных исследований. Итого – если шеф не пробьёт разрешение не вскрывать вчерашних, через несколько дней мы будем завалены подгнивающими трупами. А то, что пробьёт, – сомнительно. Чиновники от медицины руководствуются не здравым смыслом, а некими высшими соображениями. Например, «как бы чего не вышло» или «задница у меня одна». Теоретически, они правы, под шумок можно много чего наворотить. «Приспать» ненужного ребенка. Помочь зажившейся на этом свете бабульке покинуть бренный мир, чтобы освободить жилплощадь. Раз и навсегда решить проблему с надоевшим супругом так, чтобы не делить совместно нажитое имущество. Но никакие высшие соображения не изменят главного: исследовать все тела мы не в состоянии. И при таком темпе работы, как сегодня, проглядеть причину смерти – раз плюнуть.

– Мы тоже останемся, – вмешалась девушка. – Какая уж тут стоматология.

Шеф глянул на часы.

– Хорошо. Только, доктора, не обижайтесь, но сперва побудете на побегушках. Сейчас мы скинемся, смотаетесь в магазин, тут через квартал. Поднимемся на кафедру, пообедаете с нами. Потом продолжим работать.

– Война войной, а обед по расписанию? – хмыкнула девушка.

– Да. Если хочешь, чтобы мозг служил тебе верой и правдой, его нужно кормить. Тем более, когда война.

Пока студенты бегали, я звякнула Иву, предупредила, чтобы домой не ждал. Душ в здании есть, переночевать можно на кафедре. Судя по тому, что я слышала краем уха во время работы, ни шеф, ни Вадим домой тоже не собирались. Тем более что шеф обещал доплату за сверхурочные часы. Если обещал, значит, сделает всё честь по чести.

Трупы везли. Милиция, похоже, додумалась до «оптимизации». Вместо того чтобы выезжать на каждый труп по очереди, везти к нам и возвращаться обратно, сортировала вызовы по домам и загружала машину сразу и до победного. «Скорой» не было ни разу – видимо, им не до трупов, разгребают вызовы, а то, что их должно быть много, – несомненно.

Муж тоже не собирался сегодня ночевать дома. А может, и не только сегодня. К ним тоже везли и везли, вчера – пострадавших в авариях, возникших из-за внезапной смерти водителей. Сегодня – тех, кого не довезли вчера, плюс обычный контингент. Человеческому телу не прикажешь отменить острый аппендицит из-за того, что вокруг дурдом. В общем, Иву оставалось только посочувствовать: живые больные бывают крайне невыносимы, а когда их очевидно больше возможностей врача – невыносимы вдвойне.

Ближе к вечеру – студентов мы уже отпустили, но официальный рабочий день ещё не закончился – позвонила Аня. Попросила взаймы. На похороны. Ничего странного, погребение – удовольствие дорогое, даже если экономить. А с тех пор, как отец её ребенка растворился в неясных далях, с деньгами у Ани было не очень. Не голодали, но и не шиковали особо, а уж откладывать на чёрный день и вовсе не получалось.

– Маш, они только за гроб просят пятьдесят тысяч.

– Сколько? Ты что, собираешься заказать гроб красного дерева с наворотами?

Бестактно, конечно, так говорить, и похороны близкого – личное дело. Но…

– Нет. Говорят, это самый простой. – Она всхлипнула. – Маш, я бы продала что-нибудь, но нечего…

– Гони их в шею. Самый простой гроб столько стоить не может. Что за агентство?

– Не знаю. Позвонили сегодня с утра, говорят, мы знаем, что у вас горе, поможем… Маш, думаешь, мошенники? Откуда они знают?

Может, и не мошенники. У ребят из ритуальных агентств прикормленные люди везде. Начмед поликлиники, подписывающий свидетельства о смерти. Или поменьше сошка, через которую проходят подобного рода документы. Человечек в милиции, знающий, куда сегодня выезжали на трупы. Вариантов много, не согласится один – найдут другого. Тем более, что чаще всего соглашаются: на то, что платит государство, сыт не будешь, а тут копеечка, и вроде как ничего дурного не делаешь. Родственники и впрямь частенько растеряны, совершенно не зная, куда обращаться.

– Они и визитку оставили. И прайс-лист, тут телефоны есть, – она назвала номер.

Номер я не знала, но посмотреть список недолго. Так или иначе, с нами работают все агентства, что есть в городе. Или мы с ними, не разберёшь. В наши обязанности входит установить причину смерти и выдать тело, обмытое, одетое и в гробу, причем гроб предоставляют родственники. Вот тут-то и подключаются ритуальное агентство. Вообще-то при нашем бюро конторка работает, где все мы на полставки числимся, – в подготовке тела к погребению есть нюансы, для решения которых существует отдельный прейскурант. Мало кто хочет, чтобы близкий, погибший, скажем, в ДТП, лежал в гробу с месивом вместо половины лица. Или начал разлагаться, не дотянув до похорон. Или… да мало ли, этих нюансов? Словом, мы получаем приличную прибавку к зарплате, ритуальщики – свою прибыль, государство – налоги, родственники – покойника в лучшем виде. Все довольны. Но поскольку иногда родственники заказывают гроб в «левом» агентстве – все их мы, так или иначе, знаем. Телефон был настоящий. Агентство при кладбище. Я перезвонила Ане, посоветовала договариваться с ними о месте на кладбище, катафалке и прочем, а с гробом я разберусь.

У двери, ведущей в помещения ритуальщиков, стояла толпа. В том самом состоянии озверевшей очереди, знакомом всякому хоть раз бывавшему в присутственных местах. Я сунулась было внутрь, дорогу тут же преградила тётка в черном.

– Куда?

– По делу – я попыталась обойти, но баба встала насмерть.

– По какому?

– По важному.

– Все стоят – и ты постоишь. Нашлись, тоже, белые люди.

– Постою, – кивнула я. – С превеликим удовольствием, отдохну хоть. Только скажите на милость, пока я тут стою, кто будет вашими покойниками заниматься? Пушкин? Или свидетельства о смерти сами напишутся?

Это в деревне на самый крайний случай покойника можно за оградой кладбища похоронить, а то и вовсе в саду закопать. В городе без бумажки никуда не денешься.

– Быстро только, – проворчала тётка, отступая.

Я шагнула внутрь, в комнатушку, оборудованную под лавку, протолкалась к прайс-листу, судя по виду – только сегодня приклеенному вместо старого, присвистнула. Ай, молодцы, до чего быстро сообразили! Препираться с огрызающимся продавцом бесполезно, он ничего не решает, продавить директора я, наверное, не сумею. Вот ведь незадача: столько народа перемёрло, а всякая дрянь жива-живехонька. Придётся к шефу обращаться. Обещал помочь, значит, сделает. Рычаги для того, чтобы надавить на агентство, у него есть.

Шеф был в кабинете, как и все наши, собравшиеся попить чайку и отдышаться. Там же оказались те двое, что брали выходные для похорон.

– С гробами я решу, – сказал шеф. – С транспортом сложнее: катафалк у них всего одни. Кто платит, тот и заказывает музыку.

– Скинемся, грузовик арендуем, – отмахнулся коллега. – С могильщиками что делать? Техники копать не хватает, вручную разве? Ни за какие деньги договориться невозможно, я пробовал.

Шеф кивнул.

– Я думал, дворника-таджика попрошу друзей подогнать. А он тоже…

– Сами выроем, – вмешалась я. – Вас здесь двое взрослых сильных мужчин…

– Почему двое? А я? – вскинулся Вадим.

– Обижаешь, Мария.

– Прошу прощения. Четверо сильных мужчин, ну и я в деревне выросла, лопатой махать умею. Выроем. Только, Олег Афанасьевич, при всем уважении…

– Действительно, – снова подал голос Вадим. – Не надо вам. Всё-таки руководитель руководить должен, а не ямы рыть.

– Так и скажите: стар стал да немощен, – шеф, поморщившись, потёр левое плечо. – Спорить не буду. Поможете?

Мы нестройным хором подтвердили: поможем.

Шеф заночевал в кабинете, комнатушку дежурного эксперта – всё равно ночь по городу мотаться – уступили мне, мужчины устроились в помещениях кафедры, сдвинув столы в классе. Сколько спала – не засекала, отключилась, не раздеваясь, и проснулась, когда совершенно зелёный дежурный эксперт зашёл в комнату. Из краткой, несвязной, но крайне эмоциональной речи кое-как удалось выудить, что хоть и ездили с милицией только на очевидный криминал, но всё равно это чересчур для одного. Особенно, если учесть, что среди милиционеров треть личного состава выкосило.

– Брешешь, – не удержалась я.

– Они так говорят. А «Скорая» вообще говорит, что у них чуть ли не половины нет.

– Брешут.

Потому что поверить в это – проще сразу застрелиться. Современный город без милиции и «Скорой»…

Шеф подтвердил – преувеличивают. Но ненамного. Так называемые помогающие службы пострадали от неведомой напасти куда сильнее, чем в среднем по популяции. Впрочем, официальной статистики до сих пор нет.

Трупы везли.

Студенты по расписанию не появились. Вадим позвонил в деканат – оказалось, старшие курсы сняли с учёбы в поликлиники и на «Скорую». Раньше так делали на пике эпидемии гриппа, и то не каждый год. Сейчас, похоже, работать действительно некому.

Судя по доносившимся из дальних помещений крикам, среди посетителей то и дело начинались скандалы. Посовещавшись, мы решили: экспертам к родственникам не ходить. Некогда. Раз уж санитары в любом случае будут с ними общаться, пусть они и отдуваются. Им тоже некогда, но, по крайней мере, младший медицинский персонал имеет право сделать лицо кирпичом, мол, ничего не знаю, от меня ничего не зависит. К обеду даже непробиваемый, казалось бы, Михалыч начал смолить одну сигарету за другой и огрызаться.

Какая-то бойкая тётка умудрилась неведомым образом прорваться в секционный зал – и кулем осела у стеночки. Нянчиться с ней никто не стал: положили на каталку, вывезли в помещения для посетителей и сдали на руки мужичку, назвавшемуся мужем. Тот, вместо того чтобы лупить супругу по щекам или что там делают граждане, приводя в чувство бессознательного родича, начал хватать санитаров за рукава и громким шёпотом предлагать деньги. Чтобы кого-то там, фамилию санитар не запомнил, вскрыли без очереди. Санитар послал мужичка по всем известному адресу правда, вернувшись, про предложение рассказал. Маршрут предполагаемого путешествия мы одобрили. Было дело, я и сама за такие вещи деньги брала, не стесняясь, – если уж родственникам горит похоронить тело непременно на третий день после смерти или вообще в те же сутки до восхода солнца, пусть оплачивают сверхурочную работу. Да и коллеги подобным не брезговали, если уж начистоту. Но выбирать между богом и маммоной банально не было времени. Поди найди в этом бардаке «внеочередной» труп. Тем более что все они сейчас «внеочередные».

Санитара отправили обратно, оторвать со стены прейскурант на дополнительные услуги – жаль, что поздно сообразили, надо было ещё вчера это сделать. Через полчаса после того, как сняли прайс, примчался директор агентства, размахивая пачкой квитанций. Директора вежливо послали возвращать деньги. Никто из нас не бессребреник, но некому и некогда заниматься мытьём и укладкой волос, посмертным макияжем и прочим и прочим.

– Конвейер, мать его всяко-разно, – проворчал Вадим, наблюдая, как один труп на секционном столе заменяет другой. – Я-то, дурак, думал, что все повидал.

Шеф оторвался от протокола, в который раз помассировал левое плечо. Не нравился мне этот недавно появившийся жест, совсем не нравился.

– Главное, совершенно бессмысленный. Не исследование, а профанация. Разве что статистику собрать, да и то…

– Ничего пока не слышно?

– Пока нет.

А хотела бы я покопаться в собранных результатах. Отсортировать, взять статистическую программу помощнее и попытаться выявить закономерности. Ведь не может же быть так, чтобы их не было вовсе? Что могло одномоментно убить каждого пятого, не задев тех, кто рядом, и не оставив следов? Если разберутся, что к чему, чую, напишут не одну диссертацию. Впрочем, будет ли кому писать? До тех пор, пока неизвестны причины, невозможно быть уверенным в том, что непонятное воздействие не повторится снова. И снова. И так, пока воздействовать станет не на кого.

Ещё один вопрос – только ли людей задело? На животных до сих пор никто внимания не обращал, не до них. Но если окажется, что не было ни массового падежа скота, ни заметного количества трупов диких животных, то выходит совсем странно. Дохлых кошек и собак я на улицах не видела. Значит ли это, что их нет? Надо выйти в сеть с кафедрального компьютера, поискать информацию о животных…

– Маш, тебе плохо?

– А? – нашла время про интернет думать. Работать надо.

Михалыч опёрся о стол, подавшись в мою сторону.

– Я несколько раз повторил, что всё готово, можешь работать, а ты стоишь со стеклянным взглядом и ножом в руке и молчишь.

– Задумалась, извини, – так, крышка черепа вскрыта, мозг вынут, органокомплекс подготовлен, и в самом деле можно работать. Если бы не санитары, которые делают черновую работу, возиться бы с каждым трупом вдвое дольше.

– Точно всё нормально? Я пошёл? – он мотнул головой в сторону подсобных помещений, где тела приводили в божеский вид и уносили родственникам.

– Да, спасибо.

Работаем. Там, в городе, ещё тысячи трупов, которые вот-вот начнут разлагаться. И которые нельзя похоронить без свидетельства о смерти, а свидетельство не выдадут без исследования. Невозможно вычерпать море, но придётся. Расскажи кто пару дней назад: судебный медик, вкалывающий сутками, словно врач фронтового госпиталя, – посмеялась бы от души. Сейчас было не до смеха.

Ближе к ночи шеф разогнал по домам всех, кроме дежурных, иначе, по его словам, назавтра все мы будем никуда не годны. Возражать никто не стал, даже для приличия. Всё равно трупы везли быстрее, чем мы работали.

Я ехала в полупустом – как всегда в это время – автобусе стоя, чтобы не заснуть. Радио у водителя вместо традиционного «шансона» издавало какое-то монотонное бухтение. Я прислушалась: речь патриарха. Складно говорит. Година тяжелых испытаний, благодать во Христе, утешение в вере для тех, кто остался, смирение и покаяние. И ещё много таких же выспренних, но на самом деле ничего не значащих слов. Не нужно мне ваше утешение, засуньте его себе куда подальше. Мне нужны силы и трезвый разум. Мне, Иву с коллегами, безымянным ментам, разрывающимся между вызовами, – нервы у людей на пределе, и там, где раньше был обычный скандал, сейчас дело доходит до убийства. Не думаю, что потерявших близких утешит призрачное обещание лучшей доли на небесах для тех, кто ушёл. Впрочем, кто их поймёт, этих верующих. Ив называл себя православным, но на моей памяти в церкви он был от силы раза три, и то во время сессии, так что не считается. То, что людям хочется верить в справедливого всемогущего и мудрого отца, очевидно. Только боги у них выходят под стать им самим. Боги Олимпа были жестоки, эгоистичны, коварны и проявляли внимание к смертным разве что из-за нелепого каприза или похоти. И, чаще всего, то внимание смертным выходило боком. Бог ветхого завета, на мой взгляд, смахивает на параноика, начисто лишенного этических ориентиров. Добро – это когда я угоню чужих коров, зло – когда угонят у меня. Бога нового завета я откровенно не понимала. Не люблю насилья и бессилья, как сказал теперь уже классик. А то, что люди творили его именем, и вовсе выходит за пределы разумного. Верьте во что хотите. Но не лезьте со своей верой к непричастным.

– Недоговаривает Святейший Владыка, – сказала сидящая рядом женщина. – Жалеет нас, грешных. А надо бы без жалости сказать, что кара это за грехи.

Я окинула её взглядом: длинная юбка в катышках, годная разве что на половую тряпку, платок по брови. Всё понятно. Странно – молодая, не старше меня.

– А то как Господь длань карающую простёр, так сразу в церковь побежали – не протолкнуться. Раньше надо было думать.

Ну да, четырёхмесячный Кирюша, несомненно, успел нагрешить в этой жизни так, что ничего, кроме смерти, не заслужил.

– Живут в блуде, вот у них Господь детей и отобрал. Развратничают, чревоугодничают, гордыню свою тешат, а потом удивляются, что Бог покарал.

Я старательно уставилась на собственное отражение в тёмном окне. Не надо связываться с фанатиками. Не убедишь, а себе настроение испортишь.

– Вот у меня, слава Господу, все родственники живы, и у мужа. А всё потому, что праведно живём.

Очень хотелось спросить – что ж вам, таким праведным, Господь деток не дал? Или вы друг с другом не спите? Так ещё апостол Павел велел супругам не уклоняться друг от друга. Но сказала другое.

– Гордыню тешишь, сестра. Как тот фарисей, о котором Господь наш проповедовал.

Не удержалась, нервы ни к чёрту. Жри, сволочь. Со мной ты поспоришь, а с Заветом? Как ни странно, писание я знала хорошо, слишком хорошо для атеистки. Книгу, на которой выросла вся европейская культура, знать просто необходимо, иначе большая часть этой культуры пройдёт стороной. Но именно изучение первоисточника отвратило меня от веры раз и навсегда. Я не хочу верить в такого Бога.

– Сказано в писании, – продолжала я. – Два человека вошли в храм помолиться: один фарисей, а другой мытарь. Фарисей благодарил Господа за то, что он не таков, как все остальные, пришедшие в храм.

Память у меня хорошая: первые три курса мединститута разовьют прекрасную память у кого угодно. Жаль только, застревает в ней большей частью ненужная дрянь, вроде этого. Книги могу цитировать страницами, зато запомнить телефон не в состоянии.

– Мытарь же говорил: «Боже! будь милостив ко мне, грешнику» И сказал Господь, что мытарь пошёл оправданным в дом свой, не то что фарисей. Ибо всякий, возвышающий сам себя, унижен будет, а унижающий себя возвысится.

Автобус подкатил к моей остановке, распахнул двери.

– Не уподобляйся фарисею, – усмехнулась я напоследок. – А то Господь может и не простить.

Настроение оказалось испорчено окончательно. Нет, в Сеть не полезу. Чёрт с ней, с информацией, никуда не убежит. В душ, позавчерашний борщ, и спать.

Утром оказалось, что транспорт ходит кое-как. Проторчав на остановке четверть часа вместо привычных трёх-пяти минут, я чертыхнулась и потопала пешком. Автобус догнал на середине пути, пришлось пробежаться. Тем не менее, на работе я появилась за час до начала рабочего дня, ничуть не удивившись тому, что все оказались в сборе. Ясно же: работы выше крыши. ДТП, несчастные случаи, суициды, убийства… То, что раньше было чрезвычайным, за последние три дня превратилось в обыденность. Ничто не вернётся на круги своя, это очевидно, но о будущем думать не хотелось. Век расшатался, но скверней всего то, что рождённый его восстановить едва ли найдётся.

– Марья, – окликнул Вадим. – Вечером на кладбище едем. Ты в чём пришла – нужно домой завезти переодеться?

– Нет.

Джинсы, водолазка, кроссовки. Сойдёт. Белый халат быстро отучает модно одеваться – к чему, всё равно никто не увидит. Тем более, когда на работе каждый раз полностью меняешь верхнюю одежду на безликую и бесформенную.

– Лопаты есть? – поинтересовалась я.

– Есть. Вчера до ночи по городу мотались, искали – думали уже, не найдём. Ещё надо как-то кресты достать. Хотя бы самые простенькие. Памятники потом, когда земля осядет.

Да, ближе к осени памятники тоже станут страшным дефицитом. Как по мне, покойникам совершенно всё равно, лежать ли под простым деревянным крестом или под китчевыми ангелами, скорбно обнимающими каменную плиту с именем и портретом. Но живые умудряются меряться размерами, даже хороня мёртвых. Или пытаются искупить то, что не дали живым, не жалея последнего для умерших. Впрочем, мне легко судить, ни разу не теряв близких. В конце концов, всем нам есть в чём себя упрекнуть.

Я думала, шеф сегодня в зале не появится – наверняка у него бумажной работы больше, чем у нас всех. Тем не менее, пришёл, внешне невозмутимый, но осунувшийся и постаревший. Впрочем, все мы выглядели неважно в последние дни, перед зеркалом лучше лишний раз не задерживаться.

– Коллеги, у меня две новости. Обе плохие, – заявил шеф, входя в зал. – Первая – у обоих входов стоят толпы с плакатами «Отдайте нам наших мёртвых». Пока не агрессивны, но настоятельно рекомендую поодиночке из здания не выходить.

И это всего лишь на третий день? Люди на пределе, это очевидно, иначе не творили бы такие глупости. Какой пикет может заставить корову доиться, а экспертов – работать быстрее человеческих возможностей?

– Вторая новость. Кузнецов пойман за руку при попытке вымогательства.

Кузнецов – наш новый санитар. Относительно новый, два месяца как оформился.

– С сегодняшнего дня он у нас не работает. У нас есть прайс на доп. услуги. Требовать денег за то, что входит в прямые обязанности, недопустимо.

Если шеф начинает говорить, как прожженный чинуша, – дело серьезное.

– Афанасьич, погорячился ты, – когда Михалыч появился из подсобки, никто не заметил. – Ну, облажался парень, многие бы на его месте не соблазнились? Уволишь – когда работу разгребём. Сейчас ты, что ли, гробы таскать будешь?

– Если надо – буду. Кузнецов у нас больше не работает, а на санитарское место очередь на пять поколений вперёд, – шеф сбавил тон. – Михалыч, не тебе объяснять, что всем нам придётся когда-нибудь забирать из морга близких. И никому из нас не понравится, если такой вот говнюк… Всему есть предел.

Не иначе, как за то, чтобы обмыть и уложить в гроб, деньги потребовал. На самом деле, всё не так просто: в законе написано «одетым, обмытым и в гробу», но не написано «бесплатно». А дальше всё зависит от воли руководства бюро. Где-то отдельная такса, где-то – должностные обязанности. Наш шеф считает, что незачем зарываться, всех денег не заработаешь. Те, кто с ним не согласен, в бюро надолго не задерживаются.

– Всё, коллеги. Больше новостей у меня нет. Работаем.

Трупы везли. Слишком много для одного, не самого большого, города. Так что работаем. Что там у нас… Автодорожная травма плюс аборт в ходу. Причина смерти очевидна, но этот аборт в ходу отнюдь не первый, что я видела за последние дни. А были ли нормальные?

– Коллеги, – подала голос я. – Много ли беременных попали к вам на исследование за последние три дня?

– Хватило, – откликнулся шеф.

– У меня складывается впечатление, что во всех случаях был как минимум начавшийся аборт. Если не в ходу, – я начала загибать пальцы, припоминая. – Да, так и есть. Все на ранних сроках и везде плодное яйцо, фактически отслоившееся.

– У меня были две на поздних сроках, – откликнулся Вадим. – Скоропостижные. Выглядела беременность без патологий, провести бы кесарево в первые минуты – может, и живых достали.

– И тут бы младенчикам и конец пришёл, – вмешался другой коллега. – Новорожденные ведь тоже все.

– Да кто его знает… Самопроизвольные аборты тоже были, но ты же знаешь, какой процент беременностей заканчивается выкидышем.

– Знаю, не срастаются у меня проценты.

– Мне тоже показалось, что многовато, – сказал шеф. – Но списал на свою мнительность. Хорошо, очевидно беременных, в том числе скоропостижных, обследуем особенно тщательно.

– Машка, я тебя убью, любопытная наша.

– Руки коротки, – отмахнулась я. – Уж тебе-то сам бог велел полюбопытствовать, тоже мне, научный работник. Докторскую, глядишь, напишешь.

– Да мне мать эту докторскую знаешь куда засунет? – простонал Вадим. – И так достала, что дома не появляюсь. Идея фикс у неё, что позавчерашнее повторится, и на этот раз я помру.

– Хватит, коллеги! Не так уж много у нас беременных, исследуем. Надо же разобраться, что за чертовщина происходит. И прекратите препираться, тоже мне, детский сад. Работаем до девяти вечера, там у всех свои дела. Пикетчики эти ещё, заняться им больше нечем…

Вечером пикетирующих около морга не оказалось. То ли устали, то ли милиция разогнала – интересоваться желания не было. Вадим посадил меня и ещё двух коллег, потерявших близких, в свою машину и повёз на кладбище. Шеф, как и обещал, с нами не напрашивался. Учитывая, что именно он каким-то чудом договорился с руководством кладбища, выбив и места для могил, и разрешение находиться на погосте в неурочное время, было бы странно требовать от пожилого человека ещё и помахать лопатой за компанию. Каждый должен делать то, что умеет лучше всего. Шеф умеет решать проблемы.

Кладбище было относительно молодым – полвека, не больше. Не росло здесь вековых деревьев, не стояло покосившихся замшелых плит с ятями и фитами, не рассказывали легенд о здешних обитателях. От входа расходились заасфальтированные дорожки, внутри чугунных оградок росли цветы и деревья, маленькая часовенка на площади у ворот, чуть подальше – сторожка. Чинно и благостно, особенно в сумерках. Для полной картины романтического вечера только соловьёв не хватало. И когда в лесу за кладбищенской оградой таки защебетал соловей, я только удовлетворённо кивнула. Вот теперь всё, как должно быть. А то напридумывают – призраки, упыри…

– Вот же, тут такое, а он заливается, – проворчал Вадим. – Как будто и не случилось ничего.

– И ни птица, ни ива слезы не прольёт… – процитировала я. – У них самый сезон.

Вадим постучал в двери домика, появившийся сторож окинул нас взглядом, задержавшись на мне.

– Пришли всё-таки. Я не поверил, когда сказали, что на ночь глядя подъедете.

– Днём работать надо, – сказал Вадим. – Покажешь, отец?

Конверт с деньгами перекочевал из рук в руки.

– Ну, пойдём. А ты, дочка, не боишься ночью, да на кладбище?

– Живых бояться надо, – я усмехнулась. – А мёртвые не кусаются.

Похоже, ему не сказали, кто мы. Подъедут, мол, четверо, покажи, где копать. Судебный медик, боящийся покойников, тем более давным-давно зарытых в землю, – смех, да и только. Впрочем, мне-то какое дело, не споткнуться бы в полумраке. Вадим молодец, прихватил фонарики. Лопата на плече, фонарь в руке – и никакие сумерки не страшны.

Идти пришлось долго. Закончилась старая, заросшая деревьями и заасфальтированная часть кладбища, потянулись могилы последнего года-двух. Там, где камень плит не закрывал землю, виднелись цветы: белые лепестки, казалось, светились в сумерках. Не припомню, чтобы такие росли в нашей полосе, – новомодный культурный сорт? Одно время, помнится, на могилах было модно высаживать тюльпаны, потом ландыши, потом ползучие многолетники, забыла, как их. Теперь, видимо, ещё одно веяние.

А потом вокруг оказались совсем свежие могилы, и глазеть по сторонам расхотелось. Велика радость смотреть на бесконечные ряды не осевших холмиков и кое-как воткнутых в землю крестов, нескончаемое поле, размеченное на ровные прямоугольники натянутыми между колышками верёвками, и разверстые ямы могил. И всё те же белые лепестки, перекопанные, смешанные с кладбищенской землёй. Видимо, всё же дикорастущие. Странно.

– Вот здесь, – сказал сторож. – Раз, два, три, четыре. Сейчас на всякий номера с фамилиями сверю, – он посветил на потрёпанные листки, бормоча под нос. – Да, всё правильно. Уходить будете, место пометьте как-нибудь, чтобы по свету найти, а то вон что творится, сам путаюсь.

– Спасибо, отец, – сказал Вадим.

– Ну, бывайте. И это… сторожить бы кого оставили. А то ушлый народ уже догадался своих покойников в чужие могилы подхоронить.

– Это как?

– Да как, так же, как вы, ночью приезжают, только втихушку, со стороны леса или через поле, находят яму свежую, чуток подкапывают, покойника землёй присыпают, и всё. Без гроба даже. Не по-людски совсем, – он сплюнул. – Экономят, вишь. Так что оставьте кого сторожить.

– Понятно. Спасибо тебе.

– Бывайте, – сторож махнул рукой и побрёл прочь.

– Ну что, двое работают, двое светят, меняемся по часам?

– А как ещё? Хорошо, что не зима.

– Да, хорошо. Марья, держи фонарик, – скомандовал Вадим. – Поехали.

Мы сменились. Потом ещё раз. И ещё.

– Не успеем, – сказал Вадим, выбравшись из уже готовой ямы. – Полночь, два часа на одну могилу, а ещё хорошо бы поспать перед рабочим днём хотя бы часа три.

– Сегодня две, завтра ещё две, – предложила я, протягивая ему пачку влажных салфеток, вытереть руки.

– Да. По-другому не выйдет. Тогда завтра вы, – кивок в сторону устроившихся у подножья свеженасыпанного холма коллег, – своих забираете завтра и хороните, чтобы на работу смогли послезавтра спокойно выйти. А вечером снова сюда вчетвером приедем. Для шефа и Машиной подруги выкопаем.

– Для внучки шефа и сына моей подруги, – поправила я, роясь в пакете с едой, купленной по дороге. Я не суеверна, и всё же в таких вещах лучше выражаться точно.

– Да, знатно оговорился, – согласился Вадим.

По копчёному окорочку и литру колы на нос. О том, что надо бы взять что-то перекусить, вспомнили уже на окраине города, пришлось покупать то, что нашлось в круглосуточном магазинчике, – что-то, не требующее даже минимальной готовки, плюс источник кофеина с глюкозой. Без кофеина нынче никак. О том, что неплохо бы прихватить нитяные перчатки, не вспомнили вообще, руки сотрём, как пить дать. Нескольких полосок бактерицидного пластыря из моей сумочки на всех не хватит. Завтра надо успеть раздобыть перчатки. Михалыча, что ли, спросить – у него, как в Греции, всё есть.

– По домам развезёшь или снова ночевать на работе будем? – поинтересовалась я.

– По домам, наверное. Дороги пустые, за полчаса вас раскидаю. В своей постели всё же удобней, чем на парте.

Это точно. Интересно, дома есть что-то съедобное? Ив, кажется, по телефону говорил, что собирается сегодня дома ночевать, борщ доест, а не доест – завтра выливать придётся. Макароны где-то были и крупы… ладно, утром разберусь.

– Хорошего помаленьку, – я поднялась, подхватывая лопату. Раньше сядем – раньше выйдем. Вадим, свети.

Ива дома не оказалось. Господи, они там у себя друг у друга на головах, что ли, спят, в ординаторской – один диванчик, а палаты переполнены. Или по расписанию? Сил добраться до душа ещё хватило. На то, чтобы проверить, есть ли что съедобное на завтра, – уже нет. Ну и чёрт с ним. Утро вечера мудренее.

Может, оно и в самом деле мудренее, когда выспишься по-человечески. А после трёх часов сна – едва ли. Я всегда искренне завидовала людям, способным месяцами спать по четыре-пять часов и при этом не смахивать на свежеподнятого зомби. Хорошо хоть, холодильник работает, как положено: несчастный борщ, хоть и доживающий последние дни, есть ещё можно. Уже традиционно прошла пешком половину дороги, традиционно же пробежалась за подошедшим автобусом – зато проснулась и на работе появилась более-менее похожей на человека.

У выхода стояли вчерашние пикетчики, вот людям не спится. Действительно с плакатами. Завидев, как я подхожу ко входу, оживились, подняли раскрашенные простыни повыше и даже попытались что-то скандировать. Вышло не очень, пионерские речёвки – и то слаженней. Я открыла кодовый замок, показала им средний палец – не надо бы, но устала, и настроение ни к чёрту. Калитка хлопнула за спиной, отгородив меня от справедливого возмущения общественности. Как всё-таки хорошо, что я не работаю с людьми.

– Вадим, доброе утро, – сказала я, выходя из раздевалки. – Не знаешь, давно эти ненормальные с простынями стоят?

– Шеф умер.

– Не смешно.

– Шеф умер, – повторил Вадим. – Ночью. Я когда вас развёз, решил домой не ехать, чтобы мать лишний раз мозги не компостировала. Поднялся на кафедру, у шефа свет горел, думаю, дай зайду. А он лицом на столе лежит. Окоченевший. Трупные пятна в состоянии гипостаза.

– Три-четыре часа, значит, – машинально откликнулась я. – Впрочем, надо температуру смотреть… Что ж он никого не позвал?

– Четыре часа, если быть точным. Кто теперь скажет, чего он не позвал… Были в это время наши, но внизу. Может, не докричался. На вскрытии – острый инфаркт миокарда, признаки кардиогенного шока.

– Кто исследовал? – поинтересовалась я. – Со стороны, что ли, позвал?

– Я и исследовал.

– Я бы не смогла.

– Эх, Машка… Зелёная ты ещё совсем, оказывается. То, что на столе, – это уже просто биологический объект.

Как говорит… говорил шеф, всему есть предел. Я не стану вскрывать человека, с которым проработала столько лет и который был скорее другом, нежели начальником. Точно так же, как ни один хирург не возьмётся оперировать друга или родственника, если речь не идёт о чем-то сложнее панариция. Хотя по большому счёту лично мне наплевать, что станет с телом после того, как умру, – а всё равно не буду.

– Жене его позвонил, сказал, что умер, – продолжал Вадим. – Договорились, что завтра его вместе с внучкой отсюда заберём, чтобы домой не отдавать. И в одну могилу, разрешение пробью… я ж теперь вроде как и. о.

– Понятно.

– Кстати, у него на сердце один рубец уже был.

– Ничего себе…

– Я тоже не знал. Такие вот дела.

– Со всем остальным как?

– Всё так же. Везут. Договорённости на вечер в силе, как и всё остальное.

Пока это самое важное. Что будет важным потом, доживём – увидим. Если доживём, конечно. Происходящее давно вышло за рамки обыденности, а значит, привычные оценки потеряли смысл. Остается руководствоваться только целесообразностью, всё остальное побоку. Когда вся эта чертовщина закончится, можно будет собрать информацию и сделать выводы. Если не засекретят к чёртовой матери. Сейчас, конечно, не такие параноики, как в тридцатых, когда засекречено было даже количество произведённых в стране презервативов, но откровенно странных решений тоже хватает. Открыто смертность по позавчерашнему дню до сих пор не дали, хотя это вполне объяснимо: за три дня такую статистику не собрать. А вот то, что до сих пор теле-и радиоканалы утверждают, будто ничего сверхъестественного не произошло, обычная вспышка гриппа, – куда хуже. Цензура, как она есть. Даже странно, когда появился «свиной» штамм, СМИ активно нагнетали истерию, хотя достаточно было сравнить смертность по старым сезонным штаммам и новому, чтобы понять, что истерить незачем. А сейчас все активно делают вид, что ничего не происходит. Разве что в блогах может быть шумно, но добраться до Сети и вдумчиво изучить, что творится в социальных сетях, не было времени. Я бы и про официальные версии не знала, если бы в секционном зале не стояло радио, которое вместо обычных музыкальных каналов настроили на новостные – надо же знать, что делается за стенами бюро. А как тут узнаешь, если домой добираешься только для того, чтобы рухнуть в кровать, – и то не каждый день?

Кладбищенский сторож оказался тем же – две ночи через две, удачно вышло. Снова вызвался проводить, видимо, не зря вчера денег оставили. Я шла, внимательно отмечая ориентиры, – завтра при свете дня не заблудиться бы. Смех, да и только: ночью заблудиться не боюсь, а вот днём… Хотя чёрт его знает, как завтра днём машина подъедет, оставить у ямы, что ли, ориентир какой?

– Вот, – сказал сторож. – Это ваши вчерашние, сегодня похоронили.

– Знаем, – кивнул коллега. – Сами сегодня и хоронили.

– Ну, тем более, раз знаете. Бывайте.

Ещё две могилы. Одна – на двоих. В то, что теперь придётся работать без шефа, не верилось никак. Может, завтра поверю. А пока можно махать лопатой и не спрашивать себя, почему нет ни слёз, ни скорби. Нет сил на слёзы. Вообще на эмоции сил нет. Та крайняя степень усталости, когда сам себе напоминаешь старого заржавевшего робота с севшей батарейкой. Может, потом эмоции вернутся, когда всё кончится. Но с каждым днём мне все меньше и меньше верится в то, что это кончится. Нормально. Это просто усталость. Это пройдёт. Напиться бы…

– Всё, – сказал Вадим. – По домам?

Я глянула на часы, подсвечивая фонариком циферблат:

– Меня на работу. Пока туда-сюда… проще не ложиться. Тем более, что завтра полдня на похороны угробим.

О господи, завтра ещё придётся держать под руку Аню и изображать скорбь, чтобы не услышать очередное обвинение в бесчувственности. Как объяснить безутешной матери, которой кажется, что весь мир должен проливать слёзы вместе с ней, что дело не в равнодушии? Похоже, подругу я потеряю. Когда-то мы, две деревенские девчонки, сошлись на том, что чувствовали себя чужими в городе, и надо было к кому-то приткнуться. Теперь, кажется, всё. Шеф умер, подруга отдаляется всё стремительней, муж… кто ещё? Эти, слава богу, живы – и пусть живут. Кто-то же должен быть живым в этом трахнутом мире? А я буду роботом. Роботам не больно, верно?

Как хоронили шефа, я не видела. Только слышала, как рыдали женщины, да обрывки речей коллег. Правда, и Аню под руку не держала – руки были заняты. Ритмично и споро – наловчилась за последние дни – засыпала землей метровый гробик. Могильщики действительно на вес золота, а у Ани здесь никого больше не было. Съемная однушка да старая «копейка», подаренная когда-то отцом её ребёнка. Ещё коллеги, но коллеги не в счёт – нечасто везёт оказаться в таком коллективе, какой собрал когда-то шеф. Впрочем, в нынешние времена даже самые замечательные коллеги больше заняты своими проблемами.

– Давай помянем, что ли.

Водка в пластиковых стаканчиках, кутья из пластиковых же контейнеров одноразовой ложкой, пара бутербродов. Выпить не чокаясь, взять еду не благодаря. С поминальным застольем, пусть даже на двоих, Аня не справилась – она плакала, не переставая. Не рыдала, не выла, как многие на кладбище, – просто слёзы текли и текли. И замирала иногда с остановившимся взглядом. Кутью сделала и сообразила всё упаковать так, чтобы на один раз, – уже хорошо. Забронировать столик в кафе тоже невозможно ни за какие деньги – все залы заняты под поминки.

– Всё, Аня. Пойдём.

С шефом не попрощалась. Ладно, он понял бы. Приду как-нибудь, поговорю. Глупо разговаривать с могильным холмом, но что делать, если с человеком не договорили?

– Погоди, – подруга положила на могилу купленные за невесть какие деньги две гвоздики. – Вот так. Пошли.

– Погоди, – теперь сказала уже я. И с размаха хрясьнула лопатой по стеблю, ближе к цветкам. – Вот теперь пойдём.

– Зачем?

– Не украдут, чтобы перепродать.

Народа на кладбище было – не протолкнуться. В толпе говорили – побольше, чем на Пасху. Хотя я так и не поняла, почему на Пасху, когда есть родительские субботы. Нынешние православные порой напоминают мне только-только окрещённых язычников: быть причастными к таинству хочется, а как правильно – ещё не знают. Зато жаждут подогнать всех остальных под свои понятия о должном, с тем неиссякаемым энтузиазмом, что свойственен лишь неофитам.

Где-то здесь должен был быть Ив – говорил, коллегу сегодня хоронят. Искать его я не собиралась. Даже если бы меня и пригласили на те похороны – искать чужих мне людей среди воющих поддатых толп… Домой хочу. Сейчас Аню попрошу подбросить, посплю часик как человек, и можно снова на работу. Хотя если бы Ив довез, было бы лучше, конечно.

От ворот раздались крики – какие-то бабки молотили друг друга почём зря, к старухам присоединились мужики в костюмчиках.

– Ничего себе… – я остановилась, прихватив Аню под локоть. Та, казалось, вынырнула на миг из своего горя в бренный мир, с любопытством уставившись на потасовку. В толпу ввинтилась чёрная священническая ряса, драка рассыпалась, а потом грянул хохот, да такой, что меня передёрнуло. Неуместен он был на кладбище.

Под громкий мужской смех площадка у церкви опустела, остались трое – священник, человек, ростом и фигурой смахивающий на Деменко, доброго знакомого мужа, и сам Ив. Удачно. Попрошу забросить. Даже если он не домой – уж сделает одолжение. Только подойдём ближе, чтобы не орать на всё кладбище. Священник направился в церковь, Деменко пошёл к воротам, а Ив двинулся навстречу двум бугаям, навевающим мысли о буйных девяностых. Интересные у него знакомые.

– Подойдём? – поинтересовалась Аня.

– Да, сейчас. Кричать неохота.

Не нравилось мне, как Ив шагает навстречу этим ребятам. Слишком напряжённая походка, слишком настороженные движения, недоброе, похоже, знакомство. И очертя голову подлетать общаться, наверное, не время. Мужчины застыли друг против друга, и, услышав разговор на явно повышенных тонах, я поняла, что делать там мне совершенно нечего.

Я покрепче подхватила подругу под локоть.

– Пойдём, доведу до машины.

– Маш, там что-то неладное творится.

– Угу.

Я проволокла её мимо мужчин, быстро и жёстко, думая только о том, чтобы растерянность подруги не прошла, и она не начала вырываться.

– Надо же что-то делать!

– Аня, я похожа на Ван-Дамма?

– Нет…

– Смею заверить, ты тоже. У тебя есть гениальная идея о том, как справиться с двумя бугаями с пушками?

Пушки у таких ребят всегда есть. Тем более что морды их я вспомнила – приходили как-то к нам «корешей» забирать, которые, напившись так, что между ушей булькало, въехали в КАМАЗ. Пообщаться довелось, когда долго и занудно объясняла, что виноват ли водитель КАМАЗа, нужно спрашивать у следователя, ведущего дело, а я могу ответить только за причину смерти и уровень алкоголя в крови.

– Ну…

Я довела её до машины, вытряхнув из бесцеремонно отобранной сумочки ключи, открыла дверь.

– Вот твоя машина. Езжай домой, я позвоню.

– А ты?

– Там ещё ребятам помочь похоронить нужно.

Аня села за руль, придержала открытую дверцу машины.

– Маш, ты его совсем не любишь?

– При чём тут любовь? – хмыкнула я. – Расчёт, мой друг, расчёт…

При чём тут любовь, когда речь идет о банальной логике? Иногда, сталкиваясь с «нормальными» женскими реакциями, я ощущаю себя каким-то выродком-трансвеститом. Неужели наличие женских половых признаков обязывает к атрофии мозга? Неужели так сложно понять, что пока Ив один, ему приходится думать только о собственной безопасности, стоит влезть – и придётся защищать ещё и меня?

– Я не думала, что ты такая.

– Езжай, Ань. Я позвоню.

Анина машина отъехала от ворот. Я достала мобильник и пошла обратно на кладбище.

Глава 4

Три дня пролетели, как один. Я за всё время так и не зарулил домой, а относительно нормально поесть получилось только один раз – когда коллеги насильно выпихнули из отделения в период относительного затишья, и получилось добраться до столовой. На работе максимум, что удавалось, так это закинуться бутербродами да чаем с конфетами – последних, как всегда, завались, благодарные пациенты не забывают поддерживать уровень глюкозы в крови врачей. Спать приходилось урывками – операции следовали за операциями. Такое ощущение, что город взбесился, – суицидники валились пачками. Прыжки с балкона, неудачные саморезы кухонными ножами, глупые аварии на дорогах.

Как говорил отец, в крови по локти, в кофе по макушку.

Поступило с десяток гражданских огнестрелов – этих я бы тоже к самоубийцам отнёс, только самоубийца сунется туда, где шанс получить пулю выше, чем на границе с неблагополучными странами Кавказа. К слову, о диких детях гор, на вторые сутки поступил горячий джигит с залитой кровью башней – он всё рвался разобраться с «русской сукой», которая не захотела знакомиться в тёмном дворе, а с размаху огрела его сумкой с продуктами. Я диагностировал у него вдавленный перелом черепа – похоже, что в пакете нашлась стеклянная бутылка, которая и сбила романтический настрой с джигита. Коллеги тихо удивились, когда я показал им снимок, – как этот живчик ещё бегал с такой травмой. Как в анекдоте: у пострадавшего черепная травма, а не черепно-мозговая, потому, что мозга нет в принципе. Дитя гор, не переставая орать и угрожать, укатилось в операционную, где им занялся нейрохирург. Хоть и нехорошо так думать, но я искренне пожелал, чтобы хирург там что-нибудь ему лишнее под черепом отрезал. Хоть я и врач, но не могу сочувственно относиться ко всем созданиям Божьим – некоторых прямоходящих Господь явно лепил наспех, отвлекаясь на футбольный матч.

Машу я не видел с той ночи, как мы занимались любовью. Когда я прошёл на кухню за минералкой, мне послышался тихий плач в ванной. Так и не решил – почудилось или нет. Но не подошёл, даже не спросил, как она. Не знал, что сказать и что сделать. Двойное фиаско – не смог доставить удовольствие пусть и не любимой, но близкой женщине, не смог утешить родного человека. А после того дикого дня ей, скорее всего, поддержка была намного нужнее, чем мне. Я видел только часть смертей, а к Маше мёртвых везли потоком. И, самое хреновое, детей. Какая женщина такое выдержит? А Машка выдержала – ещё и рано утром рванула на работу. Я с ней созванивался время от времени – строгая, отстранённая и спокойная, вся в делах.

Мне бы её выдержку.

Такое ощущение, будто бы всё, что во мне осталось, так это чувства-близнецы – злость на себя и упрямство. Чтобы хоть куда-то упихнуть эти эмоции, я и торчал на работе. Незачем сваливать на Машку лишние проблемы.

Ещё и Коломойский…

Лысый и Бугай больше не объявлялись. Но беспокойство не отпускало. Я достаточно слышал всякого разного про их шефа Коломойского, чтобы не сомневаться – встреча состоится рано или поздно. Вряд ли мафиози, выживший в жестокой криминальной войне девяностых и прибравший под себя чуть ли не половину города, откажется от естественного желания узнать поточнее, что стало с его дочерью и кто виноват.

Извечные вопросы русской интеллигенции – «Что делать?» и «Кто виноват?» – более всего вероятно не чужды и бандитам. И если Коломойский уж точно знает, что делать с теми, кто ему не по нраву, то с вопросами вины рано или поздно обратится ко мне.

Очередная ночь мерно перебирала в горсти минуты и секунды, как обточенные камушки на берегу моря. Меня немного пошатывало – череда операций, вроде бы и несложных, вымотала до предела. Такова особенность хирургии – в обычные периоды всё более-менее нормально. Больше работы на терапевтов да кардиологов сваливается. Как приползёт эпидемия, то, опять же, терапевты страдают с инфекционистами. Но когда начинается кутерьма, нас, хирургов, заваливают травмами, кровоизлияниями в брюшной полости, колотыми, резаными, стреляными и прочими повреждениями. Кому хорошо жить на Руси, так это психиатрам. Как говаривал Вадим Деменко – больше всего врачевателям человеческих душ везёт, пациенты просто боятся к ним заходить. Наследие советского прошлого, когда бумажка от психиатра ставила крест и на карьере, и на личной жизни. И не важно, что там значилось – безобидная агорафобия с социофобией, генерализованное тревожное расстройство или более серьёзные диагнозы, вроде биполярного аффективного расстройства, по-старому – маниакально-депрессивного психоза, или шизофрении. Хотя ради справедливости стоит заметить, что если всё же кто и зайдёт, то такой экземпляр часто стоит сотни испуганных и не зашедших на огонёк пациентов.

Мельком глянув на часы, я с удовлетворением отметил, что стрелка зашла за три часа пополуночи, а минутная бодро ползёт уже за второе деление. Можно и передохнуть. Надо прилечь хоть на часок на диване в ординаторской. А потом настанет столь нелюбимый период для всех врачей – четыре-пять часов утра. Тогда слабые пациенты уходят в мир иной, а приёмники забиваются доверху самоубийцами или просто невезучими гражданами. Час экстренных операций.

Тихонько глянул, как дела на посту. Медсёстры так и не прилегли, с ними рядом возились три девушки-интерна – закопались в ворохе медицинских документов. Врачам сейчас совсем не до писанины – так что всю рутину взяли на себя будущие врачи. Молодцы девчонки, надо будет им, как спадёт волна больных, вина хорошего поставить да торт. Чтобы хоть знали, что ценю и замечаю.

Вообще мало кто из наших уходил домой в последние дни. Слишком много боли копилось за стенами больницы. Даже больше, чем в реанимационном отделении. А в больнице на своём посту хоть что-то можно сделать, тогда как дома приходилось воспринимать реальность в полной мере. Я до сих пор не знал, какой уровень смертности после того дня. Главному приходили из Минздрава противоречивые сводки. В пнет не оставалось времени выбраться. А слухи, даже поделённые на десять, оптимизма не внушали.

Дверь ординаторской противно скрипнула – протяжно, на пределе слышимости. Но у меня даже не всколыхнулось и тени раздражения. Все эмоции остались где-то очень далеко – во вчерашнем, а может, и позавчерашнем дне. Только снял халат, чтобы окончательно его не добить, и завалился на проверенный, родной диван. Жёсткий ворс ласково погладил кожу щеки – не было сил даже залезть в гардероб и вытащить из верхнего ящика подушку.

– Постель моя – попона боевого коня, – пробормотал я, засыпая. Дёрнулась резко рука, отбросив прочь первые мгновения сна, – у меня такое бывает, когда сильно устаю. Мозг чудит – когда засыпаешь, сердцебиение замедляется, дыхание становится реже, и некоторые центры мозга в ужасе начинают думать, что всё, финита, хозяин потопал к Стиксу на переправу. И чтобы реанимировать тушку, резко сокращаются мышцы рук и ног. Я устроился поудобнее, надеясь, что тело всё же даст мне немного передохнуть. Уткнулся лбом в валик подлокотника и мгновенно провалился в сон.

И тут практически сразу зазвонил телефон внутренней связи. Я нехотя поднял старую, потрескавшуюся красную трубку, хрипло пробурчал:

– Хирургическое.

– Иван Игоревич, доброе утро, – Алина прощебетала в трубку. – Вас шеф вызывает.

– Какого он в больнице делает? – спросонья удивился я. – Он же в девять ушёл. И какое ещё доброе утро, Алина?

– Иван Игоревич, вы, наверное, уснули после операции. Уже десять утра – шеф на месте с восьми.

– Иду, иду… – пробормотал я, протирая глаза кулаками. Как можно сильнее нажал костяшками, чтобы на чёрном фоне заиграли искры и звёздочки, а затем огляделся. В ординаторской так никого и не было. Видимо, все уже на операциях или на обходе. Блин, неудобно-то как – думал же на пару часов прилечь. А проспал до самого утра. Глянул на мобильный телефон – пропущенных звонков не было. Как там Машка – надо будет позвонить, как от шефа выберусь. Подхватил помятый халат, накинул на плечи.

В коридоре и на лестнице я тоже никого не встретил, пока спускался на второй этаж. Только из-за дверей администрации доносился приглушённый гул голосов. Перед приёмной шефа толпились пять мужчин, о чём-то оживлённо споря. Малознакомые лица. Точнее, уверен, что когда-то и где-то их видел, но не вспоминается. Судя по проскакивающим терминам и строгим халатам, из медицинской братии.

Алина мне солнечно улыбнулась из-за плоского монитора компьютера, не отрывая яркие ноготки от клавиатуры. Алые ногти выделялись на белых, как снег, клавишах, словно лепестки мака на заснеженном стылом льду.

– Доброе утро ещё раз, Иван Игоревич. Проходите. Главный ждёт вас очень-очень давно.

– Не буду заставлять его ждать. Великолепно выглядите, Алина, – бросил девушке ответную улыбку. И, не дожидаясь её ответа, зашёл в кабинет главврача.

Не глядя на шефа, упал на стул и взъерошил волосы, чтоб хоть немного прийти в себя:

– Господин главнокомандующий, офицер медицинской службы Иван Корнилов прибыл.

– Вольно, Ваня, – ответил мне отец.

Я ошарашенно поднял взгляд. В кресле Олега Даниловича восседал отец. Прямая спина и гордо поднятый подбородок. Корнилов-старший. Легенда больницы.

– Не таращи так глаза, а то к эндокринологу отправлю щитовидку лечить.

– Папа… – хрипло прошептал я.

– Сынок… – передразнил меня отец, иронично поглядывая. – Я тоже рад тебя видеть.

– Папа, послушай…

– Потом, потом, ещё успеешь, – оборвал меня отец. – Не забудь, сегодня похороны Лены. Сделай девушке приятное, помоги закопать её могилу. Мне, поверь, было немного грустно, что ты машешь лопатой, очищая от снега площадку перед КПП, пока меня закидывали чернозёмом чужие люди, – пусть даже я их и знал больше, чем тебе сейчас лет.

– Отец, – я силился найти слова оправдания, – прости…

– И вообще хватит прохлаждаться, тебя работа ждёт.

– Но…

– На операцию. Живо!

И я проснулся.

Надо мной склонилась старшая медсестра с протянутой рукой. Видимо, собиралась как раз тронуть за плечо. От моего неожиданного пробуждения она, кажется, даже немного испугалась.

– Иван Игоревич, экстренная.

– Что там? – хрипло спросил я, с трудом сползая с дивана. Наручные часы показывали без четверти четыре. Получается, что полтора часа сна урвать всё же смог. Сон отпускал неохотно. Я даже глянул окрест, в поисках внутреннего красного телефона, прекрасно помня, что его давно уже тут нет, а есть вполне современный белый аппарат родом из Японии, соединенный с мини-АТС, поддерживающей и внутреннюю связь, и звонки в город.

Мотнул головой, стряхивая с себя тягучее и мучительное чувство зыбкой реальности, когда после сна даже чётко не можешь понять – ты уже здесь или ещё там.

– Острый аппендицит. Мужчина. Привезли с подозрением на перитонит.

– Везите в оперзал. Анализы взяли? – я всё никак не мог попасть в рукав халата. Валентина Матвеевна помогла мне и быстро сунула бланки с результатами. Быстро просмотрев цифры, убедившись, что сюрпризов со стороны крови не предвидится, я кивнул старшей и понёсся в операционный зал.

Аппендэктомия прошла чётко и спокойно. Как будто первая операция после нескольких дней отпуска. Видимо, тело немного успело отдохнуть – скальпель держался в руках уверенно, даже зрение не туманилось от усталости, как бывает заполночь. Перитонита я не обнаружил. Но зато обнаружился карциноид, который, судя по всему, и стал причиной аппендицита. Сделав себе зарубку в памяти направить пациента к онкологу, я зашил разрез аккуратными стежками, немного ударившись в перфекционизм.

Только привели в норму операционную, как следом без передышки закатили ещё одного. Сложный перелом большой берцовой кости. Я даже подофигел немного от такого подарка – не мой пациент, совсем не мой. Странно, что не отправили к хирургу-травматологу. У меня даже инструментов-то в полном объёме нужных нет. Но уж если загнали в оперзал общей хирургии, значит, травматологи сами по уши в работе. Четыре-пять часов утра. Адский час для травматологов. Инструменты притащили быстро, дополнительно стерилизовали – и в бой. Не самое лучшее время, чтобы вспоминать травма-хирургию, но не бросать же бледного, как привидение, паренька. Так пролетели ещё часа полтора, пока я собирал осколки кости и сшивал порванную артерию.

Следом пошёл молодой парнишка без сознания с сильным ушибом живота и с подозрением на разрыв селезёнки. Без каких-либо остатков сна или усталости я орудовал инструментами. Руки жили своей, особой жизнью, практически на автомате совершая заученные движения. Разум холодно констатировал повреждения и методики их устранения.

У кого-то зазвенел будильник на телефоне. Я даже не возмутился, что кто-то взял в оперзал телефон – на запреты за последние несколько дней всем стало положить, большой и толстый. Сама идея принести телефон сюда бессмысленна – не возьмёшь в руки, не ответишь, только расстерилизуешься. Но страх за родных у людей дошёл до той точки, что логически мало кто мыслил. Больше эмоциями.

Медсестра рассмеялась:

– Пора вставать, коллеги, собираться на работу.

По оперзалу разнеслись тихие смешки.

И никто даже и слова не сказал, что телефону в операционной не место. Даже я.

Тело без споров согласилось с разумом, что новый день настал. А значит, спать ещё рано. Может, через пару дней. Ещё через десять минут я закончил оперировать парня – и его увезли в отделение на стабилизацию, слишком много крови потерял.

Медсестра только собралась меня перехватить для нового пациента с колотым ранением живота. Но из соседнего оперзала появилась Диана и, махнув рукой, мол, отдыхай, забрала страдальца себе.

Я же, лязгая траками, покатился в сторону аппарата с кофе. Спать уже совсем не хотелось – операции продлились, как я отметил по выходу из оперзала, практически четыре часа. Достаточно времени, чтобы любой сон прошёл. Правду говорил отец, после операции адреналина ещё на две хватит. И так по кругу. Можно хоть круглые сутки работать, пока в обморок не хлопнешься. На войне так и было у военных хирургов. Может, и сейчас уже война началась. Вон потерь сколько…

Кофейный автомат сглотнул бумажку и недовольно заурчал. Рядом с ним меня и нашёл психиатр. Пока я терпеливо ждал освобождения чашки из недр жадного автомата, Вадим Деменко озадаченно жевал сигарету.

– Подкурить забыл? – поинтересовался я.

– Не, бросаю, – невнятно отозвался психиатр. – Занятный фрукт твой Тимошенко.

– Занятный, – согласился я. – Что скажешь?

– Что-что… Я вчера с ним говорил. Нормальный он. Если не считать рассказов про избранность. Но по убеждениям к нам в больницу не забирают – времена не те. Мне старожилы рассказывали, что раньше за чтение Александра Чёрного иль Иосифа Бродского привозили толпами. А твоего живчика лечить не от чего, кроме как от слишком яркого воображения. Что с ним случилось-то, мне говорили, клиническая смерть?

– А и сам не знаю, что. Он, понимаешь ли, воскрес.

Вадим приподнял бровь. У него удивление всегда получалось очень колоритным. Лысая голова без единого волоса, большие, но плотно прижатые к черепу уши, постоянно прищуренные глаза, массивный хищный нос. Он казался бы некрасивым, если бы не высокий лоб и обаятельная усмешка. А так, в совокупности морфологических признаков, Деменко смотрелся внушительно. Ещё и с фамилией повезло. Как Вадим рассказывал, для него не было сомнений, чем заниматься в жизни. Dementia с латыни – «безумие». И как с такой фамилией пойти в нефрологи или инфекционисты? Только в психиатрию. И коллеги оценят, и пациенты знающие проникнутся.

– Коллега, – осторожно вопросил Деменко, – а может, вам моя консультация нужна?

– Жжёте, коллега, – я рассмеялся. – Нет, я в норме. А вот моя старшая уверена, что Тимошенко именно воскрес, так как она с Лукановым вместе его реанимировала. Я же думаю, что просто в суматохе слишком быстро записали его в жмуры.

– Луканов педант. Странно, что ошибся, – задумчиво проговорил Вадим. – Но ладно, бывает. С таким ужасом, что творился в тот день, и такой зануда может лажануться.

– Мог. Вот и я думаю, что ошибка. А Тимошенко…

– Перебесится, – махнул рукой Деменко. – Я и не таких убеждённых видел. Либо успокоится и будет жить дальше, либо попадёт ко мне.

– Как там твой контингент? – поинтересовался я, попивая моккачино. Основная работа Деменко в городском психоневрологическом диспансере – у нас он на полставки, да забирает особо интересные случае к себе в зоопарк.

Вадим неопределённо пожал плечами.

– Как, как… Реактивных психозов масса. Еще и старые знакомые обострились. Вон вчера пятеро поступило с диссоциативным расстройством идентичности. Классические случаи – хоть студентам показывай. Позавчера семеро.

– Богатый улов, – кивнул я.

– Слишком богатый, – недобро усмехнулся Деменко. – В самые урожайные годы по трое максимум в две недели привозили, а сейчас двенадцать человек за два дня. И ещё куча новых пациентов по домам сидят на гидазепамовой и сульперидной диете.

– Немудрено. Нечасто каждый пятый умирает – морги переполнены, на кладбищах очереди, как на концерт. Вот народ с катушек и слетает потихоньку.

Деменко мрачно хохотнул:

– Это да. У меня вчера такие экземпляры попадались, что хоть коллегам описывай, чтобы порадовались. Один такой мне проникновенно сообщает, что он Пётр Первый. Я ему автоматически говорю успокаивающе, мол, всё нормально, есть у нас и императоры, и адмиралы, и даже короли. По-настоящему есть. В ПНД в седьмой палате даже король Людовик Солнце проживает – если его называть не по сану, буйствует.

– Так что твой пациент?

– А он мне спокойно сообщает, что он не царь Пётр Первый. А теплоход «Пётр Первый».

Я рассмеялся и хлопнул Вадима по плечу:

– Выдумал, небось?

– Обижаешь. У меня такая работа, что и выдумывать ничего не нужно.

Вадим помолчал минуту, а потом тихо сказал:

– Сегодня Лену хоронят. Поедешь?

– Да, – коротко кивнул я.

Деменко знал про мои непростые отношения с женой. И с Леной. Потому его вопрос таил в себе несколько значений. Вадим внимательно смотрел на меня.

– Да в норме я, в норме, – отмахнулся я. – Совсем деформировался профессионально. Вадим, честно, вообще ничего не чувствую. То ли работой выбил из себя всё. То ли мерзавец я первостатейнейший.

– То ли не любил просто…

– То ли, – повторил я. – Поедем на твоей или на моей?

– На твоей, но я поведу, – предложил Деменко. – Я свою в ТО на днях отдал. А тебе после… сколько уже дней ты торчишь на работе?., только за руль садиться.

– А если менты тормознут – доверенности-то нет.

– Да кому мы нужны сейчас. Менты своих хоронят.

– Ок. Рулишь сегодня ты, – легко согласился с предложением. – А то попадём к Машке в хозяйство из-за моей невнимательности. Вот жена удивится.

– Как она?

– Кали. Богиня смерти, – усмехнулся я. – Сурова и неумолима. Держится, похоже. Я её не видел уже несколько дней. Сегодня у неё тоже похороны – ребёнок у подруги умер.

– Умер… – отозвался эхом Деменко. – У меня в подъезде воспитательница детского сада с балкона бросилась. Вся младшая группа умерла. У неё на глазах.

– Твою мать, – меня передёрнуло. – Умеешь ты вовремя новость сообщить. Я как раз собирался предложить тебе позавтракать в кафе, прежде чем поедем на кладбище.

– А говоришь профессионально деформировался, – грустно улыбнулся Вадим, хлопнув меня по плечу. – Пойдём. На голодный желудок трудно провожать в Аид, говорили древние греки.

– Выдумал?

– Обижаешь…

И я продолжил вместо него:

– У меня такая работа, что выдумывать ничего не нужно.

Деменко мрачно хохотнул. И мы направились в кафе при больнице, в надежде, что там примут изголодавшихся работников скальпеля и зажима.

Около кладбища мы припарковались почти ровно в одиннадцать. До похорон Лены ещё оставалось полчаса. Всю дорогу я внимательно разглядывал проносящийся в боковом стекле город.

Он изменился.

Постарел.

Умер.

На улицах не видно детей. Родители не выпускают из дома, боясь второй волны эпидемии. Только что ж это за болезнь, если до сих пор не выявили в крови ни вирусов, ни бактерий, ни грибков? Весной улицы всегда были полны ребятнёй и молодыми мамами. Только теперь мамы малышей лежат пластом под действием сильных успокаивающих или рыдают в стенах домов. Судя по тому, что я слышал, нет ни одного выжившего малыша в городе. Новостные сайты в инете опровергают, что так везде. А вот блоги, наоборот, переполнены однотипными сообщениями – смерть, смерть, смерть. Кто прав? Обычная истерия социальных сетей или введённая жёсткая цензура новостей?

Мусор никто не убирал за эти дни. Кое-где баки стояли переполненные мусором или просто лежали на боку. Запах пробивался даже через закрытые стёкла машины.

Да и кому какое дело до мусора, когда город вот уже несколько дней хоронит жителей – и днём, и ночью. Когда мёртвых вывозить не успевают. Маша сказала, что морг переполнен, она не успевает готовить документы. Вчера звонил друг детства Олег из ментовки – появились первые случаи нелегального захоронения. Люди не хотят ждать, пока будут готовы бумажки. Люди хотят проститься с умершими и хоть как-то жить дальше.

Практически везде на улицах мелькали повязки на лицах. Я привык к такому режиму в отделении. Но видеть весной, в ясный теплый день прохожих в марлевых и одноразовых намордниках…

Город боялся. И не знал – будет ещё один удар или всё уже позади.

У меня зрело предчувствие, что это даже не удар. А так, лёгкий шлепок ладонью по щеке. И от этого шлепка всё начало разваливаться. Просто так люди не умирают – без симптомов и в одно утро. Это иррационально, не поддаётся сухой медицинской логике. Нет таких болезней, которые бы срабатывали как по будильнику у миллионов людей. И нет такого избирательного военного токсина, который бы столь переборчиво выкашивал население.

Древние китайцы проклинали врагов чудным пожеланием – «Чтоб тебе жить в эпоху перемен». Я предчувствовал, что эта эпоха близится.

Мы с Вадимом немного прогулялись по кладбищу – и не по своей воле. Мы просто заблудились. Такого столпотворения погост никогда ещё не видел. Людей сегодня собралось столько, что казалось, будто сама земля прогибается и стонет под весом. Оградки сломаны во многих местах, кое-где сбита плитка дорожек. Травяной ковёр изорван тысячами ног, прошедшими по нему сегодня, вчера, позавчера. И, как ни странно, то тут, то там среди грязи и редких островков яркой весенней травы выделялись тускло белые цветы, собранные в крупные соцветия на толстом стебле. На ходу я оборвал один небольшой цветок с шишки на конце стебля и размял его в руке, пока мы с Вадимом прорывались через похоронные процессии. Бархатистые лепестки были призрачно-белого цвета, разделённые посередине тонкими розовыми полосками, – красивый цветок, но совсем незнакомый. Странно, но я никогда такой не встречал. Или просто проходил мимо, не замечая?

Многоголосый гомон превращался в однообразный шум, который редко-редко разрывали звонкие женские причитания. Около решётки забора находились, по меньшей мере, несколько сотен машин – все ближайшие окрестности запрудили чёрные автомобили и пузатые автобусы. И многочисленные цветные легковушки терялись в чёрном цвете – он преобладал, подавлял.

Я уже и не знал, куда идти. Мобильный телефон оказался бесполезным – на всей территории, где мы проходили, женский голос холодно сообщал, что сеть перегружена. Деменко, казалось, тоже растерялся. Он метался то туда, то сюда в толпе, хотя именно он договорился о месте захоронения Лены – и должен был бы помнить, где находится могила. По его словам, договориться нынче – задачка ещё та. Не хватало места, службы не успевали подготовить бумаги. Чтобы расширить границы кладбищ, необходимо столько разрешений от властей, что проще договариваться непосредственно с работниками и рыть могилы на проходах.

Среди толпы сновали шустрые бабки, замотанные в ветхие, давно потерявшие цвет шали и платки. Старухи, как призраки, просачивались через толпу любой плотности, проникали сквозь, казалось бы, монолитные стены кустарника. Одинаковый взгляд, похожие движения, даже морщины как будто повторялись. Атака бабок-клонов. Они споро, как на конвейере, раздавали разноцветные проспекты и брошюрки. А заодно вполголоса переругивались между собой.

Не успел я опомниться, как у меня в руке уже оказался глянцевый листок с суровой надписью «Ты погибнешь! Чтобы спастись, уверуй в истинного Господа». Ниже значился спонсор спасительного листка – «Адвентисты седьмого дня». Вадима перехватила другая шустрая бабка и одарила его проспектом с не менее оптимистичной надписью – «Ты уже мёртв!». О его душе и бренном теле побеспокоились «Свидетели Иеговы».

– Сектанты уродские, – выругался Деменко, вырывая мою синюю бумажку и присоединяя к ней свою зелёного цвета, чтобы запихнуть их поглубже в мусорную урну – И в такой день не могут успокоиться.

– А когда им ещё вербовать? – резонно заметил я. – Лучшее время. Смерть и отчаяние.

Только через пятнадцать минут мы чудом вышли на толпу вокруг могилы Лены. И то у нас были все шансы пройти мимо, если бы Вадима не заметил и не окликнул наш общий знакомый. Всё же рост и лысина Деменко служат отличным опознавательным знаком в толпе. Батюшка уже заканчивал речь – и мы с Вадимом услышали только завершение о том, что Лена обретёт покой и радость там, на небе, что боль и отчаяние остались в этом мире, а в другом её ждёт спасение.

Я прошептал вместе с толпой:

– Спаси и сохрани, Господи. Аминь…

Быстро перекрестился. Рука практически забыла это движение – и у меня получилось как-то неловко и скомкано. Господи, пусть будет Лене хорошо там. Я слабо верю, я плохо умею верить, но ради Лены пусть за гранью что-то будет. Лучшее, чем здесь.

Люди начали потихоньку расходиться, выбирая из тёмной горки чернозёма горсти земли и бросая их в тёмную яму могилы. Мама Лены тихо зарыдала и сделала быстрое движение к чёрному зеву, но её перехватили мужчины рядом. У женщины подкосились ноги, она упала на колени в тягучую весеннюю грязь – отец Лены подхватил жену под руки и почти что потащил прочь. И только тогда она закричала в полную силу. Как будто эхом с другого конца кладбища донёсся ещё один отчаянный, полный боли крик.

Я протолкался к краю и, когда начали закапывать могилу, попросил лопату у незнакомого мне паренька – то ли родственника, то ли коллеги Лены. Земля липла к черейку, оставляя жирные разводы на блестящем лезвии лопаты. И с каждым брошенным комком ко мне возвращалась боль. Как будто вытеснялась из могилы с каждой порцией чёрной земли. Как там, в школьном курсе физики? При погружении в жидкость тело вытесняет объём жидкости, равный собственному объёму? Так и при похоронах. Чем больше земли оказывается в новой могиле, тем больнее становится тем, кто стоит наверху.

Рядом со мной встал Вадим и, перехватив лопату у нашего общего знакомого, начал помогать. Все отошли в сторону, мы с Деменко мерно и молча трудились. Отдавали нашу подругу и любимую земле. Да, любимую – я понял это, когда боль подступила к сердцу и под веками резанул колкий песок.

– Иван? – Вадим приостановился и глянул на меня исподлобья.

– Любил… – пробормотал я, снова набирая полную лопату земли, – любил… Никаких не.

Вадим кивнул. И ускорил работу вслед за мной.

Всего через десять минут тёмный холмик высился над землёй. Лопатами мы подровняли края, чуть утрамбовали рыхлую жирную землю. Сверху мы вместе с Вадимом и отцом Лены поставили тяжёлый деревянный крест. Женщины украсили последнее пристанище бумажными цветами, установили в рыхлой земле венки. Потом будет всё – и хороший памятник, и клумба с цветами. А пока так. Временно. Как будто это оставляет шанс на то, что смерть передумает и отпустит девушку.

Гости почти все разошлись. Только священник стоял подле могилы, тихо что-то шепча маме Лены. Молился? Успокаивал? Уговаривал?

Вадим дёрнул меня за руку:

– Пойдём, познакомлю с моим другом. Это он помог с местом для похорон.

Мы подошли к священнику. Тот обнял на прощание женщину и благословил. Повернулся к нам, кивнул Вадиму и протянул мне широкую, мощную ладонь.

– Иерей Иван Ресин.

– Иван Корнилов.

– Тёзка, значит. Рад знакомству.

– Спасибо вам, отче, за помощь. Мы бы не смогли всё организовать так быстро. Удивительно, но сейчас самое дорогое – это могилы.

– Самое дорогое – люди. А перекупщики этим пользуются. Время бедствий, – спокойно проговорил Иван, внимательно изучая меня пронизывающим, цепким взглядом. – Время печалей. Нужно верить.

– Верить?! В кого? На всё воля Господа, святой отец? Это его воля? – я широко повёл рукой. Непонятно откуда у меня взялся этот сарказм. Вроде не такой уж я атеист, как Машка. А ведь вырвалось.

Священник еле заметно поморщился. Движение губ скрыла небольшая бородка. А вот яркие серые глаза на мгновение сузились – то ли в гневе, то ли в усталом отрицании.

– Не вам судить. И даже не мне… – глухо сказал он. – И я не святой. Если не знаете, как называть, можете отец Иоанн.

– Иоанн, прости, – вмешался Вадим. – Ивану плохо. Он с Леной был близок, – и уже мне. – Извини, Иван, что рассказываю о твоей личной жизни, но отец Иоанн не виноват в несчастьях нашего города и в твоих личных. Он помог нам.

Я до боли сжал кулаки – неприятно признаваться в глупости, даже если осознаёшь её. И мрачно кивнул:

– Простите, отец Иоанн. И я вправду повёл себя грубо. Время такое. Некуда девать злость и усталость.

Священник еле заметно кивнул:

– Да, время сейчас… сложное. Люди ищут ответы, люди ищут виноватых. И удобнее всего винить того, в кого веришь.

– Если веришь… – ответил я.

– Если, – согласился отец Иоанн, с прищуром всматриваясь в меня. – Вы коллега Вадима?

– Да, точнее, почти. Я хирург.

– Хорошая специализация, – одобрительно кивнул отец Иоанн. – Вадим оперирует душу, вы – тело. И вам, и ему будет много работы в ближайшее время.

И совсем неожиданно Иоанн благословил меня.

– Пусть Господь помогает тебе в славном труде твоём, Иван.

– Спасибо, – оторопело ответил я. Для меня оказалось неожиданным такое отношение человека, которому я только что практически нагрубил, осознанно и глупо. А он вместо этого не только простил меня, что ещё можно ожидать от священника, но и проявил расположение, благословив. Порой люди удивляют. Хорошо, что хоть иногда, – приятно.

Мы, не сговариваясь, не спеша пошли к выходу с кладбища, обходя группы людей, – перед священником многие расступались. Потому мы могли идти рядом, бок о бок и спокойно говорить.

– У вас асфодель зацепилась, – улыбнулся священник, указывая на рукав моей рубашки. Опустив взгляд, я увидел, что несколько лепестков приклеились к ткани. Зацепились, то ли когда я срывал цветок, то ли когда работал лопатой. Еле заметные ворсинки на лепестках цепко вцепились в ткань тёплой рубахи.

– Простите, как вы назвали его? – название показалось мне смутно знакомым и в то же время чуждым.

– Asphodelus, – повторил священник. – Особый цветок. Древние греки высаживали его на могилах, чтобы их мёртвым было чем питаться. В клубнях цветка много крахмала и сахара.

– Не знал, что такие цветы у нас растут, – удивился я. Даже Вадим заинтересовался, сорвал с земли шишковидное соцветие и задумчиво рассматривал нежно-белые цветки.

– Не растут, – согласился отец Иоанн.

– Тогда откуда вы знаете, что это за цветок?

– В бытность мою военным человеком я бывал в Южной Европе. По делам миротворческим. Там этот цветок не редкость… – священник задумчиво продолжил. – Когда асфодели зацветают на лугах, кажется, будто всё покрыто снегом. Снегом с крохотными пурпурными полосками.

– То-то я думаю, что откуда-то название знакомо. Наверное, из биологии помню.

– Или из мифологии, – священник взял у Вадима соцветие и размял, как я полчаса назад, цветок в пальцах, понюхал смятые лепестки. – Эллины верили, что эти цветы живут только в Аиде, царстве мёртвых, а семена к нам попадают с посланцами смерти. Потому так часто асфодели зацветают на кладбищах.

– Вы же говорили – на лугах?

– То, что сейчас луг, вполне возможно, когда-то было местом упокоения.

Я осмотрелся окрест – везде, куда ни кинь взгляд, белели колосовидные соцветья асфоделей. И ни тысячи ног, ни грязь – ничто не могло нанести вред цветкам. Казалось, что они нематериальны, неподвластны грубому миру живых.

– Странно, – пробормотал я. – Что им делать у нас, если их место в Греции?

– Сейчас много странного, Иван, – задумчиво сказал священник. – И асфодель не так меня пугает, как повсеместное торжество смерти.

Вадим мрачно хмыкнул. Но ничего не добавил.

– Например? – поинтересовался я.

Но нашему разговору не суждено было продолжиться. Мы находились уже почти у выхода с кладбища – до кованой решётки ворот и редких перекрытий забора оставалось всего чуть-чуть. А перед самыми воротами разыгралась безобразная сцена. Несколько вездесущих бабок-клонов ожесточённо дрались между собой – шипели, вполголоса ругались и вырывали друг у друга цветные листки-агитки. Прямо на наших глазах к ним подключилось пятеро молодых людей в одинаковых тёмных костюмах и белых рубашках. Думаю, что все в округе остолбенели от удивления и шока. Редко можно встретить дерущихся пожилых людей, пусть даже такого диковатого вида, как эти бабки. А когда к их потехе присоединяются молодые парни и начинают не менее активно пинать не только друг друга, но и старух, то такие номера и в цирке не увидишь.

Во все стороны летели синие и зелёные листки. Адепты «Свидетелей» и «Адвентистов» делили конкурентное пространство. Ещё никогда я не видел, чтобы за души паствы сражались настолько явно.

Первым опомнился отец Иоанн. Он бросился в кучу малу, выдернул оттуда одну бабку, вторую, оттащил парня в костюме. Следом за ним кинулись и мы с Вадимом, а потом ещё нашлись мужики из толпы. За пару минут мы разобрали дерущихся, оттянули и придержали самых активных. Но даже когда всё тех же бабок крепко держали за локти мужчины, всё равно религиозные активистки старались достать оппоненток. Постепенно накал страстей стал спадать. Но оказалось, что кульминация действа ещё впереди.

Когда отец Иоанн отпустил самую активную старуху, и женщина увидела, кто её вытащил из свалки, она отскочила шага на два и звонко рявкнула:

– Руки убери, нехристь поганый!

И плюнула под ноги священнику.

Отец Иоанн остолбенел. А затем через секунду рядом расхохотался Вадим. Следом за ним не выдержал я, а там грянули прочие свидетели невиданного побоища. Смех странно звучал на пороге кладбища – слишком гулко, слишком звонко. И казалось, что от нашего островка смеха вокруг расползалась тишина – замолкали плач и разговоры, смолкали шаги и шорохи одежды. Смех был лишним здесь. Но никто из нас не мог остановиться. Даже у отца Иоанна появились морщинки в уголках глаз, а бородка дёрнулась из-за с трудом скрываемой улыбки.

Религиозные старухи озлобленно смотрели на нас, поддерживаемые под руки молодыми коллегами в строгих костюмчиках, а потом, как будто по команде, прыснули в разные стороны, как стайка ворон зимним утром от метлы дворника. Неожиданно вспомнились слова Умберто Эко, что зло боится смеха и улыбки. Через секунду площадка перед воротами опустела.

И я увидел, что на выходе стоят Бычара и Лысый в тех же самых костюмах, в которых я увидел их впервые в отделении больницы. И смотрят они на меня и только на меня. Я почти почувствовал, что их хозяин тоже где-то рядом и, видимо, желает поговорить с врачом, не осилившим спасение дочери.

– День перестаёт быть томным, – промолвил я, оборачиваясь к Вадиму и отцу Иоанну.

– В смысле? – не понял Деменко.

– Мне нужно поговорить с новыми знакомыми.

– Приятными знакомыми или не совсем? – прозорливо поинтересовался отец Иоанн, внимательно разглядывая двух верзил.

– Скорее, второе. Но разговора не избежать – лучше сейчас, чем потом.

Вадим встревожено спросил:

– Это то, о чём ты говорил? Из-за дочери Коломойского?

– Да, – коротко ответил я.

Иоанн пожевал губами.

– Иван, мы можем зайти в церковь при кладбище. А там вы позвоните в милицию или друзьям.

– Не надо, – мягко ответил я. – Надеюсь, что до милиции не дойдёт. Вадим, подожди меня около машины, хорошо? До свидания, отче. И спасибо.

– Иван, – священник внимательно посмотрел мне в глаза. – Я буду в церкви, если что, заходите. Они не посмеют.

– Спасибо, – повторил я.

Кивнув Вадиму и новому знакомому, я не спеша направился к боевикам. В том, что у них именно такая профессия, сомневаться не приходилось. Да и чем ещё они могли пригодиться Коломойскому? Не интегральные же уравнения решать или составлять бюджет для организованной преступности города на следующий год. Не то соотношение IQ и мышечной массы.

– Доброго дня, господа, – почти весело поприветствовал я их. – Не меня ищете?

– Ну и юмор у вас, доктор, – проворчал Лысый, кивая на толпы людей за воротами кладбища. – Какой же это день добрый?

– Уж какой есть, медицинский. Что привело?

– Наш шеф желает сейчас поговорить с вами, доктор.

– Я не желаю, – пожал плечами я, – уже вам говорил. Операция прошла, причина смерти пациентки в её пристрастиях к наркотикам. Дело закрыто. Что ещё?

– Ещё вам надо пройти туда, доктор, – Бычара показал мне направление на стоянку.

– Нет, – ответил я. – Если вашему шефу так хочется пообщаться, пусть приходит ко мне в отделение. Сейчас я общаться не желаю – я только что близкого человека похоронил.

– А тебя и не спрашивают, мужик, – Бычара плавно скользнул поближе и перехватил цепко мою левую руку.

– Убери грабли, – ласково попросил я его.

– Ещё и борзеет, – деланно удивился Бычара, перехватывая локоть в крайне болезненный захват. – Топай ножками, доктор, пока кость не треснула случайно.

Я чуть поддался ему, сделал шаг вперёд. Цивилиан легко выскользнул из кармана, раскрылся с лёгким щелчком, подчиняясь резкому повороту кисти. А там уже дело за малым. Как там производитель писал – «Вы наносите удар, Spyderco Civilian делает всё остальное». Острый клюв керамбита вспорол ткань костюма, прорезая с одинаковой лёгкостью что шерсть, что синтетику рубашки, что кожу и плоть руки Бычары. Серрейторное лезвие многочисленными зубцами глубоко грызануло боевика. Инстинктивно он дёрнулся и выпустил руку из захвата, что и было нужно. Следом я ударил вверх и наискось, прочерчивая по щеке Бычары яркую полосу. Плавно и быстро повёл ножом в обратном направлении, чтобы ещё разок резануть урода по морде лица.

И…

Услышал рядом с ухом, ещё прежде, чем почувствовал холод металла, тонкий, почти музыкальный щелчок предохранителя пистолета. Памятный, привычный в армии звук – такой же родной и успокаивающий, как звуки при сборке «Винтореза», когда одна за другой детали встраиваются на положенные места, превращаясь в совершенный инструмент.

– Доктор, – угрожающе прошипел Лысый, – нож бросьте. Хорошо?

– А если нет? – я ещё попытался бравировать.

– Тогда, сука, я сам тебя пристрелю, – проревел Бычара, зажимая рану на руке.

Чуть скосив глаза, я увидел чёрный ствол родного отечественного ПМ, а заодно в нескольких метрах за спиной Лысого спокойно идущую Машу. Она безразлично мазнула взглядом по нашей небольшой пантомиме, а пока я соображал, что же делать, протопала мимо, даже не окликнув, и скрылась в дверях церквушки.

Оно и к лучшему.

Ещё бы её защищать – тут самому непонятно, как выкручиваться. Где та косичка, за которую можно выдернуть себя из болота?

Но обидно, что даже не испугалась и не забеспокоилась. Ну, сам виноват – чего ей дёргаться за практически чужого человека, разве что живущего на одной жилплощади.

– Доктор? – с нажимом повторил Лысый. – Вас ждут. Не заставляйте меня стрелять.

Я бросил ему под ноги нож и, уже не оборачиваясь, пошёл за Бычарой к стоянке. Лысый аккуратно шёл позади, чтобы пресекать возможные выбрыки. Подошли мы к не самому дорогому «Лексусу», если вообще применимо понятие «недорогой» для этой марки машин. Чёрный цвет немного бликовал на солнце, и казалось, что есть в нём некая красноватая глубина. Как будто машина покрашена не в чёрный цвет, а в тёмно-тёмно-багровый. Когда открылась задняя дверь, и я попал в салон, стало понятно, что я почти не ошибся. Всё внутри было в багровых тонах – панели красного дерева, тёмная кожаная обивка сидений, даже затемнённые стёкла пропускали только тёмно-красную часть солнечного спектра.

На заднем сиденье сидел крупный мужчина, задумчиво и спокойно меня разглядывающий. В полутьме я не разобрал цвет глаз, но показалось, что они светлые. Черты лица скрадывались красноватым свечением тонированных стёкол, выделялся тяжёлый волевой подбородок без всяких там гламурных ямочек. Короткая стрижка почти не прикрывала торчащие большие уши. Вот только улыбки они не вызывали. Этот мужчина вообще был защищён от юмора в своей адрес особой угрожающей аурой, таящейся даже в простой неподвижности.

Коломойский подождал, когда я усядусь, затем холодно сказал:

– Здравствуйте, Иван Игоревич. Я давно хотел вас увидеть.

– Не так уж давно, – в том же тоне ответил я. – Всего лишь несколько дней.

– За это время случилось столько, что «давно» подходит лучше всего. Я, например, потерял дочь и отца.

– Соболезную.

– Вы потеряли кого-нибудь, Иван Игоревич?

– Нет, Бог миловал.

– Бог да, он такой. Милостивый. Люди намного меньше. Зря вы так поспорили с моими подчинёнными. Лучше всё решать… более благоразумно.

Прозвучало это совсем не угрожающе, но, тем не менее, я разозлился.

– Ваши люди сами полезли.

– Они всего лишь пригласили.

– Всего лишь?! Дулом к виску? – прошипел я.

– Если бы вы упорствовали дальше, – резко ответил Коломойский, куда-то делось его деланное безразличие, – у них было право прострелить вам ногу и притащить ко мне за шиворот. Это ясно?

– И всё это для того, чтобы вы просто меня увидели? Или какие вопросы есть?

– Не надо торопиться, доктор. Я ещё не принял решения относительно вас. И спешка может обернуться совсем не в вашу пользу.

– Да кто вы такой, чтобы решать? – психанул уже я.

– Отец девушки, умершей в вашем, дорогой доктор, операционном зале.

– И сколько вам нужно времени, чтобы решить? – меня уже несло, и останавливаться я не собирался. Никогда не любил, когда на меня давят, особенно так, как сейчас, – спокойно, одной позой и обстановкой.

– Иногда хватает и одной секунды.

Я скорее угадал, чем увидел, что Коломойский улыбнулся. Неожиданно пришла мысль, что всё это не более чем проверка. Но зачем и для чего?

– Что вы хотите узнать? – продолжил я резко. – Были ли шансы у вашей дочери? Да, были. Если бы она не была укомплектована наркотой по самые брови. И если бы она выжила на операции, более чем вероятно её бы добили осложнения. Тем более в случае многочисленных внутренних повреждений.

– Это я знаю, – заметил Коломойский. – Мне больше интересно, сделали вы всё для неё или нет. Только это и важно.

– Я сделал всё, что зависело от меня. А почему вы не сделали всё, что зависло от вас, чтобы дочь не подсела на дрянь?

Коломойский удивлённо повернулся ко мне. Хмыкнул.

– Не ожидал, Иван Игоревич, что вы умеете так кусаться. Даже в заведомо проигрышном положении.

– Не знаю, в каком я положении, – угрюмо ответил я, – но молчать не собираюсь.

– И не надо, – протянул Коломойский, заинтересованно разглядывая что-то за окном. – Я поискал информацию о вас, Иван Игоревич…

– И?

– Некто Кинни говорил – чтобы распознать стоящего врача, выбирайте того, у которого еще сохранились миндалины и аппендикс. У вас они есть, Иван Игоревич?

– Присутствуют, – буркнул я. – И крайнюю плоть мне тоже не обрезали.

Коломойский хмыкнул, то ли иронично, то ли одобрительно.

– Мои информаторы говорят, что вы хороший специалист. Ранее у вас ошибок не было. Почти.

Я напрягся.

– Если вы о том парне…

– О нём, о нём, Иван Игоревич. Но я поговорил с врачами, они считают, что вины вашей нет. Каждый в той ситуации мог ошибиться. Да и редки инфаркты у семнадцатилетних. Но это неважно, дела давно минувших дней. Я поговорил и о моей дочери. В общем, некоторые специалисты считают, что спасти было можно.

Коломойский сделал паузу. Я тоже молчал. Что тут скажешь. Всё возможно в этом мире, но не всё случается.

– Большинство сделали неблагоприятный прогноз, Иван Игоревич. Так что я, пожалуй, вам поверю. Да и… скажу честно… я давно уже смирился с тем, что дочь долго не проживёт.

– А помочь ей не могли?

– Мог. Пробовал. Помогал. Но она упорно шла к смерти. А я, поверьте, Иван Игоревич, за жизнь повидал достаточно наркоманов, чтобы не сомневаться, чем это заканчивается. Всегда.

– Тогда зачем?

– Хотел с вами познакомиться, – на этот раз чуть напряжённую улыбку Коломойского я рассмотрел точно. – И убедиться лично. Говорят, я умею разбираться в людях – работа обязывает.

Я осторожно потёр подбородок:

– Тогда больше претензий ко мне нет?

– Нет, претензий нет. А вот интерес есть.

Настал мой черёд удивляться:

– Какой же?

– Мир изменился, Иван Игоревич. Многие ещё не хотят этого признавать. Но… считайте, что у меня есть нюх на такие вещи. Может, благодаря ему я и выжил в девяностые. И считаю, что скоро понадобятся самые разные люди, например, хороший хирург. Чтобы выжить. И мне. И вам.

– Э-э-э… спасибо.

– Ещё не за что, – усмехнулся Коломойский и неожиданно протянул мне руку.

Я, чуть помедлив, пожал её.

– Спасибо, что сделали для Даши всё, что могли.

– Это моя работа.

– Да… это ваша работа. Иван Игоревич, не буду больше вас задерживать. Ребята отдадут вам нож. Вот, возьмите мою визитку. Если что, звоните.

– Извините, у меня нет с собой своей…

– Не надо, – прервал меня Коломойский. – Ваш телефон, Иван Игоревич, у меня есть. До свидания. Рад знакомству.

– Я тоже, – неуверенно ответил я и, мягко щёлкнув ручкой двери, вышел из машины.

Вдалеке увидел Машу – рядом с ней стоял Вадим и, вот уж неожиданность, друг детства Олег, капитанствующий в милиции. Позади них виднелся отец Иоанн. Вся честная компания бросилась ко мне, не успела машина Коломойского с эскортом из ещё одного чёрного «Лексуса», нафаршированного Бычарой и Лысым, отъехать.

– Ну как? – спокойно поинтересовалась Маша.

– Выяснили? – спросил Олег.

– Мир или война? – прогудел неожиданно взволнованно отец Иоанн.

– По очереди, – рассмеялся облегчённо я. И удивлённо глянул на Машу – когда это она успела Олега позвать. Больше некому – Вадим с ним не знаком, а в случайную встречу не верится. Молодец у меня жена, повелительница хладных трупов, спортсменка, комсомолка и просто красавица.

Секунду помолчал, а потом ответил:

– Не поверите, но, кажется, у меня появился покровитель в преступном мире.

Олег добродушно рассмеялся:

– А ты беспокоился. С твоим обаянием ты и в морге себе друзей найдёшь.

– И жену, – добавил Деменко.

Ответом ему стал взрыв хохота.

Домой мы добрались только через три с половиной часа. Вначале завезли Олега на работу, потом Вадима домой – и всё это через город, забитый пробками. Как Олег успел так быстро приехать – загадка. Особая магия милиции.

Солнце уже клонилось к закату, когда я припарковал машину около родного дома.

Уже перед самым подъездом я остановил Машу и тихо сказал:

– Спасибо.

Машка удивлённо вскинула брови:

– За что?

– За то, что не бросила. За то, что позвала Олега. За то, что была рядом.

Жена задумчиво хмыкнула и неопределённо повела плечами:

– Думала, что и спасибо не скажешь. Да пожалуйста. Для чего ещё нужна жена?

И пошла впереди меня к дверям.

Ещё один день в неведомом новом мире закончился. Что он новый, наверное, заметили даже самые закоренелые скептики. Сломалось что-то в часовом механизме мироздания – непредусмотренная высшим планом песчинка сломала зубец передаточного колеса, хитрая машинерия разладилась, и реальность стала распадаться на куски.

Я устало поднимался по лестнице, придерживая Машу за руку. Почему-то совсем не хотелось пользоваться лифтом. Как ни странно, но после такого богатого на события дня, когда сил – и душевных, и физических – просто не осталось, хотелось доказать себе, что я ещё что-то могу, на что-то способен. Что я ещё жив. И Маша, кажется, тоже была не против, во всяком случае, и слова не сказала, когда я на первом этаже повернул в сторону лестницы, а не направился к лифтовой шахте.

Хотелось забраться на Эльбрус, прошагать весь Тибет насквозь, забраться без страховки на Эйфелеву башню или просто наколоть дров. Ну, или зайти по лестнице на восьмой этаж. Раньше, лет пятнадцать назад, я на этот самый этаж забегал – проверял себя. Прочитал на каком-то дурацком сайте, что так можно проверить, насколько ты выносливым будешь в сексе. Мол, если смог забежать на третий этаж три раза и спуститься, значит, в постели будешь ого-го – дыхалка и сердце как у супермена. Трижды три – на героя посмотри. Но бегать на третий этаж и обратно – как-то странно со стороны выглядит. Ещё соседи по подъезду санитаров вызовут или милицию. И потому я тогда решил, что восьмой домашний этаж – это самое то. И никто не поймёт, что за дурь я творю.

Сейчас ни о каком сексе я и не думал. Женщина, которая меня привлекала, лежит под двумя метрами чернозёма. А та, что идёт рядом, давно уже вызывает чувства, скорее, родственные заботе, чем влечению. Странно, что всё так получилось. Мы ведь были когда-то чудесной парой – так говорили все знакомые, да и я так думал.

Пятый этаж я одолел уже с трудом. В груди работали с натугой кузнечные мехи, разжигая рядом с сердцем нешуточный пожар. Даже в горле запершило. Вот тебе и приехали – тридцать пять лет, а уже дыхалка никуда не годится. Маша намного спокойнее следовала за мной, кажется, даже дыхание у неё не сбилось. Собрав все силы и волю, я чуть ускорил шаг, перепрыгивая через ступеньку. Оставил Машу позади и, сжав зубы, отштурмовал последний этаж. Хрипло дыша, преодолел последний лестничный пролёт.

Ощущение дежавю ударило наотмашь, как снежок, прилетевший в голову неожиданно откуда. Больно, звонко, холодно.

Всё было, как пять дней назад. Запах лекарств на площадке, врач, мрачно курящий рядом с дверью соседки, дверь Галины Фёдоровны, распахнутая настежь.

– Что… случилось? – с трудом переводя дыхание, спросил я.

Врач с интересом глянул на меня. Представляю, какое зрелище он увидел – пыхтящий мужик, весь мокрый, с дикими глазами. Маньячина, только сбежавший из ПНД. Следом он перевёл взгляд на Машку – на этот раз в его взгляде появился больший интерес. А что, Маша девушка симпатичная. И функциональная, простая одежда этого не скрывает. А после такого альпинистского подъёма жена выглядела соблазнительно – грудь тяжело вздымается, выпирая под футболкой, губы чуть приоткрыты. Я прямо сам залюбовался.

– Соседи? – поинтересовался врач.

– Аг…га, соседи. Что… случилось-то?

– У вашей соседки сердечный приступ. Умер кто-то.

Маша тихо ответила:

– У неё муж пять дней назад умер. В тот день. Только сын да сестра остались.

– Гадство, – сплюнул врач. – И самое херовое, сейчас везде так.

Я кивнул и боком протиснулся в дверь соседки. Аккуратно разулся – Галина Фёдоровна всегда держала квартиру в чистоте. Мне совсем не хотелось добавлять к грязным следам врачей «Скорой» ещё и свои. Нет, коллег я прекрасно понимал. И квартиры бывают разные, и должностная инструкция для работников «Скорой помощи» категорически запрещает разуваться в чужой квартире, а бахил на скромную зарплату врача не напасешься.

С удивлением для себя самого помог разуться Маше, сняв с неё кроссовки. Поймал её изумленный взгляд и кивнул в сторону залы, откуда доносился шорох и негромкий чужой женский голос. Наверное, медсестры.

В квартире запах лекарств усилился. Как будто я попал в помещение аптеки. В современных фармацевтических заведениях такой запах встречается редко – он остался в советских аптеках. Стерильная память прошлого.

Громко играла музыка.

Восемнадцать лет – это не много,

Когда бродишь по Тверской да без денег,

И немало, когда сердце встало,

А от страны тебе пластмассовый веник.

С удивлением я узнал Шевчука. Нет, такая музыка часто доносилась из квартиры Галины Фёдоровны. Но уже давно, с тех пор, как её сын Боря ушёл в армию, русский рок не сотрясал стены дома. А раньше порой даже соседи снизу приходили, умоляли прекратить рок-концерт в одиннадцать вечера. Боря никогда на децибелы не скупился – старался включить так громко, чтобы все были счастливы, и никто не ушёл обиженный. Жаль, не всегда соседи понимали души прекрасные порывы. И потому Шевчук, звучащий в квартире Галины Федоровны, меня удивил. Вроде ж Борька сейчас на Кавказе…

Тяжёлое предчувствие сдавило горло. Я ускорил шаг и почти забежал в гостиную. Рядом с соседкой – белой, как привидение, и как будто полупрозрачной – сидела медсестра и держала её за руку. Галина Фёдоровна тяжело дышала, кривя рот, словно ей было больно проталкивать воздух в лёгкие.

– Что случилось? – спросил я.

– Боря умер, – тихо ответила Галина Фёдоровна. И зарыдала звериным, чёрным плачем.

Я не выдержал – этот тоскливый бабский вой заставил сердце дернуться в болезненной судороге – выбежал на площадку, оставив Машу с соседкой. Врач смолил очередную сигарету. Глянул на меня понимающе, протянул пачку.

– Спасибо, – хрипло пробормотал я.

Неожиданно врач сплюнул и сказал:

– Уволюсь я, пожалуй. Сил нет.

Закурив и сделав полную глубокую затяжку, я выдохнул слова вместе с дымом:

– Так херово?

– Так везде, – мрачно бросил врач. – Каждый второй вызов. Смерть, смерть, смерть… И не прекращается.

– А я нет, останусь. Иначе вообще некому…

– Наш? – с интересом глянул врач.

– Хирург.

Устало облокотившись на стену, он неожиданно протянул мне маленькую серебристую фляжку.

– Будешь?

– Нет, – мотнул я головой. – И хотел бы, в больнице тоже задница полная. Но мне ещё с женой нужно поговорить. А это лучше на трезвую голову.

– Это да… – согласился мужик и сделал долгий глоток. Чуть слышно запахло хорошим коньяком. – Как знаешь.

От соседки вышла медсестра. Следом за ними, провожая, шла Маша. В спину им ударили начальные аккорды той же песни «ДДТ». Шевчук хрипло запел по второму кругу:

Умирали пацаны страшно,

Умирали пацаны просто,

И не каждый был снаружи прекрасным,

И не все были высокого роста.

Врач обернулся к моей жене:

– Присмотрите за ней. Инфаркт я не подтверждаю, похоже, приступ стенокардии. Все, что нужно, мы ей дали – думаю, через полчаса будет полегче. Говорите, у неё муж умер в тот день?

– Да, – кивнула Маша. – Галина ещё в себя не пришла, а тут этот звонок.

– Бедная женщина, – вдохнула медсестра.

– Присмотрите за ней, – повторил врач и, сгорбившись, пошёл по ступеням вниз, даже не посмотрев в сторону лифта. И через несколько секунд мы с Машей остались на площадке одни.

Маша обхватила себя за плечи и, наклонив голову, приглушённо сказала:

– Представляешь, Ив, там почти все в части умерли. Не один только Боря. Как у нас… Получается, и вправду так везде? Что происходит?

– Не знаю, Маруська, – растерянно сказал я. Мне и вправду было неловко – не было сил ни защитить, ни утешить.

– Обними меня, Ив, пожалуйста, – вдруг попросила Маша.

Я не мог отказаться. Да и, если честно, не хотел. Мы стояли на грязной полутёмной площадке, но на сердце вдруг стало очень светло – словно вернулось нечто давно забытое, чему даже названия не осталось.

А из полуоткрытой двери доносилось почти что пророческое:

Чем ближе к смерти, тем чище люди,

Чем дальше в тыл, тем жирней генералы…

Здесь я видел, что, может быть, будет

С Москвой, Украиной, Уралом…

Глава 5

Никто и никогда, ни в одной книге не упомянул, что совсем не важен калибр пистолета – дуло всё равно будет размером с солнце. Если будет направлено прямо на тебя. Чёрное-чёрное солнце, забирающее в себя весь свет дня.

– Уверена? – внезапно пересохшим горлом спросил я у Маши.

– Как никогда ранее, – пропела Маша, прищурив один глаз и выцеливая мне то ли лёгкое, то ли сразу сердце. Она стояла против солнца. И если силуэт жены скрадывался мягким вечерним светом, то чернота дула, казалось, игнорировала все физические законы, выделяясь чётко и ясно, как смертный приговор. Которым, по сути, и являлась.

– А говорят, что в человека трудно не то что выстрелить, но даже целиться…

– Врут, дорогой, – спокойно ответила жена, твёрдо удерживая в правой руке маленький дамский револьвер. – Тем более этих «человеков» столько через меня прошло, что я, пожалуй, уже путаюсь – объект ещё не или уже да. Профессиональная деформация, Ив, как она есть.

Весь чёрный юмор ситуации в том, что именно я этот пистолет достал и вложил в её руки тоже я. А теперь мне очень неуютно. Да и кому было бы комфортно, если бы жена целилась из револьвера?

Лучше уж чужой человек. Как-то естественнее.

Наши ощущения строятся на привычках.

Но подспудно я прекрасно понимал, что причин запустить цепную реакцию в патроне у Маши море и небольшой лиман рядышком. Сам виноват. Что там старина Данте оставил для прелюбодеев? Истязание ураганным ветром, вечные, постоянные удары о раскалённые камни преисподней – и не за что зацепиться, и никто не удержит. Вполне вероятно, что финальный пинок по направлению к горячим иль к обледеневшим местам даст именно жена, если я не приведу в норму семейные отношения или какие ещё там отношения между нами остались.

А ведь день начался спокойно.

Правда, спокойствие продлилось недолго.

Утро я уверенно предназначил для сна. Машка рванула на любимую работу ещё в семь. Я же позвонил в отделение и сообщил, что дорогой и незаменимый заведующий будет отсыпаться до тех пор, пока руки сами не попросят скальпель. Всё равно день сегодня не операционный, а истории написать и интерны в состоянии. Волна смертей и травм потихоньку схлынула. Надеюсь, что второй не предвидится. Все неудачники переместились в морги или на кладбища. Все везунчики у меня даже и не появились, спокойно продолжая жить. А прочие категории граждан, которым везения и невезения отсыпали Мойры поровну, уже побывали в операционном зале или у меня, или у моих коллег и теперь отлёживаются в палатах, томительно ожидая выписки.

И потому, сообщив о своём волевом решении, я поставил таймер телефона на плюс два часа, перевернулся на другой бок и… громко выругался.

Потому что телефон бодро отыграл звонок и высветил на экране фотографию и заодно имя Олега.

– Угу, – максимально вежливо поздоровался я.

– На работе уже? – поинтересовался Олег.

– Не-а.

– Спишь, что ли? – удивился друг детства.

– Угу, – повторил я начало разговора. И только собрался вкрадчиво попросить, чтобы друг позвонил через отмеренные мною для сна два часа, как Олег пресёк мои попытки выспаться.

– У нас тут резня. Мне нужен твой совет.

– У вас что, экспертов нет?

– Эксперт, с которым я обычно работал, умер в тот день. А к левым людям не хочу обращаться, пока не буду уверен. Если информация выползет наружу…

Я его прервал:

– Что, настолько херово?

– Да. Иванище, мне нужен твой профессиональный совет.

– Именно мой? Давай я Машку попрошу, она у нас эксперт по резне и прочим кровавым извращениям.

– Пока твой. А там дальше решишь.

– Ну-у, ладно, – сна всё равно уже не осталось. Я потянулся и почти уже бодро спросил. – К тебе на работу приехать?

– Нет, – Олег усмехнулся. – Я тебя разбудил, мне и в гости напрашиваться. Просыпайся пока, готовь завтрак. И мне чего-нибудь придумай, если не сложно. Я со вчерашнего обеда не жравши – всю ночь на месте преступления. Буду минут через двадцать.

– Принято. Давай, – согласился я и нажал «отбой».

Двадцати минут как раз хватило на душ, побриться и вскипятить чайник. Мудрить с едой не хотелось совершенно. Порезал хлеб, засунул ломтики в тостер. А пока тосты распространяли по дому аппетитный запах, открыл пару банок с паштетом и креветочной «замазкой», порезал помидоры и пару огурцов. Как раз на суровый мужской завтрак сгодится. Порылся в холодильнике, выудил сыр и печально-короткий остаток палки сухой колбасы. Порезал снедь на тарелку. Только успел заварить свежий чай, как прозвенел дверной звонок. Олег прибыл чётко через двадцать минут плюс вежливые пять.

Выглядел он уставшим. Под глазами залегли круги, что только подчёркивало тёмно-серый «стальной» цвет радужки. Русые волосы свалялись и кое-где торчали неопрятными вихрами. На щеке красовалась длинная, практически поджившая царапина, а на лбу протянулась еле заметная маслянистая полоска. Мне почему-то почудился запах ружейной смазки. И по цвету похоже – смазка, приправленная пороховой гарью, приобретает особый тёмный цвет. Даже две узкие морщины на лбу, казалось, стали глубже.

– Н-да, – пробормотал я. – Чегой-то укатали тебя, Сивка-Бурка.

– Видно? – усмехнулся Олег, сбрасывая лёгкую форменную куртку и снимая основательно запачканные липкой глиняной грязью кроссовки.

Не отвечая на риторический вопрос, я приглашающее махнул рукой в сторону кухни.

Рассевшись за столом, Олег деловито начал набрасывать на тосты съестное. Через пару десятков секунд на тарелке громоздились несколько аппетитных пизанских башен.

– Ну что? – он на миг прервался и глянул на меня исподлобья. – Дела вперёд или трапеза?

– Трапеза, – решил я. – А то после твоих дел даже у Машки аппетит пропадает.

– Мудрое решение, достойное мудрого мужчины, – уже с набитым ртом пробубнил Олег.

Я налил ему и себе чай – сегодня что-то совсем душа не лежала к кофе. Есть у меня странная реакция организма на него – только выпью, сразу же вся нервная система как будто ощетинивается, и невидимый внутренний реактор начинает выдавать сто двадцать процентов мощности настолько бодро, что даже немного потряхивает. Признак перевозбужденной нервной системы. Хоть бензодиазепины глотай.

Сам я закинул в себя только парочку бутербродов, пока Олег методично и торопливо уничтожил практически всю еду на столе. И мне показалось, что он всё же остался чуточку голоден – но вежливость ему не позволила это показать.

Глотнув обжигающе горячий чай и даже не поморщившись, Олег хмуро сказал:

– А теперь точно дела.

– Давай, – вздохнул я, чувствуя, что спокойно начавшееся утро, как обычно в последнее время, перерастёт в сумасшедший день.

– Смотри, – сказал Олег и бросил на стол пухлый конверт.

Внутри оказалась куча фотографий. Чувствовалось, что они совсем свежие – глянец ещё не приобрёл обязательных царапин, острые углы ещё не хранили жирные отпечатки пальцев.

Просмотрев первые несколько снимков, я понял, почему Олег предпочёл вначале позавтракать, точнее, позволил вначале позавтракать мне, а потом уже перешёл к делам.

Кровь.

Кровь.

Кровь.

На полу и стенах, на портьерах яркой золотистой раскраски и на стульях «под старину», на стекле сервиза и белой плите двери холодильника, на ламинате и кафеле пола, даже крупная клякса крови на потолке. И среди пятен и багровых полос на стенах проступали надписи на английском, такие же красные, как потёки на полу, написанные тем же составом. Шестьдесят процентов плазмы, сорок процентов эритроцитов, тромбоцитов и лейкоцитов – кровь.

Но всё это не более чем антураж.

Взгляд сразу же цеплялся за тела. Их кто-то так изуродовал, что я, просмотрев всю пачку фотографий, даже не мог чётко сказать, сколько там трупов. Семь, восемь, десять?

– Сколько? – хрипло поинтересовался я.

– Тринадцать, – Олег не спеша попивал чай, искоса посматривая на меня.

– И зачем тебе я?

– Чем, по-твоему, это сделано?

Я повернулся к Олегу:

– Дружище, не юли. Зачем я тебе? Ответ на этот вопрос даст тебе любой судмедэксперт.

– Я же тебе сказал…

– Сказал, – прервал я его. – Олег, ты боишься огласки, но дело у тебя в любом случае заберут прокурорские. Если ещё не забрали. Информация всё равно расползётся. Ты должен только радоваться, что такое побоище не придётся расхлёбывать самому.

– Экий ты недоверчивый, – пробормотал Олег.

– Так что выкладывай, зачем тебе я.

– Хорошо, – сжал губы в тонкую линию Олег – Я тебе отвечу Но вначале ответь ты.

Я ещё раз рассмотрел тела на фотографиях – практически у всех ровные, даже слишком ровные порезы поперёк горла, вспорота брюшина, похоже, что вскрыты бедренные артерии. Особенно долго изучал фотографии, где раны сфотографированы крупным планом.

– Что-то очень острое. Не кухонная утварь, не китайские поделки. Я бы даже сделал ставку на ножи неклассической формы. Например, керамбиты, ими проще наносить такие порезы, чем прямыми ножами. Может, Spyderco, может, Emersson.

– Керамбит – это такой, как у тебя? – поинтересовался Олег.

– Такой да не такой. У моей Цивы лезвие серрейторное – зубчики не дадут таких ровных краёв раны. Лезвия тех ножей, которыми всё это наделали, плейновые, ровные. Олег, зачем ты спрашиваешь моё мнение? Опытный судмедэксперт скажет намного больше и намного точнее.

– Затем. Милый мой друг, я думал, ты сразу догадаешься…

– Продолжай, – нахмурился я.

– Скальпель. Всё это сделано скальпелями.

– Чушь. Невозможно. Точнее, неудобно. Глупо. Всё равно что маникюрными ножничками рыбу чистить. Получится, но долго, муторно и грязно.

– Но всё именно так, как я сказал. В раковине на кухне лежали два десятка скальпелей, все в крови.

– Ты поэтому не хочешь огласки?

– Да, – Олег кивнул, потянулся и встал за чайником. – Тринадцать трупов, куча скальпелей, ровные разрезы. И я тебе ещё не показал второй конверт. Что имеем?

– Спятившего медика?

– Спятившего хирурга. Лови второй конверт.

Пачка фотографий оказалась поменьше, чем первая.

Но намного интереснее, на мой профессиональный взгляд. На праздничном столе, на когда-то белой скатерти, среди хрустальных бокалов и белых широких тарелок аккуратно расположились несколько сердец, куски печени, с десяток почек, одиноко лежащая селезёнка, две рядышком расположившиеся матки и рядом с ними три вырезанных под корень члена. Ещё несколько органов лежали в куче – я не стал их идентифицировать. Моё внимание привлекли макрофотографии – такое ощущение, что некто сделал резекцию почек на операционном столе по всем правилам, аккуратно и спокойно.

Я отбросил фотографии и минуту молча пил уже остывший чай.

– Ты прав, Олег. Этот человек, хотя я бы эту тварь уже не считал человеком, когда-то учился на хирурга. И хорошо учился.

– А работал?

– Не знаю, – покачал головой я. – Я скажу тебе про почки. Отделены аккуратно и правильно. Такое сделает и очень хороший интерн. И хороший патологоанатом. Только патан бы не стал возиться со скальпелями. У них свои инструменты.

Олег замолчал, о чём-то напряжённо думая. Я не стал ему мешать, поставил на огонь чайник. В горле пересохло после просмотра фотографий.

Я нарушил молчание:

– Боишься, что все подумают на медиков?

– Да, – отстранённо ответил Олег. – Сообрази сам, Иван. Скальпели, тринадцать трупов, расчленёнка. То ли месть, ли заказ. Плюс тот день, когда столько умерло, а врачи помочь не смогли. Плюс страх, что всё повторится.

– Ты думаешь, что жители будут искать виноватых, и ими окажутся врачи?

– Я бы не исключал такую возможность. Потому не хочу дразнить зверя и слишком рано допускать утечку информации. И ещё причина есть… Информацию всё равно сольют, но хотя бы время выиграем, чтобы поймать этого ублюдка.

– Уверен, что сольют?

Олег невесело рассмеялся:

– Иванище, у меня в отделе умерло пять человек в тот день. Самые верные, самые честные. Которым я бы спину доверил, не задумываясь. А остались скользкие выживанцы, которые сольют инфу, как только им предложат даже не тридцать, а хотя бы десять сребреников. Прокурорские, кстати, тоже сольют. Но позже. И у меня будет время.

– Что-то ты сгущаешь краски, – пробурчал я.

– Иван, когда работаешь с людьми в нашей организации бок о бок несколько лет, прекрасно знаешь и про их левые доходы, и про их базовые принципы. Те ребята, что остались, давно прикормлены Коломойским.

– Опа, – усмехнулся я. – И тут он.

– И тут, – согласился Олег. – Везде он в этом городе. Ты просто не сталкивался.

– Уже столкнулся, – грустно улыбнулся я.

– Да… – задумчиво отозвался Олег. – И я этому не рад. У него есть особое проклятие – всё, чего он касается, начинает гнить изнутри.

– Буду надеяться, что меня эта участь обойдёт, – я попытался изобразить весёлый смех.

– Я тоже буду, – кивнул Олег. – Подольёшь чайку, дружище?

– Может, чего покрепче?

– Хм… – Олег крепко задумался. – Пожалуй… нет. Нам ещё к твоей жене ехать. Если ты не против.

– К Машке? – удивился я. – А она-то тебе зачем?

– Я услышал мнение хирурга, теперь хочу показать фотографии судмедэксперту. Ты же сам заметил, что он скажет больше.

– Ну, логично, – согласился я. – Только… Олег, давай начистоту.

– Ну, – Олег невесело усмехнулся. – Давай.

– Зачем ты цепляешься за дело, которое в любом случае у тебя заберут? Почему тебе так важно узнать всё раньше, чем информация пройдёт по официальным каналам? Извини, прежде чем впутывать Машу, я должен знать.

– Логично, – друг хрустнул пальцами, сделал долгий глоток из чашки. – Ты, кстати, так и не спросил, кто все эти погибшие.

– И кто они?

– Мирославские. Вся семья, – коротко и сухо ответил Олег.

– Мирославские?! – у меня заледенели пальцы, когда я снова потянулся к фотографиям.

– Ты ведь всех их знал.

– Почти всех, – хрипло ответил я. – Олег Викторович преподавал в академии хирургию. Его жена Людмила Георгиевна – однокурсница и друг моего отца. Их младшая дочка Наташа выбрала путь актрисы, а не врача, но, тем не менее, я её знаю. Да и многие знают, кто в театры хоть иногда ходит. Старшая Нона работает… – я сглотнул, – работала у нас в терапии.

– Я знаю, Иван. Забыл? Ты же нас когда-то и познакомил.

– Серьёзно? – я вскинул на него голову. – Не помню.

– В отделении. Уже четыре года прошло.

После его слов я и вправду вспомнил, что когда-то Олег заходил ко мне по делам, а я схватил его в охапку и потащил на день рождения Ноны в её отделение. Что-то мне тогда грустно было, душа жаждала выпить в компании друга, а тут такой повод.

– Ты говоришь… все?

– Вся семья, – повторил Олег. – Отец, мать, сын, три дочери, их мужья, дети. Все.

– Всё равно не понимаю, зачем тебе всё это. Ты уже видел по работе что-то подобное. Чем этот случай для тебя так важен? – я прямо посмотрел ему в глаза.

И Олег не стал отводить взгляд.

– Нона.

– Ты и?.. – удивился я.

– Да. Я и Нона. Все эти четыре года.

– Но она же замужем.

– А ты женат. И что? – резко и неожиданно жёстко ответил Олег.

Я криво усмехнулся:

– Да уж, чья бы корова мычала. Ты… меня удивил. Я думал, что у Ноны всё нормально с мужем.

– Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему.

– По-своему, – эхом отозвался я.

Пальцы судорожно стиснули конверт. Я нашёл в себе силы вытащить фотографии и ещё раз всмотреться в изуродованные трупы, пытаясь узнать тех людей, с которыми когда-то общался, учился, работал. Окровавленные куски плоти ничем не напоминали Олега Викторовича с гордой аристократичной осанкой прямо-таки дореволюционного врача и ухоженной гривой седых волос или Людмилу Георгиевну, которую я не раз видел с дочкой Ноной в гостях у отца. Я так и не смог узнать среди искалеченных тел саму Нону, хотя видел её пышную, но очень женственную фигуру порой по нескольку раз в день в больнице. Чтобы отвлечься от тел, я стал рассматривать надписи кровью на стенах. Сатанинская банальщина. «Hell came here», «Kill'em all», «God forgot you all»…

Но тут одна надпись вызвала дежавю. Я застрял на ней, пытаясь вспомнить, откуда я знаю это словосочетание. Что-то в этих словах было неправильным. Я мне казалось на сто, на двести процентов, что в написании закралась ошибка. И она совсем не случайна.

«Healter Skelter».

Неожиданно в памяти это словосочетание озвучилось знакомым голосом. Сэр Пол Маккартни пропел:

When I get to the bottom I go back to the top of the slide

Where I stop and I turn and I go for a ride

Till I get to the bottom and I see you again.

Do you, don't you want me to love you

I'm coming down fast but I'm miles above you

Tell me tell me tell me come on tell me the answer

You may be a lover but you ain't no dancer

Helter skelter,

Helter skelter,

Helter skelter

– Твою мать, – зашипел я и выдал ещё с десяток самых забористых матов.

– Ты чего? – ошалел Олег.

– Сиди, я сейчас.

Почти бегом добрался до комнаты, где стоял музыкальный центр. Рядом угнездились высокие стопки компакт-дисков. Пробежавшись пальцами по корешкам – ABBA, Aerosmith, Aina, Avantasia, Axel Rudi Pell, Ayreon, Blind Guardian – я выудил два диска «Битлов», известнейший «Белый альбом». Перевернул и прочитал на обратной стороне второго диска «Helter Skelter».

– Сука, – зло пробурчал я.

– Кто сука, который тут? – спросил из-за плеча Олег, проигнорировавший приказ сидеть и примчавшийся вслед за мной.

– Фотографии с тобой?

– Ну…

– Сравнивай, – я сунул ему диск и ногтем подчеркнул название песни. Потому выбрал из стопки фотографий ту самую с надписью, что меня зацепила, и положил сверху диска.

Олег удивлённо хмыкнул:

– Это что? Наш убийца битломан?

– Хуже, – ответил я. – В надписи ошибка…

– Так ещё и неграмотный битломан? Ужас, ужас…

– Эта ошибка означает одно. У нас в городе серийный убийца. И он будет убивать… ещё, ещё и ещё.

– Бля… – мрачно прокомментировал Олег. – Уверен?

– Бестолочь и двоечник, – охарактеризовал я друга. – Поехали к Машке. По дороге расскажу то, что ты должен знать и сам, доблестный защитник граждан.

Мы выехали на машине Олега. Могли бы, в принципе, каждый на своей. Но нам ещё нужно было поговорить в дороге. Так что я оставил железного коня возле подъезда, доверившись водительскому мастерству друга.

Город, казалось, менялся с каждым днём. Я уже не удивлялся переменам, воспринимая их как должное. Если случается невообразимое, как в тот день, то после него в любом случае будут расходиться волны по привычной реальности, как после брошенного в воду камня. И только мы выбрались из узких улочек между домами на проспект, как оказались в пробке. Дорогу нам и ещё десятку машин преградили не авария, не поваленные деревья или столбы, не ещё какие-то урбанистические ужасы.

Люди.

Десятки, если не сотни людей. По проспекту бежали молодые девушки, средних лет мужчины, совсем юные парни, даже старики кое-где проглядывались среди толпы. Не наблюдалось толчеи и беспорядка. Люди бежали спокойно и уверенно, не оглядываясь по сторонам. Спортивные костюмы чередовались джинсами и обычными рубашками. Даже кое-где мелькали деловые костюмы. Асфальт безразлично шуршал под сотнями подошв. Кеды и офисные туфли, кроссовки и босоножки, теннисные туфли и сандалии подымали лёгкие облачка пыли. Только слаженное дыхание сотен людей нарушало тишину. Даже привычные звуки города отступили перед слаженным напором бегущих.

Я ошеломлённо наблюдал за этим странным марафоном. А Олег тихо посмеивался, посматривал на меня:

– Что, Иван, совсем ты закопался в отделении?

– Что это?

– «Гампы» бегут, дружище, – Олег иронично подмигнул. – Присоединиться не хочешь?

– Какие ещё «гампы»?

– Участники Общества психологической поддержки имени Форреста Гампа. В народе их «гампами» прозвали.

– Бред… бред какой-то, – пробормотал я, наблюдая за нескончаемым людским потоком.

– Почему бред? Люди справляются с горем и ужасом от потери близких.

– Но почему бегут?

– Так им легче. Просто бежать, не думая, не страдая, не вспоминая.

Я тряхнул головой:

– Да, Олег, видимо, я многое пропустил за последние дни. Много их?

– По последним данным, порядка нескольких тысяч. Открытое общество, вся информация в свободном доступе на сайте. Записаться может каждый. Забеги – каждое утро и вечер из разных районов города.

– Да… неожиданно.

– Многие не ожидали, – усмехнулся Олег. – Но проблем от «гампов» нет, так что пусть бегают. Разве что дорогу перекрывают. Но это меньшее из зол.

– А кто вообще всё это придумал?

– Да президент их, некий Тимошенко.

– Тимошенко? – резко обернулся я к Олегу. – А по имени как его?

– Имени не помню. Неприметный такой мужичок, серый. А что, знакома фамилия?

– Да есть немного, – пробормотал я, отворачиваясь к боковому окну и высматривая конец живой преграды. Вроде бы уже последние ряды пробегали мимо нас. Скоро можно будет ехать. Гампы, блин. Придумали же название.

– Фамилия у нас распространённая, – философски подытожил Олег, трогаясь с места. Марафонцы освободили проспект. Но побежали они как раз в сторону, куда нужно был ехать нам. Так что Олегу пришлось снова углубиться в боковые улицы, зигзагами пробираясь к работе Маши.

Прибыли мы туда только через полчаса. По дороге встретили ещё одну колонну «гампов». Я уже начал верить словам друга, что этих новоявленных спортсменов пара тысяч. Скажу честно, такие слаженность и целенаправленность внушали оторопь. В современном мире люди вообще постепенно становятся индивидуалистами. И потому странно увидеть сотни людей, действующих, думающих и дышащих, как единый организм. Это сила. Ещё дремлющая, но уже собранная в единое целое.

Перед самым моргом я спросил Олега:

– Не боишься, что они окажутся в результате не такими уж безобидными?

– Почему?

– Людьми, которые потеряли ориентиры в мире, легче всего манипулировать.

– Да нет, – отмахнулся Олег. – У меня парочка знакомых там бегает. Мозги им не промывают. Только физическую форму улучшают, и всё. Знаешь, жене моего друга помогло – она ребёнка потеряла в тот день, уже думали в психоневрологический положить. А она вышла на пробежки с «гампами» – и сейчас почти в себя пришла. Друг с ней стал бегать – ему нравится. И зарядка хорошая, и люди там интересные.

– Ну, дай-то Бог… – неопределённо отозвался я.

Подъехать к самому моргу мы с Олегом так и не смогли. Ещё в дороге я набрал Машу и предупредил, что мы будем. Жена сказала, чтобы сразу проходили внутрь, встретить на улице она не может. Теперь я понял, почему.

Всю улицу перед моргом занимала кипящая злобой и раздражением толпа. Над головами торчали сделанные на скорую руку плакаты – «Отдайте наших мёртвых», «Судить чёрных трансплантологов», «Отпустите наших родных». И ещё что-то, не менее дико звучащее. По толпе пробегали волны, казалось, что это не собрание людей, а стоглавый и сторукий зверь. Мифическое чудовище гекатонхейр.

– Опа, а я и не знал, что здесь так весело, – удивился Олег.

– Я и сам не знал, – мрачно ответил я, выбираясь из машины. – Топай один. Я машину посторожу. А то фиг его знает, что этим дуракам стукнет.

Толпа мне не понравилась. И лозунги не понравились. А Маша мне вообще ничего не рассказала. Нефиг ей на работе делать по соседству с такой пороховой бочкой. Мне было ясно, что не хватает только искры. А что случится дальше – ни один пророк, ни одна гадалка не предскажет. Толпа – это статистически непрогнозируемая величина. В броуновском движении и то больше порядка.

Я не раз и не два ловил на себе враждебные взгляды из толпы. Им нужен виноватый. Всему городу нужен виноватый. Власть носа на улицу не кажет. Царь-батюшка президент далеко. А мы, врачи, близко. И патологоанатомы близко. И милиция. Что-то близится. И мне от этого чего-то мороз по коже и кошки по сердцу. Надо бы с Машкой поговорить вечером – пусть дома пока посидит, хотя бы недельку. Никуда мёртвые от неё не денутся – в отличие от живых, они быстро передвигаться не умеют. Да и проблем от них значительно меньше.

Меняю толпу демонстрантов на эквивалентную кучу спокойных трупов.

Хоть объявление вешай.

Минут через пятнадцать вернулся Олег. Мрачно распихивая народ, он, словно ледокол через ледяное поле, проломился напрямик, даже не оборачиваясь на оскорбления и угрозы, звучащие ему в спину. Явно толпа почти уже достигла градуса кипения – разве что пузырьков на поверхности ещё не видно.

– Сказал Маше, чтобы она сразу вызывала наряд милиции, если эти бузить начнут, – с ходу сообщил Олег. Облокотившись о капот машины, он небрежно щёлкнул «зиппой» и подкурил.

– У твоей жены там прямо склад мясокомбината. Бедняги, вообще там зашиваются. Я думал, что нам плохо, а патанам, получается, вообще жопа.

– Машка помогла тебе?

– Помогла, – кивнул Олег и глубоко затянулся. – В целом подтвердила твои слова. И кое-что ещё важное добавила, – он помолчал, а затем неожиданно продолжил. – Она у тебя молодец. Сокровище. Тебе очень повезло.

– Спасибо, – неловко ответил я. Даже стыдно стало. Посторонний человек хвалит, а я по любовницам бегаю. Может, и вправду я совсем дурак, счастья своего не замечающий?

– Ты мне обещал кое-что рассказать, – напомнил Олег. – Про ту надпись на стене. Маша, кстати, тоже сразу вспомнила. Но сказала, что ты расскажешь – у неё совсем времени нет. Вы прям во мне комплекс неполноценности вырабатываете.

– Просто у меня и Машки интересы схожие. Были. Вот и помним эту историю. Странно, что так быстро забываются имена маньяков. Хотя, может, и к лучшему – незачем этих нелюдей помнить.

– Маньяков? – прищурился Олег. Щелчком отправив сигарету на обочину, он сел за руль. – Тебя куда подвезти, на работу?

– Нет, я передумал. Домой. Возьму машину, надо кое-куда съездить.

Олег вырулил на проспект. Без толпы «гампов» до моего дома можно добраться минут за пятнадцать. А с учётом той скорости, что сразу развил Олег, больше десяти минут в дороге точно не проведём.

– Ты продолжай, продолжай… – не отрывай взгляд от асфальтового полотна, сказал Олег.

– Ну, тогда слушай мрачную старую сказку с очень печальным концом. Во всяком случае, то, что я сам помню.

Я оживил в памяти всё, что знал о той странной истории. Кто интересовался «Битлами», рано или поздно натыкался на трагические события, связанные со вполне безобидной песней. «Битлы», по сути, совсем ни при чём – не по их вине, не по их задумке.

Трудно сказать, с чего именно началась та история. Может, с рождения Чарльза Мэнсона, может, вообще с появления ливерпульской четвёрки. Или с написания «Битлами» самой хулиганской и «грязной» вещи в их творчестве. Ливерпульцы всегда любили похулиганить – а тут пришла в голову Пола Маккартни, тогда ещё никакого не «сэра», мысль выдать самый жёсткий, самый грязный и бескомпромиссный рок-н-ролльный звук. Чтобы критики удавились от возмущения, а коллеги от зависти. И у «Битлов» всё отлично получилось – как, впрочем, всё и всегда. После двух десятков дублей за один день они записали эту необычную композицию. Что творилось в тот день в знаменитой студии – уже практически легенда. Пол Маккартни визжал, прыгал и чуть ли не плевался у микрофона, Джордж Харрисон бегал по студии с горящей пепельницей над головой. Забавно, но в завершение последнего дубля даже Ринго Старр не выдержал и заорал, что у него уже волдыри на пальцах. Этот дубль и вошёл в историю музыки – и по окончании «Helter Skelter» можно услышать возглас Старра: «I've got blisters on my fingers!» Такое вот маленькое пасхальное яйцо от музыкантов.

Но как будто есть где-то огромные весы, беспристрастно отмеряющие смешное и трагическое в нашей жизни, сводящие всё к равновесию. И песня, которая родилась, как хулиганская выходка, стала символом одного из самых кровавых убийств шестидесятых.

Чарльз Мэйсон к тому времени уже успел получить несколько условных сроков и определённую известность. Несравнимую с «The Beatles», но тем не менее. Он уверенно заявлял, что станет популярнее ливерпульцев и даже планировал издать свой собственный рок-альбом. Но прославился Мэнсон не как музыкант. На момент написания «Битлами» «Helter Skelter» Чарльз Мэнсон организовал небольшую религиозную коммуну под названием «Семья». Жизнь у них была простая и незамысловатая – наркотики, групповой секс, угон машин, убийства время от времени. Но то ли так распорядилась судьба, то ли у Мэнсона с удачей отношения строились по-особому, полиция «Семью» никак не могла прижать – то ордер неправильно выписан, то свидетель неожиданно исчезнет. Чарльз Мэнсон придерживался скромных религиозных взглядов – скоро конец света, который ознаменует мировая война между белыми и чёрными. Пророк считал, что когда всё завертится, он вместе со своей «Семьёй» проследует в Долину Смерти. Чарльз Мэнсон был уверен, что к тому времени количество членов «Семьи» достигнет новозаветного числа сто сорок четыре тысячи – и вся коммуна в виде сплочённого сборища праведников будет спасена. Мэнсон нисколько не сомневался, что слова Апостола Иоанна «Я слышал число запечатлённых: запечатлённых было сто сорок четыре тысячи из всех колен сынов Израилевых» относятся к нему и «Семье». А все остальные обречены по определению. И потому церемониться с уже обречёнными тушками Чарльз Мэнсон не собирался.

Песня «Битлов» «Helter Skelter» не просто пришлась по душе лидеру «Семьи». Он увидел в ней знак. Даже не так – Знак с большой буквы. И само имя песни – это символ и название будущей войны белой расы с чернокожими, после которой миром будет управлять мэнсоновская «Семья». «Битлов» он уверенно назвал четырьмя всадниками Апокалипсиса, которые пришли в этот мир только лишь для того, чтобы дать лично ему, Чарльзу Миллзу Мэнсону, знак и дальнейшие инструкции.

Услышано – сделано. И восьмого августа тысяча девятьсот шестьдесят девятого года пророк взял с собой близкого товарища по «Семье», а заодно трёх девушек, и решил показать им, как нужно убивать. Они поехали в дом к бывшему знакомому Терри Мэлчеру с намерением убить там всех, кого увидят. Их бывшему знакомому повезло – он в доме не жил уже больше месяца. А не повезло совсем другим людям. Восемнадцатилетнему подростку, двум взрослым мужчинам и двум женщинам, одна из которых была на девятом месяце беременности. Мужчин и женщин «семьянины» связали, а потом зарезали, как свиней на скотобойне. Беременная женщина оказалась женой режиссёра Романа Полански – её звали Шерон Тейт. Чтобы отвести от себя подозрение, Мэнсон и товарищи написали на стенах кровью множество расистских и сатанинских лозунгов, а сам Чарльз не удержался и написал название любимой песни, которая его и подтолкнула к убийству. Вот только название у него с ошибкой вышло – «Healter Skelter». До сих пор считают, что он не просто так ошибся. Что эта ошибка имеет значение. Но сам Мэнсон до сих пор по этому поводу молчит.

– Вот то, как я помню эту историю, – подытожил я уже почти у самого дома. Рассказ занял всю дорогу. Да я и сам в воспоминаниях не заметил, как пролетели два десятка минут.

– Пи…ц! – ёмко охарактеризовал Олег и мой рассказ, и текущую ситуацию в целом.

– Согласен, – я уточнил. – Но сам понимаешь, я могу и ошибаться. Даже надеюсь, что ошибаюсь. Единственное, что я могу утверждать точно, – наш убийца знает историю Мэнсона.

– Знаешь, Иван, на своей работе я узнал одно из правил мироздания. События всегда происходят по самому херовому сценарию. Так что я буду играть с позиции того, что мы имеем маньяка, который будет убивать.

Олег зло сплюнул:

– Поеду, сообщу коллегам. Ох уж они обрадуются.

– Представляю. Олег, я уверен, ты его найдёшь.

– Обязательно найду, – он невидяще уставился куда-то в сторону. – Знаешь, мне почему-то совсем не больно. А ведь вроде любил её…

– Олежка…

– Неважно. Бывай, друг, – Олег стиснул мою ладонь, резко сел в машину и стартанул с места, подняв тучу пыли.

Я же не спешил. Проводил взглядом машину друга. И только затем направился к своей. Уселся в удобное кожаное кресло «первого пилота», провёл ладонью по рулю.

Сомнения, сомнения… Вечно вы всё портите. Если бы я умел принимать решения, не задумываясь о последствиях, сделал бы в жизни намного больше. Вот только не факт, что это больше оказалось бы в итоге более правильным. Не покидало чувство, что я сейчас подписываю сделку, если и не с дьяволом, то уж точно с одним из его ближайших подчинённых.

Визитка, извлечённая из бардачка машины, порадовала тактильными ощущениями. Да и неудивительно – у такого человека визитки иными и быть не могут, дорогая бумага, дорогое тиснение, дорогие ощущения.

Два длинных гудка. Две возможности отказаться, сбросить звонок, выключить телефон.

– Доброго дня, Иван Игоревич, – отозвался Коломойский. – У меня с утра было ощущение, что вы мне позвоните.

– Доброго дня. Вы говорили, что я могу к вам обратиться, если мне понадобится помощь. Это ещё в силе?

– Конечно, Иван Игоревич. Приезжайте, побеседуем.

– Когда вам будем удобно?

– Да хоть сейчас.

– Тогда диктуйте адрес.

Оказалось, что Коломойский живёт не так уж и далеко от меня. Мне раньше представлялось, что такие люди проживают только за городом. Им всё равно нет надобности каждое утро ездить на работу. А чтобы выбраться поразвлечься или в магазин, вполне подходит комфортабельный дорогой автомобиль.

Но до Коломойского дорога заняла не более десяти минут. В стороне от шумных улиц, в глубине частного сектора расположился небольшой трёхэтажный дом красного кирпича – с широкой стеклянной стеной, начинающейся со второго этажа и уходящей под черепичную крышу. Участок огораживал высокий – под два с половиной метра – кирпичный забор с узорчатыми стальными шипами поверху. Ворота представляли собой монолитный лист стали, судя по всему, отъезжающий по направляющим рельсам, а не раскрывающийся створками. Из-за забора выглядывала высокая и тонкая башня, отстоящая чуть в стороне от дома и возвышающаяся над жилым строением практически на целый этаж. В отличие от дома, она по виду была сложена из грубого необработанного камня или искусной имитации оного.

Как только я подъехал к воротам, они плавно сместились в сторону, открыв небольшую щель, в которую я еле-еле провёл автомобиль. Судя по всему, охрана объекта велась строго – без вольностей и русской безалаберности. Встретил меня Лысый, чуть в отдалении маячили Бычара и ещё парочка охранников. Видимо, после недавнего инцидента Бычаре запретили подходить ко мне близко, чтобы не напоминать ни мне, ни себе о небольших разногласиях. На щеке охранника ярко выделялась рана в тонких стежках швов – порезы от керамбита, особенно с серрейторным лезвием, очень плохо заживают. Что меня всегда радовало. А сейчас особенно.

– Иван Игоревич, шеф вас ждёт, – вежливо, но довольно-таки холодно сказал Лысый, показывая рукой на башенку.

– Спасибо… Как там Вадим? Я не ошибся с именем?

Мне показалось, что в глазах Лысого мелькнула ироничная искорка. Мы не спеша шли по двору, в ходе прогулки я с интересом изучал быт местного олигарха – но ничего особенного в поле зрения не попадалось. Видимо, золотые унитазы, дверные ручки с рубинами и алмазами, трупы замученных жертв и стеллажи долларов находятся в доме. Потому меня и пригласили в башенку. Чтобы не украл самый любимый труп.

– Не ошиблись. Рука заживает, щека не особо. И он немного сердится.

– Думаю, это пройдёт.

– Я тоже так думаю, – кивнул Лысый. – Если хозяин иного не прикажет.

– Кстати, мы с вами уже в который раз встречаемся, но я так и не знаю, как вас зовут.

– Зовите меня Катя.

Я споткнулся от неожиданности:

– Э… Неожиданное имя.

– Катя я для друзей. Для деловых партнёров Катафалк.

Я удивлённо глянул на Лысого и заметил, что он улыбается. Чуть ли не ржёт надо мной.

– Шутить изволите… Катя?

Лысый тихо хохотнул:

– Вы бы себя видели. Хорошая старая шутка. Не вы первый поймались. А вообще меня зовут Дэн.

Я протянул ему руку.

– Что ж, вот и познакомились, Катя, – не удержался, чтобы не съязвить. – То есть Дэн.

Лысый кивнул и распахнул передо мной дверь башни. Уже заходя внутрь, я понял, что дверка-то непростая. И не зря Дэн открыл её сам передо мной – совсем не знак вежливости, а, скорее, неожиданное уважение. Я бы долго мучился с непривычки – дверца по толщине достигала сантиметров десяти и была полностью металлической. Некоторые офисные сейфы при виде этой двери покраснели бы от зависти.

– Поднимайтесь по лестнице, Иван Игоревич. Босс ждёт на втором этаже.

Половицы тихо поскрипывали под ногами, стены прикрывал такой же камень, как и снаружи, но у меня возникло ощущение, что это не более чем обманка. Судя по тому, что я видел, переступая порог, стены башни слишком толстые для обычных каменных блоков. Ступеньки тоже оказались крутоватыми. Так что быстро забежать по лестнице, как я привык, не получилось. Подъём круто поворачивал вокруг центрального ствола против часовой стрелки. Я вспомнил, что в Средние века так строили специально, чтобы хозяевам башни было удобнее защищаться клинками, чем врагам атаковать – мечникам атакующих труднее размахнуться для мощного удара. Но тут явно руководствовались иными соображениями. В современном мире обычный ПМ даст сто очков форы любому клинку, а АКМ поставит шах и мат в скоротечной партии.

– Поднимайтесь быстрее, Иван Игоревич, – донёсся голос Коломойского. – Чай остывает.

Олигарх ибн Бандитович развалился в глубоком чёрном кожаном кресле. Меня ждало кресло напротив – белое.

– Присаживайтесь, доктор, – усмехнулся Коломойский. – Добро пожаловать в мой скромный замок. Спрашиваете себя, почему именно здесь, а не в доме?

– Чужой монастырь, – пожал плечами я.

– Логично, устав тут мой. Но я всё же отвечу на незаданный вопрос. На меня сегодня совершили покушение. Второе за неделю. Хочу немного передохнуть. В башне мне спокойно.

– Для неудавшейся жертвы вы выглядите вполне нормально.

– Ребята опытные, вот и прикрыли. Но нервы у меня всё равно не железные. Знаете ли, Иван Игоревич, я немного отвык от таких сильных ощущений. Грешным делом, наивно подумал, что девяностые уже не вернутся.

Я взял со стола чашку с ароматным зелёным чаем, бросил в неё две ложечки сахара из тонкой хрустальной сахарницы, приютившейся на самом краю стола. Рядом стоял стеклянный чайничек, заполненный ещё наполовину. Глоток горячего чая неожиданно наполнил тихим, простым блаженством. Только сейчас я понял, насколько же хотелось пить. А с этим беспокойным утром нервы на таком взводе, что горло пересохло, словно я протопал с десяток миль по пустынным дюнам.

– Мне жаль, – вежливо ответил я. – Надеюсь, никто не пострадал?

– Ещё нет, – улыбнулся мне Коломойский. Но в его улыбке я увидел скрытую угрозу.

– Будете искать заказчика?

– А зачем? Я и так знаю.

– Ясно, – кивнул я, отпивая глоток. Вяжущая терпкость зелёного чая переплеталась с привкусами жасмина и какой-то ягоды. Вкусный напиток. Хоть я и люблю чай, и пациенты, бывает, приносят в качестве подарка дорогие сорта, но такого я ещё не пил.

Мы немного помолчали, наслаждаясь напитком и тишиной. Казалось, башня отсекает все звуки извне. Я в который раз задумался о реальной толщине стен.

– Я слушаю вас, Иван Игоревич, – промолвил Коломойский.

– Мне неудобно просить…

– Прекратите, – поморщился хозяин дома. – Давайте без расшаркиваний. Если вы ещё не заметили и не обратили внимания на мои подсказки, мир меняется. Быстро. И не в лучшую сторону. Так что сегодня я помогу вам, завтра, вполне возможно, поможете вы мне.

– Считаете, что мир изменился?

– Да, – коротко ответил Коломойский. И после небольшой паузы продолжил. – То, что на меня дважды напали, – это уже знак. В этом городе не было беспредела уже много лет. Никто даже не думал. А теперь за пять дней два раза – и к тому же разные люди, которых я считал подловатыми трусами, не способными ни на что. Для меня это знак. И ещё столица…

– А там что? – поинтересовался я.

– Там всё идёт к государственному перевороту.

– Не верится. Оппозиция ни на что не способна. Да и не встречал в сети упоминаний…

Коломойский рассмеялся:

– А откуда офисным хомячкам и прочим блогерам об этом знать? Не их короткого ума дело. Решают совсем другие люди. И поверьте, меня уже предупредили и спросили, на чьей стороне я буду.

– И на чьей же? – полюбопытствовал я.

– На правильной, – криво улыбнулся Коломойский. – Так что в скором времени будет очень неспокойно. И в стране… и, возможно, у нас.

– Очередная «народная демократическая» революция, что ли? – пробурчал я.

– Она самая, – кивнул Коломойский. – Но это не наша проблема. Пусть в Москве друг другу глотки перегрызают. Сюда я их не пущу.

– А сможете?

– Смогу. Этот город мой. И тут не будет ни заокеанских советников, ни представителей нынешнего правительства, ни прочей трижды двинутой оппозиции. Они все друг друга стоят.

– Прям благородный разбойник, – иронично проронил я.

– Есть немного, – тихо засмеялся Коломойский. – Только я бы засомневался насчёт благородного. Я люблю этот город, а не только пользую, как администрация.

– Спасибо, что хоть не только, – уколол я собеседника.

– Ну, надо же как-то жить, – развёл руками местный олигарх. – Вернёмся к вам. Что привело вас, Иван Игоревич?

– Без расшаркиваний?

– Без, – кивнул Коломойский.

– Мне нужно оружие. Для себя и жены.

Хозяин башни кивнул и откинулся глубоко в кресло.

– Сами сообразили или наш разговор сейчас подкинул идею?

– Сам. В городе неспокойно. И если я ещё смогу постоять за себя, то жене оружие нужно точно.

– Вы правы, доктор, ой, как вы правы, – Коломойский, как радушный хозяин, подлил чай в мою чашку, потом добавил себе ароматной жидкости на пару глотков.

– Около морга торчит злая толпа, по проспектам бегают какие-то странные личности, называемые «гампами»…

Коломойский слушал меня внимательно, время от времени кивая.

– … мой друг из милиции сказал, что ночью, – тут я прервался, поняв, что сболтнул лишнего.

– Вы про это дикое убийство Мирославских? – поинтересовался Коломойский.

– Откуда вы?.. Ну ясно, уже доложили.

– Да, мне сказали. Этот город мой – и я должен знать, что в нём происходит. Ваш друг, Олег Васильевич, зря шарахается при одном только упоминании моего имени.

– Не думаю, что он переменит мнение.

– Я тоже не думаю, – улыбнулся Коломойский.

– Продолжим… Плюс ещё ваши слова, что в город возвращаются девяностые, а ещё к тому же скоро можно ожидать политический кризис. Я хочу защитить семью, – твёрдо закончил я.

– Хорошо, – просто ответил Коломойский. – Пойдёмте.

Он плавно встал из кресла и, не оглядываясь, направился к лестнице на третий этаж. Я, немного недоумевая, двинулся следом, чтобы потом ошарашено остановиться на последней ступени. Вот уж не ожидал, что всего лишь несколькими метрами выше расположился целый арсенал.

Все стены – практически от пола и до потолка – были увешены разнообразным оружием. Прерывалось это смертоносное великолепие только несколькими высокими закрытыми шкафчиками. Больше на третьем этаже башни ничего не было. Голый деревянный пол, каменные стены, несколько узких, высоких шкафчиков. И десятки экземпляров оружия – автоматические винтовки, пистолеты, пистолеты-пулемёты, несколько дробовиков, снайперские комплексы с массивными тубами снайперских прицелов и тонкими сошками, убранными к стволу.

– Вы просто любите оружие или для пользы держите?

– И то, и другое, – ответил Коломойский. Он неотрывно смотрел на меня, видимо, забавляясь моей реакцией. – Как можно не любить оружие, используя его?

– Если честно, то я потерялся. Я не специалист по огнестрельному оружию. Немного разбираюсь в ножах. Но ваша коллекция… просто подавляет.

Тут я вспомнил:

– О! А почему ваши люди не забрали мой нож на входе? Что же они так непрофессионально?

Коломойский хмыкнул:

– Считайте это маленьким знаком доверия. Да и я никогда пустым не хожу.

– Ну спасибо, – пробормотал я, разглядывая стены, точнее, оружие на них. – Посоветуете?

– Легко, – я прямо почувствовал, как Коломойский улыбнулся, ехидство проскользнуло в голосе. – Вот, например, FN FAL Рага, отличная штурмовая винтовка, проверенная временем и несколькими войнами. Ёмкость магазина двадцать патронов, можно установить коллиматорный прицел. Или эта…

Прямо почувствовалось, что в голосе Коломойского появилась нежность:

– …FN HAMR. Почти что ручной пулемет, а удобство штурмовой винтовки. Даже не приходится беспокоиться о перегреве – эта малышка сама за собой следит. Или Steyr-Mannlicher HS.50. Хоть она и однозарядная, но, поверьте, вашему противнику больше и не понадобится. И бронежилет не спасёт. Правда, тяжёлая – килограммов двенадцать.

Коломойский погладил стройный силуэт снайперской винтовки.

– Издеваетесь? – мрачно поинтересовался я. – Я город захватывать не собираюсь.

– Ну, почему так сразу издеваюсь? – улыбнулся олигарх. – Немного пошутил. И похвастался любимыми экземплярами. Всё равно бы я их вам не отдал – привык, знаете ли.

Коломойский подошёл к участку стены, увешанному пистолетами.

– Но буду серьёзным. Если вы не разбираетесь в теме, то возьму тяжесть решения на себя. Вот эта штучка для вашей жены.

Я взял в руки небольшой револьвер. Деревянные накладки на рукоять казались тёплыми, как будто пистолет живой. Серебристый силуэт выглядел даже немного женственным. И ещё меня удивила странная лёгкость оружия. В армии я привык, что короткоствол тянет руку.

– Он… очень лёгкий, – проговорил я, прицеливаясь в стену.

– Да, – согласился Коломойский. – Всего девять с половиной унций. Пять зарядов.

– Хм… милая штуковина, но мне неудобно его держать.

– Он не для мужчин, – улыбнулся Коломойский, забирая револьвер и укладывая его в небольшой полотняный мешочек, который он успел достать из внутренностей одного из шкафчиков. Следом нырнула увесистая коробка с патронами. – Сделан специально для женщин. Лёгкий, простой, удобный, маленький. Именуется это изящное произведение оружейного искусства Smith Wesson Ladysmith.

– Спасибо. Теперь очередь за мной.

Коломойский задумчиво прошёлся вдоль стены, высматривая только ему одному понятные особенности оружия.

– Ну, например… Как вам этот? – он протянул руку к высоко расположенному массивному револьверу. Длинный ствол мне подсказал, что точность и убойная сила у этого экземпляра довольно внушительные.

– М-м-м, не моё. Извините.

– Ок, – согласился Коломойский. – Если оружие с первого взгляда не цепляет, то лучше не продолжать.

– А вот…

Я его прервал:

– Можно подержать в руках этот?

Я указал на матово-серебристый пистолет с массивной рукоятью, которую прикрывали деревянные узорчатые накладки с небольшим рельефом. Спусковой крючок облегчали три небольших круглых отверстия, а небольшой скос на нижней части рукояти придавал пистолету особый хищный стремительный вид. Казалось, что верхняя часть по толщине равна рукояти – отчего пистолет прямо-таки излучал грозную гармонию.

– Прошу, – приглашающее махнул рукой Коломойский, с некоторым удивлением и, как мне показалось, уважением наблюдая за мной.

Как только пистолет оказался у меня в руках и я отщёлкнул и вставил обратно обойму, я понял – это он.

– Я бы хотел эту модель.

– А говорили, что не разбираетесь, – проворчал Коломойский. – Выбрали-то просто конфетку. Кольт 1911, кастом от Эда Брауна. Не просты вы, Иван Игоревич.

– Я слишком дорогую игрушку выбрал? – в лоб спросил я. – Сколько стоит? Я заплачу.

– Не в деньгах счастье, – отмахнулся хозяин оружейной. – Оба пистолета в подарок. Просто не ожидал, что вы выцепите сразу такой… м-м-м… точный инструмент. Но уважаю выбор. Сам люблю тысяча девятьсот одиннадцатые. А модели Брауна ещё и одни из самых точных без снижения прочих характеристик, – Коломойский забрал у меня пистолет, закинул его в мешок, добавил туда ещё две коробки с патронами и резко протянул поклажу мне, – владейте. Надеюсь, что мой подарок спасёт жизнь вам и вашей жене.

– Предпочёл бы, чтоб подарок не пригодился, – пробормотал я.

Долго я у Коломойского задерживаться не стал. Мы спустились вниз к неведомо кем наполненному и подогретому стеклянному чайничку. Выпили ещё по полчашки чая. Тут у хозяина дома вовсю стал названивать телефон, в который он бросал короткие рубленые фразы. И я понял, что аудиенция заканчивается. У местного барона куча дел – пора феод в норму приводить да вассалов слишком буйных угоманивать. Но прощание Коломойский стребовал с меня обещание, что я обязательно к нему приду с женой в гости, мол, пора дружить семьями и домами. Я так и не понял – пошутил он или сказал вполне серьёзно.

Я успел ещё заехать в больницу и поработать с документами пару часов, как подошло время ехать за Машей. Удивительно, всего-то не был полдня на работе, а бумажек скопилось столько, что закопаться. И без мой подписи большая часть дальше не пойдёт. Чёртова бюрократия. Если бы можно было устроить ей эктомию, а лучше экстирпацию, то я бы старательно подобрал самый острый скальпель.

Маша удивилась, что я за ней заехал так рано и выдернул с работы, но хранила ледяное молчание всю дорогу. То ли устала от работы, то ли от меня устала. Только уже когда мы свернули с трассы за городом на грунтовку, и Маша узнала места, куда мы часто выезжали ещё студентами, она поинтересовалась:

– Муж, а муж, ты меня что, убить и закопать решил? Зачем в такую глушь привёз?

– У меня для тебя подарок, – чуть снизив скорость, я протянул руку на заднее сиденье и, достав полотняный мешок с оружием, протянул его Маше. – Чур, большой мне.

– Ив, ты чего? – протянула Маша, разглядывая смертоносные инструменты. – Рехнулся совсем? Где ты взял оружие?

– Коломойский подарил.

– Timeo Danaos et dona ferentes[11], – пробормотала Маша, выщёлкивая барабан револьвера и заглядывая в ствол. – Милая штуковина. Как я понимаю, это мне?

– Ага, – не отрывая взгляд от дороги, протянул я. С тех пор, как мы были здесь в последний раз, дорога практически исчезла, и я еле-еле угадывал, как проезжать заросли кустов и выбоины в земле. Послышался плеск реки – значит, наше место совсем рядом.

– Твой тоже неплох, – деловито сообщила жена. – Я такой в фильмах видела. Пострелять дашь?

– А зачем мы сюда приехали?

– У-у-у – протянула Машка. – А я то думала: свидание, романтика. Муж вспомнил, где мы студентами впервые любовью занялись. А всё так практично – пострелять приехали.

– Жена, не отвлекай. А то в реку въедем.

– Молчу, молчу, – отозвалась Маша и занялась револьвером.

Солнце стояло ещё высоко – как раз хватит времени и на лекцию, и на практику. А там ещё пару раз выедем, и Маша сможет более-менее правильно воспользоваться оружием в критической ситуации. Я устроил жене базовый инструктаж. Во всяком случае, то, что помнил сам с армии.

Через час жена спокойно и довольно быстро перезаряжала револьвер. Вот только осталось поправить ей стойку. И правильный хват показать. Хотя, с другой стороны, когда прижмёт, никто, кроме настоящих спецов, особо о стойке и не думает – стреляй, пока враг двигается, и стреляй точно в цель. Это уже опытные военные да ребята из МКПС знают, как всё сделать максимально правильно, чтобы влепить точно в мишень, а заодно попасть куда надо в самой мишени.

– Машка, теперь попробуй прицелиться в меня.

– Зачем? Ты же мне только что талдычил, что нельзя целиться в человека, если не уверен, что будешь стрелять? И вообще не направлять туда, куда я стрелять не хочу?

– Говорил. Но тебе ещё нужно привыкнуть к тому, что на мушке у тебя живой человек, а линия, по которой пойдёт пуля, заканчивается в его туловище или голове.

– Это и так понятно, – пожала плечами Машка.

– Понятно твоему рацио. А вот твои эмоции могут не согласиться, и в критической ситуации ты потеряешь парочку важных мгновений.

– Не хочу в тебя целиться.

– Надо. Вспомни про меня что-то плохое, – тут я проклял свой длинный язык, но всё равно продолжил. – Представь, что перед тобой враг. И целься. На поражение.

– Это можно, – мрачно протянула Машка, нацеливая на меня незаряжённый револьвер.

– Помнишь, куда стрелять?

– Да, – ответила она, выцеливая наиболее опасные зоны.

– Ты должна быть готова в любой момент спустить курок, если кто-то будет тебе угрожать.

– Так и будет, Ив.

– Уверена?

– Как никогда ранее, – музыкально ответила Маша, прищурившись и аккуратно прицеливаясь мне то ли в лёгкое, то ли сразу в сердце. Жена немного прикрывала от меня низкое вечернее солнце. И женский силуэт как будто обволакивало тёплое вечернее сияние. Занятно, но вот чернота дула всё равно выделялась резко и чётко – как холодная чёрная прорубь во льду.

– Целься и готовь в себе это чувство – в любой момент спустить курок. Говорят, что в человека трудно не то что выстрелить, но даже целиться.

– Врут, дорогой, – сказала Маша, уверенно удерживая в правой руке револьвер и закрывая хват сильной руки пальцами левой, вполне правильный «замок». – Тем более этих «человеков» столько через меня прошло, что я, пожалуй, уже путаюсь – объект ещё не или уже да. Профессиональная деформация, Ив, как она есть.

– А теперь давай постреляем. Только не друг в друга, договорились, Маруська?

– Как скажешь, милый, как скажешь, – промурлыкала Маша.

Глава 6

– Лови!

Пацанёнок лет пяти запустил в мою сторону разноцветный надувной мяч. Я поймала его, смеясь, и опустилась на расстеленное на песке покрывало. Солнце плескалось в лёгкой ряби пруда, за полосой песка мягко шумели сосны, уходящие макушками в небо – густое, того тёмно-василькового цвета, который бывает лишь в сильную жару.

Малец плюхнулся рядом, бесцеремонно сунулся в пакет, выуживая запотевшую пластиковую бутыль. Странно, но я восприняла это как должное. Словно этот пацанчик имел право копаться в моих – или наших? – вещах, пить воду и жевать бананы.

Рядом под огромным пляжным зонтиком устроилась Аня, баюкая Кирюшу. Ива нигде не было видно. Купаться ушёл, что ли?

– Пошли в воду! – предложила я.

Аня покачала головой.

– Ты искупайся, если хочешь. А я посижу, видишь, засыпает.

– А ты, воробышек?

Сорвавшееся с языка прозвище удивительно ему подходило – взъерошенному, черноглазому, вертевшему головёнкой туда-сюда.

– Пошли, – согласился мальчишка.

Вода, холодная после перегретого песка, скользнула по ногам. Повизгивая и поёживаясь, мы забрели на глубину, где мальчугану было по пояс.

– Больше не надо, наверное. Ты ведь плавать не умеешь?

– Нет.

– А как тебя зовут, воробышек?

– Какая разница? – Он поднял на серьёзный взгляд. – Зови, как хочешь.

Он плеснул водой в мою сторону, я взвизгнула, уворачиваясь от брызг, и проснулась. Почему-то в преотвратнейшем настроении. Мотнула головой, отгоняя остатки утренней ленивой дурноты, и поплелась в душ.

Позавтракав традиционно порознь, мы с мужем разбежались по работам. Порой я ощущала себя не женой, а кем-то вроде верного вассала. Хорошо хоть не боевой кобылицей. Взаимные обязательства, взаимное уважение, всё остальное – лишнее. И всё же я была благодарна мужу за то, что остался ночевать дома. Засыпать, чувствуя рядом живое тепло, – бесценная роскошь в нынешние смутные дни.

Накануне я несколько раз звонила Ане. Хорошо поставленный женский голос неизменно сообщал, что абонент недоступен или выключен. Это можно было понять – на месте подруги я бы тоже отключила к чёртовой матери все средства связи, чтобы остаться наедине со своим горем. Тот, кто сказал, что разделенная беда – полбеды, жил в другое время. Сейчас люди не умеют просто молча быть рядом – или бросаются утешать, или высказывают неловкие слова соболезнования, затёртые и оттого фальшивые. Так что беспокоиться о подруге повода, наверное, не было: не возьмёт трубку до вечера, приеду домой, проведать.

То, что звонить не придётся, я поняла, едва оказавшись на работе. Аня лежала у входа в зал, на самом верху сложенного из тел стеллажа – не помещались иначе трупы в не такой уж большой морг – уже раздетая, с биркой на ноге, как и полагается. Сплющенная грудная клетка, оторванные большие пальцы на руках, выраженно цианотичное лицо… автодорожка, компрессионная асфиксия? Господи, вот это и называется профессиональная деформация.

– Марья?

– Когда?

Вадим проследил за моим взглядом, обнял за плечи.

– Ну-ка, пойдём… Михалыч, переложи куда-нибудь, чтобы не перед глазами.

Вадим вывел меня на улицу, вручил сигарету.

– Знакомая?

– Это для её сына мы могилу копали.

– Понятно. Сейчас, сопроводительные документы подниму. Вернусь, расскажу.

Я кивнула.

– Ещё одну сигарету оставь? Пока ходить будешь.

Вадим бросил мне на колени пачку «Winston» и исчез.

– Ты глянь, курят ещё, – донеслось откуда-то сбоку. – Вместо того, чтобы работать, штаны на ступеньках просиживают.

Я подняла голову. Пикетчики. Прибавилось по сравнению со вчерашним – всю ограду облепили. Пусть. Если народу нечем заняться – их дело, как потратить личное время. Больше того, что мы уже делаем, никто сделать не в силах. Как быстро нынче люди теряют терпение: раньше, бывало, ждали больше недели, те явно криминальные трупы, которые нельзя хоронить без разрешения прокуратуры. И не возмущались же. Понятно, что это ненормально и неправильно, но ведь и мы не для собственного удовольствия трупы держим. Сейчас… Такое чувство, будто агрессия копится в воздухе, словно ток в пластинах конденсатора, чтобы потом бабахнуть с оглушительным треском.

– В общем, так, – Вадим вернулся на крыльцо. – Привезли под утро, как неопознанную, – похоже, сумочку с документами кто-то прихватил, пока «Скорую» дожидались. Опознаешь потом по всем правилам?

– Да.

– Хорошо, я следователю передам. Само ДТП ещё вчера случилось. Въехала в столб. Сама с управлением не справилась или кто под колёса прыгнул – не знаю, описание места происшествия у ментов. Могу следователю позвонить, но, скорее всего, пошлёт. У них там работы, как у нас, а людей…

Я снова кивнула.

– Да какая теперь на хрен разница?

Будто знание о том, что именно случилось, Аню воскресит.

– Чтобы достать, машину разрезали. Ну и остальное ты видела.

– Видела, – я отбросила в сторону окурок и тут же достала ещё одну сигарету. – Вадим, ты верующий?

– Нет.

– Жаль… Хотела попросить помолиться за упокой… Аня верующая была. Ну, не то чтобы совсем… как все сейчас.

Купить, что ли, сигарет, чтобы не стрелять у сослуживцев? Пригодятся ещё, похоже. Потрясающе удобная штука: можно медленно вдыхать-выдыхать дым и молчать. Вроде как занят, а на самом деле ничего не делаешь и ни о чём не думаешь. Вдох – медленный выдох – стряхнуть пепел с кончика. Не думать. Потому что если я начну думать, то сойду с ума. Не чувствовать.

– Слушай, а ведь она, похоже, с кладбища ехала. И я должна была рядышком сидеть.

Выходит, неприятное знакомство мужа спасло мне жизнь. Неожиданно.

– Вот как… Повезло тебе.

– А может, так бы и лучше было? Никаких тебе больше авралов, никаких проблем. Лежала бы сейчас холодная и спокойная.

– Ты в своём уме? – встревожился Вадим.

– Шучу, – я вздохнула. – Устала просто, вот и несу чёрт-те что. Пошли работать, а то эти сейчас кипятком ссать начнут. Ох, чёрт, её ведь как-то хоронить ещё…

– Да уж… Марья, а пойдём-ка в кабинет, коньяку плесну, проревёшься.

– Не стоит. Спасибо, правда. Разучилась я реветь за последние дни. Пойдём работать.

Трупы везли. В холодильники мы уже давно не заглядывали, утрамбовав туда столько тел, сколько влезало без деформации, и наплевав на санитарные нормы. Остальных аккуратно раскладывали вдоль стеночек, ровненько друг на друга, иначе пришлось бы учиться летать, чтобы не наступить на тела. Об очередности уже давно никто не вспоминал – брали тех, что на грани, чтобы не отдавать родственникам совсем уж гниющее тело. Конвейер. Времени думать нет, времени переживать тоже. Работать надо. Хорошо ещё, что шеф успел нового санитара оформить.

Новенький оказался четверокурсником меда, и кличка Студент приклеилась к нему в первые же полчаса, так что имя Саша забыли, не успев запомнить. То, что приходится работать днём вместо ночных, как предварительно договаривались, смен, Студента не смутило – все равно, по его словам, учиться невозможно. Кто-то из преподавателей умер, кто-то хоронил своих, расписание полетело к чёртовой матери. Пятый и шестой курсы сняли в поликлиники и на «Скорую», с первого по третий занимались в основном теорией, а до четвёртого курса, как оказалось, никому не было дела. Тем более, что преподаватели клинических дисциплин перебрались с кафедр в ординаторские, заменив погибших коллег и помогая выжившим разобраться с возникшим авралом. Словом, парень оказался предоставлен сам себе и уже подумывал о том, чтобы взять академ и уехать к родителям в райцентр, когда позвонил шеф.

Руки у Студента росли откуда нужно, наловчился он быстро, хотя и дёргал порой Михалыча, спрашивая совета. Работал парень качественно и, для новичка, споро, без него было бы совсем невмоготу. Но всё же ощущение полной бессмысленности происходящего не оставляло: профанация, а не исследование, подписывать стыдно.

Апофеозом безумия стал ворвавшийся в зал директор ритуального агентства. Такое чувство, что за последние дни он разучился ходить и разговаривать, а мог только бегать, хлопать дверями и кричать. Впрочем, услышав, что закончились гробы, я его поняла. Как отдавать покойников, как их хоронить – непонятно. Все эти дни мастера сколачивали домовины не покладая рук, но запас досок оказался не бесконечным, как и запас сырья на пилораме, и когда подвезут новые – неизвестно. Каким образом в происходящем оказались виноваты мы, я так и не поняла – но директор призывал на нашу голову кары небесные и требовал, чтобы экспертизы пока не проводили. Мы слушали – пока молча. Хотя по лицу Вадима было заметно, что вот-вот взорвётся – выдержкой и долготерпением шефа он не обладал. Но тут подал голос студент.

– Из ДСП колотите, – каким-то чудом он сумел вклиниться меж горестных воплей. – Этого добра в любом магазине стройматериалов полно. Также ножовку прикупите, и по трафарету. Медленно, но…

– Меня родственники линчуют, – выдохнул директор. – Из ДСП, где это видано.

– Они вас линчуют, если вы им тело без гроба отдадите. А может, с мебельщиками-ипэшниками договоритесь, тогда и вручную пилить не придётся.

Директор убежал. Мы переглянулись, кто-то бросил крепкое словцо, и всё вернулось на круги своя. Ненадолго: выдав очередное тело, вернулся студент и с убитым видом сказал, что родственник покойного хочет видеть эксперта, который вскрывал труп.

– Что случилось? – поинтересовалась я. – Идти беседовать с безутешными родственниками абсолютно не хотелось. И вообще, мы же в самый первый день ему объяснили: эксперты из зала не выходят. Нет возможности тратить время на бессмысленные разговоры.

– Он говорит, что у покойника золотые коронки сняли. И хочет видеть эксперта. Обсудить ситуацию, как он выражается.

Я присвистнула. Буйная фантазия у родственничка. И всё же, чем чёрт не шутит, ведь мог парень не устоять? Так кроме него там и Михалыч, и ещё два санитара постоянно отираются, не успел бы, даже если бы захотел.

– Он говорит, – студент судорожно вздохнул, словно собирался заплакать, – что пока милицию вызывать не будет, хочет миром договориться. Но если что…

– Понятно. Ну что ж, пойдём, побеседуем с безутешным родственником.

Родственником оказался мужичок раза в два старше меня.

– Не ожидал встретить здесь такую очаровательную барышню, – пропел старикан. Я внутренне поморщилась. Потрёпанный петух, уверенный, что он-то до сих пор павлин, и само его внимание должно безмерно льстить любой женщине от семи до семидесяти.

– Дело в том, барышня… – он склонился к уху, изображая заговорщицкий шёпот и попытался взять меня под локоть, – что у моего брата было три золотых коронки…

Я повела плечом, сбрасывая руку.

– Говорите громче, пожалуйста.

– Ну что вы, такое деликатное дело, было бы бестактно кричать на весь зал…

– Тем не менее, обвинить меня либо моего коллегу в воровстве у вас такта хватило, – хмыкнула я.

Сашка молча переминался с ноги на ногу. Правильно молчит, попробует оправдываться – ничего, кроме новых обвинений, не услышит.

Мужичок замахал руками:

– Ну что вы, вас лично никто не обвиняет, такая милая барышня, как можно…

– Ага, коронки сами испарились, – я заглянула в рот покойному. Действительно, трёх зубов не хватает, слизистая лунок гладкая – видно, что удалены давно, и лунка успела зарасти. Повнимательней присмотрелась к соседним зубам. Интересно…

– Вот, сами видите, – он снова попытался взять меня за локоть, – были, а теперь нету.

– И?

– Десять тысяч, и я не вызываю милицию. Вы уж там между собой как-нибудь договоритесь, сумма-то небольшая… Разберётесь, кто поддался соблазну, да сами и накажете, чего сор из избы выносить.

Ясно. Врезать бы тебе по лоснящейся харе. Конечно, мы тут деньги лопатой гребём и у всех на шее цепи в палец толщиной из коронок, у покойников снятых.

– Подождите минутку, пожалуйста. Александр, пойдёмте со мной.

Я вернулась в секционный зал.

– Мария Викторовна! Я не брал, я…

– Вадим, вызови, пожалуйста, милицию. И скажи, чтобы прихватили с собой стоматолога, – я хлопнула Сашку по плечу, – не дрейфь, Студент, прорвёмся.

– Марья, ты уверена?

– Врёт мужик. Вызывай ментов.

– Ну что, барышня, договорились? – Новоявленный Паниковский встретил меня ласковой улыбкой. Я улыбнулась ещё шире.

– Как вы справедливо заметили, нечистоплотность должна быть наказана. Поэтому мы посовещались и решили вызвать милицию.

– Ну что вы, барышня, зачем милицию? К чему такие сложности? Давайте уладим дело без шума и пыли. Вам лишние проблемы ни к чему, мне некогда бумажки писать. Ладно бы о больших деньгах речь шла, что для вас те десять тысяч – тьфу…

– К сожалению, отменить вызов не получится. Присядьте, пожалуйста, – я придвинула стул, – милиция уже едет, я уверена, ситуация благополучно разрешится.

Милиция приехала спустя пять вскрытий, группа со старшим лейтенантом во главе, все парни незнакомые. Впрочем, понятно, на убийства выезжают другим составом, а кроме как на трупах мне с ментами дела иметь не приходилось. Стоматолога привезли, как и просили. Я вкратце объяснила ситуацию и провела их в зал, где находился покойный вместе с ожидавшими родственниками, почему-то не слишком обрадовавшимися явлению стражей порядка. Стоматолог осмотрел труп.

– Зубы под коронки не обточены. Не было никаких коронок.

– Ясно, – сказал старший лейтенант. – Забирайте своего родственника и валите отсюда.

– Постойте. Кажется, это называется «вымогательство». И «клевета». А ещё «мошенничество». Я хочу написать заявление.

Мент вздохнул.

– Женщина, оно вам надо? Ну подадите в суд, за моральный ущерб у нас больших денег не выплачивают, а другого ущерба и не было.

Да уж, если тебе ещё тридцати нет, а уже обзывают женщиной, значит, пора в паранджу заматываться. Впрочем, ещё пара недель в том же духе, и будут называть бабушкой. На миг мне стало жалко этого вымотанного парня – тоже ведь пашут как проклятые, дух некогда перевести. И у меня работа стоит…

– Я всё понимаю, ребята. Простите. Но таких надо учить. Давайте писать заявление, – обернулась к молча торжествующему Сашке. – Студент, сгоняй, там на кафедре чай есть и печенье. Организуй.

– А можно кофе?

– Саш, глянь, вроде тот, что вчера купили, ещё не все выпили. Давай, займись.

Следующие сутки прошли на дежурстве. Сиганувший с седьмого этажа парень, мужчина, «упавший» на кухонный нож двадцать раз подряд, ещё один – с топором в черепе, умудрившийся при появлении следственной бригады зашевелиться. Тоже не редкость, в принципе, зачастую люди просто не удосуживаются убедиться, что человек действительно мёртв и не нуждается в помощи. Неудавшегося покойника, уже без топора, увезли в нейрохирургию, а мы отправились на следующие вызовы, поминая всех родственников нынешних трупов до девятого колена. Поодиночке ни один случай не сверхординарен, но не разом же в одни сутки?

Потом пролетели несколько дней, совершенно неотличимых друг от друга. Разве что народа в пикете становилось всё больше, появились палатки, а каждого входящего и выходящего сотрудника провожали бранью. Мы старались не ходить по одному, но утром не подгадаешь. Тем, кто приезжал на своих машинах, было попроще, а я каждый раз крепче сжимала сумочку, где лежал невесть какими путями добытый Ивом пистолет. Изящная дамская штучка помещалась на моей ладони, и само сознание того, что есть чем защититься, успокаивало.

Труповозки по-прежнему подъезжали с завидной регулярностью, подвозя вперемешку и новых, и старых покойников. О том, каково людям почти неделю держать в квартире труп, который невозможно похоронить, я старалась не думать. Так же, как старалась не думать об Ане. Михалыч сказал, что тело в холодильнике. Ни телефонов, ни каких-то ещё координат Аниных родственников или сослуживцев у меня не было, а заниматься похоронами самостоятельно не хватало сил. Да и возможностей у Вадима было куда меньше, чем у шефа – не заматерел ещё, связями не оброс и способностью правильно надавить на нужного человека пока не обзавёлся. Научится со временем, но когда оно, то время, настанет? А пока хоть самой гроб сколачивай. Вообще, ребята обещали помочь, но пока у них тоже не было ни сил, ни времени, потому что даже те, кто не оставался на ночь работать, уходили из бюро часов в десять и к восьми снова вставали к столу Толку от этого было чуть: тел становилось всё больше и больше, а пикетчики – все агрессивнее. Лозунги звучали уже не только когда кто-то из сотрудников бюро появлялся в поле зрения, а весь день непрерывно. Почему-то козлами отпущения стали мы. Впрочем, когда несколько лет подряд в обществе намеренно культивируют отношение «врачи-убийцы», кто ещё попадёт под раздачу, когда случится что-то экстраординарное?

Напряжение копилось в воздухе, и только чудо могло отменить взрыв. Но чуда не случилось.

Когда в окно прилетел камень, Вадим, как и просил когда-то Олег, вызвал милицию. Может быть, и не стоило этого делать: камень был один, большого вреда не принёс, не сумев пробить металлическую сетку снаружи окна. Может быть, задним умом мы все крепки. Как приехала милиция, мы не слышали – не до того было, чтобы сидеть караулить. Услышали только, как взревела толпа, выстрелы, а потом камни полетели градом. Михалыч высунулся было в форточку «разузнать, что там», слетел с подоконника и начал двигать к двери тяжеленный металлический стол.

– Чего стоите, помогайте! – перевёл взгляд на меня. – Маша, вали отсюда на хрен! Только баб тут не хватало. А вы чего стоите, помогайте, так вас и разэтак!

За окном загремели, падая с петель, ворота.

Легко сказать «вали», куда, спрашивается? Здание бюро большое, но закутков в нём практически нет. А на улице толпа. Надо бы предупредить сотрудников ритуального агентства – если успею, туда через всё здание бежать. И у них-то как раз двери не закрыты и… Чёрт!

Я заставила себя остановиться, прислонилась лбом к ледяному кафелю стены. Стоп. Нельзя метаться, точно курица с отрубленной головой. Место с тяжёлой дверью, где можно закрыться на ключ. Касса в ритуалке? Далеко. И если толпа вломится оттуда…

Я со всех ног рванула в раздевалку, вышвырнув на пол содержимое сумочки, подобрала пистолет. Так. Уже лучше. Дальше, в лаборантскую, там ключи от всех помещений. Связка. Второй этаж, металлическая лестница к чердачному люку. Амбарный замок. Люк… тяжёлый, зараза. Там наверху ещё списанных огнетушителей полно, ноги бы не переломать. Всё, если что, влететь сюда можно на одном дыхании. Теперь вниз. Догадаются все двери забаррикадировать, и поможет ли – одному богу ведомо, но незачем уподобляться экипажу «Варяга». Собраться всем на чердаке и сидеть ждать, пока на помощь сметённым ментам не подъедет тяжёлая артиллерия.

Ещё на лестнице, ведущей на первый этаж, я поняла, что не успею, – крики и ругань уже заполонили здание. Грохот железа о кафель, мат, невнятный рев. Надо было разворачиваться и делать ноги, но я только сильней вцепилась в пистолет и пошла вперёд. Глупость несусветная, пять пуль толпу не остановят. Надо развернуться и уматывать отсюда.

На том конце длиннющего белого коридора вылетел Сашка. Поскользнулся на повороте, растянулся. Следом выскочил мужик, за ним кто-то ещё, и я отчётливо поняла, что подняться Студент не успеет.

Показавшийся невесомым револьвер устроился в ладонях. Я прицелилась куда-то в область желудка и спустила курок. Грохнуло знатно, на миг заложив уши, отдача толкнула руки, отправив пулю чуть выше, чем я целилась, вышло самое то: мужик рухнул замертво. Это в компьютерной игре можно пижонски целиться в голову: в худшем случае придётся перезагружаться. Я стреляла так, чтобы гарантированно попасть: не убью, так остановлю. Хорошо, что Ив принёс именно револьвер. Когда адреналин зашкаливает, мелкая моторика летит к чертям, вспоминай тут, как правильно затвор передёрнуть.

Мужик сложился, следующий споткнулся об него и с матом повалился. Сашка, молодец, сообразил быстро: выпрямляться не стал, так и рванул вперёд на четвереньках. На споткнувшегося мужика налетел ещё один, следующего подстрелила я, и тот кулем свалился на начавших было подниматься товарищей. Я выстрелила в кучу малу на полу: кого-нибудь обязательно задену, уложила поверх какую-то тётку. Последний выстрел. И вот теперь пора бежать со всех ног, благо, студент совсем рядом. Сообразит не отстать? Сообразил, молодец. Мы влетели на чердак, я захлопнула крышку люка, выдохнула:

– Там ещё кто-то есть из наших?

– Не знаю.

Чёрт…

– Значит, нет. Давай сюда огнетушители, я пока на крышке постою, чтобы с разгона не вынесли.

Веса во мне не много, но вместе с люком получится прилично, просто так с лестницы не открыть. Сашка быстро прикатил пяток здоровенных болванок, оставшихся, кажется, ещё с советских времен.

– Садись сверху, – скомандовала я.

– Мария Викторовна, я…

– Тихо, Саш. Теперь тихо. И за руки не хватай, порохом вымажешься, потом ничего не докажешь.

Я стянула перчатки за манжет, так, чтобы вывернулись. Удачно как вышло: пока бегала туда-сюда, снять перчатки, давно превратившиеся во вторую кожу, забыла. Зато теперь следы пороховых газов будут на них, а руки чистые. Хорошая у меня работа, ничего не скажешь. Так, халат чистый, фартук тоже… Пистолет надо спрятать, однозначно. Доказать самооборону не проблема, но нелегальный ствол – это срок, а садиться мне категорически не хотелось. Ещё и мужа притянут, совсем нехорошо выйдет. Узнать меня не узнают: поди-ка опознай этакое чучело в хирургическом костюме, пластиковом фартуке, маске и колпаке. Одни глаза и видно: удачно, что я вот уже неделю не успеваю накраситься. Без макияжа да издалека и не скажешь, баба или мужик. Тем более, что свидетели, как правило, фантазируют сверх меры, следователи порой такое рассказывают, ухохотаться можно. Вот и похохочем. Если выберемся.

– Так, студент, – я расстелила на полу фартук, завернула в него пистолет, маску с колпаком и перчатки. Если весь этот комплектик найдут, мне кранты.

– Слушай внимательно и запоминай, – снизу послышался рёв толпы, и я понизила голос до шёпота. – Когда снесли забор, ты смекнул, что к чему, и решил спасать меня, всю такую нежную и беззащитную. Понял? Взял меня в охапку и приволок сюда, ключи прихватил в лаборантской… на, держи.

– Мария Викторовна…

– Саша, я не хочу в тюрьму. Ты понял? Всю заварушку мы просидели здесь, я то и дело собиралась упасть в обморок, а ты героически лупил меня по морде… – я хмыкнула. – Впрочем, нет. Следаки ж на смех подымут: судебный медик в обмороке. В общем, мы сидели здесь и боялись… мультик про котёнка Еава смотрел? Вот примерно так же, как они со щенком на чердаке.

– Мария Викторовна, вам что, совсем не страшно?

– Выберемся отсюда – упаду в обморок. Обещаю. И пусть следователи ржут, сколько хотят.

– Зачем вы надо мной смеётесь?

Опа… а парень сейчас закатит истерику. Чёрт.

– Саша, – я присела напротив, глаза в глаза. – Мы живы. Мы даже невредимы, что вообще чудо. И я не собираюсь похерить это чудо, закатив истерику и позволив этим, – я кивнула вниз, – нас обнаружить. Тебе плохо и страшно. Мне тоже. Но я хочу жить, а ты?

Он кивнул.

– Тогда сиди тихо, студент.

– А вы?

– А я на крышу, посмотрю, что вокруг делается.

Но самом деле, нужно было припрятать пистолет. Так, чтобы потом забрать, и одновременно так, чтобы милиция не нашла. На крышу я выбралась почти по-пластунски, мало ли, заметят снизу всякие. Всего-то два этажа, всё видно. На моё счастье, вокруг бюро росли сорокалетние тополя, шеф рассказывал, аккурат вокруг свежесданного здания высаживали. Густые ветки равно скрывали крышу от наблюдателя с земли и землю от любого обосновавшегося наверху. Тем не менее, рисковать я не стала. Осмотревшись, на четвереньках подползла к водосточной трубе и аккуратно запихала между ней и стеной тугой свёрток. Если специально искать не будут, не заметят. А я потом заберу. Жаль просто так пистолет выбрасывать.

Возвращаться обратно на чердак не хотелось: сидеть в темноте, прислушиваться к тому, что происходит внизу, наблюдать за готовым сорваться в истерику студентом. Чёрт, в конце концов, это я женщина, и это мне полагается биться в истерике, а Сашке – с мужественной мордой меня утешать. Впрочем, так оно, наверное, и к лучшему. Окажись рядом не мальчишка, а сильный мужчина, я бы сейчас точно рыдала горючими слезами, обрадовавшись, что наконец-то можно расслабиться. Адреналин, чёрт бы его побрал, до сих пор скручивал нутро узлом, а сердце по-прежнему колотилось где-то в горле. Так что хорошо, что рядом Сашка. Нельзя расслабляться, пока нельзя.

Внизу завыла сирена, потом послышался скрежет тормозов, крики усилились, и отчётливо запахло какой-то химической дрянью. Сквозь просветы в листве мелькнули тёмные фигуры в шлемах.

– Кажись, ОМОН приехал, – сказала я, вернувшись на чердак. – Вниз полезем или погодим?

– Погодим.

– Разумно, – я начала откатывать в сторону старые огнетушители. – Саш, ты все детали запомнил?

– Да.

– Вот и отлично.

В люк стукнуло.

– Есть кто живой? – раздалось снизу.

– А вы кто? – поинтересовалась я.

– ОМОН. Спускайтесь. Медленно.

– Мария Викторовна, я первый. Мало ли…

Ну, ступай, рыцарь без страха и упрека. Может, лет через пять и вырастет из тебя что-то путное. И не надо на меня так смотреть, только игр в верного пажа сейчас не хватало для полного счастья.

Я спрыгнула следом, опираясь на поданную руку. Внизу действительно были омоновцы. Ребята оказались жёсткими, но не дураками: носом в пол никто укладывать не стал. Просто взяли под белы руки и повели к выходу, не позволяя задержаться, чтобы разглядеть выбитые двери, перевёрнутые столы, разлетевшиеся документы. Если так обошлись с вещами, то что сделали с людьми? Хорошо, что студентов не было, попали бы ни в чём неповинные дети под раздачу.

Сашка чуть замешкался, переступая через перегородившие коридор тела. Надо же, сам едва жив остался, а этих жалеет, видно. И перешагивать прямо через труп не хочет, была бы возможность – обошёл, опасливо глядя под ноги. Я шагнула следом, что-то ухватило за лодыжку. Я подпрыгнула, матюкнувшись, – оказывается, один из тех, в кого я всадила пулю, был жив и просил помощи.

– Скорая едет? – поинтересовалась я у омоновцев, выдирая ногу из чужих пальцев.

– Вызвали. А вы ничем не можете помочь?

Иезуитство какое-то: сперва стрелять, потом спасать.

– Я судебный медик. Вскрыть могу, но эта процедура, кажется, несколько преждевременна. Помочь… я пожала плечами. Где-то аптечка, кажется, была. Судя по локализации раны – гемопневмоторакс, с шансами гемоперикард. Если вы настаиваете…

Настаивать они не стали: ребята, видать, оказались тёртые и знали, что если не можешь ничего сделать – лучше не трогай и подожди тех, кто может.

– Мария Викторовна, а как же клятва Гиппократа? – прошептал Сашка.

– Какая? – поинтересовалась я. – «Клянусь Аполлоном-врачом, Асклепием, Гигиеей и Панакеей и всеми богами и богинями, беря их в свидетели»? Там ещё что-то про «не дам абортивного пессария» и «не буду заниматься сечением у страдающих каменной болезнью».

– Ну…

– Клятва российского врача, значит, – я усмехнулась. – Честно исполнять свой врачебный долг и действовать исключительно в интересах больного, невзирая на пол, расу, национальность… и прочая и прочая. Я и действую… исключительно в интересах больного. Об этом редко говорят, но современная деонтология полагает, что личная неприязнь может повлиять на качество проводимой терапии. А личную неприязнь я, как понимаешь, испытываю. Аж кушать не могу.

Софистика, софистика, чёрт бы её подрал. Студент, врачи – не ангелы с нимбом, летящие на крыльях ночи спасать человечество, а присяга не превращает их в роботов. Чем быстрее ты это поймёшь, тем лучше для тебя же. Глядишь, не сгоришь до времени, а сгорают все, рано или поздно. Когда-то Вишневский отдал под трибунал подчинённого, отказавшегося оперировать офицера СС. Наверное, я плохой врач, но, окажись на месте того подчиненного, предпочла бы трибунал.

– Но… – парень хотел сказать что-то ещё, когда мы вывернули к открытым дверям секционного зала. Сашка дернулся и резко отвернулся, часто-часто моргая. Я высвободилась из руки держащего меня омоновца и пошла внутрь. Кажется, меня окликнули – неважно. Дверь баррикадировали зря – толпа вынесла окна вместе с сетками. Решёток не было – какой дурак будет грабить судебный морг?

Трупы. Тела, перевёрнутые столы, разбросанные инструменты. Сброшенный со стола вскрытый труп, органокомплекс валяется рядом. Михалыч с секционным ножом в руке, лица нет, разве что по залитым кровью сединам и узнать. Раскрытые двери хранилища, вытащенные из холодильника обнажённые трупы… идиоты, они ж испортятся. Двое коллег, рядом с одним – табуретка с окровавленным углом сидения. Судя по проломленной башке лежащего рядом типа в джинсовой куртке – Харона своего коллега прихватил за компанию. А может, не одного. Санитар. Сверху обнажённый труп – бросили, не глядя. Вадим.

Я опустилась на колени рядом.

– Женщина, не трогайте ничего!

– Глаза хоть закрыть дайте.

– Не трогайте! – мужчина подхватил меня под руку, вздёргивая на ноги.

– Пустите! Может, живой кто.

Он только крепче сжал моё предплечье, рядом материализовался второй добрый молодец, ухватив другую руку, так что брыкаться было совершенно бесполезно, и я покорно позволила вывести себя на улицу Посреди двора валялись вытащенные из здания трупы. Кто-то, видать, забрать хотел, да не донёс. И у ворот – свежие, одетые.

– Здесь ждите. Сейчас бригада приедет, разберёмся, кого куда.

Из здания под руки вытащили какого-то мужчину, не слишком церемонясь, впихнули в стоящий рядом автобус. Интересно, как они отличают сотрудников от погромщиков? И откуда тела у ворот? Стреляли?

– Давка была, – стоящий рядом омоновец проследил за направлением моего взгляда. – Сами друг друга…

Подъехали две машины «Скорой», врачи исчезли в здании.

– Студент, ты курящий?

– Нет.

– И я нет, чёрт…

Подрулила ещё одна легковушка с мигалками, оттуда выбрались трое в форме милиции.

– Маша! Что у вас тут за бардак? – закричал один, ещё закрывая дверцу.

– Привет, Костик, – откликнулась я. – Еврейский погром. Мы в роли евреев.

Врачи вынесли на носилках коллегу, загрузили в машину, «Скорая» взвыла и рванула прочь. Живой. Хоть кто-то.

В другую машину загрузили подстреленного типчика, что ухватил меня за ноги. Водитель что-то объяснил своим по рации, машина уехала.

– Сейчас ещё должны подогнать, – уже нормальным тоном сказал Костя – следователь, капитан милиции. На трупах частенько пресекались, теперь вот здесь. – Людей не хватает, что у нас, что у них.

Он огляделся.

– Больше никто не уцелел? Ни хрена себе… Пошли тогда, что ли, с тобой описывать?

– Костя, я не могу.

– Да брось, сколько раз вместе работали. Нервы у тебя что надо.

– Костя, ёпрст, я вообще-то тут вроде как пострадавшая. Или свидетель, тебе виднее. Какое, к чёрту, «описывать»?

Следователь выругался.

– Сумасшедший дом. Из ближайшей больницы, что ли, врача притащить? Так он нам тут понапишет…

– Повреждения нормально опишет. А вскрывать подтянете патанатома, в областной больнице свой морг, в первой городской тоже есть, в детской… найдёшь, в общем. Вопрос в том, куда трупы везти, у нас тут разгром полный.

– Да что ж это… – Костя разразился очередной матерной тирадой. Спохватился. – Прости, Маш. Сейчас с нашими свяжусь, там решим.

Он вернулся к машине, долго разговаривал, потом пообщался с омоновцами. Мы ждали.

Подъехали ещё две «Скорые», как бы не те же самые: лица медработников показались знакомыми, впрочем, могла и ошибиться.

– Маш, а что за разговоры об огнестреле? – вернулся Константин.

Я пожала плечами.

– Откуда мне знать? – Я рассказала байку о том, как Сашка героически бросился меня спасать.

– Ясно, – буркнул Константин. – В общем, езжайте-ка вы в отделение. В изолятор сажать не будем, свои люди, вроде как, в коридоре посидите. Но показания дать придётся по всей форме.

– Костик, я у тебя в подозреваемые переквалифицировалась?

– Маш, не морочь голову. На допросе разберёмся.

– Весело. Слушай, а переодеться можно? Не в этом же, – я дёрнула за полу хирургического костюма. – Потом от вас домой переться.

– Маш, ну ты как из детского сада. Кто тебе даст в вещдоки переодеться?

– Вот черт… Ты уверен, что пойдут как вещдоки?

Константин вздохнул:

– В этом вашем погроме как вещдок пойдёт все. Поди тут с ходу разбери, где, что и куда. Сколько времени описывать место происшествия буду – даже думать не хочу.

– Гадство… у меня там сумочка в раздевалке оставалась.

– Много денег было?

– Денег не много, саму сумочку жаль, и кошелёк новый, – я махнула рукой. – Чёрт с ним, сгорел сарай, гори и хата, но если найдёшь – дашь знать, ладно?

– Дам знать. Давайте, вас проводят. И мобильный парням отдай. Уходить из отделения будешь – вернут.

– Погоди, мужу можно позвонить?

– Валяй.

Как на грех, Ив трубку не взял. В операционной, как пить дать. Чёрт. Знать бы точно, в качестве кого меня забирают – свидетелем или подозреваемой? В тюрягу не хотелось однозначно. С другой стороны, пусть лучше трое судят, чем четверо несут.

В автобусе омоновцы поснимали маски, превратившись в усталых, плохо выбритых парней. Ехали молча всю дорогу. Дежурный выдал расписку на телефон, потом нас усадили в коридоре и оставили вроде как без присмотра, но какое «без присмотра» может быть среди снующих туда-сюда милиционеров?

Я прислонилась затылком к стене, прикрыв глаза. Мозг, переполненный впечатлениями, отчаянно хотел отключиться – так вылетевшие от скачка напряжения пробки вырубают электричество во всём доме.

– Мария Викторовна, вы спите? – в голосе Сашки было столько неподдельного изумления, что я приоткрыла один глаз.

– Студент, ты патфизу на сколько сдал?

– На четыре…

– Значит, знаешь, что такое запредельное торможение.

И всё-таки отключилась. До тех пор, пока кто-то осторожно не тряхнул за плечо.

– Так безмятежно дрыхнуть может только человек с чистой совестью.

– А с чего бы ей быть нечистой? – буркнула я, продирая глаза. – Олежка? Ты откуда здесь?

– Странный вопрос, – рассмеялся Олег. – Действительно, что капитану милиции делать в УВД?

– И в самом деле. Извини, спросонья не соображаю.

Я провела ладонями по лицу, сгоняя остатки сна.

Где-то внутри снова заклокотал адреналин. Нервы ни к чёрту.

– Маш, а ты что тут делаешь?

– Видишь ведь: в милицию замели, дело шьют, – усмехнулась я.

– Что случилось? – разом посерьёзнел Олег.

– Бюро разнесли. Толпа. Всех наших… не знаю, при мне одного «Скорая» увезла, может, ещё кто живой остался, мне проверить не дали.

Олег присвистнул.

– Это ЧП минимум районного масштаба. Шума будет… Сейчас, посиди, я поразузнаю.

– Куда я отсюда денусь?

– Действительно…

Олег исчез в одном из кабинетов. Я прислонилась затылком к стене.

Бардак. По-хорошему, мы с Сашкой должны бы сейчас сидеть не в коридорчике, а в изоляторе. Каждый в своём. Потому что за то время, которое мы уже провели в коридоре, можно было бы обсудить не только коротенькую историю, но и детали второго пришествия. А можно было бы и вовсе встать и уйти. Теоретически.

– Машка, ты в курсе, что в рубашке родилась? – поинтересовался вернувшийся Олег.

– Догадываюсь.

– Ты точно не знаешь, кто стрелял?

Олег, конечно, друг Ива, и муж ему доверяет больше, чем кому-либо. Но он ещё и мент. И хороший мент, судя по тому, что я о нём слышала. Рискнуть?

– Ну… ты еще спроси: «Павел Андреевич, а вы шпион?»

– Понял, – медленно произнёс Олег. – Серьёзно.

– Позвони Ивану, пожалуйста. У меня телефон отобрали.

– Не «отобрали», а «изъяли». Позвоню.

– Спасибо.

Он открыл было рот сказать что-то ещё, как одна из дверей шарахнулась об стену, выпуская дородную даму в погонах. Вслед за ней вылетела ещё одна и вцепилась первой в шевелюру. Из кабинета появилась третья женщина, принялась оттаскивать вторую. Олег, осекшись на полуслове, бросился разнимать дерущихся.

Из не слишком внятных воплей, перемежающихся отборным матом, можно было понять только, что одна из дам торчит на работе до трёх ночи, и потому дополнительная нагрузка её не порадовала. Тем более, что, кажется, порученное дело вроде как находилось в компетенции второй, начальницы… и вообще у неё звание выше и зарплата вдвое больше, вот пусть сама и разбирается.

Олег, крепко взяв полковничиху за плечи, повёл её куда-то вглубь здания, рыдающую майоршу затащили внутрь кабинета.

– Ни фига себе… – протянул Сашка.

Я промолчала.

– Совсем народ психованный стал, – сказал вернувшийся Олег. – Маш, не бери в голову. Они вообще-то девчонки нормальные, только когда на работе по пятнадцать часов торчишь каждый день…Ольга, которая майор, мужа и сына похоронить никак не может, тела у вас… были. Теперь вообще непонятно, похоронит ли.

– Дерьмовые времена, похоже, настали.

– Дерьмовые, – согласился Олег. – Пойду я, работы невпроворот. Ивану позвоню, не переживай.

– Спасибо. Удачи тебе.

– Тебе тоже. Понадобится.

Я проводила его взглядом. Интересно, сколько сейчас времени? Наручных часов я не носила, неудобно с моей работой, а мобильник отобрали. Впрочем, даже если бы и можно было посмотреть – что с того, засечь, во сколько нас сюда привезли, я не догадалась. Так что оставалось только сидеть, уставившись в стенку остекленевшим взглядом, и ждать непонятно чего.

Вернулся Константин, осунувшийся и злой, прошёл мимо, словно не заметив. Спустя ещё какое-то бесконечное время Сашку завели в кабинет. Я снова прислонилась затылком к стене. В голове было пусто, и даже ворочавшийся внутри адреналиновый моторчик заглох. Может, оно и к лучшему, в таком состоянии, как сейчас, меня можно хоть на полиграфе допрашивать. Организм уже просто не способен выдать хоть какую-то реакцию. Значит, ждать.

Наконец, Сашка снова появился в коридоре.

– Меня отпустили. Вас подождать?

– Да нет, зачем? – удивилась я.

– Проводить, поздно уже.

О господи. Студент, неужели я похожа на нежную трепетную деву, которую нужно провожать домой? Да, есть риск нарваться и на насильника, и на грабителя, и на кого угодно, но все же… Отвыкла я от таких вещей.

– Не надо, Саш. Спасибо. Кто его знает, сколько ещё тут торчать придётся? Олег обещал мужу позвонить, значит, сделает. Муж встретит.

Муж, скорее всего, не встретит, но Студенту об этом знать необязательно, останется из принципа. Мало того, что не люблю быть обязанной, так ещё и мальчишку жалко. Тоже устал ведь, куда ему тащиться провожать, потом к себе.

– Тогда я пойду?

– Конечно. Спасибо тебе. Увидимся.

– Корнилова! – раздалось из кабинета, и я, махнув Сашке на прощанье, пошла внутрь.

– Садитесь. – Поднять голову от документов Костик не удосужился.

– Как прикажете, господин капитан.

– Издеваешься?

– А ты?

– Машка, твою мать, ну хоть ты нервы не мотай! Это вообще для прокурорских следователей работа, а я тут мудохаюсь. Потом эти придут на всё готовое, и статистика у них будет тип-топ, и зарплата в три раза выше, и… – он осёкся, взъерошил шевелюру. – Твою мать… В общем, я ничего не говорил, ты ничего не слышала.

– Как скажешь.

– Давай все сначала. И не выёживайся. Пожалуйста. Фамилия, имя, отчество.

Сколько я проторчала в Костином кабинете – представления не имею, часов на видном месте не было. Когда я получила в руки мобильный, изъятый в самом начале, на циферблате было два часа пополуночи. Я мысленно матюкнулась. Ключи от дома сгинули вместе с остальным содержимым сумочки, в квартире запасной комплект есть, но как туда попасть? Где ночует Ив – неизвестно, куда мне податься – тоже. Чёрт. Сейчас выйду на улицу, отдышусь и попробую всё-таки дозвониться до мужа. В крайнем случае, на коврик в ординаторскую пустит, а там видно будет.

Дверь мягко закрылась за спиной, выпустив в теплую майскую ночь, пахнущую ещё не успевшей запылиться листвой. В такое время надо бродить вдвоём по городу, слушать соловьёв, что ещё не повывелись, и целоваться на набережной. Я мрачно хмыкнула. Нашла время и место для романтических воспоминаний. Я нажала кнопку телефона, вызывая Ива, и подпрыгнула, услышав откуда-то из пространства перед собой «полёт валькирии». На той стороне дороги стоял тёмно-синий «гольф», в свете фонарей казавшийся чёрным, а из окна доносился Вагнер. Неожиданно. Легонько кольнула совесть – надо будет на мужа звонок сменить… скажем, «имперский марш» ему пойдёт куда больше «весёлой покойницкой». Валькирия… надо же. Я бросила телефон в карман и слетела по ступенькам навстречу выбравшемуся из машины мужу. Обняла, зарывшись лицом в рубашку, прижавшись к такому живому, тёплому… родному, несмотря ни на что.

– Маруська… – Ив провёл ладонью по моим волосам. – Я беспокоился.

– Угу… Поехали домой.

Я заставила себя оторваться от мужа, села в машину.

– Чёрт… От меня воняет?

– Есть немного, – хмыкнул муж, заводя мотор. «Немного». Намертво въедающийся в кожу и одежду сладкий трупный запах плюс пороховой дым… Или дым менты бы почуяли? Я-то к себе принюхалась, не чувствую.

– Бог с ним, с запахом. Давай по делу.

Несмотря на пустые улицы, муж не отрывал взгляда от дороги. Собранный, внимательный, как в операционной.

– Пистолет найдут?

– Смотря как искать будут. Догадаются крышу обшарить – найдут. Хотя у них тоже людей не хватает.

– Будем надеяться, что не догадаются. Зря я, что ли, столько денег потратил? Отпуск накрылся медным тазом.

– Ты ещё надеялся на отпуск?

– Нет, а ты?

Я обхватила себя за плечи: знобило.

– Включи печку, пожалуйста.

Ив бросил на меня быстрый взгляд и послушно повернул рычаг обогревателя.

– В общем, вывели меня на одного человечка, тот – на прокурора… В подозреваемые тебя никто не запишет. Пройдёшь как свидетель.

– Спасибо.

– Да пожалуйста, – усмехнулся он. – Для чего ещё нужен муж?

– Злопамятный.

– Весьма. Рассказывай. Если сможешь – по порядку. Я попробовала. И очень удивилась, поняв, что голос срывается, а из глаз льются слезы. Поймала ещё один быстрый взгляд мужа, попыталась вытереть лицо.

– Сейчас… извини.

Он тормознул у вывески «Аптека, двадцать четыре часа», выругался, толкнув закрытую дверь, вернулся в машину.

– Зачем? – поинтересовалась я.

– Затем. Что дальше было?

– Да так… ничего.

Слов отчаянно не хватало, не хватало воздуха и, несмотря на включенную печку, колотил озноб. Это ж надо так расклеиться, позорище какое! Вот что бывает, когда слишком долго держишь в узде эмоции. Рано или поздно плотину прорывает, и тогда – хватай портки, ховайся в бульбу. Но собраться тоже не получалось, все, что я могла, – подтянуть к груди колени, насколько позволяли ремни безопасности, обхватить руками и спрятать лицо.

– Рассказывай! Что было дальше? – неожиданно жёстко сказал Ив.

– Я не могу!

– Можешь. Рассказывай. Сейчас не выговоришься, потом будет хуже.

Машина давно стояла у подъезда, а я всё выдавливала из себя слова, пытаясь описать то, что никакому описанию не поддавалось. Бред. Сюр. Ничего этого не могло произойти. Может, это кошмар, и надо только проснуться?

Я замолкла, выложив, наконец, всё. Слезы не останавливались. Вот гадство!

Ив помог выбраться из машины, и я вцепилась в него, потому что он был живым и настоящим среди полного бреда, в который превратился мир. Домой, в душ и спать. Что делать завтра – совершенно непонятно, но думать об этом не было сил. Утро вечера мудренее. Наверное.

Едва оказавшись дома, я нырнула в ванную: содрать пропитавшуюся смертью и страхом одежду и залезть под душ, который всегда успокаивал. В этот раз душ не помог: когда Ив выломал защёлку на двери, я сидела, прислонившись спиной к стиральной машине, уже переодетая в домашнее, и рыдала в голос. Слишком много всего для одной меня.

Муж приволок на кухню, вручил кружку с коньяком и исчез где-то в недрах квартиры. Я честно попробовала выпить: зубы противно лязгнули о стекло. Матюкнувшись, поставила кружку на стол. Я всё сделала правильно, отчего ж так хреново?

– Алло, Вадим? – донеслось из комнаты.

Вадим? Вадим же мёртвый. Ив что, на тот свет звонить научился?

– Я не могу её успокоить. Да Машу, кого ещё?

А, это Деменко. Допрыгалась: муж психиатру звонит. Интересно, спецбригада приедет? Я бы не отказалась, честно говоря: отдохнуть месяц-другой в отделении неврозов, забыв о происшедшем, как о страшном сне.

– Я тоже не думал, что такое может быть. Не меньше часа, не засекал. Не телефонный разговор.

Я все-таки совладала с трясущимися руками, вылив в себя полкружки коньяка. Задохнулась, закашлялась. Чёрт, в доме даже хлеба нет, дожили. О, бомжпакет[12] завалялся, замечательно.

– Нет у нас ничего такого, незачем было.

И в самом деле, зачем успокоительное в доме, где один – хирург, вторая – судмедэксперт? Железные нервы. Были когда-то.

– Закрыты аптеки. Да, и круглосуточные.

Я допила остатки коньяка, плеснула ещё. Хмель не брал, хоть тресни, разве что в желудке потеплело. Надо бы прекращать заливать стресс спиртным, с такой жизнью и спиться недолго. К тому же, не помогает. Какой дурак придумал про напиться и забыться? Враньё, ничего не забывается. Кого мне придётся оплакивать в следующий раз?

– Чего? Ты издеваешься?

В голосе мужа было столько неподдельного возмущения, что я волей-неволей прислушалась.

– Какое «трахни», у меня сейчас и на Мисс Вселенную не встанет! Да иди ты… Сам ты импотент, посмотрю я на тебя в четвёртом часу ночи и после такого денька!

Я поперхнулась свеженалитым коньяком. Приехали. А меня кто спросил? И вообще, тоже мне, «Мисс Вселенная». Я, между прочим, симпатичней. Когда высплюсь. Неважно, что понятия не имею, кто сейчас носит этот титул, – я симпатичней, и точка.

– Шуточки у тебя… Нет, не сержусь.

Я прислонилась плечом к косяку.

– Малыш, я же лучше собаки!

– Маш? – Ив обернулся. – Вадим, я перезвоню.

– Я лучше, чем Мисс Вселенная.

На самом деле прямо сейчас я не смогла бы конкурировать не только с гипотетической Мисс Вселенной, но и с не менее гипотетической Люськой из соседнего подъезда. Осунувшееся от недосыпания лицо, синяки под глазами, опухшие веки, покрасневший нос… слезы украшают женщину только в романтических фильмах.

– Ты в своём уме?

– Нет, блин, в чужом! Тебе не приходило в голову, что прежде чем обсуждать с друзьями, трахнуть ли жену, стоит спросить у самой жены? Я тебе что, резиновая кукла?

Не надо было спускать на него всех собак, но остановиться уже не получалось.

– Да никто не собирается тебя трахать! Делать больше нехер? Иди спать, нечего тут пьяные истерики закатывать.

– Ты когда в очередной раз по бабам собираешься, тоже у друзей совета спрашиваешь?

– По каким бабам? Тебя что, сегодня по башке огреть успели?

– Знаешь что, разлюбезный муж мой… Я, наверное, не очень хорошая жена, раз тебя всё время на сторону заносит. Неполноценная женщина, это тоже правда. Но не хрен думать, будто я полная идиотка!

Ив помолчал, разглядывая меня. Усмехнулся.

– Нет, ты не идиотка. Ты актриса. Умная расчётливая актриса. Разыграла любовь, отхватила мужика с перспективами. Браво. Только какого тебе ещё надо? Квартира есть, деньги есть, муж, которого можно предъявить похвастаться, – тоже есть. Чего ещё? Чего тебе надо для того, чтобы больше не выёживаться посреди ночи? Я весь день проторчал на экстренных операциях, а теперь устал и хочу спать!

Ух ты, как интересно…

– Вань, по-моему, это тебя сегодня по головке шмякнули.

– Нет, надоело просто. В постели притворяешься… не помнил бы, как это по-настоящему было, может быть, даже и поверил. Теперь вот оказывается, про любовниц тоже знала, и тоже, получается, притворялась, что так и надо. Мне, в общем, нормально: сыт-одет, дома чисто, жена, опять же, под боком, если приспичит, да и привык я к тебе. Но врать не надо, ладно?

– Интересно… А на хрена ты меня сегодня из тюряги вытаскивал? Со взяткой подставлялся? Если надоело, как хорошо всё решалось: я на зоне, развестись можно без суда, имущество, опять же, не делить, никаких проблем: кормить-обихаживать найдётся кому, трахать кого – тоже, а поговорить и с друзьями можно.

– А с кем мне ещё говорить, с тобой, что ли? Один раз поговорил… до сих пор помню. Пришёл к любимой женщине, думал, кто ещё поймёт-поддержит? А услышал, что сам дурак.

– Ты о чём?

– Уже ни о чём. Парень тот, с инфарктом… – Ив присел на край стола, скрестив руки на груди. – «Как же ты так лажанулся, в любом учебнике дифдиагностика есть».

Пацана того я помнила, Ив рассказывал. Приехал в хирургию на «Скорой»: боль в животе, симптомы раздражения брюшины, впрочем, не слишком выраженные. В крови признаки воспаления, ЭКГ на первый взгляд в норме. Ив, тогда ещё молодой дежурный врач, диагностировал воспаление атипично расположенного аппендикса и взял парня на операцию. Пациент умер на столе, аппендикс оказался совершенно интактным, а на вскрытии обнаружился инфаркт задней стенки сердца. Абдоминальная форма, про которую написано во всех учебниках, – и всё равно ошибки случаются слишком часто. Тем более, что мало кто будет думать в сторону инфаркта у семнадцатилетнего парня.

– Я что, в самом деле так сказала?

– Ну да, где тебе упомнить такой пустяк?

И правда – не помню. Кажется, тогда Ив быстро свернул беседу, а ещё через полчаса вспомнил про какие-то забытые дела в отделении и ушёл на работу. Тогда я так ничего и не поняла.

Я шагнула ближе, попыталась обнять.

– Что теперь, всю оставшуюся жизнь поминать будешь?

– Не надо, Маш, – Ив перехватил мои руки. – Хватит. Мне с тобой… нормально, да и нет у меня никого, кроме тебя. Опять же, в люди выйти не стыдно, друзья завидуют… Почему-то все уверены, что ты само совершенство. Уживёмся, как добрые приятели. Но в любовь не играй, ладно? Не позорься.

Лучше бы он ударил. Тогда, несколько лет назад. Я бы просто ушла в один миг, и не было бы так… Да много чего бы не было – ни времени, когда я ещё надеялась понять, что же со мной не так, и можно ли что-то исправить, ни показного сочувствия заклятых подруг – твоего вчера видели с какой-то… Впрочем, это, наверное, было к лучшему – в таких вещах и проверяешь, кто есть кто. Не было бы усталого смирения потом – так смиряются с тем, что невозможно изменить. Вроде земного притяжения: сиганув с крыши, не взлетишь, и едва ли есть смысл об этом сожалеть.

– Какой же ты…

– Сволочь? – поинтересовался он. – Так с кем поведёшься…

И усмехнулся.

И я со всей дури залепила пощёчину по этой ухмыляющейся морде, в которой не осталось ничего от бывшего ещё четверть часа назад родным человека. Послав к чёртовой матери все представления о приличном и не очень, самоконтроле и прочую чушь. То, что копилось годами, наконец, выплеснулось, и мне было наплевать, что сцена выходит совершенно безобразной, что мой лексикон сделает честь прожжённому алкашу из подворотни, и даже то, что когда рано или поздно это закончится, останется только собрать чемоданы и убраться. Если останусь жива, потому что Ив намного сильнее, а не ударить, когда разъярённая мегера метит когтями в глаза, сможет не каждый. Результаты подобных семейных разборок мне доводилось видеть слишком часто – но на это тоже было плевать. Цепная реакция, не остановить, даже зная, что после останется выжженная пустыня.

Муж опомнился, каким-то хитрым приёмчиком вывернул руку так, что я взвыла, и поволок в ванную, матерясь и шипя, когда я умудрялась лягнуть и не промазать. Не слишком мягко сгрузил в ванну. Ледяные струи душа обрушились на голову, ослепляя, заглушая визг. Отчаянно отплевываясь, я какое-то время пыталась отмахиваться и, наконец, замерла, сжавшись в комок.

– Всё? Или добавить?

– Хватит. Холодно…

Поднять глаза было невозможно.

– Я… Я в гостиной переночую. А завтра уйду.

Квартиру мужу оставили родители, так что всё честно.

– И далеко собралась?

– Не знаю.

И правда, не знаю. Какая теперь разница?

– Маруська, ну ты даёшь!

Я всё же заставился себя поднять взгляд. Промокший до нитки Ив прислонился к косяку, разглядывая меня с откровенным любопытством.

– Тебе что, в самом деле на меня не плевать?

– Дурак ты, – всхлипнула я, утыкаясь носом в колени.

– Погоди-ка… Не хочу с твоей макушкой разговаривать.

Ив одни движением вытащил меня из ванной, поставил на ноги. Повторил.

– Ну, ты, блин, даёшь.

Царапина на щеке, под глазом стремительно наливается синяк, порванная футболка. Это что, всё я?

– Могла бы поаккуратней, мне ж теперь перед больными таким фонарём светить.

– Я нечаянно…

Прозвучало невероятно глупо. Отодвинуться бы, но куда отодвинешься в стандартной ванной, только и оставалось стоять, обхватив себя руками и стараясь случайно не коснуться.

– Да уж, я заметил. «Нечаянно». Сочувствую тому маньяку, который решит на тебя покуситься.

– Я… – зубы неуместно клацнули: все же стоять в мокрой одежде не слишком тепло. По спине с волос текла ледяная струя, тело била крупная дрожь. Надо выйти, переодеться, но сдвинуться с места было невозможно: дорогу перегородил Ив, закрыв дверной проём. Выражения его лица я не видела, для этого нужно было поднять глаза, и я упёрлась взглядом в облепленный мокрой футболкой торс. Оставалось сказать только одно. Собраться с духом, сказать, выдержать презрение и насмешку – наверняка муж примет это за попытку что-то вернуть. Да, мы оба хороши, и за то, что он наговорил, расцарапанная морда – не слишком тяжкое наказание. Тем не менее: если я не скажу это сейчас, то окончательно перестану себя уважать. Дело не в том, чтобы что-то вернуть, возвращать следовало много лет назад, пока ещё было не поздно, пока мы не замкнулись каждый в своём коконе.

– Ив… – как же трудно смотреть ему в глаза. – Я вела себя совершенно неподобающим образом. Я виновата. Прости меня, пожалуйста.

Ну, вот и всё. Теперь только дождаться, пока он закончит исходить желчью, – почему люди так часто принимают извинение за слабость или попытку вымогательства? Покидать в рюкзак вещей, чтобы протянуть неделю-две, пока не найду жильё. И уйти. Жаль, что всё кончилось так. Жаль. Господи, как глупо… Разбежаться – и то нормально не смогли.

Муж молчал, и выражение лица было… странным. Недоумение, растерянность и что-то ещё, что-то знакомое, но давно забытое. Тишина затягивалась, развернуться бы и уйти, но дорогу перегораживал Ив, и оставалось только не отводить взгляда от его глаз. Да уж, наворотили мы дел. Я не хочу уходить!

– Маруська, я дурак. Совсем-совсем дурак. Иди сюда.

Я всхлипнула и ткнулась лбом куда-то ему в ключицу.

Ив обнял, баюкая, повторяя:

– Маруська… Замерзла же совсем! – спохватился он, наконец.

– Уже нет.

– Да ну? – он прижал мои ладони к щеке. – Как ледышки. Нет, я точно идиот. Вылитая царевна-лягушка: холодная и мокрая. Раздевайся, быстро.

– Иван-царевич нашёлся, – фыркнула я, в очередной раз клацнув зубами.

– Да раздевайся ты, потом болтать будешь!

Он, не слишком церемонясь, сорвал с меня мокрую футболку, стянул джинсы с прилипшим к ним бельём.

– Тьфу ты, сам такой же, – Ив разделся, подхватил меня на руки. Засунул под одеяло, нырнув следом.

– Греться будем. Тебе что-нибудь горячительное принести?

– Не надо. Хватило сегодня… горячительного.

– Ну, сейчас-то чего дрожишь? – обнял, привлекая к себе. – Тепло же?

– По инерции, – я шмыгнула носом, прижимаясь к нему всем телом.

– Ревёшь тоже по инерции?

– Угу. Сейчас…

– Да ладно тебе. Реви, сколько влезет.

– Вот спасибо, разрешил, – хмыкнула я. И в самом деле, хватит, пожалуй. Тепло и спокойно – почему с ним не всегда так? Умеет же, когда хочет.

– Маша…

– А?

– Прости меня. Был неправ. Исправиться не обещаю, но попробую.

– Оба хороши.

– Это точно. Мир?

– Угу… Ив?

– М-м-м?

– Не отпускай меня.

– Не отпущу. Спи спокойно.

Солнце светило в лицо. Я сощурилась, лениво матюкнувшись, повернулась на бок, чтобы не мешало спать. Солнце? Оно заглядывает в спальню только ближе к обеду и… Чёрт! Я рывком села. Проспала всё на свете.

– Далеко собралась? – поинтересовался муж, приоткрыв глаз.

– На работу. А ты чего дома?

– Отгул взял. Маша…

– Блин, как же я так будильник не услышала, – я снова чертыхнулась и начала вылезать из кровати. – Не хочу никуда…

– Маша.

– Подвинься.

– Маша, в конце концов! – Ив опрокинул меня обратно на кровать, навалившись сверху. – Послушай меня.

– Я опаздываю.

– Ты уже опоздала, к тому же торопиться некуда, сегодня работать ты точно не сможешь.

Чёрт… И в самом деле некуда. Значит, можно в кои-то веки нормально проснуться и нормально позавтракать? Или… как это некуда, надо хотя бы разобраться, есть ли у меня ещё работа или разнесённый морг закрыли к чёртовой матери?

– Машка, остановись и послушай, иначе я сейчас привяжу тебя к койке, чтобы не рыпалась.

Муж, ты всерьёз не понимаешь, что я не хочу сейчас спорить о работе. Или делаешь вид, что не понимаешь?

– Ты похож на бандита с большой дороги.

Синяк расцвёл роскошной синевой, царапины подсохли, но всё равно оставались довольно живописными, взъерошенные со сна волосы и щетина. Хоть прямо сейчас в боевик про благородного разбойника.

– Так, значит, придётся привязывать, – нарочито сосредоточенно произнес Ив, оглядываясь по сторонам.

– Если за этим последует продолжение банкета, то я не против.

– Машка, не отвлекай. Я разговариваю.

– Я тоже. Ты сейчас начнёшь рассказывать, что на работе делать нечего, а я не хочу это слышать.

– Вот же вредная баба… Машка, я не могу разговаривать и целоваться одновременно!

– Я тебя слушаю. Очень внимательно.

– Врёшь ты всё. Так и скажи, что всё уже решила, а я теперь могу хоть до завтра соловьём заливаться, уговаривая на работу не ходить.

– Хорошо. Так и скажу. Ещё не решила, но раз ты настаиваешь… Чёрт, муж, я не хочу сейчас ни разговаривать, ни думать о работе! Давай хотя бы до завтрака эту тему отложим. Сейчас я хочу тебя.

И судя по тому, что довольно-таки отчётливо упирается в моё бедро, Ив тоже думает отнюдь не о работе.

– Всё зло от женщин, – Ив склонился к шее.

– Разумеется.

Поймать его губы своими, запустить пальцы в волосы. Прижаться, хотя ближе уже невозможно. Почувствовать, как он спускается всё ниже, вцепиться в простыню, выгибаясь навстречу. Ощутить свой вкус на его губах, пройти по телу, спускаясь всё ниже…

– Погоди, успеешь… Сядешь?

Осторожно опуститься, качнуться несколько раз, примериваясь, почувствовать, как ладони ложатся на грудь, подсказывая ритм, как сбивается дыхание, срываясь на крик, и остаётся только обессиленно рухнуть, упираясь лбом в плечо.

– Продолжай.

– Хватит… Дашь его мне?

Взгляд из-под полуприкрытых век, ухмылка.

– Я весь твой.

Его пальцы отводят волосы, закрывающие мое лицо, – чтобы видеть всё, до малейшей детали, дыхание всё чаще, пока не сбивается на миг, а напрягшиеся было бедра не обмякают под моими ладонями. Провести ещё несколько раз языком – уже просто поддразнивая. Вытянуться рядом, обнявшись, и замереть, пока мир не вернётся на круги своя.

Глава 7

Не читайте по утрам советских газет. Даже когда сам эпитет «советский» кажется глубоким прошлым, а газеты вовсю переселяются в интернет.

Чудесное утреннее настроение улетучилось мигом, стоило высунуть нос во всемирную паутину. Когда-то новости и блоги были для меня приправой к утреннему кофе. Сейчас через пять минут беглого просмотра заголовков захотелось выключить компьютер к чёртовой матери.

Один виртуальный знакомый, ведущий колонку новостей на серьёзном научном портале, ежегодно первого апреля развлекался, публикуя откровенный бред и подсчитывая, сколько раз его скопировали на другие сайты. Людей не смущали ни алюминиевые шапочки для защиты от излучения бытовых электроприборов, ни несуществующий институт имени Николя Фламеля. В советских газетах сотрудники хотя бы тратили время на то, чтобы проверить информацию. В сегодняшнем интернете такими мелочами никто не озадачивается. И, пролистывая заголовки, я не могла отделаться от ощущения бесконечного первоапрельского розыгрыша, задуманного человеком с дурным вкусом. Новости, одна нелепей другой, опровержения новостей, опровержения опровержений… и так ad unfinitum[13]. Казалось, никто по-прежнему не понимает, что происходит, но все боятся – и чтобы хоть как-то оправдать собственный страх, верят любой нелепице. Чем страшнее, тем лучше.

Но, как ни крути, придется читать. Вчера я слишком ясно увидела, что если мнить себя свободным от общества, оно не преминет ввалиться в твой дом с дубьем наперевес. Значит – разбираться, отделяя зерна от плевел, и как-то адаптироваться к свихнувшемуся миру. Так, очередную миротворческую операцию натовских сил пока можно проигнорировать – нашли время, честное слово. Что там еще…

– Об этой сплетне я уже слышал, – Ив обнял за плечи, чмокнул в макушку. – Корми меня, я голодный.

– Пойдем, голодный, – хмыкнула я, потрепав влажные после душа волосы. – Покормлю. А взамен расскажешь, о чём ещё ты уже слышал, – чтобы время сэкономить.

– …Ну, так вот, – продолжил муж, устроившись за кухонным столом. – Из-за этой якобы падающей МКС у меня пятеро больных потребовали досрочной выписки, и еще столько же просто сбежали, уроды. Один даже швов не снял после аппендэктомии.

– Захочет – сам снимет, дело нехитрое, – я поставила на стол тарелки.

– Может, ещё и историю болезни сам напишет так, чтобы страховая не прицепилась? Угадай с трёх раз, кого отымеют без вазелина, после того как истории этих сбежавших больнице не оплатят?

– А что ты мог сделать? К кроватям всех больных привязать, чтобы, не ровен час, не удрали?

– Маш, а кого и когда это интересовало? – вздохнул муж. – Ну их, прорвёмся, впервой, что ли. Рассказывай, что ещё вычитала.

Легко сказать, «рассказывай». Как отделить порождения радиостанции «одна-баба-сказала FM» от более-менее достоверной информации? Полагаться на здравый смысл не слишком надёжно: здравый смысл когда-то утверждал, что автомобили не заменят лошадей, атомная бомба невозможна, а рынок компьютеров никогда не перевалит за сотню экземпляров. Теоретически, можно отследить цепочку перепостов до источника и сделать выводы, но времени на это у меня не было. Так что я просто решила рассказать обо всём, что успела прочесть, – глядишь, вдвоём легче будет разобраться.

Официальные лица по-прежнему настаивали на том, что причина повального мора – вариант вируса гриппа. По соседству со статьями о том, что на МКС погибли все космонавты, выглядела эта версия невероятно глупо. Тем не менее, какая-то извращённая логика в подобном упрямстве была. До сих пор никто не мог сказать, повторятся ли странные смерти, а вирусная теория позволяла докладывать о том, что не исключена вторая волна, важности профилактики, борьбе с распространением, принятых мерах и прочая, и прочая, и прочая – канцелярско-иссушенные бессмысленные фразы, предназначенные прикрывать высокопоставленные зады, заменяя собой реальные дела. А заодно и продвигать очередной фуфломицин, призванный предупредить распространение инфекции. Цены на новый противовирусный препарат «Лодибра» уже взлетели до небес, в аптеках выстроились очереди, особо ушлые уже начали продавать лекарство мимо кассы вдвое дороже ценника, а официальные лица бодро рапортовали о том, что потребность больниц в новом средстве обеспечена полностью, и идёт работа над улучшением снабжения аптечных сетей.

Неофициальные лица тем временем утверждали, что власти скрывают эпидемию лёгочной чумы (впрочем, тут согласия не было – некоторые настаивали на вирусе Эбола или и вовсе инопланетной инфекции). По их сведениям, весь персонал судебного морга вчера погиб именно от второй волны хвори, и вскоре та же судьба ждёт город. На этом месте Ив поперхнулся супом, а я невесело рассмеялась. Слухи о моей смерти, разумеется, несколько преувеличены, но радоваться этому почему-то не выходило.

Якобы падающая МКС не заинтересовала ни меня, ни мужа. Если эта дура в полторы сотни тонн действительно решит приземлиться на город, он испарится в мгновение ока, а поскольку все мы смертны, не из чего делать проблему. Гораздо хуже выглядели полыхающие тут и там пожары, с которыми не успевали справляться. Когда разом выбивает как минимум пятую часть людей, которых некем заменить, начинаются авралы – от банальности этой истины легче не становилось. Оставалось только верить в то, что горящий молокозавод успеют потушить до того, как начнутся настоящие проблемы. А ещё в то, что завтра не случится какое-нибудь ЧП на водозаборе, или хладокомбинате, или на металлургическом производстве…

– Кажется, город становится опасным местечком.

Я устроилась на подоконнике за спиной мужа, обнимая ладонями кружку с кофе. Ив прихлебывал забелённый молоком чай. Вроде бы каждый сам по себе, но для того, чтобы прикоснуться, достаточно протянуть руку. Настроение, правда, у обоих ни к чёрту.

– Если хочешь – бери машину и уезжай к родителям. В морге твоём всё равно делать нечего…

– Уверен?

– В чём именно?

– В том, что хочешь меня отослать?

Ив развернулся в мою сторону.

– Там безопасней. Наверняка в вашей деревне не громят морги и не бродит маньяк со скальпелем. Завод меня не волнует, наверняка потушат, а вот псих, убивающий врачей…

– Чёрт с ним, с психом. Ты не ответил. Я слышу о маньяке, о безопасности – но сам-то ты что думаешь?

– Сейчас ты скажешь: «А меня кто спросил?»

Я улыбнулась.

– Хорошо, – сказал муж. – Спрашиваю. Большая девочка, наверное, сама знаешь, как поступить.

– В том и дело, что не знаю, – я спрыгнула с подоконника. Зажужжала кофеварка: без ещё одной порции кофе явно не обойтись.

– Тебе чая долить?

– Да, пожалуйста.

Чашка негромко стукнула о стол, я вернулась на подоконник. Ив снова сидел спиной, давая время подумать. Сквозь толстые стенки кружки кофе не обжигал, а грел ладони, можно просидеть так до скончания века, покачивая ногой, щурясь разомлевшей на солнце кошкой и вдыхая тёплый запах. Просто сидеть и ничего не делать: непозволительная роскошь по нынешним временам. Особенно после того, как минимум неделю подряд ощущаешь себя щенком, которого жестокие дети бросили в горный ручей, – отчаянно молотящим лапами, чтобы удержать мордочку над водой, и нет времени даже скулить от страха, только барахтаться и хоть как-то дышать. Мне не справиться с течением. Но…

– Ив, я еду на работу.

– Сбрендила, – констатировал муж. – Вчера острых ощущений не хватило?

– Каждый раз, когда наше любимое Минздравсоцразвития издаёт новый гениальный приказ, я слышу о том, что ты хочешь послать всё к ядрёной матери и забыть медицину, как страшный сон.

– При чём тут?.. – Ив повернулся ко мне, плеснув чаем на пол. Настороженный, точно вот-вот начнется перепалка. Даже обидно, просто же разговариваем.

– Так что ты делаешь до сих пор в своей больнице? Острых ощущений не хватает?

– Я уйду – кто останется?

– Вот тебе и ответ.

– У меня больные. У тебя – трупы.

– Да к твоим больным я на пушечный выстрел не подойду – они шевелятся, – усмехнулась я. Встретилась взглядом с мужем. – Трупы. Несколько сотен. Летом. Продолжать?

– Не пугай, не маленький. Провоняют весь район, а потом придут мыши-крысы-тараканы и утилизуют. Ещё бродячие собаки – тем тоже всё равно, что жрать. Машка, ты не Матросов – грудью на амбразуру.

– Естественно. Матросов погиб, а я планирую ещё пожить. Долго и счастливо – если получится.

– Пусть в Минздраве разбираются.

Да уж, эти разберутся. По большому счёту я сама ещё не знала, что буду делать, оказавшись в морге, – если мы не могли справиться с работой, когда бюро было еще в полном составе, то много ли смогу я одна?

– Минздрав… Смешно. Санэпиднадзор, может, и зачешется, когда полетят тучи мух. Ещё стаи крыс, собаки. Бешенство, чума, тиф…

– Спасибо, – перебил Ив. – Я помню курс инфекционных болезней. Не пущу.

И что на это ответить? Только и остаётся, что, подняв бровь, уставиться на мужа, всем видом изображая весёлое любопытство. Только что сам говорил – взрослая девочка; и нате вам. Нашёл время изображать деспота.

Спорить бесполезно – чем сильнее я буду давить, тем сильнее Ив упрётся. Лучше дать возможность отступить с достоинством. Тем более, что мы оба знаем – в конце концов, я сделаю то, что сочту нужным. Точно так же, как и он за себя всегда решал сам.

Муж заёрзал под моим взглядом.

– Вот ведь упрямая баба… Маруська, ты понимаешь, что можешь снова нарваться на погром?

– Это мои проблемы.

– Хоронить по нынешним временам – тот ещё геморрой. Так что это будут мои проблемы.

– Что бы ты делал на моем месте?

– Сидел бы на попе ровно и ждал решения Минздрава.

Я от души рассмеялась: врёт и не краснеет. Кто не так давно сутками из операционной не вылезал?

– Машка, не пущу… – он снова поёрзал. – Ты меня в гроб вгонишь когда-нибудь.

Я молчала.

– Одну – не пущу. Вместе поедем, хоть будет кому, если запахнет жареным, ухватить тебя за шкирку и утащить оттуда. Собирайся.

– Есть, сэр! – отсалютовала я, спрыгивая с подоконника. Кружка с остатками кофе, сбитая неловким движением, кувыркнулась на пол.

– Раззява, – хмыкнул Ив, глядя на коричневые кляксы, украсившие пол. – Чашку в руках удержать не можешь, а туда же – на амбразуру, мир спасать…

Я запустила в него кухонным полотенцем, тут же получила этим полотенцем по заднице и поспешно ретировалась с кухни. Перед тем, как спасать мир, придётся помыть пол.

Пока я возилась с ведром, Ив устроился за компьютером. Вскоре из гостиной донеслась отборная брань.

– Машка, иди сюда!

Я опёрлась подбородком о его плечо, глядя в монитор. Тряпка, чавкнув, шлёпнулась на пол. Похоже, родственники умерших в тот день нашли крайних не только в нашем городе. Два морга Москвы, Новосибирск, Находка, ещё несколько городов, названия которых ничего мне не говорили.

– Прочитала? – поинтересовался муж. – А теперь глянь сюда.

– Суки! – я выпрямилась, с трудом переводя дыхание. Сволочи, какие же сволочи, шеф с первого дня докладные писал, и не он один, по всей стране… Я подхватила со стола коробку с диском, со всей дури запустила в стену. Хрястнула пластмасса.

– Маруська?

Я сухо всхлипнула – отчаянно не хватало воздуха. Ив развернулся вместе с креслом, подхватил на руки, не обращая внимания на заскрипевший пластик подлокотников.

– Всё, Маш, всё… Ничего уже не изменишь.

– Сволочи… – я уткнулась в его ключицу. – Ив, они же могли этот приказ – что скоропостижно скончавшихся не исследовать – в самые первые дни выпустить. И все были бы живы. Не только наши, эти… – я мотнула головой в сторону монитора. – Все, понимаешь? А они тянули, пока по всей стране не полыхнуло.

– Маш… я не уверен, что сам на их месте бы не тянул. Даже если наплевать на закон – нужно же понять, в чем причина стольких смертей.

– Да нечего там понимать! Ни на макро-, ни на микроуровне ни хрена!

Никакого разумного объяснения, логичные версии давно закончились, разве что удариться в эзотерику, которая всегда была последним прибежищем некомпетентности. Готова поспорить на что угодно – меньше всего чинуши думали о поисках причин. А вот о том, чтобы прикрыть себе задницу…

– Днём раньше! Хотя бы днём раньше – и все наши были бы живы!

Ив молчал, тихонько баюкая меня на руках.

– Слушай, а может, попы правы? Может, ад есть? И на самом деле – это мы умерли, а преисподняя – это не геенна огненная, а вот это, что вокруг?

– У тебя слишком буйное воображение.

– Тогда почему этот кошмар не заканчивается? Я больше не могу. Просто не могу, и всё.

– Можешь, Маш. Ты можешь. И я могу.

– Я задолбалась быть сильной!

Он тихонько хмыкнул.

– Хорошо. Давай я притащу с кухни оставшуюся посуду, и можешь расколотить её всю. Я помогу – тоже всё задолбало, может, так полегчает. А нет – потом ляжем рядышком на пол и будем дуэтом рыдать, пока не сдохнем. Такая перспектива тебе больше нравится?

– Вредина ты… – я снова уткнулась ему в плечо, переводя дыхание. Заставила себя выпрямиться. – Всё. Попустило.

– Вот и хорошо. Ехать на работу передумала?

– Не дождёшься, – я слезла с колен мужа, разглядывая осколки пластика на полу. – Да уж, наворотила… Александр Македонский, конечно, герой, но зачем же стулья ломать?

– Да ну его, вкладыш сохранился, а коробку найти да диск переписать – пара пустяков, – отозвался Ив. – И пока не начали собираться… Маш, насчёт вчерашнего.

Я развернулась, встретила его взгляд.

– Не советую повторять. У меня тоже не железные нервы. Либо мы разговариваем, как люди, либо мы – два сорвавшихся с цепи животных… и на этом поле я сильнее. Так что не надо.

– Поняла, – медленно произнесла я.

– Вот и отлично, – Ив выбрался из кресла. – Если не передумала ехать – одевайся. Время идёт.

Гольф послушно заурчал, двинулся по пустым улицам. Странно, разгар рабочего дня, даже с учётом умерших людей в городе всё равно осталось полно, да и машин на дорогах должно быть больше. Так пусто бывает разве что по выходным в разгар дачного сезона. К тому, что на улицах почти нет детей, я почти привыкла, хотя каждый раз, стоило об этом задуматься, по спине пробегал холодок. Мельтешащая, вечно орущая мелюзга когда-то безумно раздражала, а когда исчезла, оказалось, что именно она давала иллюзию бессмертия.

Впрочем, пусто было недолго: на перекрёстке дорогу преградили мерно бегущие люди. Десятки, может, сотни людей пробегали мимо, полностью перекрыв движение.

– Это что за явление?

– Гампы, – сказал муж. – Ты не знала?

– Когда бы мне про них узнать?.. – я присмотрелась к бегущим. У каждого на боку – сумка защитного цвета, напоминающая о временах «военки».

– А противогазы им на кой ляд?

Муж пожал плечами. В самом деле, ему-то откуда знать… И где их столько раздобыли? А главное – зачем? Истерика в ожидании предстоящего Большого Полярного Лиса? Тогда – чем бы дитя ни тешилось, пусть лучше вспоминают, как обращаться с противогазом, чем сбиваются в напуганные стаи, готовые громить всех и вся только для того, чтобы заглушить собственный страх. Правду говоря, мне и самой страшно. И не только из-за того, что творится прямо сейчас.

– Ив, как думаешь, что будет с экономикой лет этак через пятнадцать? Когда войдут в трудоспособный возраст… вошли бы – те дети, что умерли?

– Я думаю, что экономике придёт конец куда раньше. Если уже не пришел.

Да уж. Похоже, нас ждут весёлые деньки, по сравнению с которыми последняя неделя – просто цветочки.

– Надо что-то делать!

– Что именно? Единственный вариант, который я вижу, – когда совсем припрёт, уехать к твоим и жить натуральным хозяйством. Как в девяностые за счёт огородов жили – помнишь?

– Ещё бы не помнить, – меня передёрнуло. – Только сейчас всё как-то неправильно. Бандиты тогда были, но я не помню погромов, – я мотнула головой в сторону аптеки с вынесенными стеклами, мимо которой мы как раз проехали. – Следующими окажетесь вы, практикующие врачи. За то, что не смогли тогда никого спасти.

– Не каркай.

Машина вывернула на улицу, что вела к площади у мэрии, и опять появился народ. Толпа заняла всё пространство, и мужу пришлось сбавить скорость, чтобы пробраться среди стоящих прямо на проезжей части людей. Я снова вспомнила девяностые, когда едва ли не каждый день на площади собирались митинги – то в поддержку, то в знак протеста. Только в те времена толпа была единой, а сейчас с разных углов площади летели разные лозунги, мегафоны надрывались, перекрикивая друг друга. Я прислушалась: если глас народа – глас божий, то грех ему не внимать.

Одни требовали «правды». О чём, в какой форме, и как определить, что это именно она, – оставалось за кадром. Правды – и точка. Я подозревала, что правда о том, что земля имеет форму геоида, а Джона Леннона убил Марк Чепмэн, не сделает собравшихся здесь сограждан счастливее, но те, кто сочиняет лозунги, как правило, не заботятся о том, чтобы формулировки были корректны.

С другой стороны клеймили врачей-убийц, Минздрав и жадных торговцев лекарствами. Именно они были виноваты в том, что в аптеках нет жизненно важного лекарства «Лодибра», того самого фуфломицина, что в новостях советовали в качестве профилактического средства от второй волны смертей. Всё те же, без сомнения были виновны и в том, что случилась первая волна, – ведь если бы вовремя сказали правду и дали людям возможность купить чудо-лекарство или надеть маски, никто бы не умер. Не выдержав, я вслух полюбопытствовала, не врачи ли убийцы развалили часовню двенадцатого века. Ответом был сдержанный мат Ива, который юмор не оценил. Когда все мысли только о том, чтобы не посадить на капот очередного борца с режимом, не до шуток.

На этом фоне лозунги третьей группы казались прямо-таки родными. Призывы покаяться, потому что всё ныне происходящее – кара господня за то, что не прислушались к словам пророков. Пророки же однозначно осудили переливание крови во всех формах, равно как производные компонентов крови. Разумеется, врачи, которые вмешиваются в промысел божий, и те, кто уже работает с такими вещами, навсегда лишили себя спасения, но у остального человечества шанс есть… Помнится, Ив рассказывал, как собственноручно спустил с лестницы одного из подобных проповедников, – это ж надо было притащить в хирургической отделение брошюрки, говорящие о том, что бог, якобы, запретил переливание крови. Окажись я тогда рядом – помогла бы придать святоше дополнительное ускорение. Но чтобы «Свидетели Иеговы» вышли на демонстрацию? Или новая секта, за последнее время они плодятся, что плесень. С теми же верованиями, что у свидетелей, но вместо мирной проповеди предпочитающая демонстрации? Все может быть…

Машина, наконец, выбралась из толпы, муж прибавил скорость.

– Налюбовалась? Всё ещё хочешь пообщаться с добропорядочными горожанами?

– Слушай, достал. Измором, что ли, хочешь взять?

– Вроде того. Очень хочется развернуть машину и запереть тебя дома.

– Попробуй, – хмыкнула я.

– Думаешь, не справлюсь?

– Думаю, справишься. А дальше?

– Поймёшь, что я был прав.

– Сам в это веришь?

Ив не ответил. Правильно сделал: салон движущегося автомобиля – не лучшее место для выяснения отношений. Не то чтобы я всерьёз поверила угрозе – чего-чего, а до попыток решить проблему грубой силой муж не опускался никогда. Хуже всего – Ив был прав… Да и мои остатки здравого смысла кричали в голос о том, что я совершаю вопиющую, опасную глупость, что в грамотно организованном бою нет нужды закрывать вражескую амбразуру собственным телом, что надо развернуть машину и сидеть дома, лучше всего в компании небольшого арсенала, и ждать, чем дело кончится. Беда в том, что сидеть на попе ровно и ждатья не умела никогда.

Машина остановилась там, где от дороги ответвлялся проулочек, ведущий к бюро. Отсюда можно было, не слишком привлекая внимание, увидеть, что происходит за решётчатой оградой морга. Я на миг пожалела, что толпы, как в прошлые дни или сегодня на площади, нет. Окажись у морга агрессивная орда с лозунгами, я бы имела право попросить Ива вернуться домой. Но толпы не было, была очередь, уставшая, безразличная, чем-то смахивавшая на те бесконечные очереди, в которых мне доводилось побывать ещё ребенком, – потому что купить хоть что-то, не выстаивая часы, было просто невозможно. Интересно, номерки на ладонях уже пишут?

– Ну что? – спросил Ив.

Я прислонилась лбом к бардачку. Страшно.

– Маш?

Щёлкнул расстёгнутый ремень безопасности.

– Погоди, – сказал муж. Достал из барсетки пистолет, сунул за пояс, демонстративно расстегнул джинсовую куртку. Потёр подбородок:

– Зря брился. Со щетиной было бы колоритнее и убедительней.

– Сдурел? Зачем?

– Потому что ты – моя жена, – он ухмыльнулся. – Не дрейфь, Маруська. Прорвёмся.

Мы выбрались из машины. Ив пристроился за правым плечом, отступив на полшага. Ангел-хранитель с фингалом и пистолетом. Ветер проволок по асфальту плакат «Судить чёрных трансплантологов!».

Очередь выстроилась к двери ритуального агентства, откуда обычно и выдавали трупы, но хвост её, обогнув здание, доходил почти до служебного входа. Заметив, как мы поднимаемся по ступенькам, народ зашевелился, подтягиваясь ближе. Я достала было ключи и поняла, что необходимости в них нет, – уехав, милиция не только не опечатала, но и даже не закрыла как следует двери, просто притворив. Я оглянулась на стягивающееся кольцо людей. Повернулась лицом к толпе, чувствуя, как сами собой разворачиваются плечи и поднимается вверх подбородок. Как бы страшно мне ни было, никто этого не увидит.

– Господа. Товарищи! Как вам, возможно, известно, вчера здесь произошло ЧП.

Вот когда пригодились школьные выступления со стихами. Выйти на сцену тоже было страшно – ровно до тех пор, пока с губ не срывалась первая фраза, а дальше голос послушно летел над залом, и завуч тихонько утирала слезы. Сейчас я чувствовала себя так же – разве что цена неверной интонации была куда выше.

– Полагаю, вам неизвестно, что из всего персонала бюро на сегодня выполнять свои должностные обязанности могут два человека. Я – эксперт – и санитар, который приедет позже. Остальные – в больнице либо в морге. Всем вам хочется, наконец, похоронить своих родственников. Мне тоже, там, – жест большим пальцем за плечо – лежит моя подруга, и я не могу предать её земле. Но одна я не справлюсь. Вам придётся мне помочь. Те, кто не хочет пачкать руки, могут уходить сразу.

Народ зашевелился, заворчал, надо было быстро дать им что-то, что они могли бы расценить как уступку.

– Те, из вас, чьи родственники скоропостижно скончались в тот день, – теперь он навсегда стал «тем», и ни дата, ни день недели уже никого не интересовали, – могут забрать тела без вскрытия. Но обмывать и одевать придётся вам самим. Вода у нас есть, одежда, полагаю, есть у вас.

Перевела дух:

– Тем, чьих родственников привезла милиция, лучше не тратить время на ожидание. Составьте очередь, пока я могу обещать не более двух тел в день. Одну копию списка отдадите мне, чтобы я знала, с кем работать, как вы распределите очередь между собой – ваше дело. Полагаю, что после того, как будут отданы тела, не требующие вскрытия, очередь начнёт двигаться быстрее.

Я обвела взглядом людей, чувствуя себя Лениным на броневике. Только бы не сфальшивить, в таких делах важно не что сказано, а как.

– Мне нужен час на то, чтобы навести порядок в помещении. За этот час вам нужно составить списки из двух очередей – скоропостижных и криминальных случаев. Копию каждого списка – мне, в криминальном укажите контактные телефоны, я позвоню, когда можно будет забирать. Лукавить не стоит, из сопроводительных документов всё будет ясно, пойманный на вранье автоматически откатится в конец очереди. Также это время предлагаю употребить на то, чтобы найти транспорт тем, кто приехал сюда не на своём автомобиле, а также гробы или мешки для того, чтобы завернуть тело. Парниковая плёнка тоже подойдёт – это на ваше усмотрение.

Может быть, в ритуальном агентстве и остались гробы, но это не наша епархия. Надо попробовать вызвонить их директора, если тот жив, конечно; где-то в кабинете шефа был записан номер. Но незачем даже заикаться о том, что не можешь сделать точно. Не сейчас.

– Тем, у кого слабые нервы, советую не тратить время – возиться с упавшими в обморок и успокаивать истерящих просто некому. Итак, всем всё ясно. Работаем.

Наверняка далеко не всем всё понятно, наверняка кто-то возмущён тем, что придётся пачкать ручки, но если начать объяснять и спрашивать, всех ли устраивает такое положение вещей, дальше пустых препирательств не уйдём. Демократия хороша, когда всё спокойно и есть время чесать языком. Когда самолёт уходит в штопор, решение принимает тот, у кого штурвал, а всестороннее обсуждение с участием всех заинтересованных сторон гарантированно угробит и пилота, и пассажиров. Поэтому я развернулась и закрыла за собой дверь. Учитывая выбитые окна секционного зала – жест чисто символический. Ив молча шёл следом. Я щёлкнула выключателем, под люминесцентными лампами коридор выглядел как обычно. Толкнула дверь в секционный зал.

– Ни хера себе… – протянул Ив.

Осколки стекла, разбросанные по кафелю, пятна крови, перевёрнутый стол, документы на полу, шевелящиеся от сквозняка из разбитого окна. И трупы. Всё тот же органокомплекс на полу, выпавший из вскрытого тела, обнажённые покойники… Коллег, погибших вчера, милиция увезла, оставив тех, кто уже был мёртв, когда толпа ввалилась в морг.

– Fallout…[14] – выдохнула я.

Разве что приколоченных к стенам разлагающихся тел не хватает, да торчащей арматуры. И кафель не серый.

Ладони Ива мягко легли на плечи. Я на миг прислонилась затылком к его груди, отстранилась.

– Спасибо. Но ещё немного – и я зареву, а сейчас не время. Так что не трогай меня, пожалуйста. И не говори ничего.

Хотел ли он ответить, я так и не поняла, потому что за неплотно прикрытой дверью трупохранилища кто-то застонал, и муж, подпрыгнув, грязно выругался. Я коротко матюкнулась – вовсе незачем прыгать и пытаться отпихнуть меня за спину. Трупы не стонут, зомби не бывает, призраков не существует, а живым в трупохранилище делать нечего. Так что я обошла Ива, всё ещё пытающегося задвинуть меня в тыл, толкнула дверь – и едва удержала завтрак в желудке, увидев, как с лежащего на земле тела подхватывается мужик, пытаясь заправить в ширинку торчащие причиндалы. Дальше мы с мужем отреагировали синхронно, похоже, даже не сумев до конца понять, что именно делаем. Ухватили урода за шкирку с двух сторон, и как был, со спущенными штанами, выволокли наружу, кажется, снеся кого-то из стоящей на улице очереди. Хлопнула дверь. На улице взвыло. Я сползла спиной по стене, зажимая уши – слишком уж то, что я слышала, было похоже на вчерашнее. Ив выглянул в окно.

– Ишь ты, шустрый. Предлагаю делать ставки – успеет или нет?

– Заткнись!

– Не успел… Туда и дорога сучонку.

Я рухнула на четвереньки, выворачивая на пол содержимое желудка.

– Машка, ты чего?

– Мёртвым же по хрен…

– Живым – нет, – отрезал Ив. – Если бы я узнал, что над телом моей матери… Туда и дорога.

От очередного приступа тошноты меня спасло только то, что в желудке уже ничего не осталось.

– Маш?

Я сглотнула горький ком, заставила себя подняться и распрямить плечи.

– Всё. Время идёт. Работаем. Будь добр, помоги мне поставить стол.

Прежде чем переодеться и натянуть перчатки, я позвонила студенту. Голос с той стороны был невнятен – похоже, парень решил снять стресс алкоголем и изрядно преуспел в этом деле. Ну что ж, придётся ему вспоминать методы экстренного протрезвления.

– Так, студент, – отчеканила я в трубку. – У тебя полчаса на то, чтобы проблеваться, столько же на душ и горячий сладкий чай. Или рассол – чем там ты обычно электролитный баланс с бодуна восстанавливаешь. И ещё час на то, чтобы привести себя в порядок и явиться на работу.

– Мария Викторона, но ведь…

– Через полтора часа на работе. Время пошло, студент. Вперёд.

В дверь постучали. Ив открыл, положил на стол две тонких тетради – и где успели найти? Почерк внутри обеих тетрадей оказался одинаковым – похоже, кто-то в очереди взял на себя обязанность писаря. Самоорганизация, конечно, дело хорошее, но если я выпущу из рук штурвал – пиши пропало. Ох ты, чёрт, умею же я находить приключения себе на задницу!

Отмыть пол несложно, когда он кафельный, а к каждому секционному столу подведен кран со шлангом. Гораздо больше времени понадобилось на то, чтобы разыскать и привести в порядок документы. «Без бумажки ты букашка» – и никакие экстремальные условия никого волновать не будут. Впрочем, мне повезло, если можно называть происшедшее этим словом: ярость толпы была направлена на людей, а не на документы. Повезло ещё и в том, что вчерашнее вывело из игры самых агрессивных, готовых не просто к ворчанию, а к активным действиям. Иначе сегодня пришлось бы куда сложнее – если вообще бы удалось заставить их помогать.

За пять минут до назначенного времени в зале было чисто, органокомлекс лежал в брюшной полости хозяина, труп аккуратно, насколько позволяло время, зашит. А я знала, где находятся тела из первого по списку десятка, и даже успела несколько раз набрать номер директора ритуального агентства. Абонент оказался недоступен – впрочем, ничего другого я и не ожидала.

– Ив, тебе приходилось свидетельства о смерти оформлять? Поможешь, чтобы мне только расписаться?

– Конечно. Иначе я тут со скуки сдохну, просто стоять и смотреть.

– Лично я сдохла бы от скуки, если бы пришлось только писать.

– А я привычный, – хмыкнул он. Посмотрел на настенные часы. – Время.

Разумеется, известие о том, что придётся разбираться не только со своим покойным родичем, но и помочь соседям по очереди прибрать своих, а потом показать следующим, как и что делать, людей не обрадовало. Я пожала плечами и предложила попробовать уложить труп на стол в одиночку, а потом в одиночку же его, обмытого, одеть. Очень хотелось заявить что-то вроде «не устраивает – выметайся», но пока я подбирала формулировки повежливее, время ушло.

– А санитары на что? – спросил один из первых трёх, что я пустила в зал.

– Где вы видите санитара?

– А он? – мужчина ткнул пальцем в Ива. Я посмотрела на ошарашенную физиономию мужа и закашлялась в кулак.

– Что он тут делает? – продолжал мужик. – Бумажки заполняет?

– Без этих, как вы изволили выразиться, бумажек вы не сможете получить место на кладбище и похоронить вашу жену. Будем препираться дальше или займёмся делом?

Он пробухтел что-то себе под нос, но предложенные перчатки – хорошо, что запас в бюро приличный, как раз партию на месяц завезли – взял. Остальные молча последовали примеру.

Наши современники почти не видят смерти. Семьи, где каждое следующее поколение живёт отдельно от предыдущих. И если родившиеся и выросшие в большой избе на три-четыре поколение с детства знали, что смерть существует, то сейчас милиция взламывает квартиры одиноко живущих стариков, к которым слишком редко приходили родные. А ещё есть больницы, куда попадают «тяжёлые», хосписы – не для всех, конечно, но есть. И так выходит, что чаще всего люди уходят на руках у чужих, а потом чужие же готовят тело к погребению, оставляя на долю родни лишь последнее прощание. К добру оно или к худу – не мне судить. Но удержать саркастическую усмешку, глядя, как добровольные помощники кривятся, прикасаясь к телам, несмотря на перчатки, я не смогла. Хорошо, что все они были больше заняты своим страхом и отвращением, нежели мной. Нормальная, наверное, реакция, особенно если вспомнить то, с какими лицами свежеиспечённые студенты-медики впервые притрагиваются к наформалиненному макропрепарату. И все же…

Освоились они, впрочем, довольно быстро, так что на мою долю оставалось только показать, где взять тело, выдать мыло и ветошь и объяснить, что нужно сделать. Дальше можно было искать трупы для следующей партии и писать свидетельства о смерти. Конвейер запустился, предыдущие объясняли необходимое следующим и удалялись вместе с телами, только шелестели шины по асфальту, да, пару раз подняв взгляд в открытое окно, я видела, как, скосившись под перекинутым через плечо замотанным в полиэтилен трупом, выходили со двора не слишком хорошо одетые мужчины за пятьдесят. Ещё были матери, уносящие на руках детей, – на этих я старалась лишний раз не смотреть.

Студент опоздал на четверть часа. Я сделала вид, что не заметила ни задержки, ни щетины и налитых кровью глаз, ни мутного запаха выветривающегося спиртного. Выглядел парень именно так, как досужая молва любит изображать сотрудников морга, разве что помятого бычка в зубах не хватало – и попытки новоприбывших обозвать Ива санитаром и заставить «работать» прекратились мигом. Не знаю, что бы я делала без мужа, который взял на себя самую муторную часть, так что мне оставалось только подписывать и ставить печати на свидетельства, в которых раз за разом повторялась одна и та же причина смерти: острая коронарная недостаточность.

Мужчины друг другу определенно не понравились: после того, как я их представила, Студент тут же попытался воззвать к закону, по которому посторонние в секционный зал не допускаются. Ив в ответ поинтересовался у меня, всегда ли мои коллеги являются на работу в виде, приличествующем разве что грузчику. Я цыкнула на обоих и отправила студента помогать очередной партии посетителей.

– Давно этот пацан за тобой ухлёстывает? – полушёпотом спросил муж, когда Сашка исчез за дверями трупохранилища.

– О чём ты?

– Машка, я не слепой. Пацанчик откровенно взревновал, едва узнал, кто я.

– Совсем сдурел. Я детьми не интересуюсь.

– Да кто тебя знает…

– Стукну, – пообещала я, приподнимая увесистую амбарную книгу, в которой регистрировались документы.

– Молчу-молчу… – кажется, он хотел добавить что-то ещё, но в зале снова появился Студент, и Ив на самом деле замолчал.

Какое-то время всё шло без происшествий. Ворчащего Студента, которого, кажется, догнало похмелье, можно было пережить, родственников покойных тоже – несколько попыток качать права не в счёт. И я даже начала надеяться, что неприятности на мою долю закончились. Ровно до тех пор, пока в зал, дыша духами и туманами, не вплыла барышня примерно моего возраста. Барышня двумя пальцами приняла перчатки, огляделась по сторонам, томно пошатнувшись, отстранила бросившегося было к ней студента. Ив откровенно ухмыльнулся, глядя, как дамочка неровным шагом пересекает зал, трепетной ручкой опирается о письменный стол и рушится прямо в мужские руки. Я встретилась взглядом с мужем и отвернулась, делая вид, будто поправляю маску. Только бы не расхохотаться в голос. Ив с невозмутимым видом опустил барышню на холодный кафельный пол и поинтересовался, есть ли у нас нашатырка.

– Есть! – вскинулся студент.

– Откуда? – флегматично вопросила я. – Трупам она без надобности.

Остановила за рукав рванувшегося помогать санитара:

– Александр, у вас есть работа.

– Но…

– Я готова закрыть глаза на ваше опоздание и неподобающий вид, но извольте выполнять свои должностные обязанности. Займитесь делом.

– Но я…

– Может, из шланга полить? – спросил муж. – Надо же как-то в чувство привести…

На самом деле, нашатырка, конечно, была – для посетителей. Но я не собиралась играть по чужим правилам. Тем более, что и муж откровенно развлекался, глядя на представление.

– Валяй, – разрешила я. – Хотя в руководствах по экстренной помощи пишут, что в подобных случаях надо для начала освободить пострадавшего от стесняющих дыхание предметов одежды… Насколько мне известно, в расстегивании лифчиков у тебя немалый опыт, так что целиком ему доверяюсь.

Барышня зашипела помоечной кошкой и вылетела из зала.

– Машка, ты зараза!

Я махнула рукой:

– А то ты настоящих обмороков не видел и не понял, что к чему? Или жалеешь, что не пришлось «освобождать от предметов одежды»? Потрогать там было что…

– Мария Викторовна… – студент сдернул маску, словно ему не хватало воздуха. – Как так можно? А если бы обморок был настоящий?

– Если бы у бабушки был…, – я осеклась, посторонние, пожалуй, и без того видели и слышали достаточно лишнего. – Словом, у меня нет ни времени, ни желания возиться с истеричками, о чём я предупредила всех несколько часов назад. Не умеет держать себя в руках – пусть ищет кого-то, кто сделает грязную работу за неё. Скакать вокруг некому.

– Она же женщина!

– Я тоже. И что?

– Вы не женщина, вы андроид!

– Александр, вы медик или институтка? Ваш безусловно богатый внутренний мир сейчас совершенно не к месту. Поэтому будьте любезны, засуньте его… словом, поглубже, и возвращайтесь к работе.

– Да пошла она к… эта ваша работа и вы вместе с ней! – Студент швырнул на пол перчатки и вылетел вслед за барышней.

– У вас всегда такая дисциплина на рабочем месте? – поинтересовался кто-то из присутствующих.

– Прошу прощения за этот досадный инцидент, господа. К сожалению, и у моих коллег нервы не выдерживают. Давайте продолжим.

Свет из окна сменился на закатный, когда я отправила восвояси последнего на сегодня родственника скоропостижно скончавшихся, освободив зал, и занялась криминальными трупами. Обещала двоих – значит, двое и будут. Студент, конечно, знатную свинью подложил: пилить черепную кость тупой ножовкой – занятие не для женских мышц, но куда было деваться. Ощущая себя доморощенным агентом Скалли, я добросовестно озвучивала всё, что видела, а Ив столь же добросовестно заменял диктофон, заполняя протокол исследования. Так выходило быстрее. Два банальнейших бытовых убийства, отягчённые изрядными дозами алкоголя, – повезло в какой-то мере. Когда-то такие случаи казались мне скучными, куда интересней было поломать голову над чем-то необычным. Но за последнее время загадки изрядно осточертели.

– Ну и работёнка у тебя, Машка, – сказал Ив, стаскивая перчатки и зажигая невесть где добытую сигарету. – Ни за что бы не поменялся.

– Ты же не куришь?

– Не курю, – согласился он, выпуская дым и протягивая мне пачку. – Будешь?

Я кивнула, села рядом.

– Всё на сегодня? – спросил муж.

– Как скажешь.

– А я сегодня что-то решаю? Маруська, к чему ты клонишь?

– Раз уж ты здесь… Я хотела бы похоронить Аню. Но, кроме тебя, помочь некому. Поэтому – как скажешь. Нет – значит, нет, поедем домой, а я буду думать, как справиться самой.

Он усмехнулся, сделал несколько затяжек. Я ждала.

– Маш, а просто попросить – никак? Вот без этого сеанса церебрального секса: «как скажешь», «тебе решать» и прочего. Просто – попросить?

– А я что делаю?

– Выкручиваешь мне руки. Вся такая беспомощная ты и такой сильный я, которому дают шанс проявить благородство. Машка, какого хера?

– У тебя паранойя.

– Ну да. Только сегодня я видел достаточно для того, чтобы понять: если я сейчас откажусь – ты на собственном горбу уволочёшь труп сперва в машину потом до могилы, сама закопаешь, не пикнув. А потом, возможно, свалишься – но это будет потом. Так?

– Когда я могу справиться одна – я справляюсь одна.

– Да, я заметил. Ты и сегодня собиралась справиться одна.

– Ив, – я вышвырнула сигарету в окно. – К чему ты клонишь?

– Наверное, к тому, что, оказывается, пять лет живу с женщиной, про которую ни хера не знаю. Не слишком приятное открытие. Но Маш, раз уж последние сутки – время сплошных открытий… в следующий раз, когда тебе покажется, что нужна моя помощь, – просто попроси. Не настолько ж я сволочь, чтобы сразу мне руки выкручивать.

Вторая сигарета улетела вслед за моей.

– Пойдём, помогу притащить, – поднялся муж. – Одевать во что будешь?

– Чёрт… – Об этом я и не подумала. – Слушай, может, съездишь домой, привезёшь что из моего старья?

– А ты?

– А я пока поработаю. Там ДТП, просто так не похоронишь, нужен акт исследования.

– Машка, она твоя подруга.

– Была. Теперь это труп.

– Давай я вскрою, а ты съездишь, – предложил он. – Чему-то меня на судебке учили.

– Муж, ты бы пустил меня оперировать… да хотя бы банальный аппендицит? Чему-то меня на оперативке учили.

– Нет.

Я кивнула: обсуждать дальше не было смысла. Ив помог затащить тело на стол.

– Держи пистолет, – сказал он. – Вернусь – достанем твой, а пока – мало ли… Или побыть пока с тобой?

– Не надо. Справлюсь.

– Не сомневаюсь.

Я подождала, пока утихнет шум мотора, – просто для того, чтобы оттянуть неизбежное. Как там говорил Вадим… просто биологический объект. Не человек, пусть даже бывший. Биологический объект. Я несколько раз, не зная зачем, перебрала инструменты: все на месте.

Биологический объект.

Поехали.

Ив вернулся довольно быстро – похоже, улицы по-прежнему пустовали. Положил на стул пакет, мельком глянул на происходящее.

– Помощь нужна?

– Нет, спасибо, сама закончу.

– Тогда скажи точно, где пистолет. Залезу пока, заберу.

Выслушал объяснения и пропал. Я уже начинала всерьёз беспокоиться – мало ли, кого занесло в пустой морг, если залез некрофил, что мешает попасть в здание кому-нибудь более опасному – когда муж вернулся.

– Пистолет нашёл, сейчас заряжу и верну. Хотел ещё гроб найти, но не вышло. Всё растащили.

– Чёрт с ним, с гробом, всё равно в багажник не влезет. А…

– Мёртвым всё равно, – закончил за меня Ив. – А тебе?

– Мне – нет. Но всё, что могу я для неё… точнее, уже не для неё, а ради её памяти, сделаю. И не буду корить себя за то, что не всесильна.

– Завидую, – помедлив, отозвался Ив. – У меня так не получилось.

Мы завернули одетое тело в мешок для трупов и загрузили в багажник. Ив сказал, что дозвонился кладбищенскому священнику, тот обещал отпеть по всем правилам. С отдельным местом договориться не вышло – придётся положить в одну могилу с Кирюшей. Что ж, хоть так.

Отец Иоанн встретил нас у входа на кладбище, предусмотрительно устроившись под единственным фонарём над воротами.

– В такое время и заблудиться недолго, – сказал он вместо приветствия. – Пойдёмте, провожу.

На самом деле сейчас здесь было куда легче ориентироваться – не сбивали с толку толпы народа, как днём. Но говорить об этом, пожалуй, не стоило, по крайней мере, при священнике. Объявит ещё, чего доброго, какой нечистью. Отец Иоанн, конечно, не слишком походил на невменяемого фанатика, но проверять, где кончается человек и начинается служитель культа, не хотелось. И без того всю дорогу до церкви пришлось слушать молитву. Мы внесли тело, уложив на специальную подставку.

– Смутные времена настали… – пробурчал Иоанн себе под нос.

Я напряглась. Если спросит про гроб – пошлю всё к чёртовой матери, заберу Аню и зарою сама. Я просто не смогу слушать упрёки и увещевания. Да, не по-людски, да, память подруги заслуживает того, чтобы всё было сделано так, как полагается по её вере, и как она хотела бы сама. Но… господи, я не супермен. Я сделаю всё, что в моих силах, и, может, чуть-чуть больше, но я не умею творить чудес.

Священник тем временем вынес откуда-то два свертка ткани, крест, бумажную книжечку-молитву.

– Крест нательный на ней? – спросил он.

– Нет.

Иоанн вздохнул, я снова ощетинилась, готовая защищаться, но священник и тут ничего не сказал, лишь вышел и вернулся с нательным крестиком на верёвочке. Надел его Ане на шею, покрыл голову платком, вложил в руки крест. Дал в руки Иву зажжённую свечу, вторую протянул мне.

– Отче… я атеистка.

Он кивнул, пристроил свечку к какой-то иконе.

– Есть кто-то, кто будет молиться за ее душу?

– Не знаю.

– Печально… Значит, этим кем-то буду я. Начнём, пожалуй.

Какое-то бесконечное время я слушала, не вслушиваясь, лишь краем сознания отмечая просьбы упокоить душу в раю со святыми, презрев совершённые при земной жизни прегрешения. Зачем все это? Для кого? Ане всё равно, она мертва, Ив её почти не знал, я… Я знаю, что за гранью ничего нет, мы живы, лишь пока на земле есть кто-то, кто о нас помнит, и мне не нужны молитвы для того, чтобы не забывать. Так что я тут делаю?

Последнее прощание, тихонько коснуться губами холодного лба того, что уже не было Аней.

– Воистину, суета и тление вся житейская, виды, и безславная; вси бо исчезаем, вси умрем: царие же и князи, судии и насильницы, богатии и убозии, и все естество человеческое. Ныне бо, иже иногда в житии, во гробы вергаются, их же да упокоит Господь, помолимся.

Больше ничего в этом мире не осталось, лишь суета и тление. Но пока мы живы – будем жить, а там разберёмся.

– Отец Иоанн, сколько я должен? – спросил Ив.

– Оставь, – махнул рукой тот. – Впрочем… Один разговор. Бессонница у меня, а и поговорить не с кем, так что сделай одолжение. После того, как похороним, вернёмся в церковь, побеседуем. Да, я с вами. Когда тело опускают в могилу, должно пропеть «Трисвятое». Вы же этого не сделаете.

– Спасибо, – сказала я. Не знаю, зачем мне это нужно, но зачем-то, видимо, нужно.

Когда мы добрались до могилы (мужчины несли тело, я шла впереди с лопатами и фонариком), я протянула Иву перчатки, оказавшиеся в кармане ветровки.

– А тебе? – спросил он.

– Перебьюсь.

– Это я перебьюсь, мужчина как-никак.

О господи… Дай мне мудрости понимать мужа, любви прощать его и терпения к его настроению. Сил же не прошу, ибо тогда прибью его к чёртовой матери.

– Ты хирург прежде всего. Какого рожна я должна прописные истины напоминать?

Муж ругнулся в пространство, но перчатки взял. Говорят, в старые времена хирурги появлялись в миру не иначе как в тонких перчатках, опасаясь испортить руки. Может, правда, может, врут, но в любом случае с сорванными мозолями в операционной делать нечего, да и в джентльмена играть не время. Тем более, что моим рукам после двух выкопанных – кажется, целую вечность назад – могил терять было нечего.

Конечно же, мы забыли про верёвки, и мужу пришлось спрыгивать в могилу, чтобы опустить тело, а нам с отцом Иоанном – вытаскивать Ива наверх. Наконец, всё закончилось, и мы пошли обратно.

– О чём вы хотели поговорить? – спросил муж.

– Не здесь, – ответил священник. – В храме.

Остаток пути мы прошли молча.

– Ив, я вас здесь подожду. Хочу одна посидеть, подумать.

– Всё в порядке?

– Нет, и ты это знаешь. Поэтому и хочу побыть одна.

– Держись, – он легонько приобнял за плечи. – И если что – кричи, мы рядом.

– Кого тут бояться? Вампиров и зомби?

– Мародёров.

– Если что – я буду стрелять. Эффективней.

– Оказывается, я женат на терминатрикс. – Муж взъерошил мне волосы. – Хорошо, я скоро.

– Можешь не торопиться. Посижу, подумаю.

Закрылась дверь, отгораживая меня от света из церкви. Я опустилась на ступеньки, глядя на Млечный Путь, нечасто его увидишь за городскими фонарями. Где-то поблизости пахла сирень: так одуряюще, что захотелось пойти на запах, точно собаке, и зарыться лицом в пушистые грозди. Я сказала Иву «подумаю» – но думать на самом деле было не о чем. Жизнь – это очень забавный предмет: вот она есть – и её сразу нет. О чём тут вообще думать? Для мёртвой я сделала всё, что смогла, а живых вокруг осталось не так много. Не надо было, наверное, на Студента орать: пацан совсем, а я с него спрашиваю, как со взрослого. С другой стороны – а когда взрослеть, если не сейчас? Что ж, завтра будет понятно – если парень хоть чего-то стоит, на работе он появится, а сегодняшнее – обычный срыв, который со всеми бывает. Не появится – вызванивать не буду, мне требуется эффективная помощь, а не дитятко, которому самому приходится сопельки вытирать. Так и порешим.

Я потянулась, поднявшись со ступенек: глаза слипались, и больше всего хотелось свернуться калачиком прямо на земле и уснуть. Пойду, попробую найти эту чёртову сирень, иначе отрублюсь прямо здесь.

Стукнула дверь.

– Маша? – окликнул Ив. – Машка!

– Не кричи, тут я, – я выступила из тени кустов. – Поговорили?

– Пошли отсюда!

Муж ухватил за запястье и зашагал к машине так резво, что мне пришлось бежать следом вприпрыжку.

– Куда летишь как угорелый?

– Домой! – всё же шаг он сбавил.

– Что случилось?

– Я не подписывался беседовать с умалишенным, это привилегия Деменко.

– Всё так плохо? – я застегнула ремень. – Он не похож на больного.

– А как по-твоему должен выглядеть сумасшедший? Красноглазый и с топором наперевес?

– Муж, или перестань психовать, или останови машину, иначе угробишь нас обоих.

Он вдарил по тормозам так, что я едва не влетела лбом в стекло, несмотря на ремень.

– Отец Иоанн двинулся на религиозной почве, что в его случае естественно. В чём конкретно это выражается и его сверхценные идеи я обсуждать не намерен, во всяком случае, сейчас, ни с тобой, ни с кем бы то ни было еще.

– А с Деменко?

– И с Деменко. Маш, хватит, закрыли тему, – он побарабанил пальцами по рулевому колесу и снова завел мотор. – Включи лучше радио.

Закрыли так закрыли. Интересно, чего такого мог сказать батюшка, чтобы Ив так завёлся? Хоть не возвращайся на кладбище и не спрашивай.

– Сделай погромче! – сказал Ив, и я послушно повернула рукоятку магнитолы.

– …аварии, – продолжала диктор. – Напомним, сегодня вечером автомобиль протаранил остановку общественного транспорта. Несколько человек, включая двух подростков, погибли на месте, остальные пострадавшие доставлены в городские больницы…

– Твою мать… – прошипел Ив. – Сегодня наши на экстренных дежурят. Весёлый завтра, чувствую, денёк будет.

– Да уж, – посочувствовала я, – странно, что тебя сегодня не вызвонили.

– Была бы совсем задница – вызвонили бы. Но завтра я в твой морг не поеду, уж извини.

– Ясное дело. Ты и без того меня сегодня просто спас.

– Не преувеличивай.

– Нет, правда. Ив… спасибо.

Глава 8

Я мрачно рассматривал недра сейфа. Рядом всхлипывала старшая медсестра – тушь у неё потекла ещё пару минут назад, оставив извилистые чёрные дорожки на щеках. Прям персонаж из старого фильма «Ворон» с Брендоном Ли. Останавливаться Валентина Матвеевна явно не собиралась. Я нутром ощущал, как она постепенно подбирается к полномасштабной истерике, но не мог найти слова, чтоб успокоить.

В принципе, сложившаяся проблема решаема. Теоретически. А вот сколько сил и нервов уйдёт, чтобы оправдаться перед госнарконтролем, – вопрос отдельный. По профессиональным меркам – это даже не ЧП, совсем уже нет. Всё равно, что сравнивать загоревшуюся канистру бензина и взрыв бензоколонки.

Единственное, чего я не мог понять, – какая сволочь всё это устроила. Ключ оставался только у старшей. По её словам, за последние пару дней более ни в чьих руках побывать не успел. А самой старшей вообще за такое браться глупо – в первую очередь на неё и подумают. Повяжут и запрут.

Но, тем не менее, результат налицо.

Сейф. По двадцать миллиметров стали. Неповреждённый замок. Монолитные металлические стенки. Надёжно упакован в бетон стены, что защищает с пяти сторон из шести. А сквозь дверцу пробиться можно только с помощью отбойного молотка и перфоратора.

И ни одной ампулы наркотических веществ на полке.

Кто-то вымел всё подчистую.

– Меня-а-а же поса-а-а-дят, Ива-ан Игоревич! – потихоньку начала завывать старшая медсестра. В кабинет удивлённо заглянула Диана – я махнул рукой, мол, потом расскажу, не мешай.

И ответил:

– Валентина Матвеевна, никто в милицию заявлять не будет. Успокойтесь. Вначале разберёмся внутри стен отделения, потом уже будем думать, что нам делать.

– Ключ же только у меня-я-я-а…

– Дайте-ка его сюда, – протянул я руку.

Медсестра, судорожно вздохнув, протянула мне фигурную полоску металла. Я провёл пальцем по боковинкам – тёмная сталь, вся в зазубринах, видно, что им пользовались уже много лет. Привычный, знакомый ключ от сейфа – не подменили. Да и уже то, что медсестра открыла с утра хранилище именно им, показывает, что это тот самый что ни на есть настоящий, родной. Как открыла, так и побежала ко мне в слезах – трудно не заметить, как полка с наркотиками враз опустела на весь запас. Фигня в том, что я до сих пор не мог понять, кому это могло понадобиться. Лекарства специфические. Даже самые прожжённые наркоманы не стали бы просто так ими ширяться – они привыкли к иным веществам. Пусть и более грязным, зато дозировка передаётся из поколения в поколение. Классические морфинисты остались в двадцатых годах прошлого века да в сетевых сказках про хирургов-наркодилеров. Специализированные препараты наркам редко в руки попадают, что бы ни говорили сетевые хомячки о продажных анестезиологах и хирургах. Да и не так уж много кайфа хранится в железном ящике. Не стоит овчинка выделки – риска много. Так что все эти сказки, будто каждая больница обеспечивает кайфом всех наркоманов в округе, не более чем параноидальная дурь людей, которые ни разу ампулу с сильнодействующим в глаза не видели. А напридумывать в уютных бложиках можно всё что угодно – и что у мёртвых в морге органы для пересадки воруют, и что при аппендэктомии почки выпиливают, и что все заведующие зарабатывают нереальные деньги на наркоте. Стократ легче самому на кухне в пробирке диэтиламид d-лизергиновой кислоты синтезировать, чем мучиться с бумажками на списание сильнодействующих препаратов.

– У кого последнего в руках он был? – я внимательно разглядывал бороздку ключа: не нравилась грязь во впадинках, какая-то уж слишком маслянистая. Я подцепил ногтем крошечный комочек, растёр на пальце.

– У Дианы Викторовны, – всхлипывая, ответила старшая. – Дня четыре назад…

А говорила – «только у меня». Но не стала бы Диана пачкаться – у неё муж зарабатывает столько, что с тёмными делами связываться не резон.

Блин, грязь чем-то по ощущениям пластилин или замазку напоминала. Неужели какая сволочь слепок сделала? Дел-то – прижать ключ к кирпичику пластилина, а тот сразу забросить в холодную воду Всё прочее мастера сделают. Олег рассказывал, что использовать можно и глину и гипс, но чаще всего берут именно пластилин.

Уайт-спирита бы капнуть, посмотреть, как прореагирует эта грязь. Да смысла-то особо и нет. Факт свершился – кто-то подделал ключ и умыкнул запас препаратов. Чем обеспечил невероятные проблемы всему отделению, мне лично, а заодно и шефу.

– А ещё раньше? – спросил я, уже прекрасно зная ответ.

– Луканову ключ давала. Да и вы просили – помните?

– Помню, помню, – проворчал я. – Получается, любой мог. Валентина Матвеевна, идите работайте – я подниму этот вопрос с главным, что-то да придумаем. Лично я обращаться в милицию не собираюсь – и так проблем куча, чтобы тут дознаватели бегали. Как придумаем приличную версию для госнарконтроля, тогда уж и вызовем.

– Спасибо, Иван Игоревич, – уже от благодарности всплакнула старшая. – Вы прям как ваш отец, царствие ему небесное, всегда защитите, поможете…

– Ладно уж, – я непритворно смутился. – Всё будет хорошо, и не из такого выбирались.

Я вернулся в ординаторскую, чтобы нагнать бумажную работу. За последние дни никак не удавалось посидеть над документами. А помочь некому – коллеги и так бегают с операции на операцию. Странное затишье, пришедшее после волны пострадавших в тот самый день, завершилось нежданно-негаданно. И теперь больница оказалась доверху забита новыми пациентами. В терапии койки уже в коридоре выставляли. Среди врачей прошёл слух, что народ специально стремится лечь в стационар, чтобы, когда начнётся вторая волна эпидемии, перепало чудодейственное лекарство «Лодибра». В том, что она начнется, никто не сомневался – ни в городе, ни в сетевых блогах. Ещё и журналисты подогревали истерию. Паника и страх – это их хлеб. Хорошие новости никому не интересны.

Подумалось, что начнётся, если журналисты пронюхают про кражу в моём отделении наркотиков. Аж передёрнуло.

Я распахнул дверь ординаторской и увидел сюрприз, вольготно развалившийся на моём месте. У меня никогда не получалось расположиться именно так, по-барски – конструкция офисного кресла не особо позволяет. Но у Луканова эта поза получилась на все пять из четырёх. В нём погиб отличный гимнаст.

– Сергей Васильевич, вам не кажется, что вы сели за мой стол? – мягко поинтересовался я.

– Не кажется, – заявил Луканов. И сделал странное движение ногой. Потом попытался чуть изменить позу, рукой подхватил себя под колено, опять попробовал приподнять ногу повыше.

Я недоумённо смотрел на этот цирковой номер. Только с третьей попытки Луканова я понял, что он пытался забросить ногу на угол стола. Я хмыкнул. Сергей Васильевич бросил свирепый взгляд и прекратил насиловать стол.

– Вы не ответили на вопрос, – напомнил я. – Что вы делаете за моим столом и в моём кресле? Насколько могу судить, ваше место совсем не пострадало, и ничто не мешает им воспользоваться. Я, в принципе, не против того, что вам захотелось отдохнуть именно здесь, но мне работать надо.

– Это моё место, – окрысился Луканов, сделав ударение на первое слово. – Оно должно было быть моим. Если бы не твой папашка-жополиз.

Я плавно приблизился к нему и совсем уже невежливо взял за воротник.

– О мёртвых так не говорят, Сергей Васильевич. Будем считать, что я не слышал того, что вы сказали о моём отце, – и немного тряхнул, чтобы он пришёл в себя. Поразмыслил и тряхнул для верности ещё разок. Но, видимо, перестарался – голова Луканова ощутимо врезалась в жёсткий подголовник кресла, обтянутый кожзаменителем.

– Руки убери, – пронзительно взвизгнул коллега и проворно отскочил, одним движением выкрутившись и из моей руки, и из объятий кресла. Халат Луканова не выдержал рывка и затрещал.

– Ты мне ещё заплатишь, щенок, – прошипел Луканов, обходя стол так, чтобы тот оказался между нами. Солнечный свет падал из-за спины, отчего лицо ушло в глубокую тень – только глаза Луканова сверкали неожиданно глубинной злобой. Мне даже интересно стало, сколько же он обиды на весь мир подсобрал за пятьдесят лет жизни.

– За халат? – поинтересовался я, занимая своё место.

– За всё, – прошипел Луканов.

– Сергей Васильевич, успокойтесь. Нам ещё работать вместе.

– Мне уже предложили более достойное занятие.

– И кто же?

– Тимошенко! – с вызовом ответил Сергей Васильевич.

– Наш бывший пациент? Михаилу понадобился личный хирург? – поинтересовался я.

– Я буду его полномочным свидетелем, – гордо ответил Сергей Васильевич.

– Свидетелем чего? Он собирается жениться? – я приподнял бровь.

– Идиот! Я свидетель его воскрешения!

– Сергей Васильевич, предлагаю вам консультацию Деменко. Ничем, кроме временного помешательства, я не могу объяснить такое заявление хирурга, получившего классическое образование и столько проработавшего в медицине.

– Пошёл ты, – выплюнул Луканов. – Сам загибайся вместе с этой грёбаной больницей, с этим долбанутым городом. Я увольняюсь. Сегодня же.

– Не могу сказать, что меня это сильно опечалило, – я пожал плечами. – Заявление на стол – и можете быть свободны.

– Уже, – процедил Луканов, указывая пальцем на столешницу.

Я не обратил внимания, когда садился, на расположившийся поверх моих бумаг большой белый конверт с крупной надписью чёрным маркером.

«Сыну стукача и жополиза Ивану Игоревичу Корнилову».

Коротко и ёмко.

Даже слишком.

– Ясно, – тихо ответил я и пружиной вылетел из кресла.

Луканов, очевидно, только сейчас осознав последствия, издал звук, средний между тихим визгом и всхрапыванием – и со всех ног бросился к двери, которая по вселенским законам справедливости открылась прямо ему в лоб. Сергей Васильевич автоматически отпрыгнул назад, развернулся, вскидывая руки, но мой кулак благополучно миновал хлипкую защиту и чётко впечатался в переносицу, отбросив скандалиста обратно к двери. В проёме ошарашенно замер реаниматолог Павел. Видно, он как раз набрал воздуха в лёгкие, чтобы поздороваться, но так и не решил, что именно нужно сказать в такой пикантной ситуации. Павел принял летящего Луканова в объятия и, ничего не понимая, оттолкнул обратно ко мне.

– Спасибо, – кивнул я. И смачно заехал гадёнышу по рёбрам правой рукой, левой вскользь добавил по уху От попаданий я испытал ни с чем не сравнимое удовольствие – всё же давно стоило осуществить операцию по принуждению к миру, как говорят натовские «войнотворцы».

И тогда Луканов заверещал во всё горло.

– Помогите! Бьют! Помогите! Вызовите охрану!

– Ну что ты орёшь? – весело сказал я ему на ухо, выкручивая руку и подталкивая к двери. – Что орёшь-то?

– Э-э-э… – задумчиво протянул Павел, когда я провёл скорчившегося Луканова мимо.

Склонившись к Сергею Васильевичу, я проникновенно добавил:

– Дальше, Шура, ваши рыжие кудри примелькаются, и вас просто начнут бить.

Дембельским аккордом с ноги запустил Луканова вдоль коридора. Крикнул вослед:

– Заявление принято.

Выдохнул.

И сразу полегчало.

Издалека за мной опасливо наблюдала старшая медсестра и сестричка из манипульки. Я им успокаивающе помахал рукой. Развернулся к Паше и склонил голову, ожидая вопроса.

– Достал Сергеич? – сочувственно поинтересовался реаниматолог.

– Уволился. И громко хлопнул дверью, – ответил я и приглашающе махнул рукой. – Заходи. Какими судьбами?

– Медицинскими.

Паша всмотрелся в моё лицо:

– Опа! А когда это он тебя?

Я пощупал вчерашний фингал и пробурчал:

– Это не он. Много чести. Жена постаралась.

– Оу, сочувствую. У меня тоже второй день скандал – все на взводе. Знакомые, незнакомые. Особенно после вчерашнего.

– А… та авария?

– Угу. Еле отпрыска удержал, чтоб остался дома и не шёл на митинг. Даже жена порывалась – уж насколько она у меня тяжела на подъём, а всё равно захотела поиграть в общественного деятеля.

– Скольких к тебе привезли?

– Да семеро лежат. Состояние стабильно тяжёлое. Думаю, троих не вытянем. Попал бы тот мажористый урод ко мне, я бы сам ему все провода из аппаратуры повыдёргивал. Твои молодцы – одного вчера хорошо сразу прооперировали. Да и травматологи хорошо постарались – но с таким травмами… Эх, – реаниматолог махнул рукой. – Глянуть на своего хочешь?

Я задумчиво посмотрел на стол. Желание возиться с бумагами улетучилось. После корриды с Лукановым адреналин бурлил в крови, и совсем не хотелось усаживать пятую точку для нудной бюрократической работы.

– Ну, пошли, – вздохнул я. – Посмотрю, как мои потрудились. Кто оперировал, Диана?

– Она, – блаженно зажмурился Паша. – Чудо, а не хирург. И как женщина просто конфетка.

– Не облизывайся, котяра, это мой прайд.

Павел хмыкнул. И пошёл чуть впереди, на ходу рассказывая, в каком состоянии вчера привезли пострадавших.

Всего автомобиль перемолол на остановке под три десятка человек, насколько я понял. Раньше такая толпа ни за что бы не скопилась в ожидании автобуса, но теперь, когда транспорт почти не ходит, очереди на остановках стали привычным явлением. Большая часть пострадавших попала в больницы в крайне тяжёлом состоянии – развезли по всем стационарам, где располагались хоть более-менее оборудованные реанимации. У нас всю ночь за пострадавших боролись – вроде сейчас чуть полегче. В других больницах дела похуже, есть уже первые умершие именно в больницах – на самой остановке, по слухам, остались пятеро. Кто бы мог подумать, что один дорогой автомобиль с бестолковым мажором за рулём может принести в мир столько горя.

Я краем уха прислушивался, но больше находился в своих мыслях. Перепалка с Лукановым всколыхнула воспоминания. Подумалось, что отец создал в больнице особую атмосферу, в которой выросли хорошие специалисты. Даже вон Паша – пришёл разгильдяй разгильдяем, которому лениво было не то что прочитать статью из толстого медицинского журнала, но даже нормально заполнить историю. А сейчас такого реаниматолога с радостью возьмут и в столицу.

С реаниматологами вообще сложно. Убитое медицинское образование, благодаря деятелям вроде бухгалтерши-министра из Минздрава, практически подпихивает их в пропасть дилетантизма.

По анестезиологам-реаниматологам модернизация и реформы проехались круче всего. Обычному реаниматологу приходится работать практически со всем спектром критических состояний – к ним попадают и после автомобильных аварий, и после неудачно выпитой бутылки метилового спирта, и после хитросделанного нелегального аборта, и после сложной операции. Если у реаниматолога много-много совести, то он будет всю жизнь пытаться объять необъятное – и учиться, учиться, учиться. Закапываться в толстенные медицинские книги и журналы, кататься по полям и весям родины на конференции, чтобы не то что узнавать последнее, но хотя бы частично догонять вчерашний день.

Но таких врачей очень мало. Больнице повезло – я покосился на бодро вышагивающего Пашку, – что заведующий реанимационного отделения именно такой подвижник. Потому что большая часть врачей плюют на безнадёжную гонку и действуют по принципу: «Век живи, век учись – дураком умрёшь».

Я неожиданно даже для самого себя спросил:

– Паш, как у тебя в отделении народ? Держатся?

Реаниматолог коротко глянул на меня, пожевал губами и раздражённо бросил:

– По-разному. Списываю всё на шок от смертей в тот день. Но жучу по-страшному за проколы. Которых, кстати, что-то до хрена в последнее время. Представляешь, санитарка Марина Львовна двенадцать лет проработала в реанимации… – Тут Паша подошёл ближе и шёпотом продолжил. – И позавчера эта дура убирала в палате, шваброй махала. Выбила сетевой шнур ИВЛ из розетки и мало того, что сама не воткнула его обратно, так ещё и не сказала никому. Vacca stulta[15].

– И? – я ошарашенно уставился на реаниматолога.

– Еле вытянули больного. Я сам случайно заглянул в палату и увидел, что у пациента полный finem[16]. Марина чуть ли не на коленях вчера ползала, просила не увольнять.

– А сигналка что, не сработала?

– Э-э-э, – мрачно ухмыльнулся Павел, спускаясь по последнему лестничному пролёту перед входом в родные пенаты. – Это самое интересное. Я на прошлой неделе уже одну сестру-идиотку уволил за вредительство. Так, видимо, никого это не научило. Опять рационализируют производство, мать их по самые tonsillae[17]. Представляешь, до чего додумались… Ну, ты и сам знаешь, как заморская техника у нас работает – наши суровые электрические сети выбивают предохранители в первые две недели, не напасёшься под замену Мы давно на жучки в аппаратуре перешли, чтобы время не терять, – пациенты, знаешь ли, не любят ждать, пока мы предохранитель поменяем. Так порой из-за перепадов напряжения сигналка и срабатывает.

– Знакомо, – кивнул я, открывая дверь в реанимацию и пропуская вперёд Пашу. Кивнул на ходу сёстрам.

– Да все уже привыкли. Порой, бывает, так сеть лихорадит, что по несколько раз за час тревожные системы срабатывают. И не проигнорируешь – фиг его знает, напряжение чуть скакнуло или давление с пульсом улетели в anus, – опять понизил голос Павел. – Но прикинь, ночные сёстры придумали отличную штуку – нажимают до упора кнопку отключения тревоги и заклеивают её скотчем. После этого спокойно дремлют до очередного дежурного обхода. И в отделении покой и тишина. А по койкам смирно лежат потенциальные жмуры.

– Охерели совсем, что ли? – я недоумённо уставился на Пашу. – Это же подсудное дело. Посадят и тебя, и их!

– А им пофиг, – развёл руками врач. – Говорят, мол, всё равно скоро помрём. Вот придёт вторая волна эпидемии – и помрём. А так хоть выспимся.

– Без разговоров на выход, – отчеканил я.

– Так и сделал – одну отправил, второй последнее китайское предупреждение – и так работать некому. Но, как видишь, кто-то всё равно отключил сигналку, когда Марина Львовна шуровала шваброй. Буду теперь разбираться. Поймаю – cerebrum[18] вынесу и на препараты студентам порублю.

Мы вышли в реанимационный зал. Паша провёл к секции, где находился прооперированный вчера пациент. Внутри держался особый, тяжёлый запах – крови и пота. Несмотря на хорошую вентиляцию, всё равно реанимационный зал рано или поздно пропитывается им. Особо впечатлительные натуры и прочие литераторы любят ещё его называть запахом боли.

В секции расположились две койки. На одной лежал мужчина, бледный до синевы. Многочисленные марлевые нашлёпки на мелких травмах и так называемых «асфальтовых» ранах, более серьёзно и основательно досталось области живота, из которой выходило с пяток трубок. На второй – подросток с жёлтым цветом лица и с ещё более многочисленными дренажами, выходящими из брюшной полости.

Не нравилось мне это, ой, не нравилось.

– Паш, у этого что, ХСН[19] декомпенсированная, кроме всего?

– Да нет, это твой, – ответил Павел, переводя взгляд с пациента на мониторы. – Stercus accidit[20]!

Разлитой цианоз[21] никак не сочетался с показаниями приборов. На мониторах всё отлично и стабильно – ну, для реанимационного больного, здоровые с такими показателями не ходят.

Не слишком церемонясь, я сдернул с Пашиной шеи фонендоскоп и нагнулся к больному.

– Паш, дыхания нет!

– Что ж за херня? Мониторы сдохли? Эй, все сюда, быстро! Полундра, вашу мать!!!

Реанимационная команда примчалась чуть ли не мгновенно. Уверен, что им прыти придало и то, что заведующий из реанимационной секции орёт. Быстро подсоединили к пациенту мешок Амбу и усиленно начали раздыхивать.

– ИВЛ свободный есть? – спросил Павел.

Реанимационная сестра отрицательно мотнула головой, не отрываясь от больного. Кто-то наложил дефибриллятор, дал разряд.

А мониторы показывали норму – даже сейчас.

Я обошёл койку и внимательно присмотрелся к переплетению проводов. Ухватил один и повёл по нему ладонью. Через пару секунд я громко хмыкнул.

– Паш, иди сюда?

– Что там? – нетерпеливо спросил врач, не отрывая взгляд от действий подопечных.

– Увидишь. Иди. Тебе понравится.

Когда Паша подошёл, я повторил все манипуляции с проводами. И показал ему, куда они ведут. Логично, что все мониторы показывали примерную норму. Все датчики вели ко второму больному!

– Canis matrem tuam subagiget[22], – Паша побелел от злости.

– Хм, второму-то хорошо, – ухмыльнулся я. – Аж целых два комплекса за ним следят.

– Поймаю того, кто так сделал, – убью, – тихо, но очень-очень чётко сказал реаниматолог.

– Что с ним, кстати?

Павел поморщился:

– Глупая драка пьяной компании – упал назад и наделся на штырь арматуры, торчащий из земли.

– Прогноз?

– Выживет. Но на одну почку у него меньше.

– Павел Сергеевич, – обратилась к моему знакомому медсестра.

– Perite![23] – рявкнул Паша.

Женщина, к её счастью, видимо, латынь не знала и потому не сбежала от взрывоопасного начальника, а робко продолжила.

– Павел Сергеевич, посмотрите.

– Похоже, стабилизировали, – пробурчал Паша минуту спустя. – А теперь установите нормально датчики, – и показал бригаде, куда именно ведут все провода.

Я внимательно наблюдал за выражениями лиц. Но так и не вычислил того, кто так оригинально пошутил. Или просто этой медсестры здесь не было. Может, вообще уже со смены домой ушла.

Сёстры быстро увешали пациента фишками датчиков, установили пульсоксиметр[24] и подвесили на капельницу дополнительные лекарства. Теперь показания приборов уже не выглядели так обнадеживающе, как раньше, но хотя бы соответствовали действительности.

– Вот уж действительно, лучше горькая правда, чем сладкая ложь, – пробормотал я.

Павел мрачно хохотнул и добавил:

– Гоните, Иван Игоревич. Думал, что у меня юмор чёрный.

– У тебя чёрный, – согласился я. – А у хирургов острый. Как скальпель.

– Но продолжим, – хищно улыбнулся Паша, разворачиваясь к сестрам. – Милые мои, – нежно промолвил заведующий. – Сообщите остальным, что я хочу лицезреть вас всех через двадцать минут в ординаторской. Кто не придёт, тот окажется a tergo[25]. Избавлены от счастья получить люлей только дежурные – я с ними потом тет-а-тет пообщаюсь.

– Через час, – я спокойно его поправил. – Павел Сергеевич, приглашаю вас ко мне в ординаторскую выпить кофе и немного успокоиться. А не то ты поубиваешь их всех – и работать будет некому.

– Резонно, – согласился Паша. – Веди.

Глянул на подчинённых:

– А вы сообщите всем – как только услышат грозную поступь заведующего, чтобы сразу летели на звук шагов. Иначе в пациенты переквалифицирую.

Паша зашёл к себе в ординаторскую и прихватил маленькую бутылочку «Hennessy Х.О.». Поймал мой взгляд:

– Кофейку вкус добавить. Напиваться не будем – работы непочатый край.

Я кивнул:

– Тогда согласен. А то я решил, что и ты уже на всё махнул рукой.

– Пока ещё нет, – усмехнулся реаниматолог. – Но знаешь, мысли мелькают. Ты извини, что попса, – он приподнял бутылочку, – но пациенты чаще его несут. Как будто нет нормальных коньяков в Европе. Дети рекламы и глянцевых журналов.

– Зажрались вы, Павел Сергеевич. Мне вон три недели назад початую бутылку бразильского виски принесла одна мадам. За то, что я её мамашу прооперировал. Операция-то плёвая была – но сам подход.

– И как вискарь?

– По виду – жёлтая ослиная моча. По запаху тоже. На вкус, извини, не рисковал – к тому же отпито было уже с треть.

Павел хохотнул:

– Вспоминаю, мне когда-то вообще чудо-пациент попался. Когда я его с того света вытащил и домой отпустил, он мне благодарность с женой прислал. Ручную дрель то ли начала, то ли середины века.

– Раритет, – уважительно кивнул я. – Может, тебе её в антикварную лавку сдать?

– Или ещё, – продолжил Паша, – одна деятельница мне поставила пакет, мол, спасибо, доктор, а я не посмотрел сразу. К концу дня заглянул, а там в трёхлитровой банке свинка морская сидит и, задумчиво на меня глядя, сено пережёвывает.

– Эк как тебя пациенты любят, а мне только выпивку и кофе таскают. Один раз только по-настоящему хорошую штуковину подарили – зажигалку. Потом покажу. А насчёт экзотики… – я задумался. – Было пару случаев. Однажды, не помню уже пациентку, она меня отблагодарила немаленьким таким мешочком сушёных апельсиновых корок. Сказала, что от всех хворей помогают. А ещё когда сотруднице санэпидемки я аппендэктомию провёл, так она мне по выписке принесла банку крысиного яда. Я так и не понял – понравилось ей лечение или нет.

Паша заржал:

– Типа, доктор, выпей йаду?

– Угу, – пробурчал я. – Хорошо хоть коньяк с этим самым крысиным ядом не подарила.

Реаниматолог задумчиво покосился на бутылку, что держал в руке, и протянул:

– Не будем о грустном, коллега. Мне этот коньяк достался от родни пациента, которого я так и не смог вытянуть.

– Что было?

Павел поморщился:

– Херовый случай. Пятнадцать лет, паркурщик. Перелом основания черепа. Ликворея такая наблюдалась, что я сразу сказал, мол, шансов почти нет. Но всё равно поборолись – держали его месяц. Вроде бы и стабилизировался, а потом резко щёлк – и ушёл. Его мать меня всё равно благодарила, хоть я и отказывался. Так что давай не будем о благодарностях пациентов. И так я весь в стрессе – от макушки до genus[26].

– Ага. Не будем, – согласился я. – Помнишь, как кардиологов менты трепали год назад?

– М-м-м. Не особо. Что-то смутно вспоминается…

– Ну давай, вспоминай. Тогда вся больница материлась сквозь зубы. Тогда в кардиологию привезли тётку лет под пятьдесят. Вырубилась прямо около кассы в супермаркете. Рядом чудом оказались два интерна, так они до приезда скорой двадцать минут держали тётку на непрямом массаже. Вытащили, можно сказать, на такой-то матери и молодом упрямстве. Одного потом врачи из «Скорой» откачивали – перенервничал пацан, сердце у самого прихватило. Тётку выписали через месяц – жива-здорова, поскакала как мустанг домой. А благодарные медицине родственники накатали заявление в прокуратуру и требовали найти тех двоих интернов. Потому что в ходе реанимационных мероприятий ребята устроили бабе трещину в ребре. И в связи с этим родственничкам, морально изуродованным ещё при рождении, захотелось стрясти денег с интернов. А то, что любой профессиональный медик точно бы при такой ситуации пару ребёр сломал, не восприняли ни родные пациентки, ни прокуратура. А когда вся больница отморозилась и никто не стал содействовать следствию, менты ещё и нас попытались приплести, как соучастников. Вот это стресс! А ты своими переживаниями кичишься.

– Кто говорит о стрессах? – донёсся с верхней площадки лестницы голос, искажённый коридором. – Кого излечить?

– Вадим, ты, что ли?

– Муа-га-га, – с раскатами мрачного хохота Деменко появился в проёме двери, ведущей в моё отделение. – Я тебя ищу уже минут двадцать, нужен совет.

Реаниматолог махнул рукой:

– Привет, предводитель невротиков!

– Привет, Паша, – кивнул Вадим. – Твой совет тоже лишним не будет. О! Коньяк! Годно – сейчас как раз настроение такое.

– Под кофе, – пресёк попытку я. – Ещё работать и работать.

– Ну, под кофе так под кофе, – пожал плечами Вадим. – Мне как раз сегодня коробку хороших конфет принесли. Через минуту буду.

И умчался потрошить личный продуктовый склад. Такая заначка формируется практически у каждого доктора, который хоть немного специалист в своём деле. И ничего в этом постыдного и преступного нет, как бы ни повизгивали журналисты и сетевые герои клавиатуры. Пусть бы сами попробовали пожить на зарплату врача полгодика – а потом бы сами взмолились, мол, заберите нас в родные уютненькие офисы складывать никому не нужные цифры в Excel и марать чистые листы Word нетленными статьями. Хорошо хоть встречаются иногда пациенты, которые оценивают по достоинству нашу работу и понимают, что без врачей жить будет совсем не так весело. Можно всех журналистов переквалифицировать в трактористы и плотники, блогеров загнать в агрономы, офисный планктон – мостить и строить дороги. Что-то изменится глобально в стране? He-а. Если и изменится, то только к лучшему – здоровая рабочая сила всегда нужна. А вот убери врачей – и в большинстве случаев легко оперируемый аппендицит станет приговором, пневмония с вероятностью процентов сорок закончится летальным исходом, камни в почках и жёлчном пузыре будут убивать каждого десятого после сорока. Но кто это поймёт и оценит, пока в сознании людей прочно торчит, как топор в затылке, мысль, что «врач должен», вне зависимости от времени суток, усталости доктора, финансирования государства?

Вадим притащил увесистую коробку «Mozart Mirabell», выполненную в виде тёмно-красной скрипки, минут через пять. Заодно прихватил пакет простого шоколадного печенья местной кондитерской фабрики.

– Такие конфеты даже кушать боязно, – пробормотал Паша, аккуратно наливая по чуть-чуть коньяка в большие керамические чашки.

– А коньяк Hennessy Extra Old разливать не боязно? – ехидно поинтересовался Деменко.

– Был бы Бйшу Martin «Людовик Тринадцатый» – тогда было бы боязно. А так нет, – парировал Паша. – Обычный Hennessy – это развод для колхозных олигархов. Разве что Hennessy «Ellipse» неплох. Правда, пробовал я его один раз, но вкус запоминающийся.

– Вот прям ты все эти коньяки каждый день пьёшь, что от Х.О. нос воротишь, – заметил психиатр.

– Не каждый день, и не каждый год. Но это не отменяет понимания, какой коньяк хороший, а какой так себе.

– Зажрался ты, Пашка, – сказал Вадим.

– He-а, всего лишь дистанцируюсь от грубой и обыденной реальности.

– Главное, слишком далеко не дистанцируйся – а то ко мне попадёшь.

– У меня на такие конфеты денег не хватит, чтобы одарить тебя за услуги.

– Ничего, расплатишься коньяками, что тебе пациенты таскают.

Я дипломатично прервал дружескую перепалку:

– За это и выпьем. За коллегиальную поддержку и взаимные обследования.

Вадим развернулся ко мне:

– Мы же кофе пьём. Может, ещё бокалами чокнемся?

– Ну, там же коньяк есть, значит, тост уместен. А в присутствии психиатра я чокаться не рискну, даже бокалами.

– Оп-па, – изумлённо протянул Вадим, всматриваясь в моё лицо. – А я и не заметил. Кто это так тебя?

– Сам, о тумбочку, – проворчал я.

– Да серьёзно, кто? Когда успел?

– Машка вчера буянила. Кстати, друже, спасибо тебе большое за совет. С него всё и началось.

– Ясно. Жена не оценила? – Вадим ехидно добавил. – Тогда дополним тост пожеланием взаимопонимания в семье.

На минуту разговоры смолкли. Коллеги наслаждались кофе и вкуснейшими шоколадными конфетами. Я же просто сидел, согревая ладони кофейной чашкой, даже позабыв про то, что кофе остывает. А я ненавижу холодный кофе. В мыслях здравый смысл на пару с медицинским скептицизмом увлечённо воевали с информацией, которой поделился вчера отец Иоанн. Страшная сказка, в которую современный человек не поверит, пока не пощупает, не измерит, не проанализирует. А как это сделать – вот в чём вопрос. Все непонятные, необъяснимые события, происходящие в последнее время, трудно объяснить даже по отдельности. Но если принять на веру, что это части целого, то рассказ отца Иоанна набирает пугающую достоверность с каждым днём.

Меня больше озадачила собственная реакция, а не сам рассказ – я почти поверил. Странно для врача, который к тому же верующий поскольку постольку и никогда не постился, не придерживался строгих церковных правил.

Почему поверил, пусть и почти? Да потому что иного объяснения я пока не нашёл. Как снизойдёт светлая мысль, объясняющая и смерти, и странное поведение людей и ещё с десяток мелочей до кучи, так можно будет поспорить с Иоанном.

А пока придётся учитывать его версию…

– Что задумался, Иван? – прервал мои размышления Вадим. – Кофе пей, остыл совсем.

– Если кто-то уже остыл, то к Паше, – парировал я, отвлекаясь от нерадостных мыслей.

– Не, мои ещё тепленькими должны быть. Если остыл, то к твоей жене.

Вадим весело подхватил:

– Звонишь и говоришь… Маша, у меня кофе остыл. Проведёшь вскрытие для выявления причины такого нежелательного исхода?

Я вяло улыбнулся:

– Пошлёт далеко и быстро. У неё там полный бардак – а кроме неё, работать некому, поубивали всех.

– Да, слышал, – посерьёзнел Паша. – Совсем люди подурели. Ко мне недавно толпой заменись родственники одного страдальца, угрожали и прокуратурой пугали.

– Отмучился совсем? – поинтересовался Вадим. – Или вытащили?

– Совсем, – скривился Павел. – Не поверите, запущенный шистосомоз. Узнали только на вскрытии – смазанная картина, вообще неспецифическое течение.

– Ого! – я немного подофигел. – Откуда такая экзотика?

– Судя по всему катался по Африке туристом. Помочил ноги в водоёме – и вот результат.

– Н-да, – протянул Вадим. – Не ходите, дети, в Африку гулять… А что инфекционисты, как проморгали?

– Ну, я их тоже понимаю, – пожал плечами реаниматолог. Паша встал с дивана и подошёл к электрочайнику на тумбочке. – Кто-нибудь кофе ещё будет?

– Я, пожалуй, – Вадим протянул чашку.

– Пас, – качнул головой я.

– Так вот, – продолжил Паша, включая чайник. – Сколько вообще нозологий? Ну, примерно?

– Тысяч десять, кажется, – задумчиво ответил я. – И это не считая масок и нетипичного течения болезней.

– Со сколькими мы можем столкнуться в работе? – менторским тоном вопросил Павел.

– Максимум сотня? – предположил я.

– Я бы поставил на две, – отозвался Вадим.

– Ну, примерно так, – согласился реаниматолог. – Где-то сто пятьдесят, может, сто семьдесят. А лечим регулярно, ну, от силы тридцать. Из которых штук десять будем знать назубок и выявлять при любых масках и осложнениях.

– Идею твою понял, – задумчиво ответил я. – Жаль, пациенты не поймут.

– Не поймут, – согласился Паша. – Доктор же должен быть непогрешимым и всезнающим. Сериалов пересмотрели. Даже если я буду впахивать над учебниками и журналами по тридцать часов в сутки, мне всё равно не хватит практики, чтобы распознать нечто редкое в наших краях, да ещё и смазанное хроническими болячками, любовью к алкоголю и индивидуальными особенностями европейского организма. Так что не могу я винить инфекционистов. Предупредили бы родственники, что он катался в Африку, может, и догадался бы кто. А знаете, что они мне заявили, когда упрекнул их?

– Ну? – кивнул Вадим.

– Что только дурак сознается врачу, что у него есть деньги. Потому что медики сразу же будут взятки вытягивать. Нужно, мол, наоборот, косить под бедного всеми способами.

– Докосились. Как раз полянку под могилу и выкосили, – я мрачно улыбнулся. – Сказали бы, что он по миру колесит, искали бы экзотику.

– Вот и я о том же, – махнул рукой Паша. – Everybody lies.[27]

Чайник раздражённо заворчал, и реаниматолог приготовил ещё по чашке кофе себе и Вадиму. Я же решил составить им компанию, но только чаем – заварил себе смесь чёрного и зелёного со вкусом карамели. Что-то кофе совсем не лез – и так нервы взвинчены.

Я поднял бутылку коньяка:

– Вадим, тебе плеснуть?

– Нет, хватит, пожалуй.

– Паша?

– Я тоже не буду. Спасибо.

Реаниматолог поёрзал на диване, устраиваясь поудобнее, и продолжил:

– Я-то их сразу срезал, что ко мне у них претензий быть не может. Мол, он ко мне уже в коме попал. Попытался объяснить, что и инфекционисты не особо виноваты. Вероятность того, что шистосомоз входит в перечень болезней, которые наш инфекционист узнает в любой клинической форме, да при любом сочетании медико-биологических факторов… ну, не равна нулю, но болтается где-то около. Врач тоже человек – и голова у него не резиновая, чтобы держать признаки сотен болезней, а заодно ещё и догадываться, где пациент мог накосячить.

– От тебя отстали? – поинтересовался я.

– Относительно, – Павел усмехнулся. – Чтобы не терять лица, пообещали, что прокуратура со всеми нами разберётся. Сестра покойного до самых дверей отделения кричала, что мы все крохоборы, взяточники и убийцы.

– Ну, вот получается и на хрена? – отозвался Вадим, всё это время молчаливо слушающий наш разговор.

– Что на хрена? – спросил я.

– Зачем вообще становиться сейчас врачом? С учётом особого отношения современных обывателей к нам, нормальный врач легко может отсидеть срок, влететь на миллионные выплаты за моральный и физический ущерб. Да и вообще могут голову проломить в тёмном переулке. И ещё себя правыми считать будут – борцами со злом в белых халатах. Да ещё и зарплата нищенская. Тьфу… – скривился Вадим.

– А ты чего не бросишь всё это? – мягко поинтересовался я.

– Потому что такой же дурак, как и вы, – буркнул психиатр и уткнулся в чашку с кофе.

– Может, на таких дураках всё и держится? – риторически спросил я, вспомнив вчерашние слова отца Иоанна. – Не станет дураков, умные такое натворят, что им самим станет жить неуютно. Эгоистичный рационализм годится только до первой катастрофы, когда каждый сам по себе. А потом нет уже никакого рационализма, так как все эгоисты медленно перерабатываются на перегной.

– Может-может, – тихо сказал Вадим.

Паша тем же тоном добавил:

– В последнее время мне кажется, что этих самых дураков осталось совсем-совсем мало. Потому что те, кто остались после того дня, вообще как с цепи сорвались. Вся дрянь, что сидела раньше внутри, как по команде наружу полезла. Я за своими медсёстрами уследить не успеваю – Иван подтвердит. А что творится в других отделениях…

Паша махнул рукой и отвернулся, разглядывая что-то за окном.

– Угу, у меня тоже, – проворчал я.

– Что у тебя? – поинтересовался Вадим.

– Спёрли все наркотики из сейфа, – хмуро признался я.

Деменко присвистнул:

– Ничего себе. Много хранилось?

– У нас было два пакетика травы, семьдесят пять ампул мескалина, пять пакетиков диэтиламинлизергиновой кислоты, или ЛСД, солонка, наполовину наполненная кокаином, целое море разноцветных амфетаминов, барбитуратов и транквилизаторов.

– А? – ошарашено переспросил Деменко.

Пашка заржал – видимо, узнал цитату.

– Ладно, забей, – я махнул рукой. – Не знаешь ты классики, жертва российских сериалов.

– Главному сказал?

– Не успел ещё. С Лукановым разбирался.

– А что эта жертва синдрома Туретта на этот раз сделала?

Я с наслаждением отхлебнул из чашки и ответил:

– Уволился, получил от меня по морде и пинок ниже спины. Примерно в такой последовательности.

– Молодец! – Вадим показал мне большой палец. Подумал секунду и показал еще один.

– Даже я немного поучаствовал, – отметился Паша. – Могу добавить, что Сергей Васильевич летел по коридору быстро и громко.

– Ну, хоть какая-то приятная новость, – Деменко злорадно улыбнулся. – А за что ты его так?

– Смотри сам, – я подошёл к столу, взял в руки конверт с заявлением Луканова и бросил Вадиму.

Психиатру хватило одного взгляда, чтобы понять.

– Любопытно, и на что он рассчитывал? – пробормотал психиатр.

– Просто склочная натура, – пожал плечами Паша, сбоку разглядывая конверт.

– Иван, – позвал меня Вадим, – ты конверт вскрывал?

– Нет. Мне сейчас не до эпистолярных изысков, – поморщился я. – Потом, как настроение будет.

– Просто там что-то есть…

– В смысле? – я взял конверт и прощупал. Какой-то твёрдый предмет находился между половинками плотной бумаги заявления.

– И вправду… Любопытно, – я оторвал край конверта и наклонил над ладонью. С лёгким шелестом в руку выскользнул серебристый, новенький ключ. Я взял его левой рукой и приподнял на свет, чтобы получше рассмотреть.

– Ключ? – удивился Паша. – От чего?

– Сука, – прошипел я, всё поняв. – Ну какая же он сука…

– Ты чего, Иван? – встревожился Вадим.

Мне не нужно было даже сверять ключ от сейфа и этот новенький подарочек от Сергея Васильевича, чтобы понять, как он меня красиво провёл. В первую очередь мелькнула мысль позвонить Олегу, даже рука дёрнулась к карману за телефоном. Но потом я почувствовал тонкий запах нашатыря – еле-еле заметный, исходящий от серебристого ключа. Присмотрелся к металлической поверхности – идеально чисто, до скрипа. И ярко выделяются мои отпечатки пальцев.

– С-с-с-ука… Мудак старый, – я раздражённо размахнулся и выбросил ключ в мусорную корзину Впечатляющий бросок через полкомнаты.

– Э-э-э, зачем? – вскинулся Паша.

– Поясни, – спокойно попросил Вадим.

– Да что пояснять-то, – я раздражённо повёл плечами, заглянул в чашку и, увидев, что чая не осталось, прошёл до электрочайника. – Это копия ключа от сейфа. Вот и ответ, кто сильнодействующие выгреб. Вот только на фига ему?

– Напакостил тебе напоследок, – уверенно ответил Вадим. – Госнарконтроль из тебя душу вынет. А ключ зачем ты выбросил?

– Он нашатырём пахнет.

– И? – не понял Вадим.

– Луканов его протёр нашатырным спиртом, что отлично убирает все биологические загрязнения. И теперь на ключе отпечатки того человека, который вскрыл конверт и достал ключ.

– То есть твои. Красиво, – уважительно кивнул Павел. – Не ожидал я такого от Луканова.

– Угу, – согласился Деменко. – Мало того, что напакостил напоследок, так ещё и плюнул метко в харю. Опытный интриган. Шефу когда скажешь?

– Сегодня, завтра, – я скривился. – Да и что мы сможем? Заявим в милицию. А что им покажем? Заявление об уходе и копию ключа с моими отпечатками пальцев?

Я добрался до родного кресла и рухнул в него:

– Уел он меня, други. Так что теперь совесть точно мучать не будет, что я ему подсрач выписал. Заслужил. Теперь надо идти к главному, объяснять Содом и Гоморру в моём отделении.

– Сочувствую, – Паша неуютно поёрзал на диване. – Я сегодня уже был у шефа. Не в духе он, ой не в духе. Минздрав коней мочит, да и администрация города давит. Ещё и авария вчерашняя, блин.

– А она-то каким к нему боком? – я искренне удивился.

– Ну… – протянул Деменко.

– То есть? – вкрадчиво спросил я.

И в этот момент влетела в ординаторскую Диана:

– Мальчики, включайте ТВ!

– Что там, конец света? – буркнул Паша.

Я вздрогнул от его шутки.

– Нет. Ну, почти. Включайте быстрее, – Диана не стала дожидаться, пока ленивые мужики оторвут от дивана полушария, и сама подбежала к небольшому телевизору в углу ординаторской. Пощёлкала по каналам и выбрала местный.

На экране бесновалась толпа. Человеческая лава кипела и булькала. Не требовалось никаких комментариев, чтобы понять – реакция уже неуправляемая, всё равно что атомный реактор после ксенонового отравления. Далеко впереди толпы просматривался комплекс административных зданий, расположенный в центре города. Людей от городской администрации отделяли два ряда омоновцев, за ними ещё стояли несколько спецмашин со стёклами, защищёнными решётками.

На фоне последних рядов митингующих журналистка пыталась перекричать рёв толпы. Её голос то пропадал, то снова появлялся – оператор никак не мог настроить аппаратуру. Но вот внешние шумы немного снизились, и голос девушки прорвался через гомон взбешённых людей.

– …вчерашняя авария уже унесла жизни пятнадцати человек. Ещё двенадцать жителей нашего города находятся в реанимационных отделениях трех городских больниц. Несмотря на заявления мэра, что его сын не причастен к аварии, есть множество свидетельств, что именно внедорожник его сына – эксклюзивный «Порш Кайен» с карбоновым корпусом – вылетел на автобусную остановку, полную людей. Так как в последнее время движение транспорта затруднено, на остановке скопилось порядка трёх десятков человек. Среди них были и взрослые, и подростки.

– Жопа, – кратко охарактеризовал Паша. Вадим с остановившимся взглядом и каменным лицом смотрел репортаж. Диана присела рядом со мной на обычный стул и тоже не отрывалась от телевизора.

– …причинам автомобиль на полной скорости вылетел на остановку. Как ни жутко это звучит, но он остановился за счёт тел погибших. Установлено, что на месте были убиты три женщины и двое мужчин, из них один подросток в возрасте двенадцати лет. Прохожие попытались вытащить водителя внедорожника из машины, но его пассажир открыл стрельбу из травматического пистолета. Затем сам сел за руль – и автомобиль-убийца скрылся. Свидетели утверждают, что машина была с яркими оранжевыми вставками на крыльях и особым корпусом. Эксперт по тюнингу, к которому мы обратились, заявил, что это карбон. Как стало известно чуть позже, единственная такая машина в городе принадлежит сыну мэра.

– Господи, – ахнула Диана. – Скольких невинных убил этот ублюдок… Вчера оперировала парня – так сердце разрывалась. Представила, что мой Сашка мог так вот мимо проходить и ни за что ни про что попасть под колёса уроду.

– …как только стало известно, что мэр прячет обоих своих сыновей в здании администрации, в окрестностях начали собираться люди, чтобы воспрепятствовать бегству виновника аварии. Как стало позже известно, за рулём находился младший брат, а старший стрелял в прохожих из травматического оружия. Представитель прокуратуры заявил, что ещё два дня назад было подано заявление об угоне машины, и что за рулём не мог находиться родственник мэра. Но люди всё равно не торопятся расходиться. Они требуют выдать им водителя внедорожника. К зданию спешно переброшены силы ОМОНа…

У Вадима громко заиграл телефон. Он подошёл к телевизору и выключил его:

– И так всё ясно.

Принял звонок:

– Деменко, слушаю… Да, узнал… Да, знаю, что происходит, – только смотрели репортаж. Что произошло?

Он внимательно слушал с минуту, всё более чернея лицом. Внезапно рявкнул:

– Он идиот? Что значит надоели побочки и бросил?

Ещё с минуту вслушивался в голос невидимого собеседника.

– Нет, не приеду. И не просите. Вы хотели, чтобы у него права были, вы получили. Я предупрежд… Что?!! Да это вам сейчас бояться надо, а не мне!

Вадим с яростным взглядом сбросил разговор. И несколько секунд с силой запихивал телефон в карман. Снова заиграла мелодия. Психиатр выхватил телефон и сухо сказал в микрофон:

– Нет. Я же сказал. Вы создали такую ситуацию, вы и разгребайте. Олегу Даниловичу? Да хоть президенту федерации звоните.

Вадим сделал паузу, вслушиваясь в слова собеседника, а потом чётко, раздельно произнёс:

– Пошёл. В жопу.

И выключил телефон. Вадим широкими шагами пересёк комнату, достал из шкафа рюмку, критически глянул на свет, чистая ли она, и ухватил за горло бутылку «Hennessy». Затем недрогнувшей рукой нацедил себе коньяк по самые края рюмки и быстро опрокинул её содержимое в себя.

– Кто это был? – поинтересовался я, с любопытством наблюдая за реакцией Вадима на разговор.

– Мэр, – коротко буркнул Деменко.

– Та-ак. А ты там каким боком?

– Прямым.

Диана тихо спросила:

– Что им от тебя нужно? Тебе нужна помощь? Если надо, я мужу позвоню.

– Дианочка, милая… – тут Вадим прервался, подошёл к шкафу и вернулся уже с четырьмя рюмками. Аккуратно их расставил на моём столе и наполнил янтарной жидкостью из бутылки.

– Давайте выпьем за то, чтобы всё было хорошо.

Раздал рюмки и, не дожидаясь нас, выпил сам.

Паша осторожно спросил:

– Вадим, что случилось?

Деменко задумчиво глянул на бутылку, но не стал её тревожить. Уселся на диван и объяснил:

– Что должно было, то и случилось. Где-то год назад прислал ко мне Олег Данилович мэрского сынка, чтобы я ему подписал свидетельство, что он вправе водить машину. Подвоха я сразу и не понял. Пока историю болезни не открыл.

– И что там? – спросила Диана.

– Эпилептик.

– Так ты подписал, – скривился Паша.

– А что было делать? – рявкнул Вадим. – Когда меня просит ваш главврач Олег Данилович, давит главврач ПНД Самойлов, а заодно и сам мэр звонит и говорит, что очень надо. Я хоть лечить этого малолетнего идиота взялся, чтобы он не разбился при первом же мигании стоп-сигнала от впереди идущей машины. И всё было бы нормально, если бы этот дурак не бросил принимать лекарства, мол, побочки ему не нравятся, силы мужской нет, как раньше.

Вадим перевёл дух. И Паша, и Диана, и я сидели молча, слушали и даже не знали, что сказать.

– Как я понял, он по Театральному проспекту ехал. А там, как раз с той стороны, где остановка, тополя плотно по обочине высажены. И ни одного здания. Ясно?

– Нет, – мотнул головой Павел.

– Тополя, равномерно, в ряд, солнце за ними, высокая скорость машины.

– Блядство, – выругался я. – Стробоскоп.

– Точно, – ткнул в меня пальцем Деменко. – Он, видимо, уставился на обочину – кто его знает, почему, – мелькающий свет его и накрыл, прямо за рулём, хрен знает на какой скорости. Всё остальное и так известно.

– А что они от тебя хотят? – спросила Диана.

– Да чтобы я приехал к мэрии и утихомирил толпу. Мэр думает, что если врач подтвердит, что его отпрыск эпилептик, это чуть снизит накал.

– Сомневаюсь, – заметил я. – Скорее, отвернут голову врачу за то, что подписал справку. А потом и за мэром пойдут.

– Второе – пусть. А первое меня не устраивает, – мрачно усмехнулся Вадим. – Тем более я предупреждал их, что этим рано или поздно закончится. Но дитё сказало, что хочет крутую машинку и права, – а как мэр может отказать родному сыну. Угроза-то не ему будет, а тем, кто по тротуарам ходит, – внедорожник хорошо защищён. Вот и получили вполне предсказуемый результат.

– А если бы ты упёрся? – спросила Диана, пряча глаза.

– Пытался чуток, – нехорошо усмехнулся Вадим. – Сказали, что работу мне будет трудно в этом городе найти.

– Извини, – прошептала Диана. – Получается, что и твоя вина… Как ты теперь?

– Работать буду, – буркнул Вадим и резко поднялся с дивана. – Спасибо за кофе и коньяк. Пойду прогуляюсь, пациентов гляну.

Более не оборачиваясь, Вадим вышел из ординаторской. Чуть помявшись, вслед за ним ушёл и Паша, сказав, что пора работничкам втык устраивать запланированный.

Диана грустно посмотрела на меня:

– Я же не хотела Вадима обижать…

– Он не обиделся, – успокоил я её. – Просто хочет побыть немного тет-а-тет с самим собой. Любой бы на его месте так отреагировал. Всё будет хорошо.

Хотя я сам в этом совсем не уверен. Но не дёргать же Диану моими сомнениями. И так вчера, кажется, Машку перепугал психами из-за разговора с Иоанном. Самому бы ещё понять, как относиться к прогнозам священника.

Я задумчиво осмотрел стол, где живописно расположились документы, истории болезни и прочая повседневная макулатура.

– Пойду я, – грустно сказала Диана. – Ты бумажками займёшься?

– А что ещё остаётся?

– Помочь тебе?

– Да иди домой уже – видно же, что на ногах еле держишься. Ты и так сутки отдежурила. Выспись хоть немного – кто его знает, сколько нам работы подкинет человеческая глупость в ближайшие дни.

Диана подозрительно посмотрела на меня:

– Ты как-то странно это сказал. Что-то знаешь?

Я в который раз поразился особому женскому чутью – подсознание у прекрасной половины рода человеческого умеет обрабатывать массивы информации прямо на ходу. Впору уже бояться так называемой женской интуиции.

– Нет, Диана, просто ты устала, – ласково ответил я, провожая коллегу до двери ординаторской. – Мне самому после дежурства разное чудится, тревожность взвинчивается до предела.

– Наверно, – вздохнула Диана и помотала головой. – Знаешь, Иван, мне в последнее время кажется, что будет только хуже. Не знаю, почему и как, но мне страшно. Я просто истеричка, да?

– Нет, Ди, – я дружески коснулся её руки. – Ты просто устала. Иди домой, выспись – и всё будет хорошо.

Диана слабо улыбнулась и, опустив голову, вышла в коридор. Я, глядя ей вслед, заметил, что рукав белой кофточки на локте испачкан чернилами. Странно такое увидеть на аккуратистке и моднице Диане. Тревога ломает даже быстрее, чем усталость. Сдаёт коллега – устала и, самое главное, боится. Сама не зная чего.

А вот я, кажется, знал.

В конце концов, такая версия ничем не хуже и не лучше прочих. Хотя бы объясняет всё.

Жаль, надежды не даёт.

Вздохнув, я уселся за бумаги. И не поднимал головы часа два. По себе знаю, нельзя отвлекаться, когда занимаешься тупой, надоедливой бумажной работой. А иначе хитрое подсознание мигом напридумывает поводов, чтобы не заниматься неприятной деятельностью. И тогда будут пробежки до автомата с кофе каждые полчаса, перекуры через десять-пятнадцать минут. И каторжная работа, которую можно было бы сделать за два-три часа, растянется на весь день.

Я как раз дописывал последнюю историю болезни, когда во врачебные чертоги вторглась орда варваров. В авангарде уверенно двигалась увесистая мадам предбальзаковского возраста. Яркий макияж, который больше бы подошёл малолетке-пэтэушнице, выглядел по-настоящему боевой раскраской. И, судя по сжатым в тонкую линию губам, мадам к бою была готова. За руку она тащила тщедушного мужичка в джинсовом костюме и нелепой камуфляжной бейсболке – бегающие глаза мужика лучше всего характеризовали его горячее желание идти в бой во главе атакующего клина.

Остальная орда набивалась в ординаторскую постепенно – с пыхтением и лёгким матерком из задних рядов. По лёгким прикидкам, комнатушку заполонили чуть больше двух десятков папуасов. Даже в самые развесёлые дни рождения здесь не собиралось столько народа. Стены кабинета поднатужились, заскрипели, но выдержали стихийный митинг. Как только за атакующими колоннами захлопнулась дверь, ординаторскую затопил неповторимый запах автобусов и маршруток – капелька дешёвого дезодоранта, пара флаконов не менее дешёвой туалетной воды и несколько литров крепкого пролетарского пота.

Я задумчиво осматривал посетителей. То, что они завалились не для благодарности, и так понятно – люди в толпу сбиваются только тогда, когда необходимо разделить общую вину или ответственность на всех. Когда в одиночку боязно, тогда включаются стайные инстинкты.

– Слушаю вас, – прервал я затянувшееся молчание.

Суровая мадам дёрнула рукой – и вперёд вылетел её кавалер. От неожиданности он несколько раз открыл и закрыл рот, просипел что-то и попробовал слинять вбок. Но раскрашенная женщина не дала ему такой возможности – толкнула в спину и громким шёпотом приказала:

– Говори!

– А чего я-то, сама-то… – пробормотал мужичок, снимая бейсболку за козырёк и оглаживая редкую поросль на голове.

– Говори, я сказала, – уже сурово повторила матрона.

Толпа забурлила в задних рядах, и, уверенно отпихивая плечом преграды, на свет выбрался мрачный, полноватый мужик с крепкими, узловатыми руками. Серая рубашка его явно находилась в сложных отношениях с утюгом, потому демонстрировала участки различной степени помятости. Брюки примерно так же дружили со стиральной машиной. Зато на ногах красовались ослепительно белые кроссовки. Протянув руку в мою сторону, мужик выставил вперёд указательный палец с грязным, обкусанным ногтем и хрипло спросил:

– Ты, б…, тут командуешь?

– Вам главврач нужен или заведующий отделением? – переспросил я.

– Ну, б…, я это и сказал, – мужик нетерпеливо резанул воздух ребром ладони.

– Так кто именно?

– А ты, б…, кто?

– Я заведующий отделением хирургии Иван Игоревич Корнилов.

– Сойдёшь, – уверенно заявил мужик. Глянул на женщину и мужчину, которые только что возглавляли атаку. – Пока, б…, вас дождёшься… Интеллигенты еб…

Подтянул к себе стул и уселся в отдалении от моего стола, положив ногу на ногу. Довольно оглядел белоснежные кроссовки и, одобрительно крякнув, приступил:

– Меня зовут Петро. Не буду тянуть. Доктор, у тебя наши родные умерли. Нехорошо, б…, доктор.

– Согласен. Нехорошо, – кивнул я. – Смерть – это вообще плохо.

– А могли бы быть живы! – напористо заявил мужик.

– Да? Эвона как, – я удивлённо поднял брови. Куда они клонят, в принципе понятно уже, но спектакль нужно отыграть до конца. – Не знал, не знал.

– Ты, б…, не выдрючивайся, – грохотнул Петро. Видимо, он некими структурами мозга уловил, что моя вежливость происходит совсем не из уважения к нему. – Деньги, б…, давай.

– Какие деньги? – спросил я, чуть приоткрывая ящик стола.

– А за моральный ущерб! – взвизгнула раскрашенная авангардная матрона. Я даже на мгновение задумался, что в таком определении есть некий китч. Авангардная женщина.

– Во! Слышишь, б…, что народ говорит! А народ всегда прав, – Петро-парламентарий солидно поднял вверх палец.

– Ну-ну, – пробормотал я. – Vox populi, vox dei[28].

– Чегой? – насупился мой оппонент.

– Слышал о таком, говорю. Ещё древние римляне утверждали…

– Вот! – прервал меня мужик. – Даже римляне, б…, всё понимали. Давай деньги! – неожиданно повторил он и медленно поднялся со стула. Наверное, он думал, что это выглядит угрожающе. Но мной овладело совсем другое чувство – брезгливость.

– Дай миллион, ну дай миллион, ну чего тебе стоит… – пробормотал я под нос и уже чуть громче. – Ваша фамилия, случаем, не Паниковский?

– Нет, б…, – не ожидавший такого вопроса Петро даже немного пошатнулся. – А кто, б…, этот Паниковский?

– Да так, видный борец с олигархами, сын Петра Петровича Шмидта, революционер.

– Как Ленин? – кто-то брякнул из толпы.

– Круче, – ответил я и уставился на парламентёра в белых кроссовках. – И?

– Деньги давай! – тупо повторил мужик.

– Так, я вижу, переговоры зашли в тупик. За что и почему я должен кому-то платить деньги?

– Родные умерли, – обвиняюще заявил мой собеседник. – А могли бы жить. Если бы вы…

Я резко оборвал его:

– Что мы?

Уже другой голос из толпы заявил:

– Что вы? Почему ты живой тут сидишь, а наши родные в земле? Всё из-за вас, врачей… – голос набрал истеричные обертоны. – Вы эту заразу, небось, и притащили! А теперь из себя монашек строите?

– А ну, цыц, б…! – рявкнул суровый любитель второй буквы алфавита.

– Сам заткнись! – вперёд выбралась строго одетая, худощавая женщина лет сорока с красноватыми от слёз глазами. Она поправила воротничок строгого тёмно-синего офисного пиджачка, нервно хрустнула пальцами. И, обвиняюще выставив на меня длинный акриловый ноготь, продолжила:

– Вы должны были спасти наших родных. А вместо этого занимались чёрт-те чем.

– С чего вы взяли? – её напор оказался таким неожиданным, что я против воли стал защищаться.

– С того, что вы живы, а мой муж нет. Вы даже не заболели. Значит, сбежали, когда запахло жареным. А должны были спасать людей.

– Кому я должен? Вам, что ли? – мрачно поинтересовался я.

– Вашим пациентам. А если не хватило ума и желания их спасать, то должны нам выплатить деньги за моральный ущерб. Ни чести, ни совести у вас нет. Забыли, что клятву давали?

– Кому и какую? – устало спросил я.

– Клятву Гиппократа! – привела женщина самый главный довод.

Зря она так.

Не знаю, как другие, но меня можно мгновенно вывести из себя всего тремя вещами. Первое напополам со вторым – педофилы и так называемые «духовные акушерки». Третье – упоминание по поводу и без клятвы Гиппократа. Бедный древнегреческий врач – где бы он ни был захоронен, наверное, уже котлован вырыл, вертясь от постоянных упоминаний. Самое смешное, что сама эта клятва написана не им, а одним из учеников и последователей в память об учителе. Да и смысл её совсем не годен для современного мира. Даже в Средние века актуальность клятвы оказывалась под большим вопросом. Что уж сейчас.

– Я клятву Гиппократа не давал… – потихоньку заводясь, начал я.

Но женщина не дала мне продолжить:

– Давали! Все врачи дают! Забыли уже небось – только клятвы своему кошельку и помните! Убийцы вы все. Вы из клятвы Гиппократа и слова-то не помните. Только и умеете, что больных обдирать.

Толпа одобрительно зашумела. Выступление женщины получило больший успех, чем заевшая пластинка мужика в помятой рубахе.

– Отчего же, помню, – пожал плечами я. Давным-давно, ещё в студенческой жизни я выучил клятву. Причин было несколько – и казалось занятным знать с первой буквы по последнюю, и девушек-медичек удивлять приятно, и просто самого себя на слабо взял.

Чеканные латинские слова сухо падали в мгновенно притихшую аудиторию, как будто я какое-то заклинание читал:

– Per Apollinem medicum et Aesculapium, Hygiamque et Panaceam juro, deos deasque omnes testes citans, mepte viribus et judicio meo hos jusjurandum et hanc stipulationem plene praestaturum. Ilium nempe parentum meorum loco habiturum spondeo, qui me artem istam docuit, eique alimenta impertirurum, et quibuscunque opus habuerit, suppeditaturum. Victus etiam rationem pro virili et ingenio meo aegris salutarem praescripturum a pemiciosa vero et improba eosdem prohibiturum…

Челюсти оппонентов потихоньку отвисали, а глаза стекленели. В сугубо психологической терминологии с подачи Леона Фестингера такое состояние называется когнитивный диссонанс. Это как если ты поймал ежа, а он тебе молвит человечьим голосом доказательство теоремы Ферма.

…Nullius praeterea precibus adductus, mortiferum medicamentum cuique propinabo, neque huius rei consilium dabo. Caste et sancte colam et artem meam. Quaecumque vero in vita hominum sive medicinam factitans, sive non, vel videro, vel audivero, quae in vulgus efferre non decet, ea reticebo non secus atque arcana fidei meae commissa. Quod si igitur hocce jusjurandum fideliter servem, neque violem, contingat et prospero successu tarn in vita, quam in arte mea fruar et gloriam immortalem gentium consequar. Sine autem id transgrediar et pejerem contraria hisce mihi eveniam.[29]

Посмотрел на притихшую толпу:

– А теперь давайте разбираться, кому и что я должен. Первое, – я загнул палец. – Клятва говорит об обязательствах перед учителями, коллегами и учениками. Мне кажется, вы не относитесь ни к одной категории. Не так ли?

– Это не важно… – попробовала меня перебить женщина.

– Второе, – я демонстративно загнул ещё один палец. – В клятве говорится, что я обязан лечить сообразно с моими силами и пониманием. Именно так всё и было в случае с вашими родными. Все силы и все знания мои коллеги приложили. Я аналогично. Все без остатка.

Пресёк попытку возразить взмахом руки:

– Третье. Клятва запрещает эвтаназию. Не наш случай, правда? Четвёртое, отказ от абортивного пессария. Инструмент такой своеобразный – вы не видели, и ладушки. Пятое, клятва запрещает заводить романы с пациентами. Вроде замечен не был, не нарушал, не привлекался. Шестое, седьмое, восьмое: в клятве говорится о необходимости хранить врачебную тайну, жить без грехов, не заниматься лечением мочекаменной болезни. С последним не соглашусь – как раз дело хирурга.

Я подпёр подбородок левой рукой, правой копаясь во внутренностях ящика стола.

– Но, самое главное, клятву Гиппократа я не давал. И никто из моих коллег. А вот клятву российского врача – да. И клятву эту я не нарушил ни разу. Так что мне не стыдно. Ни. За. Что, – чётко выделяя слова, закончил я.

– Спасибо за лекцию, – саркастично заметила женщина. – Но нас это мало интересует. Вы не спасли наших родных. Вы обрекли на смерть наших кормильцев и детей. И потому вы должны нам денег.

– Доктор, не юли, – сделал шаг вперёд Петро. – Давай полюбовно разойдёмся. Твоя больница отдаст нам деньги. А мы тебя не тронем, даже в прокуратуру не обратимся. Лады?

– Нелады, – покачал я головой. – Никаких денег вы не получите. Ни от меня, ни от больницы, ни от одного медработника в этих стенах. Это моё последнее слово. Другого не будет.

– Ты чо, оборзел, сука? – мужик протянул руку, чтобы ухватить меня за халат. Но уткнулся носом в то, что я вытащил из ящика стола. Толпа синхронно качнулась назад – первые ряды разглядели, что холодной тяжестью металла оттягивает мне руку. Серебристый пистолет уткнулся стволом в лоб быдловатого мужичка. Я щёлкнул предохранителем, затем плавно взвёл курок.

Мужик в белых кроссовках прохрипел:

– Эй, доктор, ты чего, б…?

– Что вы делаете? – завизжала женщина в офисном костюме. Около выхода тоже забубнили. Кто-то даже заблаговременно решил свалить.

– Что? – пожал плечами я, прицеливаясь Петру в переносицу. – Ко мне вваливается толпа незнакомых мне людей, шантажирует, угрожает. И я сейчас защищаю свою жизнь, а заодно честь врача. Всё просто.

– Тебя, б…, посадят, – неуверенно возразил Петро.

– Быть может. Но пока что выметайтесь, – я перевёл прицел на грудную клетку оппонента. – Вон, я сказал!

– Он не посмеет! – пронзительно крикнула женщина. – Мужчины, что вы стоите?

– Вон! – повторил я.

– Зассышь, б…, – набычился Петро и сделал шаг ко мне.

– Зря, – холодно сказал я.

И спустил курок.

Грохот упавшего тела удивил, наверное, не только коллег этажом ниже, но даже реаниматологов.

Мадам в офисном прикиде пронзительно визжала. Авангардная дама повисла на своём кавалере, который еле держался под весом любимой туши. Остальные делегаты активно выламывались через дверь.

Хоть бы не вынесли – мелькнула мысль. А то придётся звать плотника.

Я любовно погладил пистолет. Достал из ящика пачку сигарет, вытянул одну и неспешно прикурил её от длинного язычка пламени, вырвавшегося из дула. Курю редко, сейчас вообще никакого желания нет, но от небольшой театральщины отказаться не смог. Отличный подарок – практически не отличимая от настоящего пистолета зажигалка. Вроде бы игрушка – а вон какой эффект. Обещал же показать этот вот подарок пациента Паше, да забыл. Хорошо, что сам вспомнил в нужный момент. Не дело боевым оружием размахивать, а то и вправду натравят ментов.

Визг стих. Женщина остановившимся взглядом смотрела на меня, задумчиво раскуривавшего сигарету.

– Заберите тело, – жёстко сказал я. – И выметайтесь.

– Вы… вы… – женщина не могла найти слова.

– Я заведующий отделением. Считайте, что капитан этого корабля. И буду делать всё что угодно для защиты отделения и людей, работающих в нём.

– Мы будем жаловаться…

Я прервал её.

– Кому угодно, куда угодно и как угодно.

Обвёл взглядом растерянную толпу и резко закончил:

– Пошли вон! Пока я настоящее оружие не достал.

Удивительно, но поверили. Практически через минуту никого в ординаторской не осталось. Даже тело боевого мужика, так и не очнувшегося от обморока, унесли. Н-да, правду говорят, чем крупнее жаба, тем громче квакает, но вот жабой от этого быть не перестаёт.

Чтобы чуть отвлечься, я включил телевизор. И сразу же пожалел об этом. По местному каналу гнали горячие новости. Первое, что я увидел, – это пылающее здание мэрии, несколько тел на мостовой, осколки стекла на тротуаре и одиноко лежащая омоновская каска.

– …штурм мэрии. Силы ОМОНа оказались не готовы к нападению толпы. Толчком к началу безумия стало выступление врача-психиатра на ступенях здания. Специалист объяснил, что сын мэра попал в аварию из-за тяжёлой болезни. Но это нисколько не успокоило митингующих – лозунги с требованиями выдать сына мэра зазвучали с ещё большей силой. Тогда администрация города дала приказ ОМОНу вытеснить людей с площади. Практически через несколько секунд в строй ОМОНа полетели бутылки и камни, а следом толпа просто смела барьер, – журналистка запнулась. Похоже, что девушка была на грани нервного срыва. – Это ужасно. Из окон администрации выбрасывали тела чиновников, затем здание подожгли. Врача забили ногами прямо на лестнице перед входом…

Я выключил зомбоящик и ухватился за телефон. Надо звонить Вадиму – надеюсь, это не он оказался на ступенях мэрии. А то вдруг хватило дурости всё же поехать в пекло.

Деменко отозвался довольно быстро:

– Да, Иван.

– Ты где?

– В больнице, в терапии.

– Телевизор включи. Там такое…

– Уже. Смотрим минут десять – город свихнулся. Ты слышал? Уже громят аптеки и магазины. Русский бунт, бессмысленный и беспощадный. Похоже, «Лодибра» ищут.

– Спасибо ублюдкам из Минздрава, – зло прокомментировал я.

– Угу. Слышишь, у тебя машина на ходу?

– Да. А с твоей что?

– Да я на всяк случай на сервис её сдал – пусть подтянут да проверят. Мало ли куда валить придётся.

– Куда-то ехать нужно?

– Нужно. Пациент давний обострение словил – жена его позвонила, слёзно просила приехать. Да и он мужик хороший – надо бы помочь.

– Уверен? Судя по всему, сейчас в городе жарко.

– Ничего, вдвоём не зажаримся.

– Ну, ладно. Поехали. Только на обратном пути заедем за Машей – нечего ей одной в морге сидеть.

Я быстро прошёл на пост, раздал указания сёстрам. Приказал закрыть двери в отделение – никого не выпускать и тем более никого не впускать. Больные сидели тихонько на диване, уставившись в большой телевизор. Судя по ошарашенным лицам, никто до сих пор не верил, что это происходит совсем рядом, в тихом родном городе.

Сбежав по лестнице, я наткнулся на Вадима, быстро тянущего сигарету.

– Рванули?

– Угу, – Вадим выбросил окурок и, промахнувшись мимо урны, чертыхнулся. – Не поверишь, руки дрожат.

– Верю, – кивнул я, разблокировал машину с пульта и запрыгнул за руль. – Как раз в это верю. Куда?

– На Вернадского. Там есть такая пятнадцатиэтажка…

– Знаю.

Далеко за домами лениво и мощно поднимался иссиня-чёрный столб дыма – молокозавод продолжал неспешно гореть. Или авария слишком большая, или пожарным командам просто не до него. Думаю, у них сейчас в городе столько дел, что хоть разорвись.

Я стремительно вырулил с больничной стоянки, на несколько сантиметров разминувшись с бетонными столбиками ограждения.

– Опа, – немного удивился Деменко. – А ты чего такой?

– Приходили благодарные родственники пациентов. Требовали денег.

– Вон даже как? – протянул Вадим. – Ну, этого следовало ожидать. Как немного пришли в себя, вспомнили о выгоде.

– Шакалы, – процедил я, ныряя из одной узкой улочки в другую. На проспекты совсем не хотелось выезжать с учётом того, что творится около мэрии. Через пару перекрёстков попалась полностью разгромленная аптека. Несколько человек задумчиво бродили за разбитыми витринами, ногами вороша груды коробок с лекарствами.

– Уродство-то какое, – пробормотал Вадим, оборачиваясь, чтобы полностью рассмотреть картину грабежа и погрома.

– Естественная сущность человека, – ответил я, раздумывая, как бы быстрее и незаметнее выехать к нужному дому. – Грабить и жечь готовы все – от мала до велика. Любимый аттракцион городского жителя.

Через пять минут я выскочил из переулка прямо к пятнадцатиэтажке. Напротив щерился выбитыми окнами небольшой продуктовый магазинчик – людей на улице вообще не было.

– Твой пациент хоть не сильно буйный? – поинтересовался я, когда Деменко жал на кнопки домофона.

Вадим мрачно хохотнул.

– И что это означает? – поинтересовался я.

– А значит то, что лучше бы он сейчас не был буйным…

– Почему?

– Ты когда-нибудь угоманивал инструктора-рукопашника?

– Нет. И не горю желанием.

– Ну, вот и я надеюсь, что не придётся, – ухмыльнулся Вадим.

Глава 9

Пока ждали ответа у домофона, поднимались на второй этаж да названивали в дверной звонок, Вадим кратко рассказал историю знакомства с пациентом:

– Иван, повидал я в ходе профессиональной деятельности разных типов. Но этот – просто драгоценность. Отличное «физио» встретилось с небольшим изъяном «психе». И сочетание вышло настолько ядрёным коктейлем, что по сравнению с ним коктейль Молотова покажется гламурной клубной мешаниной, вроде «Голубой лагуны».

Позади глухо ухнула дверь подъезда, задребезжала стальная рама проёма. И чуть ли не одновременно где-то далеко на улице что-то хлопнуло, как пробка, вылетевшая из бутылки шампанского.

– Ты слышал? – приостановился я и поднял руку.

– Что? – недоумённо обернулся Деменко.

– На улице что-то случилось – то ли взорвалось, то ли…

– Забей, – отмахнулся Деменко.

– Ты что, совсем ничего не слышал?

– Блин, сейчас одного моего пациента угоманивать надо будет, а тут ты ещё показываешь в полную ширь манию преследования и паранойю.

– Но…

– Да мало ли что! У меня сосед старый американский мотоцикл восстанавливает – так тот даже с глушаком так бахает порой, как будто БТР-3 из 30-миллиметровой над ухом.

– А тебе-то откуда знать, как БТР стреляет? – удивился я.

Вадим резко замолчал и через три ступеньки ответил:

– Фильм видел.

Так мы и поднялись на первый этаж в молчании.

Вадим весело, как будто и не было странной паузы, продолжил:

– Так вот, разной весёлости были у меня пациенты. Есть такой странный фокус нашей физиологии – в стрессовой ситуации организм может показывать просто олимпийские рекорды в ловкости, выносливости и силе. А психическое расстройство в активной фазе явно воспринимается бренным телом, как стрессовая ситуация. Помнится, одна мадам запросто раскидала двух санитаров и отбила моему коллеге все мужские причиндалы – а всего-то росточка в ней было метр шестьдесят, да веса килограммов сорок пять. А вот, прикинь, она вдруг осознала, что осталась единственной женщиной на планете, а все остальные бабы – роботы резиновые. А так как она последняя, то все мужчины хотят ею обладать, дабы род свой продолжить. Хе-хе… И вот когда заявилась бригада забирать единственную и неповторимую, мирный главный бухгалтер Евгения Петровна дала такого джазу – еле скрутили. Представь, это обычная женщина без подготовки.

– А тот пациент, к кому мы в гости идём? – прервал я друга.

– О-о-о! Верный вопрос, Корнилов. Но всё по порядку.

Не спеша топая по лестнице, мы поднимались на второй этаж, не прерывая увлекательную беседу. Лестницы в этом доме оказались очень пологими, да и высота этажей внушала – похоже, что по расстоянию от пола до потолка квартиры вполне могут посоревноваться с «екатерининками». Люблю, когда метра три – три с половиной до бетонной плиты: легче и свободнее чувствуешь себя в таких помещениях, да и светлее жилище кажется.

– Первыми оказались на месте менты. Наряд патрульно-постовой службы прибыл по просьбе соседей моего пациента. Жаловались, что сосед по стенам стучит, в окно орёт «Вася, прикрой! Обходят, суки», мебель опрокидывает с завидным постоянством. Да и жена его причитает в голос – хорошо хоть звуки подаёт, значит, жива ещё. Доблестная милиция проникла на поле боя и затерялась апартаментах буяна на десять минут. К слову, сам хозяин и пустил, пригласил выпить да поговорить. Вначале всё было тихо и благообразно, но потом соседи услышали рёв соседа «Что? Моё личное оружие? Ты, сука тыловая…» Следом донёсся звук битого стекла – и через окно кухни с высоты второго этажа наряд милиции по одному покинул негостеприимную квартиру. Хорошо, что физическое состояние милиционеров ничуть не ухудшилось, а вот моральное… да, оно упало ниже плинтуса. И потому ППС позвали на подмогу ОМОН – видать, осерчали от такого полёта немного. Омоновцы не стали ждать приглашения хозяина и толпой завалились к нему в квартиру, вышибив походу дверь. Есть подозрение, что они слишком уж разогнались, потому что практически без паузы они посыпались в окно – как вбежали во входную дверь, так и вылетели в той же очередности весело и с матами. Вслед за ними высунулся по пояс хозяин квартиры и крикнул следом: «Кто ж вас драться учил, чмыри?» Видимо, это уже по-настоящему обидело омоновцев, так как они, посовещавшись, попросили подкрепления в виде спецов, которые участвуют в захвате ну очень уж злобных нарушителей. В лице четверых суровых мужиков спецбригада через полчаса споро проникла через уже выбитые в ходе второго штурма двери.

Вадим остановился на площадке второго этажа, подкурил сигарету:

– Постоим, Ваня. Разговор сейчас тяжёлый будет. Дай хоть покурю. Заодно расскажу сию забавную историю до конца.

– Давай, ты меня заинтриговал.

– Так вот… Спецбригада влетела в квартиру быстро. Но ещё быстрее вылетела обратно.

– Тоже через окно? – усмехнулся я.

– Не поверишь, через дверь. Мужики с вытаращенными глазами сбежали по лестнице. Нашли того лейтенанта-омоновца, который их вызвал, и дали по зубам.

– О! Неожиданно!

– Ага, – ухмыльнулся Вадим, – по рассказам соседей глаза как плошки были и у ментов, и у омоновцев. А потом командир спецбригады что-то им коротко и внятно объяснил, они откозыряли и быстро уехали по делам, заодно утянув с собой летёху омоновца, пребывающего в лёгкой контузии и тяжёлом офигении. Спецы уже вызвали нас. Вошли мы на поле битвы вместе с ними. И пока они отвлекали хозяина квартиры лёгкими пинками и крепкими блоками, мы с санитарами успели навалиться на него и спеленать.

Деменко глубоко затянулся и добродушно заметил:

– Все вязки на него ушли. Супергерой. Ещё и дергался так, что мужики-спецназовцы отлетали от него, как шарики надувные. Такого живчика и не кольнешь чем-нибудь успокаивающим, и не спеленаешь, как младенца. Тут я решил применить нестандартный подход…

Вадим замолчал. Докурил в два затяга сигарету и щелчком отправил её на нижний лестничный пролёт.

– И? Что за подход?

– Слово, друг. Человеческое слово. Нашлись у нас общие переживания, да и знакомые общие оказались. А там уже и навели мы мостик понимания меж друг другом.

– И всё?

– И всё, – кивнул Вадим, нажимая звонок. – Ничего тайного и волшебного. Порой у Николая случаются обострения – тогда его жена звонит мне. Доброе слово порой лечит намного лучше нейролептиков… А заодно помогает убедить пациента снова начать приём медикаментов.

– Ты не сказал, кто он?

– Разве? – рассеянно ответил Вадим, щёлкая кнопкой звонка. – Я думал, ты догадался по действиям спецназовцев. Наш пациент – сейчас я с удовольствием вас познакомлю – работает ныне инструктором-рукопашником спецназа. Широчайшей души и бесценного военного опыта человек.

За дверью послышались быстрые шаги.

– Вад, а знакомые-то у вас общие откуда?

Вадим искоса глянул на меня:

– Думаешь, он один такой у меня? Война калечит в первую очередь душу. А тело – уж кому как повезёт.

Дверь открыла миниатюрная светлая женщина с усталыми, но я бы не сказал, что такими уж испуганными глазами. Быстро поправила причёску и нервно улыбнулась Вадиму.

– Привет, Мариш, – Деменко поцеловал её в щёку. – Знакомься, это мой друг Иван.

Женщина уставилась на мой яркий фингал. Я внутренне поморщился – блин, сейчас ещё небось вопросы последуют. А Вадим ухмыльнулся:

– Не обращай внимания на его чуть потрёпанный внешний вид. Работаем вместе – пациенты порой удивляют. Как там Коля?

– Опять думает, что их окружили «духи» в Грозном на Минутке, – устало ответила Марина.

– Лекарства принимает?

– Да в том-то и дело, – женщина всплеснула руками. – Однополчанин умер, инфаркт. Поехал поминать с военными друзьями. А вернулся не совсем в себе. Думаю, бросил пить лекарства то ли с горя, то ли с глупости. Со мной почти не разговаривал два дня – я сегодня только вечером поняла, что снова началось.

– Всё будет хорошо, Маришка, – ободряюще улыбнулся Вадим. – Угости пока Ивана чаем. Иван, обязательно попробуй кизиловое варенье – только Марина умеет так его готовить. Я пока с Колей поговорю.

– Тебе помощь точно не нужна? – поинтересовался я.

Деменко подмигнул мне:

– Помнишь, что я тебе рассказывал? С Коляном мы и вдесятером не справимся – да и, судя по всему обострение ещё не встало в полный рост, а то бы и соседям наш герой дал пороха нюхнуть. Всё будет хорошо – подождите меня полчасика.

И Вадим уверенно открыл дверь в спальню, откуда доносились сдержанные маты и что-то похожее на рычание разозлённого медведя. Дверь громко хлопнула, отсекая от нас Вадима и пока ещё неизвестного мне Николая.

Видимо, почувствовав моё беспокойство, Марина тихонько сказала:

– Иван, не беспокойтесь. Коля хороший, он Вадима ни за что не тронет. Просто… больно ему. Память хорошая – вспомнить есть что, забыть не получается.

Я выдавил профессиональную улыбку – плюс сорок к харизме, плюс двадцать к обаянию, плюс пятнадцать к лидерству – и так же тихо спросил:

– Марина, можно руки помыть – я только с работы.

– Конечно, конечно. Ванная вон там, выключатель за дверью слева. Можете выбирать любое полотенце. А я пока чай поставлю.

– Спасибо, Марина, – кивнул я, включил свет и зашёл в ванную. Уставился на отражение в зеркале – мрачная, уже чуть небритая морда. Сейчас надо подготовиться, найти в себе силы и выйти попить чай с этой уставшей, потерянной женщиной.

Сволочь ты, Деменко, мог бы сразу сказать, зачем меня берёшь с собой. Нет, не помощник тебе нужен, чтобы буйного психа скрутить, а жилетка, в которую поплачет эта милая, но уже измочаленная жизнью женщина. Сливное отверстие тебе нужно, дружище, чтобы в него ушло отчаяние, усталость и безнадёга Марины. А ведь знал, что я это не люблю, – легко мне копаться в окровавленных внутренностях, а вот в психике копаться не получается.

Но выслушать смогу. Надеюсь, большего и не нужно. Любой опытный врач рано или поздно становится хорошим собеседником – иногда перед курсом лечения намного важнее найти подход к человеку, успокоить, обнадёжить… обмануть. Иначе организм сдастся, если в черепушке не засядет прочно мысль, что всё будет хорошо, что болезнь пройдёт, что врачи помогут. Иногда вера в это даёт больше, чем лекарства. Ни один врач вам этого не скажет – это магия, наша особая магия, обманывающая смерть. Обыватели напирают на то, что у нас и антибиотики, и кортикостероиды, и ещё куча лекарств с труднопроизносимыми названиями – и забраться мы можем куда угодно зондами да КТ с МРТ, чтобы посмотреть, примериться для лечения. Вот только никто, кроме нас, не знает, сколько процентов болезней в сухих строчках инструкций и учебников дополняются фразой «при адекватном лечении смертность не более такого-то количества процентов». И потому так раздражают любого профессионала от медицины истерики сетевых хомяков, орущих при каждой смерти пациента, что врачей нужно вешать на столбах, потому что ничего мы не умеем, только деньги брать да лекарства воровать. А скольких мы вытянули с того света, когда сами не верили в благополучный исход, многомудрые сетевые герои и прочие журналисты не замечают. Да и не стоит им всего этого знать – а то ещё повесятся с перепугу, как поймут, насколько она хрупкая, эта жизнь. Нет, мы точно не герои, побеждающие смерть инъекцией да таблеткой. Мы шулеры, обманывающие раз за разом старуху с косой и нагло выгоняющие её за дверь своего отделения.

Отвлекая от непрошенных и неуместных мыслей, настойчиво зажужжал виброй телефон – видимо, смс-ка пришла. Очередная реклама иль очередное надоедливое напоминание оператора. Доставать телефон не стал – не до того. Я поплескал воду в лицо, усиленно потёр глаза – до красных кругов и вспышек.

Прошло уже минут десять, как я в ванной кручусь. Пора выходить – а то хозяйка вообще подумает, что я непонятно чем здесь занимаюсь.

– Всё просто. Сомнения загоняешь поглубже между ушами – и делаешь дело, – сказал бы отец.

Врач я или нет?

Если Вадиму нужна помощь коллеги и друга – я помогу. И наплевать, что… На всё наплевать. Даже если смысла ни в чём уже нет. Блин… Вот же сволочь отец Иоанн – умудрился так качественно посеять сомнения. Эх, священник, твоё дело успокаивать людей, а не страшилки на уши вешать, как высококлассные итальянские капеллини. И не проверишь никак. Мучайся один, чтобы других в психушку не отправить.

Опять послышался хлопок. Но на этот раз настолько гулкий, что я его услышал явственно даже в ванной. Я наскоро вытер руки и выбежал на кухню. Меня встретила встревоженная Марина:

– Вы слышали?

Кивнув, я подошёл к окну – за стеклом тени от деревьев бледно чертили на асфальте сложный узор. Низкая облачность серебристо-серым пологом простиралась от края до края неба. Такая вот странная погода – то ли дождь начнётся, то ли развеются тонкие тучи через час-полтора. Только в зените цвет облаков сменялся какими-то рыже-коричневыми отблесками. Наверное, пожар на молокозаводе разошёлся не на шутку.

– Мне показалось, что я слышал ещё один хлопок, когда мы входили в подъезд, – пробормотал я, – но Вадим посмеялся, сказал, что мне уже чудится.

– Нет, – покачала головой Марина, разливая варенье по маленьким стеклянным блюдечкам и подливая мне в чашку заварку. – Я тоже слышала, но еле-еле. А потом минут через десять, когда дверь открывала, ещё один. Решила, что это на молокозаводе что-то хлопнуло – там горит целые сутки. Я уже беспокоиться начинаю – мы и так совсем близко от комбината.

– А вот и мы, – донеслось бодрое из коридора. Вадим, поддерживая под руку мощного, коренастого мужчину зашёл на кухню.

– Николай, знакомься, мой друг и коллега Иван. Иван – это Николай, я тебе рассказывал о его подвигах.

– Да ладно уж, – отмахнулся чуть вяло и апатично Коля. Я присмотрелся к нему – похоже, что Вадим успел его кольнуть чем-то быстродействующим. Снял агрессию, но зато затормозил мужика знатно.

– Хорошая история, – улыбнулся я. – У Вадима редко когда такие яркие интересные личности бывают. Обычно всё банальнее.

Коля неопределённо хмыкнул. Явно его мало интересовало, что думают окружающие о его странностях. Я с интересом разглядывал хозяина квартиры, насколько позволяли приличия, – Вадим был прав, это не самый худший экземпляр Homo sapiens. Смуглый, но при этом с удивительно светлыми серыми глазами. Высокий лоб, по которому уже пролегли глубокие морщины. Причём не те, что появляются от характера ворчливого и хмурого. А скорее те, что возникают от ветра, бьющего в лицо, да от изучения не самых гостеприимных просторов через бинокль или прицел. Один мой знакомый говаривал, что по морщинам можно понять о человеке всё. Тёмные волосы Николая, всё ещё густые, даже без намёков на залысины, украсила серебристая патина седины на висках и затылке. Жёстко очерченные черты лица вызывали ассоциации скорее с римскими легионерами, чем с добродушными русскими Иванами. Даже под действием лекарства взгляд Николая оставался цепким и холодным. Видно было, что он не из самых нижних чинов. Но уточнять я не стал. Если человек участвовал в чеченской бойне, не стоит бередить ему раны. Ребята-то не виноваты в том, что кремлёвские маразматики с Ельциным бросили их на защиту личных нефтяных и наркоторговых интересов.

Николай грузно уселся за стол, подпёр подбородок рукой и слабо улыбнулся жене:

– Всё нормально, Маришка. Всё будет хорошо, милая.

Неожиданно женщина расплакалась.

– Вадим, спасибо вам. Что бы мы без вас делали?

Я чуть ли не впервые увидел, как Деменко смутился:

– Да ладно вам… Ничего я особенно не сделал.

– Прекрати, брат, – Николай протянул руку и потрепал по плечу психиатра. – Иногда нужен человек, настоящий человек, который видел всё это дерьмо. И который может просто выслушать. Так что не отбивайся, Вадим, без тебя, и вправду, хреново было бы.

Я удивлённо глянул на Деменко. Каким это образом обычный психиатр мог видеть одно и то же, что кадровый военный?

Мои размышления прервал телефонный звонок.

– Ив, ты там живой ещё? – срывающимся голосом спросила жена.

– Э-э-э, Маш, ты чего? Чего это мне помирать? – обалдело спросил я.

– Ты что… телефон вообще не смотришь? Смс-ки пришли. На молокозаводе кирдык. Взорвались ёмкости с хлором. От пожара.

– Ты чего такая запыханная?

– Бегу, балда. Забыл, что такое хлор?

– Да утка, наверное, – возразил я. – Уже бы сирены были слышны. При такой аварии должно быть оповещение по всему городу.

И тут взвыли сирены. Надрывно, пробирая до костей. Это слушалось настолько непривычно, что на мгновение возникло ощущение дурацкого сна. Отвыкли мы от сирен – нашим дедам и бабушкам они были привычнее. Коротко зарявкали гудки с окраин города. Судя по тому, что мы их так хорошо услышали, в симфонию ЧП включились заводы с мощными системами оповещения.

– Маруська, – внезапно севшим голосом сказал я. – Похоже, не утка.

Мне не нужно было объяснять, что это значит. Если жахнули цистерны с хлором – это песец, седой и полярный. Пожарных, уверен, накрыло всех, кто был рядом с заводом, как и эмчеэсников. Вряд ли кто пикнуть успел. По идее на таких предприятиях хлора очень много – первоначальный выброс будет летальным для всех, кто попадёт в зону первичного распространения.

– Бежишь к высоткам?

– Да… – голос Маши прервался. – Морг накроет стопроцентно. Больницу твою тоже. Сматывайся! Ив, прости, если что…

– Молчи, дурочка, – хрипло ответил я, – я за тобой. Жди, – и сбросил звонок.

Николай с женой и Вадим уже убежали в соседнюю комнату и врубили телевизор. Сквозь вой сирен и гудки за окном донеслась скороговорка местного канала:

– Внимание! Говорит штаб гражданской обороны города. Граждане! Произошла авария на молокозаводе с выбросом хлора – сильнодействующего ядовитого вещества. Облако зараженного воздуха распространяется в северо-восточном направлении. В зону химического заражения попадают…

– Вадим, – крикнул я. – Поехали!

Деменко выскочил из комнаты с каменным лицом.

– Куда?

– За Машкой. Морг накрывает – там этажей мало, ей не спрятаться. И частный сектор вокруг.

Вадим кивнул и бросился открывать дверь – он был здесь не первый раз, знал, как справляться с замками.

Хозяева не успели выйти нас проводить – мы уже неслись по лестнице. На первом этаже из двух открытых дверей квартир доносились слова диктора:

– Населению из помещений не выходить. Закрыть окна, двери, произвести герметизацию квартир. В подвалах, на нижних этажах не укрываться – хлор затекает во все низменные места. Населению, проживающему в Ленинском районе, немедленно подняться на этажи не ниже шестого. Обязательно наденьте ватно-марлевые повязки, предварительно смочив их водой или двухпроцентным раствором питьевой соды. Сообщите о выбросе соседям. Слушайте наши сообщения.

И после паузы:

– Внимание! Говорит штаб гражданской обороны города…

Когда мы выбежали из подъезда, на улице уже творилось чёрт знает что. Прямо перед нами дорогу перегородили две машины – от удара их развернуло к тротуару, на асфальте в свете тусклого, закрытого облачной пеленой солнца искрилось битое стекло фар. Мимо машин нескончаемым потоком бежали люди – кое-кто даже бежал босиком, набросив на себя покрывало вместо одежды.

– В машину, – скомандовал я, прикидывая, как выезжать через толпу.

Только усевшись за руль, я понял, что телефон надрывается всю последнюю минуту.

– Да!

– Ив, ты чего звонок сбросил?

– Я за тобой еду. Мы с Вадимом уже в машине.

– Не вздумай. – Маша закашлялась.

– Машка, что такое, уже надышалась?

– Не знаю, пока вроде нет. Просто бегу быстро.

– Жди. Скоро будем.

– Не смей, придурок! Народу куча, пробки. Застрянете.

– Плевать. Я тебя оттуда заберу.

– Муж, не майся дурью, – дышала жена быстро и громко. – Для того чтобы умереть в один день, нужно сперва пожить долго и счастливо. А с этим у нас как-то не сложилось.

– Нашла время юморить! Не брыкайся, мы с Вадимом выберемся.

Порой непробиваемое Машкино спокойствие бесит до невозможности. Не зря Вадим тогда не поверил, что с ней может приключиться истерика. Я бы и сам не поверил… если бы не видел.

– Маша, я всё равно должен что-то сделать.

– Твою мать, Ив, я что, замужем за идиотом??! Всё, что ты сможешь сделать, – это доблестно сдохнуть, когда облако накроет машину! Забирайтесь повыше и дышите пореже.

– А ты?

– А я сваливаю. Как на ГО учили – перпендикулярно направлению ветра. Может, успею. В общем, пока… если успею добраться до многоэтажки, отзвонюсь.

– Маш…

– Или не отзвонюсь. Муж, давай, не отвлекай меня… Чесать языком на бегу трудновато. Надеюсь, так просто ты от меня не избавишься. Всё. Позвоню.

Короткие гудки зазвенели в трубке. Я с минуту тупил, уставившись в боковое зеркало и наблюдая перепуганную бегущую толпу потом вытащил ключи из замка зажигания и сказал Вадиму:

– Деменко, возвращаемся. Сейчас каждый сам по себе.

Заблокировал двери машины и рысью припустил обратно к дому. Вадим поспешно следовал за мной. На звонок в домофон Марина откликнулась почти сразу – как будто ждала нас. Когда мы поднялись на второй этаж, Николай уже деловито стучал кулаком в дверь соседей и с лёгкими матами объяснял, почему им надо открыть дверь, а заодно валить на верхние этажи.

– Сколько у нас времени? – риторически спросил я, не ожидая, в принципе, точного прогноза. Откуда Вадиму и Николаю знать? Тем неожиданнее для меня оказался короткий ответ от Николая после небольшой паузы:

– Десять минут!

Николай чуть подумал и уточнил:

– Двенадцать-пятнадцать. Возможно.

– О как! – ошалело пробормотал я. – Что делать будем?

Николай основательно лягнул дверь соседей:

– Вылезайте, идиоты! Сдохнете у себе в квартире!

Из-за двери что-то неразборчиво ответили.

– Блин, Вадим, ну хоть ты им скажи. Они меня боятся.

– Я бы тебя тоже боялся, – пробурчал Деменко, подходя к бастиону соседей. – Не мешай, дай профессиональному переговорщику поработать. Иди к себе – помоги Марише собираться. Что брать, сам знаешь. Сода есть?

– Найду, – коротко ответил Коля и спокойно, но при этом быстро скрылся в квартире.

Я не стал дожидаться Вадимовых успехов по убеждению и набрал больницу. Гудки, гудки, гудки. Трубку никто так и не поднял. Скорее всего, там сейчас такая неразбериха, что совсем не до трезвонящего телефона. Остаётся надеяться, что отделение вовремя оповестили. Больница расположилась слишком близко от центра аварии, чтобы у персонала была возможность медлить. Единственно, что я не мог предугадать, как они решат проблему с реанимацией и травматологией. Некоторых пациентов без сопутствующих приборов транспортировать не получится.

Попробовал набрать Машку – после второго гудка сбросила.

Хорошо. Значит, занята выживанием. Но жива.

Попробовал набрать шефа, но на десятом гудке меня грубо стукнул по руке Вадим:

– Иван, ты что рехнулся? Приходи в себя. Потом по телефону потреплешься!

– Я шефу звонил.

Вадим мрачно на меня глянул:

– А ты сам прикинь. Он живёт в квартале от молокозавода. Забыл, что ли?

– Бля… – только и смог сказать я.

– Да. Если очень повезёт и успел забраться высоко, то…

– Вадим, у него квартира в пятиэтажке.

– Значит, шансов нет. Их накрыло в первые пять минут. Пошли помогать Марине с Колей. Забудь про всех – время заботиться только о себе.

В воздухе уже еле-еле ощутимо пахло хлоркой.

– Вадим, ты чувствуешь? – я провёл рукой по воздуху.

– Уже с полминуты, идиот, – зло ответил Деменко. – Пока ты, как блондинка-истеричка, на телефоне висишь. Насколько я помню, концентрация, при которой чувствуешь запах хлора, всего лишь в два раза ниже порога, когда хлор начинает воздействовать на слизистую. То есть у нас есть минут пять, не более.

На площадку вышли Николай с Мариной. Выглядел инструктор живописно – через плечо сумка с ноутом, в руках небольшой рюкзак и гитара. Марина тоже шла с небольшим оранжевым рюкзачком, переброшенным через плечо.

– Гитара-то тебе зачем? – оторопело уставился Вадим.

– Она со мной везде прошла, – усмехнулся Коля. – Не брошу же я её сейчас. Тем более хлор злобно обходится с музыкальными инструментами.

– С людьми ещё хуже, – мрачно пошутил Вадим. – Всё взяли? Рыжего?

Марина вместо ответа легко хлопнула ладонью по своему рюкзачку, откуда донеслось возмущённое мявканье.

– Хорошо, – кивнул психиатр и первым рванул по лестнице, уже через плечо спросил:

– Знакомые есть на верхних этажах?

– Даже лучше, – ответила Марина. – У меня сестра живёт с мужем на пятнадцатом.

– Отлично, – кивнул Вадим. – Тогда идём в гости.

Толкотня началась только на пятом этаже. Шумно ухал лифт, хлопая дверями где-то на пару этажей выше. Какие-то идиоты решили устроить себе личную газовую камеру в лифтовой шахте. Помню, Машка много рассказывала про любителей кататься в инженерном детище Отиса при пожаре. Привычки городских жителей настолько шаблонны, что пожарным частенько приходится вытаскивать свежезапечённые тушки из лифтовой кабины после серьёзного пожара. Всегда находятся несколько уникумов, которые считают, что с помощью лифта спасаться комфортнее. Неожиданное отключение электроэнергии или возгорание на техническом этаже обычно отрезвляет их быстро. Жаль, ненадолго.

Как мне показалось, запах ещё немного усилился. Хотя, возможно, всего лишь воображение играет.

На седьмом этаже образовалась пробка посреди лестницы. Грузная тётка уселась посреди пролёта и страдальчески хваталась за левую сторону груди, не забывая тихонько подвывать. Перед ней возник вполне приличный затор из пары десятков людей – сама тётка и её вместительная поклажа создали непреодолимую баррикаду. Когда какой-то мужик попытался пролезть мимо тётки по перилам, она с неожиданной ловкостью ударила его сумкой по ногам, а потом цепко ухватила за штанину. Рядом с ней торчала худощавая приятельница с лошадиной физиономией и длинными осветлёнными патлами, очевидно, воспринимаемыми ею как прическа. Подруга пронзительно верещала:

– Вы звери, а не люди. Гиены! Человеку плохо, а вы даже помочь не хотите!

– Сейчас, – буркнул Николай и бочком протиснулся к страдалице. Ухватил мешок с добром, что пообъёмистее, и закинул на плечо.

– Стой, – остановил его Вадим. – Иван, глянь-ка!

– Угу, – кивнул я. Мне тоже показались странными несколько вещей. В первую очередь вполне здоровый цвет лица этой мадам. Сердечники выглядят похуже, особенно во время приступа. Да и то, что она так цепко ухватила мужика, заставляло задуматься. Приступ стенокардии или начало инфаркта миокарда не дают возможности пациентам хватать что-то хоть левой рукой, хоть правой, да притом ещё и в полную силу.

Я попробовал поймать левую руку страдалицы. Но она её активно убрала и завыла ещё сильнее. Тогда я ухватил в довольно-таки болезненный зажим правую руку, которую она и прижимала к груди. От боли и такой наглости женщина даже перестала стонать. Умолкла секунд на десять-пятнадцать. Как раз достаточно, чтобы я сделал выводы.

– Николай, – я повернулся к инструктору, – освободите лестничный пролёт. Эта женщина симулянт.

– А заодно истеричка, – добавил Вадим, споро расчищая лестницу.

Первые две сумки полетели назад практически синхронно. Николай мощным броском отправил мешок на нижний пролёт и ухватил Баррикадину Истериковну за руки. Громко выдохнув, он резко потянул её на себя. Женщина, не ожидав, что с ней никто не будет миндальничать, заорала. Чуть не потеряв равновесие, она всё же удержалась на ногах, полусбежав, полускатившись с лестницы.

Люди, шумно переговариваясь, бросились вверх по лестнице. Кто-то даже показал Николаю большой палец.

Псевдобольная уже не стонала. Она с ненавистью смотрела на нас. Причём больше искристого ледяного чувства доставалось Марине. Странно, ей бы на меня психовать или Николая. Но, видимо, и другие причины были, более женские, чтобы одаривать флюидами добра именно жену инструктора.

До пятнадцатого этажа мы добрались уже без приключений. С каждым этажом народу прибавлялось. Поклажи, на удивление, несли немного – хомячеством, кроме той тётки, никто не страдал. Лифт тяжело вздохнул и остался на верхнем этаже – больше желающих покататься на нём, похоже, не было. Мне даже стало легче на душе. Если бы кто-то там застрял, пришлось бы извлекать – а в условиях быстро приближающегося хлорного облака это ещё тот героизм дефис идиотизм.

Люди уже начали покашливать. Кое-кого вели под руку, так как сворачивало при приступе сухого раздирающего кашля в три погибели. Одному астматику стало плохо – его понесли двое мужчин на руках.

Когда уже поднимались с четырнадцатого этажа, открылись двери лифта этажом выше. Хлопнула дверь – и какой-то камикадзе бодро укатил мимо нас навстречу облаку.

– Бывают же идиоты, – пропыхтел Вадим.

Я согласно кивнул, не отвечая. Разговаривать не хотелось – и так при глубоком вздохе начинало неприятно щекотать трахею.

Все двери на пятнадцатом этаже были открыты. Хозяева квартир впускали всех, помогая с вещами и распределяя прибывших между квартирами. Я даже удивился – не ожидал от обычных обывателей таких организаторских способностей. Наша компания остановилась на площадке, пропуская других беженцев. Мимо нас угрюмо протопала та баба с мнимым сердечным приступом. На буксире она волокла всю поклажу, а заодно кашляющую лошадинолицую подружку. Колоритная парочка протиснулась в дверь квартиры рядом с лифтом.

– Твою ж мать, – процедила Марина. – Придётся с этими курвами сидеть.

– Это квартира твоей сестры? – поинтересовался Вадим.

– Ага. Надеялась, что будут мирные семейные посиделки… с хлорным облаком под боком.

– Ладно уж… – пробурчал Николай. – Пошли.

Мы зашли одними из последних. В комнатах вовсю переговаривались жители подъезда, рассевшись на полу. Мебели на всех не хватило. Да и самого пространства не особо хватало – всё же двухкомнатная квартира не особо предназначена для того, чтобы вместить в себя четвёртую часть жильцов целого подъезда.

Навстречу выбежала хозяйка квартиры Арина – в отличие от жены Николая, волосы у неё были выкрашены в ярко-рыжий цвет, да косметики на лице побольше. А так очень похожа.

– Маринка, как хорошо, что вы пришли. А то я уже волновалась. Всё нормально? От кашля что-то нужно?

– Ариша, не мельтеши, – осадила её Марина. – Говори, где нам разместиться и чем тебе помочь.

Вадим иронично мне подмигнул. Я ему кивнул, тоже оценив фантазию родителей девушек. Арина-Марина. Надо же было так юморить.

– Ой, да ничем. Простыни уже все изорвала – вот, держите повязки. Смочила в содовом растворе, как сказали.

Она сунула Николаю в руку комок влажных белых тряпок.

Арина порывисто обняла сестру, чмокнула в щёку:

– Я вся на нервах, боялась за вас. Где Игорь, на площадке болтается?

– Стоп, – выставила ладонь Марина, нахмурившись. – Откуда нам знать, где Игорь?

– Как… – Арина мигом сбавила темп и как-то обмякла. – Он же за вами только пошёл. Вы не шли… долго… И вот.

Арина на глазах резко изменилась в лице и побледнела. Ухватилась рукой за гардеробный шкаф.

Вадим ухватил её за плечи, тряхнул:

– А ну, приди в себя, женщина! Когда он за нами пошёл? Сколько минут назад?

– Да вот… только… минуты три или меньше…

– Это он на лифте поехал?

– Да-а-а, – у Арины из уголков глаз потоком рванули слёзы, оставляя тёмные потёки туши на щеках.

Вадим развернулся к испуганной Маринке:

– Займись сестрой!

Николай развернулся к дверям и хрипло сказал:

– Я его сейчас притащу.

– Стой, дурак, – ухватил его за руку Вадим. – После того, что я тебе кольнул, из тебя херовый герой. У тебя функции дыхательной системы угнетены немного – тебе только хлором сейчас дышать, – глянул на меня. – Ив?

– Подожди. Повязок мало! – я задумался. – Арина, у вас есть что-нибудь, чтобы глаза прикрыть? Лыжные маски хотя бы?

– Есть для ныряния, – непонимающие ответила хозяйка квартиры, уставившись на нас с Вадимом огромными испуганными глазищами. Красивая девушка, намного красивее сестры.

– Несите!

– Ага, молодец, – одобрил Деменко.

Через минуту маски уже были на наших лицах. Резиновая окантовка вполне прилично прилегала к коже – можно надеяться, что не пообжигаем слизистую глаз.

– Пойдём, – я взял две влажных повязки и приложил обе к лицу.

– Мужики, – глухо сказал Николай. – Спасибо.

В молчании мы с Вадимом вышли на площадку. За нами хлопнула дверь – остальные двери на этаже давно уже закрыли. Народ вполне разумно максимально герметизировал помещения – фиг его знает, насколько сильная концентрация облака и как высоко оно поднимется на самом пике прохождения волны.

– Герои? – невнятно спросил Вадим через повязку.

– Идиоты, – так же невнятно буркнул я.

– Идиоты, – согласился Вадим.

И мы потрусили вниз по лестнице.

На одном из лестничных переходов, этаже на десятом-одиннадцатом, я выглянул на улицу через стекло. По тротуару всё ещё продолжали бежать люди, много людей. И между ними неторопливо и величественно ползли блёклые зелёные плети тумана. Прямо на моих глазах упала девушка в светлой короткой юбке и задёргалась на асфальте, хватаясь то за грудь, то за шершавый камень мостовой.

Не выдержав этого зрелища, я отпрянул от оконного проёма. И молча зашагал вниз по лестнице. Глаза чуть пощипывало – успели словить чуть-чуть хлора, пока поднимались. Но, похоже, маски всё же защищали.

– Что там? – спросил Вадим, на мгновение отняв маску от лица.

– Люди, – коротко ответил я. – И туман. Жёлто-зелёный.

– Дерьмо!

Даже моих скудных познаний хватало, чтобы понять, зелёноватый туман – это предвестник основной массы облака. И размеры облака до сих пор оставались неизвестной величиной.

На шестом этаже нас ждал сюрприз. Трое личностей невнятной национальности в крупных респираторах с шишками фильтров деловито выносили на площадку электронику из квартир. Увидев изумлённо замершую парочку, они столь же организованно преградили нам путь. Молчание затянулось секунд на двадцать. Я с удивлением опознал на боку у мародёров защитного цвета сумки, что мы с Машей видели у «гампов».

– Мужики, возвращайтесь обратно, – прохрипел через респиратор низенький черноволосый крепыш, сощурив и без того узкие глазки за стёклами защитных очков.

Вадим мрачно поинтересовался:

– Какого хрена вы тут делаете?

Тот же коренастый мужичок неприятно хохотнул и пробубнил в респиратор:

– Мы к соседям в гости зашли. Вели они себя нагло – вот пусть и поделятся имуществом, как говорится, компенсируют моральный ущерб.

Я дёрнул Деменко за руку – не наше это дело, по сути, мародёров разгонять – и спустился на три ступеньки ниже лестничной площадки:

– Нам всё равно, чем вы тут заняты, нам пройти надо.

– Ты чо, совсем тупой, гяур? – высунулся вперёд худощавый смуглый парень. На лбу у него ярко выделялся рваный шрам. А в ухе посверкивала тяжёлая серьга жёлтого металла.

– Я же сказал, – повысил я голос. – Нам пройти нужно. Там внизу человек может умереть.

– А нам пох, – ответил всё тот же худощавый. – Вали, откуда пришёл, хак.

В руках у парня звонко щёлкнул длинный складник.

– Вон оно как? – глухо протянул Вадим под маской, затем он убрал повязку и очень чётко с каким-то горловым акцентом ясно сказал. – Ха д’ъе т’ен.

– Сука, кончу, – прохрипел парень и бросился вперёд.

Время потекло медленно-медленно. Вот Вадим проскальзывает мимо меня навстречу парню с ножом. Тот замахивается – широко и не особо умело. Нога Вадима впечатывается точно ему в респиратор – даже сквозь ткань и пластик слышно, как хрустнули хрящи носа. Мародёр забулькал и улетел в объятия коллег.

– Молитесь, – сказал молчавший до этого светловолосый парень с очень короткой стрижкой. В руках у него заиграла бабочка-балисонг. Судя по движениям, этот как раз умел работать с холодным оружием, в отличие от горячего коллеги. Достал длинный нож и темноволосый коротышка.

И вот тогда я вытащил козырь.

Судя по презрительному взгляду светловолосого, он принял пистолет за травматический. Зря. Светловолосый даже выпятил грудь, мол, стреляй-стреляй, всё равно фиг что сделаешь. Был бы у меня травмат, снаряжённый «сертификатом», и вправду, максимум, что получилось бы, так это небольшой синяк.

Я спокойно прицелился в туловище, чтобы уж точно не промахнуться, и мягко нажал на спусковой крючок – с террористами и мародёрами в принципе разговаривать нечего. К человеческой расе они не относятся. Кровь хлестанула на стену за спиной бандита. Навылет. Человек от неожиданности попытался опереться на стену, забулькал горлом и с душераздирающим хрипом рухнул.

Подельники оторопело уставились на товарища, лежащего без движения, – из-под него лениво растекалась тёмная лужа.

– Правильно, – холодно отметил Вадим. – А теперь пойдём проводим их, как радушные хозяева.

– Куда? – не понял я.

– На улицу, – хищно улыбнулся Деменко. – Мародёры большего не заслуживают.

– Но…

– Не тупи, Корнилов. Сказал «а», говори «б». Если бы не твоя бабахалка, они бы выпустили нам кишки и продолжили обчищать квартиры.

– Стоять! – рявкнул я и выстрелил чуть выше парня со шрамом. Тот попробовал смотаться в открытую дверь квартиры. Неожиданно у меня сильно запершило в горле…

Успел без маски хапнуть воздуха с хлором. Хорошо, что хоть этаж шестой, да и основное облако ещё не явилось к нам во всей красе. Мародёры с надеждой уставились на меня, думая, что моё кхеканье заставит меня или отвернуться, или просто отвести от них ствол. Но я, прекрасно это понимая, выдержал. Зажал нижнюю часть лица влажной тряпкой, чуть продышался. И сквозь повязку сказал:

– Ты прав, Вадим. Командуй!

– Ну, любители овец, на выход, – с каким-то странным, нездоровым весельем Деменко помахал ладонью мародёрам. – Руки за спину. За спину, я сказал, угрёбки! Если кто рыпнется, мой коллега будет стрелять сразу в голову.

Я, чтобы подтвердить слова Вадима, пальнул под ноги ворам. Пуля звонко отрикошетила в стену. Дурное дело стрелять в замкнутом помещении по стенам, но нужный эффект получился. Мародёры, зло оглядывая нас, заложили руки за спину. Вадим по пути снял респиратор и защитные очки с мёртвого преступника. Предложил мне – я отмахнулся, не отрывая взгляд от мародёров. Вадим пожал плечами и напялил респиратор на себя.

Такой вот занятной колонной мы спустились на первый этаж. С каждым этажом всё труднее и труднее дышалось, даже через ткань. Мародёры чувствовали себя не в пример лучше, и потому я даже начал беспокоиться, как бы я не поплатился за самонадеянность. Но вот уже первый этаж.

– Остановка! – весело сообщил Вадим. – А теперь, парни, сообщаю план действий. Вы снимаете маски, отдаёте их нам, задерживаете дыхание и бежите вон из подъезда. У вас будет пять минут, чтобы добраться до следующего подъезда и забраться повыше. Всё ясно?

– Ты что, гад, кончить нас решил? – хрипло спросил коренастый.

– Нет, отпустить на все четыре стороны. Останетесь тут, получите пулю. Хватит трепаться, – скомандовал Вадим. – Кругом.

Мародёры нехотя подчинились.

– Маски снять!

– С-с-сука.

– Маски. Или пуля. Выбирайте.

Главный первым швырнул маску на пол, зло вцепившись взглядом в Деменко. Я плавно навёл пистолет на бандита. Следом за главарём респиратор бросил парень со шрамом на лбу И с ненавистью просипел:

– Мы вас найдём потом, суки, – и зашёлся в сильном приступе кашля.

– Вперёд, – тихо, но очень внятно сказал Вадим. Чтобы добавить вес его словам, я взвёл курок.

Главарь не стал тратить воздух и побежал ко входной двери, пикнула кнопка замка. Мародёр с разбитым лицом также не стал мешкать – и бросился вслед за первым.

Вадим протянул мне респиратор главаря. Я быстро надел защитный намордник и попробовал продышаться. Видимо, хлора уже многовато в воздухе, раз так горлу неприятно. Затем засунул пистолет за пояс, отбросил плавательную маску и аккуратно надел защитные очки, доставшиеся в наследство от мародёров.

Мы с Вадимом изо всех сил рванули наверх по лестнице. Даже в более надёжных, чем обычные тряпки, респираторах дышалось не так уж и легко. Я не удержался и на одном лестничном пролёте выглянул во двор через стекло.

Видимость на улице была уже слабой. Легкий туман стелился по улице. На асфальте лежали тела – то ли без сознания, то ли мертвы. Отёк лёгких при поражении хлором наступает очень быстро – без реанимации не спастись. Никто уже не бежал по тротуарам. В округе как будто пропали все звуки. Только где-то вдалеке взвывали системы оповещения заводов.

– Так лучше, – глухо сказал Деменко и, поймав мой взгляд, объяснил. – Я про этих уродов.

Я недоверчиво его разглядывал, не ожидал от коллеги такой рациональной жестокости:

– У них есть шанс?

– Нет, – коротко ответил психиатр. – И поделом. Пошли искать Игоря.

Мы бросились вверх по лестнице, споро осматривая лестничные пролёты. Подёргали дверь квартиры Николая – заперто, хозяин надёжно замкнул все замки. Как оказалось, вполне здраво. Кто ж мог подумать, что даже в такой беде найдутся те, кто в первую очередь будет думать о поживе, а не о спасении. Как поётся в одной старой песне: «Oh, baby, it’s a wild world[30]». Хорошо хоть, что теперь на трёх падальщиков стало меньше. Мимоходом удивился, как легко я принял решение Вадима и как сам, не задумываясь, спустил курок. Определённо, мы меняемся в новых условиях. Причём так быстро, что даже не успеваем заметить изменения.

Игоря, мужа сестры Марины, мы нашли в коридоре открытой квартиры на пятом этаже. Хрен его знает, что он там искал? Нас, что ли? Или просто стало так плохо, что сознание помутилось? Мужчина лежал ничком, широко раскинув руки. Зря мы не заглядывали в открытые двери, когда спускались. Так бы не потеряли столько времени. Хлор – штука коварная. Если человек потерял сознание – уже процентов шестьдесят, что минимальными проблемами со здоровьем не отделается. Я пощупал пульс – частил ударов под сто – сто десять. Значит, успел уже основательно надышаться. Мы с Вадимом подхватили Игоря под руки, предварительно напялив на него защитный респиратор третьего мародёра, и потащили наверх. Плохо, что защитная маска хорошо напиталась кровью из разбитой морды бандита. Но лучше слабо работающий респиратор, чем напрямую дышать хлором. Надо быстрее добраться до аптечки – вряд ли там можно будет найти атропин и мочегонное в ампулах, но хоть есть маленькая вероятность найти преднизолон и кодеин. Даже задумываться не хочется, сколько будет жертв. И это только среди тех, кого сразу настигло облако. А ещё потом начнутся отёки лёгких через несколько часов. Хотя я и хирург, но отлично знал эти особенности. На военной кафедре токсикологию читали что надо.

Но как бы страстно я не желал добраться до пятнадцатого этажа без приключений, безоблачного путешествия не получилось. На двенадцатом этаже мы с Вадимом услышали женские и мужские крики. Причём крики не панические, а в основном конструктивные, если можно так выразиться. Мужчина орал, что женщина родилась проституткой, и бабушка у неё была такой же, да и мама недалеко ушла. Женщина в долгу не оставалась, перечисляя нравственные, физические и половые недостатки мужчины, упирая на то, что ни одна нормальная жить бы с ним не стала. Сгрузив бесчувственного Игоря на Вадима, я зашёл в квартиру.

Судя по звукам непрекращающегося скандала, весёлая компания обосновалась в большой комнате, не обращая внимания на явный запах хлора в воздухе. Я бы не смог так весело орать – пусть концентрация на этом этаже и не сильно высокая, но всё равно пользы мало.

Я кавалерийским наскоком ворвался в комнату и за секунду успел увидеть живописную картину. Широкий диван, тёмно-красное постельное бельё, темноволосая смуглая женщина, натянувшая на себя одеяло и вовсю матерящая стоящего возле дивана мужчину в тёмно-синем костюме, обвинительно наставившем на неё палец. Рядом с женщиной, испуганно вжавшись спиной в стенку, расположился худощавый мужчина, моложе женщины минимум лет на десять. Классическая картина – муж внезапно вернулся из командировки. Точнее, наверное, внезапно вернулся с работы из-за хлорного выброса.

Женщина, прервав тираду на полуслове, увидела меня – пронзительно завизжала и швырнула ночник, стоявший рядом на тумбочке.

Увернуться я так и не успел.

– Ну что, сынок?

В комнате никого не было. Не считать же кем-то давно умершего отца. Обычно подсчёт идёт по живым душам.

Старший Корнилов уселся на краешек дивана, чуть примяв постельное бельё цвета венозной крови. Такое ощущение, что цвета в комнате сгустились, стали темнее, насыщеннее. Казалось, ещё чуть-чуть – и ткань потечёт густыми струйками, пятная пол жирными кровавыми кляксами.

– Сынок, что ж ты так, а? За два дня уже второй раз по морде от женщины. Не находишь ты общего языка со слабым полом.

– Угу, – отозвался я, осматриваясь.

– Надумал что? – поинтересовался отец.

– О чём? – хрипло спросил я. Я осознавал чётко, что нахожусь во сне, но, тем не менее, горло драло, как в реальности.

– О Маше. Всё прочее мелочь. Поверь.

Я попробовал подняться. С лица, звеня, посыпались пластиковые осколки защитных очков. Злополучный ночник валялся рядом. Отстегнул «намордник» – в воздухе не чувствовалось хлора, только чуть заметный запах нагретой сосны и сухих осыпавшихся иголок.

– А что это тебя заботит? – поинтересовался я.

– А как иначе? – развёл руками отец. – Если сынок сам разобраться не может в таких простых вещах.

– Ясно, – я покрутил шеей. – Учить меня вздумал?

– Нет, – улыбнулся отец. – Просто поговорить захотелось.

– Именно сейчас?

– Да, – легко согласился отец. – Держись Машки, Иван. Бабы, если любят, мужика хранят почище святой ладанки. Будешь с любящей женщиной рядом – не пропадёшь.

– А если я не люблю?

– Ой ли? Что ж ты на нервах тогда весь?

– Ответственность.

– Ответственность, – эхом отозвался отец. – Ну, хоть этому ты научился, балбес. И то радует. Давай, просыпайся, сынок. Не время разлёживаться. Теперь это город мёртвых. Не пополняй их число.

Фигура отца поблекла, сливаясь с тенями. Венозно-красное бельё остро и противно завоняло кровью, растекаясь по дивану, по полу, подбираясь уродливой лужей к моим ногам.

– Отец! – крикнул я. – Подожди!

– Рад был увидеть тебя, сынок, – донёсся шёпот отца.

Пол, напитавшийся кровью, неожиданно оказался безумно скользким. Я нелепо взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, но всё равно нога поехала в сторону. Не удержавшись на ногах, я чувствительно приложился плечом о холодный бетон.

И очнулся.

Рядом со мной сидели Вадим и Николай – взмыленные, усталые, но довольные. За стеклянными дверями в комнату гомонили испуганные люди.

– Где мы? – проговорил я.

– Наверху. У Арины, – пророкотал Николай. – Вадим мне уже рассказал о ваших подвигах. Молодцы. Везде приключения найдёте.

– Рассказал? – я вопросительно глянул на Вадима.

– Про мародёров тоже, – кивнул Николай. – Одобряю. На войне мы их ставили к стенке на месте.

– Что с Игорем?

– Пришёл в себя, – ответил Вадим. – Продышался. Говорить почти не может. Прогноз, как по мне, херовый, если в течение суток в больницу не доставим. Преднизолон в аптечке нашёлся – в вену ввёл, а больше ничего полезного в ней нет.

– Ясно, – я обессиленно развалился на полу. – Как ты меня дотащил?

– Коля спустился за нами. Почувствовал, что неладно что-то, слишком уж задержались. Тебе, кстати, повезло – пластик очков защитил глаза, хотя приложили тебя ночником знатно. Что там случилось? Я вообще ничего не понял, когда из дверей вылетел весь этот цирк – полуголая баба, за ней мужик в простыне, а за ними двоими гонится с галстуком набекрень какой-то чиновник. И все перепуганные до усрачки. Как меня увидели, баба чуть в обморок не упала. Если бы я их не остановил, они бы так табуном и рванули на улицу.

– Они… здесь?.. – раздельно спросил я.

– Нет, – мотнул головой психиатр. – Я этих шизоидов к соседям отправил. У меня тут своих психов хватает.

Николай хмыкнул.

Вадим махнул рукой раздражённо:

– Да я не про тебя. Ты тут один из самых нормальных. За последние десять минут, пока Иван валялся, уже две женские истерики.

Склонился надо мной:

– А теперь посмотрим, что с тобой, коллега. Голова не кружится, не тошнит, сухости во рту нет?

– Да в норме я, – отмахнулся я, потирая скулу.

– А ну-ка скажи гидразинокарбонилметилбромфенилдигидробенздиазепин?

– Иди в задницу – огрызнулся я. – Гидазепам.

– Теперь вижу, что в норме, – тут Вадим замолчал, внимательно присмотрелся ко мне, а затем начал заразительно ржать.

– Ты чего? – не понял я. – Закиси азота перенюхал?

– Ты… пойди… в зеркало на себя взгляни… – всхлипывая, ответил Деменко. И сполз по стене от хохота.

Тяжело встав на ноги – немного качало, то ли от внезапно прилетевшего ночника, то ли хлора успел вдохнуть, – я поплёлся в ванную. И первое, что увидел в зеркале, – это ещё один наливающийся мощью и синью фингал, но уже под правым глазом. Н-да. Заведующий отделением. А вид, как у привокзального бомжа после передела территории с соседями.

Второй «фонарь» за три дня – и тоже от женщины. Тут уж впору задуматься об особой иронии мироздания. Хорошо хоть третьего глаза нет, а то, блин, надоело получать по морде.

Включать воду не стал – фиг его знает, вдруг хлор попал уже в систему водоснабжения. По поводу такой возможности я ничего не помнил из лекций ГО, но рисковать не хотелось.

На автомате вытащил телефон и набрал Машу. Сразу же звонок отбили короткие гудки. Ещё одна попытка – и женский голос сообщил, что сеть перегружена. Этого стоило ожидать – практически большая часть города, точнее, те, кто остался в живых и не лежит без сознания, пытаются дозвониться до знакомых, родных, коллег. Всем страшно – а когда страшно, человеку в первую очередь хочется почувствовать, что он не один.

Отбил непослушными пальцами смс-ку: «Маруська, как ты там?» Сообщение ушло с третьей попытки.

Молчание.

Вадим заглянул ко мне и махнул рукой, мол, пойдём. Уже выходя из ванной, я услышал сигнал полученной емс: «Жива. Ещё. На улице туман».

На ходу я ответил: «Держись, милая».

Следом пришло почти без паузы: «Мне страшно, Ив. Поговори со мной. Пожалуйста».

Я выругался от бессилия: «Машка, не падай духом. Всё будет ок. Я приеду».

Молчание на три минуты. Я заворожённо уставился на экран телефона, наблюдая, как цифры на часах сменяют друг друга. Нужно было сказать важное. Поддержать. Но как трудно-то, блин, через столько лет. По одной букве, ощущая странную душевную тяжесть, набрал: «Маруська, я тебя люблю». В такой ситуации можно и чуть покривить душой. Сеть нагло отбила смс-ку. Попробовал ещё раз. Так же. Настойчиво отправил третий раз. Выскочило сообщение: «Отказ сети». И палочки сигнала на дисплее телефона пропали.

Теперь связи не было вообще. И Маша осталась совсем одна.

– Твою ж мать, – прорычал я и изо всех сил саданул кулаком в стену.

Неслышно подошёл Николай, тронул за плечо:

– Кто там у тебя?

– Жена, – выдохнул я.

– Херово, – коротко ответил Коля. – Пошли. Перекусим.

Я удивлённо на него оглянулся.

– А что? – пожал плечами спецназовец. – На войне никогда не знаешь, будет ли возможность перекусить в будущем. Да и будет ли будущее в принципе.

– Сейчас мир, – возразил я, подумав, что Деменко так мозги пациенту и не вправил.

– Уверен? – с еле заметной насмешкой глянул на меня Николай. – Вспомни последние пять дней.

Тут уже я не нашёлся, чем ему возразить. И послушно поплёлся за ним на кухню.

На столе красовался причудливый натюрморт. Эдакий постмодернистский голландский стиль. Треть стола занимала гитара Николая. Рядом с ней притулилась высокая бутылка коньяка «Закарпатский», бросающая янтарные отблески на порезанный хлеб, ломтики сала и колбасы. Почти на краешке стола расположилось продолговатое блюдо с нарезанным лимоном и, как ни странно, белым крепким луком. Солнце закатными лучами подсвечивало всё это великолепие – тучи почти разошлись, тёмной полосой закрывая горизонт.

– Лук и лимон? – улыбнулся я.

– А что так удивляешься? – усмехнулся Вадим. – Лук на войне называли офицерским лимоном – витамины-то нужны, а служба снабжения лимоны всегда себе тырила.

– Да, – подтвердил Николай. – До сих пор люблю луком похрустеть. Привычка.

– А где сёстры? – поинтересовался я.

– За Игорем присматривают, – нахмурился Вадим. – Чего-то хреново он дышит. Как бы отёка лёгких не было.

– Ну, если дышит, значит, ещё нет.

– Вот именно, что ещё… Эх… – Вадим махнул рукой. – Коля, наливай.

Коньяк, булькая, полился в крупные рюмки.

– За живых! – отозвался Николай.

Выпили.

Коньяк тёплой волной прокатился по пищеводу. Лимон ущипнул рецепторы нёба яблочной и лимонной кислотой. И сразу же накатила приятная слабость. Начало чуть отпускать. И пофиг, что за окном лёгкий ветерок катит невесомые смертоносные зеленоватые волны. Всё равно, что за окном затих город мёртвых. Не хотелось думать, сколько осталось на тротуарах, в офисах, на первых этажах в жилых домах. Кому-то придётся убирать трупы. Живым.

Но это потом.

Николай плеснул щедро по второму кругу.

На мгновение замерли.

Слова второго тоста вырвались у меня как будто без участия сознания, сами собой:

– За наших женщин!

– Да, – отозвался Николай, остро и понимающе глянув на меня. – Пусть они проживут счастливо и долго.

На этот раз не стали торопиться и разливать по третьей. Вгрызлись в бутерброды. С удивлением я понял, что зверски голоден. Казалось бы, не в эту минуту думать о том, как набить желудок. А всё равно – тело хотело жить, требовало энергии и питательных веществ. И ему всё равно, насколько близка смерть. Наверное, так и бывает – когда смерть рядом, жизнь ощущается более ярко. Проглотили по бутерброду, дружно захрустели луком.

– Хорошо, – выдохнул Деменко, проведя ладонью по гладко выбритому затылку. – Давно так не сидели.

– Почти как на войне, – улыбнулся Николай. – Только дизель не урчит рядом, да вдалеке перестрелки не слышно.

– Скучаешь? – поинтересовался мягко Вадим.

– Там всё проще, – ответил инструктор. Потянулся к бутылке и налил до краёв – точно и надёжно – ещё чуть-чуть, и желтоватые капли потекли бы на клеёнку.

– Третья, – тихо сказал Николай.

Вадим встал. Удивлённо поднялся и я – вроде ж за любовь третий тост пьют, вставать-то зачем.

– За тех, кто ушёл, – так же тихо сказал Деменко.

Не чокаясь, они оба выпили. Их примеру последовал и я.

Посидели минуту в тишине. Я не стал мешать разговорами – видимо, Николаю было кого вспомнить, помянуть. Да и Вадим сидел такой сосредоточенный, как будто у него тоже свой мемориал.

Николай тяжело вздохнул и накапал по чуть-чуть в рюмки. Глянул исподлобья на Вадима и неожиданно улыбнулся:

– Хорошо сидим!

Я отозвался с мрачной усмешкой:

– Пир во время чумы прям.

– И хорошо, – кивнул Вадим. – Если пируем, значит, ещё подёргаемся.

Инструктор ухватил гитару за гриф и протянул психиатру:

– Вад, сыграй что-нибудь, а? – ткнул пальцем в сторону окна. – А то с этой тишиной за окном вообще тошно.

– Можно, – мягко и задумчиво пробормотал Деменко. – Даже есть под настроение…

И без паузы заиграл. Три стандартных дворовых аккорда неожиданно сменились септимой, затем ещё раз по кругу, но четвёртым аккордом на репризе стал ещё более вычурный. Странная мелодия, собравшая в себя капельку востока, туманный жёсткий ритм питерских дворов и что-то совсем незнакомое.

И Вадим негромко запел:

Доктор Ватсон вернулся с афганской войны,

У него два раненья пониже спины,

Гиппократова клятва, ланцет и пинцет,

Он певец просвещённой страны.

Нынче вечером в опере Патти поёт,

Доктор Ватсон у стойки имбирную пьёт,

Доктор Ватсон вернулся с афганской войны,

У него ни детей, ни жены.

Вот уж и вправду пир во время чумы. Только и остаётся песни петь. Я встал из-за стола и выглянул во двор. Ветер катил призрачные жёлто-зелёные волны. Асфальт угадывался еле-еле. Хлорное облако, похоже, достигло пика концентрации. Надеюсь, пронесёт. Знать бы ещё, как там Машка. Посмотрел на телефон – вместо палочек сигнала чернели буквы «нет сети».

Холмс уехал, и некому выйти на бой

Против древнего мрака с козлиной губой.

Доктор Ватсон вернулся с афганской войны —

Он эксперт по делам сатаны.

Тут портовые девки хохочут во мрак,

Пострашнее любых баскервильских собак,

Тут рассадник порока, обитель греха,

Человечья гнилая труха.

Неожиданно гитарный бой поменялся. В аккордах возникли атональные нотки. Да и голос Вадима стал злее. Со злостью, особо чётко печатая слова, Деменко допел последний куплет:

Для того ли в Афгане он кровь проливал

И ребятам глаза закрывал.

Сквозь туман пробивается утренний свет —

Миссис Хадсон вздыхает и чистит ланцет,

Нынче столько работы у этих врачей,

Даже вечером отдыха нет!

Так же резко, как начал, Вадим бросил петь и одним гибким движением встал из-за стола, одновременно протягивая гитару владельцу:

– Держи, зараза, инструмент. Разбередил душу. Давно не играл.

– Давно, – согласился Николай, с удовольствием поглядывая на Вадима. – Хорошая песня. Спасибо. Помнишь, как она мне нравилась?

– Помню, помню, – проворчал Вадим.

– А что за песня? – заинтересовал я. – Ни разу не слышал.

– Слова Марии Галиной, – коротко ответил психиатр.

– А музыка чья? – допытывался я.

Вадим не ответил, ухватившись за бутылку коньяка и разливая спиртное по рюмкам.

– Его музыка, – улыбнулся Николай. – Его. Хорошая песня, хоть и мрачная. Честная.

Мы замолчали, рассматривая отблески коньяка в рюмках. Я искоса поглядывал на Вадима. Тот мрачно смотрел в окно. Николай водил пальцем по скатерти – то ли убирая крошки, то ли что-то рисуя.

Тишина действовала угнетающе. Возникло дурацкое желание уронить вилку, ложку, да хоть рюмку разбить – лишь бы хоть какой-то звук изорвал беззвучие в клочья. Казалось, что даже за стеной, в зале, где собрались беженцы, люди стали тише дышать и прекратили перешёптываться. И только я собрался что-то сказать, чтоб прервать мучительно тягучую паузу, как с улицы донёсся звук.

Странный.

Невозможный.

Противоестественный.

Стук, стук, звяк, стук, звяк…

Звонкий перестук каблучков по асфальту. Как будто сейчас там, в мутном зеленоватом тумане, девушка на высоких шпильках с металлическими набойками спешит домой или на работу, а может, и на свидание.

За стеной кто-то из женщин взвизгнул – тихо, сдавленно.

Накатила волна безотчётного ужаса. Я почувствовал, как по спине пробежали мурашки, а следом за ними холодная капелька пота пересчитала большую часть позвонков.

– Что это? – недоумённо и немного испуганно спросил Вадим.

Я зябко пожал плечами.

– Сейчас там никого быть не может, – просипел тихо психиатр.

Я попробовал ему ответить и понял, что у меня самого сдавило горло. Откашлявшись тихо, я прошептал:

– Может, ветер какую-нибудь железку качает?

– Слишком слабый, – помотал головой Вадим.

Замерли, вслушиваясь в звонкий перестук. Вот девушка чуть споткнулась, задев вскользь каблуком тротуар. Ритм шагов на мгновение изменился, а потом снова стал равномерным.

– Этого. Не может. Быть, – яростно прошептал Вадим. – Там сейчас без костюма химзащиты не пройти и десяти метров. Какие на хер туфли?!

– Тихо, – шикнул Николай. – Слушайте.

Звонкие шаги, похоже, приближались. Во всяком случае, звук становился чуть чётче и громче. За стеной, в зале, снова завозились, кто-то испуганно застонал.

И неожиданно стук каблуков исчез.

Прошли десять секунд, двадцать, минута.

За окном ни звука – даже шелеста листвы не слышно.

Минуты через две я и Николай осторожно выглянули в окно. За стеклом на уровне седьмого-восьмого этажа всё так же катились призрачные, почти незаметные волны хлора. За ними в свете рано включившихся фонарей и закатного солнца проглядывали ветви деревьев. Мостовая смутно виднелась сквозь дымку.

– Похоже, никого, – пробормотал инструктор. – Что ж за дрянь это была?

– Нет её, и хорошо, – пробурчал Вадим, втискиваясь между нами. – И ладненько. И если уже я перепугался до усрачки, представляю, каково другим.

Тут в зале началось шевеление. Кто-то захрипел. Упал и покатился со стеклянным звоном то ли стакан, то ли чашка. Следом за всем этим раздался полувскрик-полувсхлип:

– Выпустите меня! Тут душно! Не могу дышать!

– Стой, дура! – крикнула Марина. – Не смей!

– Откройте окно! Не могу дышать! Воздуха!

Николай кинулся в комнату. Мы с Вадимом вылетели из кухни вслед за ним. Когда мы ворвались в зал, посередине красовалась скульптурная группа из трёх женщин. Худая баба, которая ещё на лестнице создавала нам проблемы со своей подружкой-симулянткой, судя по всему, отловила классический панический приступ. Хватаясь за сердце и натужно завывая, что ей не хватает воздуха, она уверенно двигалась к окну, явно с целью получше проветрить помещение. Пусть на этой высоте концентрация хлора и не такая, как десятью этажами ниже, но тем, у кого слабое сердце и проблемы с бронхами, хватит вполне. Марина, видимо, упав в ходе борьбы, повисла на ноге истерички, не давая ей продвигаться в сторону окна. Но это не очень помогало – при паническом приступе у человека просыпаются поистине титанические силы. Арина пыталась удержать женщину за руку. Сестры даже вдвоём только лишь замедляли продвижение активистки за свежий воздух, но остановить её не могли. Вдруг женщина резко наклонилась в сторону, практически упав на пол, и резко вырвала руку у Арины, оставив в руках у хозяйки квартиры оторванный рукав кофты, а затем изо всех сил лягнула Марину. Девушки полетели в стороны. Истерично завизжав, припадочная прыгнула к подоконнику, ухватилась за оконную ручку…

И рухнула от мощного удара в затылок.

Николай плавно отвел руку, затем приложил палец к шее, прислушался и удовлетворённо кивнул:

– Жить будет.

Ухватил истеричку за ногу и неторопливо потащил вглубь комнату, не особо заботясь о сохранности тела, бросил под стенку. Стремительно подошёл к жене:

– Ты как, Маришка?

– Всё нормально, Коль, – женщина устало оперлась на мужа. – Спасибо. Мы… сами не ожидали, когда…

– Такое бывает, – успокаивающе проговорил Деменко. – Панический приступ не угадаешь. Клаустрофобия часто таится до последнего – и активируется в кризисные моменты. Чтобы неожиданно выскочить и создать окружающим кучу проблем.

– Не умничай, а? – буркнул я.

Вернулись на кухню, предупредив женщин, чтобы сразу же звали нас, если начнётся очередной цирковой номер. Я мрачно глянул на прочих беженцев, которые испуганно жались по углам и мягким предметам мебели, предупредил, что в дальнейшем желательно всем участвовать во вразумлении, а не сидеть как скифские бабы. А иначе всем будет плохо – проветривание обеспечит хлором каждого по отдельности и всех вместе. Дождавшись утвердительных кивков, я вернулся вслед за мужиками на кухню.

Попробовал дозвониться Машке – всё тот же результат. Связи нет. Сеть отсутствует в принципе.

Где-то через полчаса неспешной беседы под коньяк я решился задать вопрос:

– Вадим, скажи… прости за дурной вопрос… есть у тебя какой-то грех… ну из смертных…

– Нежданно, – жуя бутерброд, заметил Вадим. – А зачем тебе?

– Так, интересно. У меня вот, предположим, есть.

– Ум? – промычал Вадим, проглатывая кусок.

– Машке изменял, – выбрал я наименее болезненное для совести воспоминание. – Блуд, как бы.

– Ну да, – согласился психиатр. – Вот только не блуд. Если не ошибаюсь, его ещё веке в шестом отменили. Прелюбодеяние. Если так, то и я грешен не менее. Как и любой мужик на Земле. А к чему вопрос?

– Да так, – неопределённо ответил я. – Рассказали мне одну теорию. Размышляю.

– А, – кивнул Деменко. – Теорий сейчас много. В смутные времена во что только не верят.

– У меня есть, – нарушил своё молчание Николай.

– Что есть? – вначале не понял я.

– Грех. Смертный, – объяснил Николай, налил себе рюмку до краёв и жадно выпил.

– Глупости, – резко прервал его Деменко. – Коля, не гони. Нет там твоей вины.

– Есть! – резко ответил инструктор. – Послал бы в жопу мудаков московских, ребята бы живы остались.

– Не ты ведь их убил, – возразил Вадим.

– Я послушался приказа и не применил тяжёлое вооружение. Сравняли бы с землёй тот лядский нефтеперегонный завод – ни один бы дух не ушёл. А там бы и зачистили потихоньку. Вместо этого ребята пошли с автоматами на пулемётные гнёзда, да ещё и с запретом гранаты использовать. Суки… какие же они всё-таки суки… за свои кошельки толстые столичные уроды столько ребят в Грозном положили.

Николай уронил голову на руки и, всхлипнув, замолчал.

Деменко разлил остатки коньяка уже из второй бутылки:

– Коль, давай ещё по одной, и иди отдыхать. Мы с Иваном присмотрим за толпою. Хорошо?

– Договорились, – глухо ответил инструктор. – Вадим, ты ж меня понимаешь?

– Да, брат, понимаю, – мрачно сказал Деменко и посмотрел на меня. – Ив, у всех грехи есть. Страшные. Тёмные. И твоя беготня по бабам – это мелочь. Не выпячивай её, прошу. Херня всё это.

– Не буду, – стушевался я. Внезапно остро почувствовал, насколько мелкие мои переживания по сравнению с теми же мучениями Коли. Что испытал я в жизни – и что прошёл он. Можно ли сравнивать? И тут я лезу со своими вопросами и сомнениями. Да пошло оно всё!

Николай ушёл в спальню. Мы с Вадимом молча просидели ещё часа два. Говорить не хотелось. Иногда то я, то Вадим подходили к окну и выглядывали наружу. Где-то раз в полчаса я набирал Машу. Сеть то оживала на несколько секунд, то снова впадала в кому. Даже интересно, что происходило со связью – или накрылись несколько базовых станций, или просто тысячи звонков перегрузили сеть. Если что-то с серверами в самом дата-центре провайдера сотовой связи, то ещё долго не будет возможности связаться. Пока специалисты не доберутся до спятившей электроники и не вернут всё в нормальное состояние. Если, конечно, кто-то ещё остался в живых из обслуживающего персонала.

Облачность полностью разошлась – ни одной тучки в зените. И было немного странно наблюдать чистое небо со звёздами, а в противовес ему – полупрозрачную муть, плывущую на пару этажей ниже. Разве что плотность дымки стала намного меньше – уже можно было разобрать силуэты тел, лежащих на асфальте в неестественных позах.

Почти в самом зените быстро летела очень яркая звёздочка – намного быстрее, чем движение планет, почти на уровне скорости самолёта, только без красных искорок сигнальных маяков.

Вадим безмолвно стоял рядом со мной. Разговаривать не хотелось. Не потому, что не было тем для разговора. А просто не хотелось нарушать тишину и странное спокойствие, накатившее, видимо, не только на меня, но и на психиатра. То ли так на нас коньяк подействовал, то ли просто нервы сдали после столь весёлого вечера.

Вадим первым нарушил молчание:

– Глянь-ка, – кивнул на яркую звезду. – А все боялись, что на нас упадёт. Как обычно, сеть распространения информации ОБС дала сбой.

– Что упадёт? – не понял я.

– Международная станция, – мрачно ответил Вадим. – А что это, по-твоему, летит так весело и ярко?

– Думаешь, она?

– Уверен. Больше нечему – такому яркому, да с такой скоростью.

– Плохой знак.

– Ага, – Вадим провёл пальцем по стеклу, дохнул и дочертил перпендикулярную полоску. – Вот такой вот крестик на привычном мире и получается. Всё сыпется, всё падает.

– Хм, – тут я заметил нечто странное почти на горизонте. – Вадим, видишь полосы?

Далеко-далеко, совсем чуть-чуть выше силуэтов домов в небе величаво проплывали светящиеся зелёные и розовые ленты.

– Вижу, – недоумённо ответил Деменко. – Даже не знаю, что это. Но меня не радует эта иллюминация.

– Да меня тоже, – угрюмо ответил я. – Что-то в последнее время, что ни случается, всё предвещает задницу.

Стук, стук, звяк…

Вновь возник тот самый, пробирающий до глубины души, звук каблучков на улице.

– Снова, блин, – свистящим шёпотом сказал Вадим.

Мы, не сговариваясь, осторожно встали на цыпочки и выглянули как можно дальше сквозь хрупкую защиту стекла. Уже можно было разглядеть, что творится на дороге и во дворе. С пятнадцатого этажа плохо различались детали в полутьме. Но под самими фонарями уже можно было разглядеть, что там происходит. Звук опять начал нарастать, вызывая внутри инстинктивное желание забиться в угол, только чтобы неведомое не заметило, прошло мимо.

– Иван, глянь, – Деменко указал на зыбкое свечение, выбивающееся из кустов чуть в стороне от подъезда. Рядом с бордюром лежала женщина в светлом строгом костюме, одна нога всё ещё оставалась обутой, а вторая вывернулась босой пяткой наружу. Рядом лежала белая туфелька. Удивительно, но я с такой высоты увидел всё чётко-чётко в ярком свете стоящего рядом уличного фонаря.

И оттуда, где пряталась кисть руки, из-под низких ветвей кустарника ритмично, в такт стуку каблучков вспыхивало синевато-белое сияние.

– М-мать, – Вадим облегчённо засмеялся. – Это же просто звонок мобильного. А я перепугался! Пойду женщин успокою.

И я остался на кухне один. Глянул с высоты на мерцающее сияние в кустах. И настойчиво стал названивать Машке.

Молчание в телефоне.

Ещё одна попытка.

Длинный гудок. Сорвалось.

И ещё раз.

Короткие гудки.

Снова. Снова. Снова.

Если работает тот телефон, должен работать и мой. Или там симка другого оператора? В любом случае мне нужно знать, как там Машка, жива ли она. Сейчас это самое важное – всё остальное мелочь. Прав отец. Как всегда, прав.

Не знаю, на какой попытке телефон отозвался длинными гудками.

Я замер.

Молясь, упрашивая, матерясь.

Надеясь, что гудки прервутся голосом, а не тишиной.

Глава 10

Пафосные аккорды имперского марша отзывались головной болью. Лорд Вейдер нависал, глядя сверху вниз, – впрочем, учитывая мой рост, по-другому бы и не вышло.

– То be, or not to be: that is the question, – заявил он, уставив на меня указательный палец.

Я пожала плечами:

– Whether ‘tis nobler in the mind to suffer…

Сейчас уже и не вспомнить, зачем я в незапамятные времена выучила этот монолог – причём именно на английском. А зачем Ив когда-то вызубрил клятву Гиппократа на латыни? Производить впечатление недюжинной эрудицией, для чего же ещё. Воистину, тщеславие – любимейший из грехов.

– The slings and arrows of outrageous fortune.

С девушками у Ива срабатывало безотказно, но вряд ли Вейдер интересуется симпатичными судмедэкспертами. Так что вся надежда на хорошую память.

– Or to take arms against a sea of troubles[31]… – я сбилась. Забыла, чтоб его. Что-то там было про «То die: to sleep[32]…» – но это дальше, а до того?

Бейдер чуть качнулся вперёд, я запаниковала.

– And… well[33]… – а, чёрт с ним! – Сразить их противоборством. Умереть – уснуть и только, и…

– Незачёт, – перебил тёмный лорд на чистейшем русском. Невидимые пальцы сомкнулись на горле, в глазах заплясали мушки, и я осела на пол, отчаянно пытаясь протащить воздух в лёгкие. Какой идиот первым придумал, что смерть от удушья легка и приятна? Сколько там времени проходит от начала до потери сознания – несколько минут? Вечность? Потом и этой мысли не осталось – только всепоглощающий страх.

– And by opposing end them, – сказал Вейдер, отпуская захват.

Я закашлялась, попыталась что-то каркнуть…

– То die: to sleep; No more[34], – отчеканил он. Горло снова сдавило, я бессмысленно рванула ворот…

И пришла в себя. Рядом истерически заливался мобильник. Сменила мелодию на свою шею, это ж надо такой красивый кошмар получить! Ив.

– Да.

Голоса не было. Сипение, которому бы позавидовал Вейдер, голосом назвать трудно – это точно.

– Маша? Кто это?

Говорить больно, дышать… Воздух словно превратился в наждак. Я зашлась в кашле – теперь уже в реальности.

– Кто это? – муж почти кричал. – Машка, ты?

– Я.

– Что с голосом?

Угадай с трёх раз, блин. Что будет с голосом при остром токсическом ларинготрахеите?

– Всё, Маш, понял. Ты жива – с остальным разберёмся. Давай по смс.

Я кивнула, как будто муж мог меня видеть, отключила связь.

«Где ты?» – пиликнул телефон.

«Всё там же».

«У нас облако, кажется, сдуло. У тебя?»

А чёрт его знает. Запаха я не чувствовала – но это не говорило ровно ни о чём. Я могла просто «принюхаться» – или рецепторы сдохли вместе со слизистой.

«Не знаю, погоди, с крыши посмотрю».

Кашляя и чертыхаясь на чём свет стоит, я выбралась через слуховое окно, глянула поверх крыш. Смотреть вниз не хотелось совершенно. Солнце ещё не слишком высоко, и в глубине двора полумрак – но всё равно приятного мало.

«Облака не видно, какая концентрация – хз».

Снимать намордник и проверять, сразу окочурюсь или сперва подрыгаюсь, не хотелось. Я плеснула на повязку остатки жидкости из бутылки. Когда по радио сказали об аварии, под рукой из всех возможных антидотов оказалась только кальцинированная сода из арсенала уборщицы. С кожей лица придётся проститься – но это лучше, чем навсегда распрощаться с лёгкими. Впрочем, одно другому не помешает…

«Что-то изменится – дай знать. Я тоже отпишусь, если что».

«ОК».

Я растянулась на крыше, уставившись в небо, пыльные стены чердака успели осточертеть – неудивительно, за прошедшие почти сутки. Голода я не ощущала, а вот пить хотелось безумно. Когда радио вдруг разразилось сигналом тревоги, времени на то, чтобы запастись водой и продуктами, не было. Хорошо хоть посетителей в морге оказалось не много. Кто-то, похоже, решил, что мёртвые подождут, а вот живым необходимо высказать своё, разумеется, ценное мнение на стихийном митинге. Другие, судя по всему, решили, что когда город бурлит, лучше всего запереться дома и не высовывать нос на улицу до тех пор, пока та снова не станет безопасной. Будь я поумнее, поступила бы так же. И когда бабахнула ёмкость с хлором, или что там случилось на самом деле – закрыла бы дома пластиковые окна и двойные двери, заткнула вентиляцию и в ус не дула. Судя по тому, что я помнила с «военки», наш дом в зону заражения попадал, но далеко не в эпицентр, да и восьмой этаж есть восьмой этаж. А так… Успела дать столпившимся во дворе людям ветошь, приказала быстро намочить – благо, воды в секционном зале хоть залейся, – закрыть рот и нос и двигаться перпендикулярно направлению ветра. Повторять несколько раз и следить, насколько точно выполнили указания, не стала. Не до того, да и не нанималась я в пастыри. Успела прихватить из каморки уборщицы пластиковую полторашку с пригоршней кальцинированной соды, заполнив её водой, сунуть в сумку уличную одежду – на то, чтобы переодеться, времени уже не оставалось, – положить туда же пистолет из ящика стола и взять оттуда же защитные очки. Не герметичные, но всё лучше, чем ничего. То, что покидать зону заражения надо спокойным шагом, а не улепётывать, точно зайцу, я вспомнила, только когда перестало хватать воздуха. Мокрая ткань едва-едва позволяла дышать, а уж на бегу… Пришлось остановиться. Вокруг мельтешили люди, запах сквозь маску не ощущался, дымки не было, и я рискнула сдёрнуть намордник, чтобы отдышаться. Расплата оказалась мгновенной – острый, удушающий запах хлора, выкрутивший лёгкие кашель. Я прижала ткань к лицу, кое-как отдышалась – кашель вроде бы отступил, – и пошла прочь так быстро, насколько позволяло дыхание. Вокруг по-прежнему бестолково метались люди, дорогу заполнила бесконечная пробка – и откуда только в этом районе взялось столько машин в разгар рабочего дня. Какой-то умник на полной скорости вырулил на тротуар, и я едва успела выскочить из-под колес. Кто-то, похоже, оказался не таким шустрым, но никто даже не оглянулся. Я тоже не стала. Мерзко. Стыдно. Но не смогла себя заставить остановиться. Кто-то уже сползал на асфальт, паника вокруг сводила с ума. И на то, чтобы не завизжать и не броситься прочь, не разбирая дороги, уходили все силы. Наконец, деревянные дома вокруг закончились, выросли пятиэтажки. По земле тянулся желтоватый дымок, глаза пощипывало, и было очевидно – дойти до края облака я не успею, для этого нужен час хорошего бега или два часа идти в приличном темпе. Оставалось только попытаться забраться повыше.

Найти подъезд без домофона оказалось той ещё задачкой. Внутри он выглядел как любой подъезд без домофона – исписанные стены, выбитые стекла, пятна от мочи на полу, – но сейчас мне было не до брезгливости. Выше… ещё выше. Говорят, когда строились хрущобы, экономили на всём – а уж лифты и вовсе посчитали ненужным излишеством. Врачи постановили, что пять этажей – это максимум, который человек может регулярно преодолевать без вреда для здоровья. Честное слово, сейчас я готова была залезть на своих двоих хоть на вершину Эмпайр Стейт Билдинг, если бы таковой оказался поблизости.

На площадке последнего этажа обнаружилась лестница на чердак, крышку люка удерживал амбарный замок. Я взобралась на пару ступенек и примерилась к проушине. Будь в подъезде какая-никакая герметичность, я бы предпочла отсидеться внутри, но свист ветра в разбитых стеклах вариантов не оставлял. Чем выше, тем лучше. Я вытряхнула патроны из барабана револьвера и со всей дури саданула рукояткой по петлям замка. Грохот, срезонировав от стен, пошёл гулять по подъезду. Ну и чёрт с ним, главное, что замок, кажется, поддаётся. Ещё раз…

– Ты что это, сука делаешь? – из открывшейся двери на меня смотрела небритая морда. Перегар чувствовался даже сквозь маску.

– Дверь закрой, – ответила я. – Окна тоже. Проёмы завешиваешь мокрыми простынями, под дверь – таз с водой. Всё понял?

– Я те… щас… навешаю… – мужик шагнул в дверной проём. Замер, уставившись в тёмный канал ствола пистолета.

– Дверь закрой, – повторила я. – Если жить хочешь.

Это я знаю, что патронов в барабане нет. А ему знать не обязательно. Попробует не поверить – двину тем же пистолетом промеж глаз, шестьсот граммов железа по переносице утихомирят кого угодно.

Отогнала паскудную мыслишку: в квартире с водой и какой-никакой жратвой было бы всяко удобней, а без этого небритого типа мир определённо станет лучше. Хлопнула дверь. Ещё пара ударов рукояткой добили замок, и я выбралась наверх. Что-то частенько в последнее время приходится лазить по чердакам и бояться. Хорошо хоть, в этот раз Студента рядом нет. Парень так и не позвонил – оно и к лучшему. Возись тут с ним, дитятком неразумным. Одной хотя бы не приходится тратить силы на показное спокойствие. Да, страшно. Практически до мокрых штанов. И что?

Пара смс-ок мужу, потом газ добрался и до чердака, так что пришлось закрыть глаза и ждать, когда всё это кончится. Или кончусь я. Потом я всё же уснула – и проснулась уже от звонка.

Вопрос на миллион баксов: тот кошмар – это сон или галлюцинации? Разница принципиальна. Если я просто отключилась – а попробуй не отключиться, лёжа с закрытыми глазами, бесконечно ожидая незнамо чего, – одно дело. Совсем другое – если я хватанула слишком много хлора. А в том, что я его таки хватанула, сомневаться не приходится. Тогда удушье случилось на самом деле, следом – кратковременная потеря сознания. Может, и с галлюцинациями, отчего нет? Потом восстановление дыхания, как сейчас, светлый промежуток до суток – и отёк лёгких. Прогноз неблагоприятный даже в условиях ИВЛ[35]. Весёленькая перспектива, ничего не скажешь. Воистину многие знания – много печали, не изучи я в своё время военную токсикологию, сидела бы сейчас и радовалась тому, что жива. Впрочем, не изучай я в своё время токсикологию… Ив как-то рассказывал: понял, что не зря потратил две недели на «военку» – его, вернувшегося в институт после армии, перспектива загреметь туда сразу после окончания учёбы не пугал, – после того, как пришлось вытаскивать практически с того света бомжа. Бедолага решил вывести вшей, облившись дихлофосом. Результат оказался закономерен – а «Скорую» вызвали товарищи по теплотрассе. Я, правда, от всей души надеялась, что никогда в жизни не доведётся вспоминать первую помощь при отравлении боевыми ОВ[36]. Зря. Не Vi-газы, прославленные Голливудом, конечно, но тоже ничего хорошего. Кстати, сколько мне ещё тут торчать? Еды нет, воды тоже – не считать же водой раствор каустической соды – скоро станет совсем невесело и без размышлений о возможной скорой кончине.

Откуда-то сверху спланировал голубь, уселся на ограждении крыши. Я с любопытством уставилась на него – вот и лабораторная крыска пожаловала. Говорят, когда-то в шахтах держали клетки с канарейками – маленькие птички реагировали на снижения количества кислорода куда раньше, чем люди начинали чувствовать недомогание. За неимением канарейки сойдёт и голубь. Ну?

Голубь, нахохлившись, таращился в пространство и подавать какие-либо очевидные признаки нормального (или ненормального) самочувствия не собирался. Навскидку увидеть, насколько ровное дыхание у такого тельца, – задачка для экстрасенса, от идеи поймать и прощупать пульс я отказалась после полутора секунд размышлений. Ещё не хватало сверзиться с крыши – у меня-то крыльев нет.

Голубь сидел. Молча и неподвижно. Я сидела не менее неподвижно и смотрела на него. Как себя ведут почувствовавшие недомогание птицы – падают? Дурдом, честное слово. Готова поспорить, не было бы у меня высшего медицинского образования – не придумывала бы сейчас идиотские вопросы. Раз не падает – значит, живой, и незачем создавать проблемы на ровном месте.

Я поёрзала затёкшей задницей по крыше, плюнув, выпрямилась. Голубь сорвался с насеста и спланировал вниз. Так, значит, здесь дышать можно, а дальше? Я осторожно подобралась к краю, вцепилась в ограждение. Кашель, как всегда, одолел совсем не вовремя, птица исчезла из поля зрения. Наконец, отдышавшись, я обвела взглядом двор, стараясь не видеть человеческих тел. Голубь вприпрыжку подошел к буханке, выпавшей из старушечьей авоськи, и начал клевать. Я ждала. Голубь насыщался. Через невесть какое время откуда-то с неба спустилась ещё стайка, налетела на хлеб, толкаясь и ругаясь по-своему. Всё как у людей. Я стащила с лица ветошь, попыталась принюхаться. Ничего. Ни запаха хлора, ни ощущения свежего воздуха. Какое-то время придётся пожить без обоняния, если вообще имеет смысл говорить о «пожить». Что ж, довольно скоро будет видно, а пока я не собиралась паниковать из-за того, что всё равно не смогу изменить. Страшно, чего уж там – и очень хочется надеяться, что пронесёт. Но портить последние – если они и в самом деле последние – часы жизни истерикой просто глупо. Я достала телефон.

«Внизу, похоже, можно дышать. У тебя как?»

«Пока не знаю. Ты не на себе проверяла?»

«Нет. Там голуби».

«Оливковую ветвь не принесли?»

Чёрт, жаль, что не голос. Хотела бы я сейчас услышать его смешок, и чтобы муж знал, а не догадывался, что я улыбаюсь. Смайлик – не то. Совсем не то.

«Я что, похожа на праведного старца? Спускаюсь, надоело на крыше штаны просиживать».

«Хорошо. Сейчас приеду».

«Уверен, что у тебя чисто?»

«Должно быть. На мусорных контейнерах воробьи сидят. Жди меня».

«Осторожней, в машине может сохраниться опасная концентрация».

«Не дурак. В подъезде тоже, имей в виду».

«Помню. Лови адрес».

«ОК. Сейчас буду».

Я спустилась вниз, старательно задерживая дыхание и кое-как контролируя кашель. Сложилась, едва оказавшись на свежем воздухе. Продышавшись, огляделась.

Мир выцвел. Вместо солнечного, почти летнего дня вокруг простиралось нечто, смахивающее на выгоревшие кадры старой пленки. Сухая жёлтая трава, словно только-только показавшаяся из-под снега. Вялые буро-зелёные листья. Линялые стены домов. Ветер прошёлся по деревьям, зашуршал сухими листьями, затих, словно испугавшись сам. И только голуби, хлопая крыльями, толкались вокруг буханки хлеба. Я отвела взгляд от неподвижных глаз лежавшей на земле старухи и зашагала к дороге. Встречу мужа на улице, чтобы ему по дворам не плутать, – здешние пятиэтажки все одинаковые, а большая улица одна.

Несколько остановившихся машин – внутрь я не заглядывала. Стая бродячих собак, лежащих на земле с раскрытыми пастями. Открытая дверь ларька на остановке – продавщица, молодая девчонка с выжженными перекисью волосами, выйти успела, а убежать нет. Я отодвинула тело, шагнула внутрь ларька. Чтобы найти среди разнообразного спиртного пару бутылок минералки, пришлось повозиться. Я оставила на столе купюру – бессмысленно и глупо, но чувствовать себя мародёром не хотелось, – уселась на лавочке. Запоздало вспомнила, что соваться в замкнутые помещения не стоит. Что-то в последнее время я только задним умом и крепка, то ли устала сверх меры, то ли старею…

Полторашка ушла за один присест – пересушенные слизистые требовали влаги, наплевав на объёмы желудка. Ветер встрепал волосы, я откинула с глаз прядь, ругнулась – шевелюра на ощупь напоминала солому. Вторую бутылку я просто вылила себе на голову, подставляя лицо под струю воды.

– Маруська, ты чего делаешь?

Я стряхнула капли с лица, открыла глаза. Совсем не услышала, как он подъехал.

– Провожу дегазацию, – каркнула я. – И дезактивацию…

– Дезактивация – это про другое, – сказал Ив. Присел напротив – глаза в глаза – отвёл с моего лица прилипшую прядь.

– Херово?

Я кивнула. Муж вздохнул, коротко обнял.

– Поехали. И молчи, пожалуйста, связки побереги.

Я кивнула, в свою очередь разглядывая его. Смурной, осунувшийся, под глазом свежий багровый синяк, как раз симметричный поставленному мной. Какой левша приложил? Я осторожно дотронулась до его лица.

– Голая баба постаралась, – буркнул Ив, отводя мою руку. – Самому смешно.

Я подняла бровь.

– Самое обидное, что я ни сном, ни духом. Просто под горячую руку попал.

Я улыбнулась.

– Да правда!

Я кивнула.

Ив протянул руку, помогая подняться. Повторил.

– Поехали. Хотя погоди. Раздевайся.

Ах, да… Вряд ли хлопчатобумажный костюм впитал из воздуха столько хлора, чтобы создать в салоне опасную концентрацию, но проверять не хотелось.

Протянула ему сумку с вещами – пусть обнюхает, если всё нормально, переоденусь. Нет – придётся ехать так. Не то чтобы меня сильно беспокоила собственная голая задница, но в штанах как-то гигиеничней.

– Нормально, – сказал Ив.

Даже если кто-то и успел увидеть импровизированный стриптиз, мне на это было наплевать.

– Сознание теряла?

Я пожала плечами.

– А кто знает?

– Так…

– Сказал же – молчи, если не хочешь совсем без голоса остаться. Немая женщина, может, и счастье во плоти, но мне такого счастья даром не надо. Телефон тебе на что?

Я хмыкнула и открыла окно набора СМС.

– Понял, – сказал муж, глянув на экран. – Значит, будем исходить из худшего.

Готова поспорить, он тоже сейчас просчитывает варианты, от лёгкой степени ларингита до токсического отёка лёгких.

«Гроб мастерить?»

– Типун тебе… Машка, не цепляйся к словам. На худшее из того, с чем можно справиться в условиях больницы. Поехали.

«К вашим нельзя».

– Знаю, Маш, не дурак.

От больницы до того завода – полтора километра. Я припомнила лекции по ГО и ЧС. Значит, сперва одномоментный выброс при взрыве, потом вторичное облако, вызванное испарением разлившегося по земле жидкого хлора. Я, похоже, угодила под вторичное, а те, кто оказался в первичном очаге, возможно, не успели даже понять, что произошло.

– Пытался им позвонить – тишина, – сказал муж.

Я легко провела ладонью по его плечу – поняла, сочувствую, ты не один. Муж кивнул, уставился на дорогу.

Я запоздало поняла, что когда облако легло на город, Ив явно был где угодно, только не в больнице, иначе сейчас я оказалась бы молодой красивой вдовой. Запоздалый страх перехватил дыхание, прошёлся холодком вдоль позвоночника. Захотелось вцепиться в Ива и не отпускать. Живой. Зараза этакая, живой… Я заставила себя расслабиться: хватать за руки ведущего машину человека – не лучшая идея.

«Ты был не на работе».

– Машка, нашла время ревновать!

– Да иди ты в задницу! – не выдержала я. Вот ведь, стоит от души порадоваться и спросить, каким чудом он жив, – и на тебе, всё испортил. Кашель накрыл как раз вовремя, чтобы скрыть навернувшиеся слёзы.

– Только после вас.

Я откинулась на подголовник, закрыв глаза, всем видом давая понять, что продолжать разговор не намерена. К тому же отличный повод не смотреть по сторонам. Да, трупы сами по себе давно не вызывают у меня никаких эмоций, но когда они валяются тут и там в живописном беспорядке – что-то явно не соответствует обычному положению дел.

– Токсикологию закрыли, суки, – проворчал муж. – Оптимизаторы недоделанные, экономисты, чтоб их…

«Их всё равно можно было переименовывать в вытрезвитель. Только вывеску сменить оставалось».

– Правильно, зато теперь все терапевтические приёмники алкашами заполнены. И куда тебя везти – ума не приложу. Что у нас там под выхлоп не попало?

«Третья, пятая и партлечебница».

– Партлечебницу в задницу. Там никогда приличной реанимации не было – контингент не тот. Третья.

Я пожала плечами. Третья – так третья. Всё равно не упомню сейчас, где работает последний спец из «оптимизированного», не так давно единственного на весь город токсикологического отделения. Двое молодых и бессемейных сразу в Москву подались, заведующий через месяц от инфаркта ушёл – не выдержал. Он ведь то отделение с нуля собирал, докторов, аппаратуру, методики… Всё прахом.

А ведь в уцелевших больницах сейчас, наверняка, дурдом. Туда всех выживших повезут. И… стоп. Судя по тому, что трупов на улицах больше не было, мы либо выехали из заражённого района, либо концентрация тут была неопасной. Тогда какого рожна? Где кордоны, отделяющие поражённые области от остальных? Где развёрнутые палатки первого этапа медпомощи? Где вообще МЧС и армия?

А впрочем, чего я хочу? В тот день, если не считать детей, больше всего досталось именно помогающим службам, вспомнить хоть, как скоропомощники и менты жаловались. Так почему бы и не МЧС-ники. А если добавить к этому вынесенную мэрию, в которой не только болтуны-депутаты сидели, а ещё большинство министерств… Можно сколько угодно проклинать чинуш, но, как ни крути, централизованное руководство висит именно на них, а организация без головы недееспособна. Может, в мелких частных лавочках и не так, но любая крупная структура, что государственная, что корпорация, без управления мигом скатывается в хаос. Что ж, примем за данность: рассчитывать придётся только на самих себя. Повезёт прорваться в больницу – хорошо, не повезёт… думать об этом не хотелось.

Людей и машин на улицах становилось всё больше.

– И откуда только успели повылезать, – проворчал Ив, сворачивая на тротуар. Старенький «газик» с красными крестами въехал в освободившееся пространство и встал – желающих пропустить «Скорую» больше не нашлось, несмотря на сирену. Надо же, какие-то подстанции ещё работают…

«Поехали домой, а?»

При одной мысли о том, какая толпа собралась у приёмного покоя, становилось дурно. Какая, в конце концов, разница, прихватит меня дома или где-то посредине бесконечной очереди?

– Не дури.

Ив припарковался во дворе, уже заполненном автомобилями, коротко пиликнула сигнализация. Ухватил моё запястье.

– Пойдём.

Пришлось тащиться следом. Знакомые у него там, что ли? А даже если и знакомые – толку-то. Если аппарат ИВЛ занят – значит, он просто занят, и ничего тут не попишешь. Можно накормить семью хлебами толпу страждущих, но материализовать из ничего достаточное количество довольно сложной аппаратуры… Наверное, в разгар развёрнутого отёка лёгких я не буду возражать, если кого-то снимут с аппарата ради моей драгоценной жизни, но ведь не снимут, вот в чём проблема. Что бы там ни писали газетёнки про врачей-убийц, ни один врач сознательно не причинит вреда больному. Ошибки – да, сколько угодно, все люди ошибаются, кто чаще, кто реже. Халатность – да запросто, врачи в больницах не с Марса берутся и не в монастырях подвижниками воспитываются, так что процент разгильдяев среди них такой же, как в среднем по популяции. Но сознательно угробить пациента – для этого надо быть полным и окончательным выродком. Вроде недоброй памяти доктора Менгеле.

Мы прошли мимо дверей поликлиники, свернули за ограду больничного комплекса.

Люди. Много людей. Плотная толпа у входа в приёмный покой терапии. Чуть пожиже у дверей хирургического здания.

«Поехали домой».

Ив негромко матюкнулся, доставая телефон. Глянул на экран и выматерился уже в голос. Сети не было.

– Машка, твой ловит?

Я покачала головой.

– Придётся прорываться, – сказал Ив и свернул в сторону пищеблока. Я хмыкнула – порой мужа посещают гениальные идеи. Комплекс строился по относительно новому проекту все здания соединены под землёй. Пройти в стационар – пройдём, а дальше видно будет. Это «а там видно будет», признаться, уже порядком поднадоело, но других вариантов не было вообще. Главное, чтобы наш манёвр не заметили остальные страждущие.

Кто-то из сотрудников пищеблока крикнул нам вслед – что именно, я не расслышала. Ив настойчиво тащил вперёд, и приходилось семенить за ним едва ли не бегом, изо всех сил стараясь не споткнуться. Лестница, бетонный коридор с тусклой лампочкой где-то впереди. По старой памяти даже показалось, что запахло плесенью, – но запахов я по-прежнему не ощущала. Я дёрнула мужа за руку – помедленней, дышать тяжело. Он понял, сбавив шаг. За деревянной крашеной дверью снова стало светло. Ив огляделся, явно прикидывая направление, и пошёл в сторону, противоположную приёмному покою.

Административный этаж оказался забит под завязку, но муж не остановился. Лавируя между людьми, он дотащил меня до приёмной главврача и открыл дверь, не обращая внимания на крики за спиной. Отодвинул плечом секретаршу, ладно, хоть не рявкнул на девчонку, честно пытавшуюся делать свою работу, и валился в кабинет.

– Вон! – раздалось из-за стола.

– Дядя Сева, не буянь, – ответил Ив, закрывая дверь. – Всё понимаю, но деваться некуда.

– Корнилов-младшенький, значит, вспомнить старика решил, – усмехнулся главный. – Ну что ж, садись… и вы, мадам. Все вы друзей отца вспоминаете, когда задницу припечёт. Что у тебя?

– Жена. То же, что и со всеми.

– Могу распорядиться, чтобы осмотрели без очереди. Госпитализировать не могу. Некуда.

– Осмотреть я и сам в состоянии. И даже пролечить. А вот подышать вместо неё – нет.

– Корнилов, где я тебе свободный ИВЛ возьму? Мне не веришь – давай зав. реанимацией позову.

– В течение двадцати четырёх часов может освободиться.

– Ваня, ты сам понимаешь, о чём просишь? Я должен приказать снять кого-то с аппарата, чтобы твою жену положить? Помнится, когда у тебя отец умирал, не больно-то ты о его здоровье волновался. А из-за бабы, значит, совсем мозги потерял?

Я открыла было рот, почувствовала, как рука Ива жёстко сжала запястье, и предпочла заткнуться.

– Не кипятись, дядя Сева, – сказал муж. – Во-первых, не снять – пациент может сам уйти. Во-вторых, дойдёт дело до ИВЛ или нет – непонятно, но, если что, хоть возможность будет на аппарат посадить. Дома и того нет.

– Не могу. Коридоры уже все забиты. И сотрудники, кто после того дня жив остался, с ног сбились. У тебя тогда многие умерли?

– В отделении – никого.

– Повезло тебе, значит. У меня по больнице шесть человек – и все врачи от бога. Оставшиеся дыры затыкают, как могут, но… А сейчас – сам видишь, что творится.

Муж вздохнул.

– Хорошо. Ну хоть ларингоскоп и трубку интубационную выдели. Мешок Амбу я сам найду.

Ив умеет интубировать? Неожиданно… хотя, да, «Скорая»… Но всё равно – дохлый номер. Жест отчаяния, не иначе. Сколько один человек может продержаться, работая с мешком Амбу? Час? Два? Руки-то не железные.

– Корнилов, ты издеваешься? Самим не хватает, те, что есть, – старьё чиненое-перечиненное. А то не знаешь, сколько денег на снабжение выделяют…

– Дядя Сева, я ж у тебя не чуда прошу. Ларингоскоп и трубку. Пожалуйста, век должен буду.

– Ты не понял, что ли? Сопляк, своими выкрутасами отца в гроб вогнал, теперь тут решил повыкаблучиваться?

– Хватит! – просипела я. – Иван, перестань унижаться, пошли отсюда. А вам, господин, – я припомнила табличку на двери, – Симаков, могу пообещать, что когда вам понадобятся мои услуги – окажу их качественно и вне очереди. Я не злопамятна. И даже буду жива, ради такого-то дела.

Дёрнула мужа за рукав.

– Пойдём.

– А вы, мадам, позвольте поинтересоваться, кем подвизаетесь?

– Она патанатом, – ухмыльнулся Ив, приоткрывая передо мной дверь. – Вскроет в лучшем виде.

Снисходить до того, чтобы объяснять разницу между патаном и судебным медиком, я не стала.

– Ну что, в пятую? – спросил Ив, едва мы оказались на улице.

Я покачала головой.

«Там то же самое. И в партлечебнице. Бесполезно».

Господи, как же я устала от всего этого… Додумать я не успела, в который раз закашлялась, свернувшись в три погибели, а когда выпрямилась, Ив, чертыхаясь, доставал из кармана пиликающий брелок сигнализации.

– Беги, – выдохнула я. – Может, успеешь.

– А ты?

– Догоню. Давай, ничего со мной не случится.

Муж кивнул и рванул за ограду.

Когда я добралась до двора, где мы оставили «Гольф», Ив сидел на поребрике, уронив голову на руки. Я опустилась рядом, прислонилась к плечу Муж обнял одной рукой, так и не выпуская уже бесполезного брелока с ключами. Не знаю, сколько времени мы просидели так.

– Я хотел в ЦРБ какую-нибудь прорваться, – сказал наконец Ив. – Подальше от города. Теперь всё… Прости, Маруська…

– Ничего не всё, – не дождутся. Выживу, назло им всем.

Кому «им», правду говоря, мне было неведомо, но это не имело значения. Как бы ни хотелось сдаться. Именно потому, что очень хотелось. Лечь, свернуться клубочком прямо на тротуаре и сдохнуть. Но – не дождутся. Пока я жива – надо жить.

– У нас ничего нет. Ни аппаратуры, ни лекарств. Я не умею исцелять наложением рук!

Пару дней назад муж уговаривал меня держаться. Теперь, похоже, моя очередь. Сложить лапки и сдохнуть – легко. Слишком легко. Пошло оно все к чёртовой матери, я не хочу просто ждать отёка легких!

– У нас есть мы. У тебя – я, у меня – ты. Два очень неглупых и очень настырных человека. И пока у нас есть мы, хрен нас кто остановит.

– Маруська, я хороший хирург. Правда, хороший. Но я не Асклепий и даже не Гиппократ.

– Я знаю. Но ты не сдашься и сделаешь всё, что сможешь. А там как карта ляжет.

– Как она ляжет, если игра заведомо нечестная?

– А шулеров мы побьём подсвечниками, – хмыкнула я. – Ну что, домой?

– Нет уж. Пошли грабить корованы.[37]

Я подняла бровь, вопросительно глядя на мужа.

– Магазин медтехники, – пояснил он. – Аптеку. И какой-нибудь магазин кожгалантереи, чтобы было в чём унести всё, что нужно. Просто так я тебя ему, – Ив указал пальцем на небо, – не отдам.

– Сдалась я ему, – фыркнула я. – Только хорошие девочки попадают на небеса.

– Тем не менее, – Ив протянул руку, помогая подняться. – Пошли.

Выбитые аптечные витрины уже не шокировали, как всего лишь полдня назад. Новый вариант дизайна, не более.

– Думаешь, найдём что-то путное? – поинтересовалась я. – Наверняка всё вынесли.

– То, что нужно нам, скорее всего, оставили. Это тебе не «Лодибра».

Внутри, несмотря на вроде бы целые лампочки, стоял полумрак. Сквозняк из разбитой витрины перебирал листы дефектурной тетради. Стекло на полу, разбросанные лекарства. Я отпихнула ногой упаковку раскрученной биодобавки, якобы призванной лечить импотенцию, – надо же, никто не позарился.

Ив потянул на себя дверцу с оборванной щеколдой.

– Будет смешно, если именно сейчас приедут менты.

– Не приедут. У них без того забот хватает.

Даже если предположить, что в этом городе ещё остались менты, занятые работой, а не выживанием.

– Видит бог, я честно пытался сделать всё правильно, не превращаясь в мародёра.

Я кивнула, легонько сжала его плечо. На душе было удивительно мерзко.

– Подожди тут, я погляжу, – сказал муж. – И если менты – сматывайся.

Достал пистолет, медленно двинулся внутрь. Жест вышел скопированным из боевика – не удержавшись, я хихикнула. Ив, обернувшись, погрозил кулаком и пошёл вглубь помещения, видимо, проверить, нет ли там недружелюбных конкурентов.

Я перелезла через прилавок – всё равно, явись вдруг менты, далеко не убегу с таким-то кашлем – и принялась изучать разбросанные на полу лекарства. Ещё бы вспомнить, чем эта дрянь лечится. Ладно, будем исходить из патогенеза. Интересно, ателектаз уже развивается, или пронесёт? Вроде пока дышу. Так, противокашлевые центрального действия. Выбор невелик, морфина и иже с ним тут явно не найти – значит, остаётся только кодеин. Зараза, в ящике, подписанном «от кашля», кодеин только в комбинации с веществами, стимулирующими секрецию мокроты, а это мне не надо… значит, посмотрим среди болеутоляющих… Есть! Кодеин плюс нестероидное противовоспалительное. То, что надо. Дальше – бронхорасширяющие, это в противоастматических спреях. Есть. Интересно, где они держат гормоны в инъекционной форме? В ящиках за прилавком нет, значит, где-то внутри. Там Ив бродит – наверное, найдёт. Тогда пока всякая мелочь вроде глазной мази, чтобы на обожжённую конъюнктиву не села какая-нибудь бактериальная инфекция, антибиотики, чтобы то же самое не произошло с трахеей и бронхами, шприцы-вата-салфетки… Что ещё? Ах да, диуретики в инъекционной форме, но это когда до дома доберёмся, а то придётся, как собачке, каждый кустик метить. Вроде всё. Ив что-то задерживается, надо глянуть.

Муж, лёгок на помине, вынырнул из внутренних помещений. В руках, вместо пистолета, коробки с лекарствами и фонендоскоп.

– Не ходи туда, – сказал он, складывая принесённое на прилавок рядом с теми лекарствами, что выбрала я. – Там девочка-первостольник… Не ходи.

Что же мародёры сотворили с несчастной девчонкой, что хирург не хочет, чтобы зрелище попалось на глаза судебному медику?

«Думаешь, я на работе ничего подобного не видела?» – набрала я на телефоне.

– Машка, твою мать, хочешь полюбоваться – валяй, смотри! Если до сих пор не насмотрелась…

«Не буду».

– Тогда перестань строить из себя циника. Да, я помню, кто ты по специальности. Но ты, блин, ещё моя жена, и не надо делать из меня идиота только за то, что я хочу тебя защитить… в том числе и от лицезрения изнасилованного и изуродованного трупа! – он перевёл дух.

Так… а у мужа, похоже, нервы уже тоже ни к чёрту. Впрочем, учитывая, что творится вокруг, – ничего странного.

– Извини, – просипела я.

Интересно, голос когда-нибудь вернётся? Или на связках вовсю разворачивается некроз, и повезёт, если дело не кончится рубцовым стенозом гортани? Чёрт, надо бы научиться мыслить, как пациент: доктор сказал в морг – значит, в морг, и нечего тут прикидывать варианты один мрачнее другого.

– Глянь, вроде ничего больше не надо? – муж покачал головой. – Пока вспомнил, что к чему, чуть мозги не вывихнул. Никогда не думал, что пригодится.

«Придём домой, лекции достанем. Твои. У тебя почерк лучше».

– Был.

«Неважно. Вроде всё правильно».

– Тогда давай посмотрим, что там с лёгкими, раз уж фонендоскопом разжились. Дальше тянуть некуда.

Я послушно стянула водолазку и взяла пистолет. Учитывая время и место – предосторожность нелишняя.

– Повернись, – сказал Ив.

– Нет, у меня глаз на затылке не выросло. Обойдёшь. А я пока за дверью пригляжу.

– Тьфу ты…

Как же сложно привыкнуть к тому, что старый мир умер. Даже понимая, что когда – и если – всё кончится, всё равно как прежде уже не будет. Беженцы из горячих точек потом до конца жизни не могут спокойно слышать новогодней пиротехники. Я, похоже, теперь всегда буду держать под рукой пистолет. В какую сторону перекосило мужа – пока непонятно, но думаю, что скоро узнаю. И радоваться новому знанию не придётся. Зараза…

– Насколько могу судить, пока бронхи интактны, – сказал Ив. – Может, конечно, со временем клиника развернётся…

«Да уже, наверное, развернулась бы. Нет?»

– По справочникам – до суток, а вживую я не видел.

«Пошли поволонтёрим хоть в той же третьей. Как раз клинику посмотрим. Заодно и студенческие годы вспомним».

И вправду, было дело… Любой студент-медик, имеющий хотя бы зачатки мозгов и желания работать, довольно быстро соображает, что теория теорией, а без практики никуда. Дальше все выкручиваются, как могут, но самый простой вариант – напроситься помогать на экстренном дежурстве в клинике. Нам с Ивом пару раз довелось оказаться в одной компании. Тогда я ещё не определилась со специализацией и приглядывалась, куда бы податься через три года. Интересовались мы в те времена отнюдь не друг другом, но дежурства запомнились – уж очень насыщенными выдались.

– Машка, балда ты осиновая, где ты была час назад? И я тоже хорош, надо было не к Севе идти…

– Ты о чём?

– Блин, как же ты не понимаешь? Если станет плохо человеку, с которым проработал бок о бок хотя бы полдня, тихо подыхать на кушеточке не оставят. Аппарат это, правда, не освободит… Но что смогут.

– На кой чёрт им сдались судебные медики? Хирурги, наверное, тоже не очень – сейчас терапевты да реаниматологи зашиваются.

– Не дури. Умеешь ты сейчас много больше, чем студенты.

Ив сказал, что в лёгких вроде чисто. Но это сейчас. Чёрт, как делать прогнозы, когда из всей информации – только обрывки лекций, что остались в памяти спустя то ли шесть, то ли семь лет? Да, наверное, так будет лучше. Даже если со мной ничего серьёзного, самое худшее, что случится в стационаре, – сутки-двое, в течение которых мы вымотаемся в ноль. В первый раз, что ли?

– Да, ты прав.

– Хорошо. Давай по-быстрому тебя проколем и сваливаем отсюда. Потом я бы на всякий случай всё же заглянул в медтехнику и… нет, в третью я больше не пойду. В пятую, тем более, что она там как раз неподалеку.

«Хорошо».

– Готовь шприцы, я пока покараулю. И левую руку, чтобы в правой пистолет, если что.

Я кивнула и занялась делом.

Когда можно было уходить, оказалось, что пистолет не влезает в набитую лекарствами сумочку. В карман джинсов тоже. И запихнуть за пояс тоже не выходило – тяжёлая угловатая железяка впивалась в живот, а стоило чуть ослабить ремень – тут же норовила ускользнуть в штаны.

– Прямо вестерн какой-то, – буркнула я. – Так и ходить теперь с этой дурой наперевес?

«Эта дура», правду говоря, однажды спасла мне жизнь, да и вчера, не окажись под рукой пистолета, на чердак бы я не попала. Наверное, надо было радоваться, а не раздражаться. Но радоваться не выходило. Слишком уж хорошо пистолет соответствовал тому, во что превратился город. Интересно – сколько ещё ганфайтеров бродит вокруг? И как скоро нормой станут порядки Дикого Запада?

– Ты свой куда дел?

Ив тряхнул барсеткой, тоже набитой до отказа. Покачал головой.

– Неправильно это. Вырвут из рук, пока достаём, – и вся недолга. Оружие выпросил, а про кобуру не подумал.

Я усмехнулась.

Мы мирные люди, а наш бронепоезд гниёт на запасном пути. Ошибка на ошибке. Глупость на глупости. И чует моё сердце, мы ещё протанцуем на всех фигурно разложенных на пути граблях. Можно сколько угодно твердить о том, что ошибки – единственно надёжный путь познания, но порой слишком уж дорого они обходятся.

«Я думаю о том, что мы будем делать, когда начнут заканчиваться патроны. У нас обоих не самая распространённая в России модель. И полагаю, что поставок из Штатов в ближайшее время не предвидится», – длиннющая фраза еле-еле поместилась на экран.

– До этого ещё надо будет дожить, – сказал Ив. – Не самая простая задача, похоже.

Я попробовала пристроить пистолет у поясницы, поморщилась – всё равно неудобно, но лучше, чем на животе. Несколько раз примерилась, выбирая расположение рукояти, чтобы, если что, выдернуть с первого раза. Сипло выматерилась. Сюр какой-то – на полном серьёзе прикидывать, достаточно ли быстро получается достать пистолет. А может, это тоже глюки? Ну, вроде тех, с Бейдером?

– Гадство, – сказала я.

– Гадство, – согласился муж. – Ты не знаешь, сумки на пояс бывают только в спортивных магазинах или в обычной галантерее тоже?

Я пожала плечами. Никогда не интересовалась поясными сумками – зачем они мне?

«Торговый центр в соседнем квартале».

– Нет, туда мы не полезем. Слишком высокая вероятность нарваться на конкурентов.

И в самом деле. Бытовая техника, меха, ювелирный…

«Спорттовары на Пушкинской».

– Потянет. Пошли.

Маленький магазинчик, оставшийся ещё с советских времен и каким-то чудом не переделанный под офис или аптеку. Здесь витрины были целы, но дверь оказалась незапертой. Спустя несколько минут мы обзавелись одним на двоих рюкзаком, в который сложили лекарства, мою сумочку и барсетку Ива – чтобы руки освободились, – и поясными сумками. Наверное, не идеальная замена кобуре, но лучше, чем ходить по улице с пистолетом наголо. Незачем привлекать внимание.

Магазин медтехники тоже пока оказался нетронутым. Огромные, на всю стену, витрины пропускали достаточно света, несмотря на матовые стёкла. Но в помещениях за прилавком уже было темно. Ив щелкнул выключателем – ничего не изменилось.

– Зараза, – сказал он. – Похоже, электричеству каюк. Хорошо, догадались в спорттоварах фонарики прихватить.

Я кивнула.

– Постоишь на стрёме, пока я ищу?

– Да.

– Маш, и если что… не пытайся изобразить Рэмбо. ТТХ не те. Если их будет больше двух – прячься и сматывайся при первой же возможности.

– А ты?

– А я мужчина.

А ты – идиот, разлюбезный супруг мой. Ну да, тестостерон, мышечная масса и прочая ерунда, отличающая мальчиков от девочек. Но если «их» будет больше… ну, пускай, не двух, пускай половины патронов в обойме, то шансов у тебя окажется ненамного больше, чем у меня. И не будет совсем, если тебя тихонько приложат ломиком по затылку, потому что я спрячусь и буду размышлять о том, как бы половчее смыться.

– Поняла.

– Я быстро.

Я внимательно оглядела помещение. Вон тот тёмный угол уж больно хорош. Да, так и есть – отсюда прекрасно просматривались и входная дверь, и тот ход, что вёл во внутренние помещения. Зато свет сюда не падал, и едва ли с улицы было видно, есть ли кто-то внутри. За витриной мелькнула человеческая фигура, я дёрнула молнию сумки. Может, зря, может, просто прохожий. Качнулась дверь.

– Стоять! – вряд ли это сипение можно было назвать окриком, но вошедший услышал. А вот Ив – едва ли. Плохо. Пальнуть только для шума?

– Дверь закрой. И не дёргайся.

Высокий, хорошо сложенный мужчина. Аккуратно притворил за собой дверь, шагнул в мою сторону. Движения неспешные, но что-то в них… если он вдруг рванёт с линии огня, выстрелить могу и не успеть.

– Стоять, я сказала!

Немолод. Но и не стар, хоть и седина на висках. Взгляд… нехороший взгляд. Очень нехороший.

– Не выстрелишь. Кишка тонка.

Спустить курок – и вся недолга. Даже с пистолетом в руках было страшно.

Я изобразила самую очаровательную из арсенала улыбок.

– Проверим?

Он не боялся. Я уже видела, как люди реагируют на пистолет. Этот вёл себя совсем иначе. Оценивал опасность – да. Но не боялся.

– Хм… Верю. И что теперь будем делать?

– Постоим. Сейчас мой муж кое-что оттуда заберёт… – указывать, откуда именно, я не рискнула – ни взглядом, ни жестом. Та самая интуиция, над которой принято подтрунивать, отчётливо подсказывала: малейшая ошибка – и этот тип просто размажет по стенке.

– И мы быстро отсюда уберёмся. После этого можешь хоть весь магазин выносить.

А не похож он на мародёра. Не ходят обчищать магазины с небольшой сумкой на плече, да и медтехника – не то место, где можно разжиться чем-нибудь дорогим. Тонометры на Пустоши неактуальны. И какого чёрта ему тут надо?

– Николай?

Я отвела взгляд лишь на миг. Увидела, как Ив опускает пистолет. А в следующую минуту вошедший уже летел в мою сторону, каким-то образом умудрившись убраться с линии прицеливания. Я выстрелила, кажется, промахнулась, потому что в следующий миг тело совершило странный кульбит, потом голова приложилась обо что-то твёрдое, вспышка, звон в ушах – и стало темно.

– Ну извини, старик, – выплыло сквозь равномерный шум. – На рефлексах сработал.

Никогда в жизни не теряла сознания. Не стоило и пробовать – ощущения мерзопакостные.

Что-то неразборчиво буркнул Ив.

– Маруська…

– Ну что надо было, ждать, пока она меня пристрелит?

– Я тебя сам пристрелю, если что. Коммандос хренов.

– Хороший ты мужик, Иван. Но бестолковый. Кто ж о таком заранее предупреждает? Да ещё за спину пустив…

Ну да. Сначала ударь – потом подавай голос. Так говорит закон джунглей.

– Маш… твою мать, нашатыркой не запасся.

– Иди ты в задницу, – не выдержала я. – Только нашатырки не хватало для полного счастья. И так мутит…

За спиной Ива маячил всё тот же мужик. Заметив, как я дёрнулась, поднял раскрытые ладони.

– Тихо, подруга. Всё нормально, недоразумение вышло.

Ничего себе, недоразумение, чуть башку не проломил… Я осторожно села. Так, вроде голова не кружится, и тошнота прошла. Интересно, сотрясение мозга он мне обеспечил или обойдётся? Любой нокаут – сотрясение, поэтому не завидую я профессиональным боксёрам… я провела ладонями по лицу. Что за дурь в голову лезет?

– Маруська?

– Всё нормально. Кажется. Ты его знаешь?

– Николай, – мужчина протянул руку, помогая подняться. – Извини, что так вышло.

– Мария.

Чёрт, всё-таки промазала.

– Маш, не тошнит?

Я помотала головой.

– Глянь сюда… зрачки одинаковые, нистагма нет. Кажется, всё нормально. Голова не болит?

– Болит, естественно, – я потёрла затылок, зашипела. – Шишка будет, блин.

– До свадьбы заживёт, – усмехнулся Николай. – Тем более, мы квиты, глянь, чуток всего промахнулась, – он продемонстрировал разодранный рукав и ссадину вдоль предплечья.

– До свадьбы вряд ли, – вмешался Ив. – Кажется, ещё одну свадьбу моя жена пока не планирует. Обработать рану?

– Да ну, ерунда какая.

Улыбаться-то он улыбался, а взгляд настороженный. Интересно, он всегда такой… растяжка на взводе, зацепишь – бабахнет?

– Что вы здесь делаете?

– Ларингоскоп ищем, – ответил Ив. – Маше.

– Вот такое? – Николай протянул тетрадный лист, на котором не слишком умело, но довольно точно был нарисован ларингоскоп с присоединённым клинком.

– Да. Вадим рисовал?

– Он. И вот лекарства… – из кармана появился ещё один мятый листок. – И ещё…

– Интубационную трубку и мешок Амбу, – закончил за него муж. – У дураков мысли сходятся. Как там Игорь?

– Плохо. Вадим говорит, шансов почти нет, но он попытается.

– В аптеке уже был?

– Нет.

Ив кивнул, вывернул на прилавок содержимое рюкзака. Разделил пополам лекарства.

– Я с запасом брал, должно хватить. Это тебе, чтобы на аптеки времени не терять. Теперь смотри. Вот это – интубационная трубка. Вот это – мешок Амбу. Там ещё есть, увидишь, я шкафы не закрыл. Рванул сюда, как только чужой голос услышал. Ларингоскопа нет.

Я перевела взгляд с мужа на блестевшую на столе рукоять ларингоскопа.

– Возьми несколько трубок разных диаметров, как я, – продолжал Ив. – Может быть, сумеете через нос завести, или трахеостому… Хотя откуда бы Вадиму суметь…

– Сумеет. Вадим – всё сумеет. Точно ларингоскопа нет?

– Я не нашёл, но можешь проверить.

Ив начал собирать рюкзак.

– Вот ещё смотри: трахеостомическая трубка, скальпель, вот такие зажимы. Обрати внимание, какой у них должен быть носик. Трубку я там точно видел, скальпели есть, зажимов тоже навалом – ничего особенного. Если заинтубировать не сможете – тогда так. Трахеотомии всех учат, может, Вадим и не забыл. Учитывая, сколько Игорь успел подышать, скорее всего, придётся так…

– А это что?

– Фонарик. Неврологический, но другим пока не разжились, – сказал муж, складывая внутрь рюкзака ларингоскоп. – Помощь нужна или сам разберёшься?

– Сам.

– Тогда мы пошли. Удачи тебе.

– И вам. Спасибо. Хороший ты мужик, Иван. Даст бог, ещё свидимся.

Мы вышли на улицу.

– На кой черт тебе ларингоскоп без клинка? – спросила я после долгого молчания.

– С клинком, – муж достал из кармана клинок-макинтош. – Сунул в карман на автомате, когда голоса услышал. Удачно вышло.

– Удачно…

– Нынче каждый сам за себя… Маш, не смотри на меня так! Ну, если я такая сволочь – на, иди и отдай.

– Нет.

– То-то же.

Я усмехнулась.

– Оба мы… сволочи. Но всё это не обязано мне нравиться.

– Думаешь, мне оно нравится? Но, кроме тебя, у меня никого нет.

– Чёрт… – я опустилась на бордюр, обхватив голову руками. Разразилась длинной матерной тирадой, и даже больное горло не остановило.

– Маш…

– Всё. Проехали. В пятую?

– В пятую.

Около пятой вполне предсказуемо бурлила толпа, и эта толпа мне совершенно не понравилась. Казалось, люди уже не надеются получить хоть какую-то помощь. Обречённость, страх и отчаяние… Дежавю. Я точно знала, где уже видела подобное, – и воспоминания были не из приятных.

– Ив, я туда не пойду.

– Маруська, не дури. Вроде договорились уже.

– Нет. Около морга было примерно то же. И второго погрома я не переживу. Отнюдь не фигурально.

Ив какое-то время молчал, разглядывая народ.

– Постой-ка здесь, я разузнаю.

– Нет!

– Тихо, Маруська. Тихо. В самую гущу я не полезу, не дурак. По краешку похожу, может, языками с кем зацепимся. Больница, похоже, не работает, – он осторожно разжал мои пальцы, вцепившиеся в рукав. – Маш, всё нормально. Постой здесь, я быстро.

Он ввинтился в толпу и потерялся среди безликих голов. Я осталась стоять, прислонившись к углу дома. Пальцы теребили молнию поясной сумки. Ну, куда он полез – приключений на задницу мало? Впрочем, вернулся муж и вправду довольно быстро.

– Полчаса назад на дверь повесили объяснение: приёма нет из-за отсутствия воды и электричества. И закрыли все двери изнутри.

– Чёрт… Их снесут. Должны же быть резервные генераторы?

– Жена, ты как дитя малое. Зданию пятьдесят лет. Значит, изначально ничего подобного не было, всё дополнительное оборудование – на усмотрение главного. А у него другие заботы, особенно если место своё получил за то, что умеет вовремя подлизать, где надо. Сева вон… – Ив махнул рукой.

– Не любишь ты его…

– Не люблю. И он меня тоже, как ты успела заметить. Не перебивай. Словом, у главного забот хватает и помимо генераторов, которые ему нужны, как рыбе зонтик. А ещё надо про свой карман не забыть… И даже если они эти генераторы купили – за ними ухаживать нужно регулярно и запас топлива иметь. И проблему с канализацией они не решат. Водоснабжение всё равно централизовано.

– В общем, жопа, как ни крути, – резюмировала я.

– Она самая.

Он, кажется, хотел сказать что-то ещё, но разрозненный шум толпы сложился в стройное, чеканное скандирование.

– У-бий-цы! У-бий-цы!

Я съежилась, зажав уши, уткнулась в грудь мужа.

– Пойдём, – сказал он, обнимая за плечи.

И когда за спиной взревело и зазвенели стёкла, оглядываться мы не стали.

Неработающий лифт, тёмный подъезд, тёмная квартира. Город стал непригоден для жизни, нужно было уходить. Но, несмотря на то, что дышалось полегче, я не была уверена в том, что осилю дорогу хотя бы до дома родителей. Полторы сотни километров – минимум пять дневных переходов. При том, что ни я, ни муж никогда не увлекались пешим туризмом. А значит, в доме нет ни палаток, ни спальников, из прочего туристического инвентаря найдутся разве что топорик и спортивный рюкзак, непонятно каким чудом ещё не выброшенный на помойку, да тот, что мы украли в спорттоварах. Снова идти «грабить корованы» казалось слишком опасным – народ уже разобрался, что нет ни сигнализации, ни закона. И, сунувшись в продуктовый супермаркет около дома, мы нарвались на команду мародёров, разойтись с которыми мирно не вышло. К счастью, у нас были пистолеты и готовность стрелять на поражение, не тратя время на предупредительные в воздух и прочие красивые жесты. Так что мы разжились канистрами с питьевой водой и консервами, взяв столько, сколько смогли унести, и оставив за собой два трупа, сожалеть о которых я не собиралась. Сами полезли – сами огребли. Потом, если доживём, можно будет посокрушаться о падении нравов, но это потом. Наблюдая за погромами, как-то очень быстро излечиваешься от излишнего гуманизма.

Мы лежали на диване, уткнувшись носами в монитор ноутбука. Источник бесперебойного питания давно сдох – он был рассчитан разве что на кратковременные скачки напряжения. Вслед за ним вполне предсказуемо отрубились роутер и вай-фай, так что пришлось воткнуть кабель прямо в ноут – ровно для того, чтобы понаблюдать за агонией интернета. Сети хватило на четверть часа, и лучше бы её не было вообще – потому что после пятнадцати минут просмотра новостных сайтов мне остро захотелось просто пустить себе пулю в лоб и больше не корячиться.

– Машка, это что выходит… – сказал Ив, когда стало ясно, что питание на серверах провайдера окончательно сдохло, и сеть легла полностью. – Это по всему миру полярный лис?

– Именно так, – я захлопнула крышку ноута. – Похоже, цивилизации кранты.

Вереница техногенных катастроф по всему миру На этом фоне пара ураганов и одно землетрясение выглядели детскими шалостями. Ещё несколько политических переворотов, кажется, и у нас в стране тоже – но разобраться в этой теме мы не успели.

– Ну что ж… Твоим родителям нужен сильный мужик, готовый помочь по хозяйству? Надеюсь, я не разучился копать картошку.

– До родителей ещё надо добраться.

– Доберёмся… Утром выйдем. Не хочется на ночь глядя выступать, да и чем дальше за дневной переход успеем от города уйти – тем лучше. Дорогу помнишь?

Дорогу я помнила только из окна автобуса. Не бог весть что.

Ив поднялся с дивана.

– Давай собирать вещи. Засветло выйдем.

– Успеем еще.

– Маш… Если я буду просто сидеть и смотреть в окно – я рехнусь. Или застрелюсь. Не знаю, что раньше.

– Не шути так.

– А я и не шучу, – он протянул руку, помогая подняться. – Давай собираться, вечер скоро, а в темноте без света много не сложишь. Только я тебя обколю сначала, тем более, что пора бы уже повторить.

И в самом деле, пора.

Муж ушел в кухню, вернулся с початой бутылкой коньяка. Хлебнул из горла, хмыкнул:

– Пойдём, поможешь руки вымыть. Питьевую воду жалко на мытьё переводить, а этот – в самый раз. Всё равно мне «Хеннеси» не нравится.

– Позёр, – я забрала у него бутылку. – Муж, а может, не надо сегодня напиваться? Выходить с похмела – не лучшая мысль.

– А чего бы и нет? До утра просплюсь. Да и тебя напоить можно… Учитывая, что спирт выводится лёгкими в чистом виде – вот тебе и готовый пеногаситель. С твоим анамнезом…

– Доказательной базы маловато для такого рода терапии, – я подставила руку. – Надеюсь, ты на кухне не много хлебнуть успел?

– Чуть-чуть, – муж ввёл иголку в вену, торжествующе усмехнулся. – Мастерство не пропьёшь.

– Точно. Но всё равно ты мне не нравишься.

– Я мог бы ответить, что ты нравишься мне ещё меньше. Ладно, больше не буду. Раз уж довелось наблюдать конец света – лучше делать это на трезвую голову. Впечатлений больше.

Чёрт, а ведь с него станется напиться, уйти в штопор и выстрелить. Представить Ива-самоубийцу казалось невозможным – но ещё пару недель назад я не могла бы представить Ива-мародёра, хладнокровно расстреливающего конкурентов. Заведующий отделением с холёными руками и капризным норовом, интеллигентный ценитель хорошей выпивки и красивых женщин навсегда канул в Лету, так же, как перед тем – разбитной студентик с развязной ухмылкой, уверенный, что уж он-то после армии действительно «знает жизнь».

– Чего ты на меня так уставилась?

– Ничего.

– Не бойся, ничего я с собой не сделаю.

– Не боюсь.

– Вот и славно… Маш, а у тебя-то какие грехи? Ну, серьёзные, смертные?

– Грехи? – я подняла бровь. – Разлюбезный мой супруг, если я когда-нибудь и соберусь обсуждать эту тему то явно не с тобой.

– А чего так? Рылом не вышел?

– А того, что ты не исповедник и не психоаналитик. Это их дело, скелеты из чужих шкафов вытаскивать.

– Не доверяешь, значит?

– Я себе-то не доверяю. Ив, к чему ты это?

– Да так, ни к чему, – муж направился в гостиную, раскрыл дверцы шкафа. – Давай собираться. – Недолго думая, он широким жестом выгреб на пол всё содержимое полки шкафа. Прежде чем я успела пикнуть, следом полетели вещи ещё с одной.

– Да ладно тебе, Маруська. Зато так быстрее, всё видно. Берем минимум, только самое необходимое. Потом на своём горбу это переть.

Ну да, быстрее… А ведь он не пьян. Совершенно не пьян, похоже, та пара глотков, что я видела, была единственной.

Муж поймал мой взгляд и качнул головой:

– Машка, я в полном порядке.

Того, кто первый придумал перевести «are you all right?» как «ты в порядке?» следовало бы пристрелить.

– Ага, я вижу.

Я присела над грудой вещей, пытаясь разобраться, где же тут мои, а где мужа. Джинсы, различающиеся только размерами – у Ива больше. Водолазки с футболками, правда, различаются не только размерами, но и цветами. Когда постоянно носишь хирургический костюм, нужда в разнообразном гардеробе как-то отпадает сама собой. Печально. Наверное, я всё-таки неправильная женщина…

Взгляд уцепился за что-то белое, блестящее, и спустя миг я держала в руках свадебное платье. Надо же, вот оно где валялось, оказывается. Я поднялась, встряхнула плотно свернутый узел. Тяжёлая ткань развернулась, подол опустился на пол… ну да, это не я стала ниже, это просто нет каблука. Сколько ж нам тогда пришлось пахать, чтобы устроить себе свадьбу? Ив тогда, помнится, поставил рекорд – как зашёл в здание «Скорой», так через неделю и вышел – в хирургии он тогда ещё не работал. Мне, впрочем, тоже было весело в реанимации – благо летом в пору отпусков дежурств было хоть отбавляй. Что ж, у нас была свадьба… и гости… и платье. Всё как у людей. И только когда все эти церемонии заканчиваются, понимаешь, что не в них счастье.

Я развернулась к зеркалу, непонятно зачем приложив платье к груди, разглаживая по телу тяжёлую, уже пожелтевшую ткань. Отвела взгляд от собственной физиономии – красноглазый упырь с выгоревшими, смахивающими на солому волосами.

Диджей, или тамада, или как-его-там, совершенно не знал английского. Иначе как объяснить, что в качестве фона для танца жениха и невесты он поставил нам «Hallelujah». Трогательная песенка из «Шрека», ничего более.

Well maybe there's a God above[38]

But all I've ever learned from love

Was how to shoot somebody who'd out drew ya

And it's not a cry that you hear at night

It's not somebody who's seen the light

It's a cold and it's a broken Hallelujah

Зная, во что мы превратили потом нашу семейную жизнь, – вышло почти предсказание. Впрочем, тогда я не верила в дурные приметы, а жить мы должны были долго и счастливо… Я и сейчас не верю в дурные приметы, толку-то…

– Маруська… – раздалось откуда-то сбоку.

Я обернулась к мужу, всё ещё придерживая платье.

– Если для тебя это так важно, возьми. Невелика тяжесть.

Я дернула щекой, изображая усмешку. Хотелось плакать. Скрутила ткань в бесформенный узел, зашвырнув в глубину шкафа. Перевела взгляд на мужа.

– Только самое необходимое.

– Маш, зачем ты так? – Ив перешагнул груду тряпья, мягко придержал за плечи. – Маруська, не надо. Я же не слепой.

А ведь я все ещё его люблю.

Потрясающе своевременная мысль.

Всего полшага навстречу, уткнуться лбом в грудь и так замереть. Я подалась назад, повела плечами, чтобы высвободиться. Ив покачал головой.

– Не пущу. Этой ночью я чуть не поседел, пытаясь до тебя дозвониться. Так что не пущу.

Одним коротким рывком подхватил под бёдра, впечатал в дверцы шкафа, прижимая всем телом, прошептал:

– И хоть задёргайся.

Ему всё же пришлось разжать руки, занявшись застёжкой моих джинсов. В два движения вышагнуть из скользнувших по бёдрам штанов вместе с бельём, сдёрнуть водолазку, позволить мужу расстегнуть бюстгальтер. На миг оторваться от его губ, поймать взгляд из-под полуприкрытых век, ухмыльнуться:

– Мастерство не пропьёшь.

– Точно.

Расстегнуть ремень, позволить снова подхватить на руки, обвив ногами его талию, позволить снова вжать в дверцы шкафа, заполнить целиком, ритмично подаваясь навстречу, пока дыхание не собьётся в протяжный стон, а руки не ослабеют. Опуститься на груду одежды, потянув его за собой, снова поймать ритм, ещё и ещё, пока не собьёшься – потому что не сбиться не получится. Ещё несколько движений – и теперь сбивается с ритма он. Встретиться взглядом, обнять и больше не отпускать.

Кашель, как всегда, подобрался не вовремя, заставив Ива резко дёрнуться, высвобождаясь.

– Всю малину испортил, – сказала я, отдышавшись. – Ну, хорошо хоть, не полминутой раньше. Хотя… было бы забавно.

– Зараза ты, Маруська. Ехидная зараза.

– Не рыдать же…

– И то правда, – он снова обнял, вытянувшись рядом.

– Муж… а ты меня ещё любишь?

– А что я только что делал?

– И кто из нас ехидная зараза?

– Так с кем поведёшься… Люблю. Пойдём-ка в спальню, нечего на полу валяться.

– А собираться?

– Успеется. Утром.

Мы вышли из дома, едва стало достаточно светло для того, чтобы не переломать ноги на улицах, внезапно оставшихся без фонарей. Сборы, и вправду, не заняли много времени – в конце концов, и уходили не в никуда. У родителей наверняка найдётся и какое-нибудь барахло, и даже зимняя одежда. Люди их поколения не выбрасывают добротные вещи лишь потому, что те вышли из моды. А ещё у них можно будет взять мотоцикл и попробовать вернуться в город, на этот раз забрав вещей столько, сколько сможем увезти в коляске. Но это потом – когда мародёры перережут друг друга. Оставаться в городе без электричества и воды невозможно – даже если не принимать во внимание то, что в пруду опасная концентрация хлора может сохраняться до двух месяцев, а по улицам, вспомнив древний лозунг «грабь награбленное», бродят люди, подхватившие знамя экспроприаторов капиталистической собственности. Главное – вода, электричество и канализация. Из унитаза уже несло так, что чувствовал даже мой почти потерявший обоняние нос. А что будет после того, как переполнятся сточные ёмкости, и всё это добро польётся в пруд, не хотелось даже думать.

Перед уходом Ив тщательно проверил краны и выключатели.

– Вдруг да… – ответил он на немой вопрос. – Я всё же надеюсь сюда вернуться. Насовсем.

Это вряд ли. Но вслух я не стала ничего говорить. И без того тошно. Ив тщательно проверил замки. Ещё одно бессмысленное действо. Ценного внутри не осталось ничего – в самом деле, не считать же ценностью нажитую за пять лет технику, без электричества превратившуюся в бесполезный хлам, да брошенные в шкафу банковские карточки? Даже если в городе и найдётся хотя бы один работающий банкомат, что толку в бумаге, которую некуда потратить?

– Маш, как думаешь, облако сдуло? – спросил муж, когда мы вышли из подъезда. – Можно, конечно, по объездной кругаля дать, но далековато пешком выходит.

По сравнению с полутора сотней километров десятком больше – десятком меньше, но тащиться сперва до объездной, а потом огибать город и вправду не хотелось. А прямой путь лежал через заражённые районы, мимо больничного комплекса, где работал Ив, и дальше до трассы.

– Должно бы уже. Если не соваться в овраги и подвалы, всё должно быть нормально. Пойдём напрямик.

Город казался пустым. Таким тихим он бывает только после полуночи, когда добропорядочные граждане сидят по домам, и только редкие автомобилисты, возомнившие себя шумахерами, проносятся по улицам с выключенными светофорами.

Наверное, вчера на выезде из города были страшенные пробки – но мы этого не видели, а сейчас машин не осталось даже не стоянках. Магазины с выбитыми стёклами, разграбленные ларьки, попался даже вывороченный из стены банкомат. Кое-где – трупы с проломленными черепами и другими признаками насильственной смерти. Надписи на заправках «бензина нет» – может, правда, а может, проблема просто в отсутствующем электричестве. Переполненные мусорные мульды, бродячие собаки, деловито разгребающие помойки. А вот бомжей не видать…

Потом трупов стало больше – судя по всему, мы добрались до районов, попавших под облако.

– Через несколько дней в городе будет невозможно дышать, – сказал Ив. – Когда всё это начнёт разлагаться. И тогда уйти будут вынуждены даже те, кто сейчас остаётся.

Голос гулко разнёсся по пустым улицам. Я поёжилась.

– А по городу будут среди бела дня бродить стаи крыс и бродячих собак. Столько еды, хоть и подтухшей, – продолжал муж. – И достаточно будет какой-нибудь залётной бактерии… Пожалуй, я не сунусь обратно без противочумного костюма.

– В нашем регионе природных очагов чумы нет. Разве что совсем уж какая-нибудь крыса-экстремал, любительница дальних путешествий, да и то… ты не помнишь, сколько у чумы инкубационный период?

– От суток, если первично-септическая… а верхний предел не помню. Доберёмся до места, надо будет в справочник глянуть.

Пожалуй, добрая половина веса за плечами приходилась на книги. Интернет канул в Лету, а голова не резиновая. И неважно было то, что в деревне без оборудования и лекарств ничего не смог бы сделать даже сам Пирогов. Если не цепляться даже за призрачную надежду сохранить информацию – останется только одеться в шкуры и вытесать каменные топоры. Но до чего же жаль пабмеда, кокрановских архивов и медскейпа[39]…

– Гуляла же эта дрянь по Европе, – продолжал Ив. – Штамм другой был, правда, более патогенный… так кто знает, во что оно в таких условиях выродится сейчас?

– С купцами и армиями гуляла.

– А сейчас будет с мародёрами. Вон, полюбуйся.

Возле здоровенного торгового центра, несмотря на ранний час, суетились какие-то люди.

– Не похожи на мародёров.

И вправду, не будут мародёры организованно вытаскивать из здания трупы, сгружая их в подогнанный невесть откуда грузовик.

– Пойти, что ли, поспрашивать?

– С ума сошёл? Они нас не трогают, мы их не трогаем.

– Да вроде не агрессивные…

– Когда станут агрессивные – поздно будет.

– Постой тут, а я поговорю.

– Твою мать, и ещё что-то говорят про женское любопытство!

Пока мы препирались, заполненный доверху грузовик уехал. Тела внутри здания, кажется, закончились, потому что следом люди потащили на улицу телевизоры и стиральные машины, аккуратно составляя их у дороги.

– Мародёры, – резюмировала я. – Сейчас ещё одну машину подгонят и вывезут. Пошли отсюда.

– А трупы им зачем?

– Мясо.

– Машка, ну ты скажешь… чуть не вывернуло.

– Есть другие варианты?

– Нет. Но не так же быстро!

Я усмехнулась. Правду говоря, идея нагоняла дурноту и на меня. Беда в том, что альтернативы я не видела. Ну, в самом деле, не предполагать же, что неведомые добровольцы расчищают торговый центр от оставшихся там тел, дабы похоронить те, как положено?

– Значит, добавь к тифу и прочему прионные инфекции[40], – помрачнел Ив.

– Это нам не грозит, прионы с блохами не скачут.

Муж махнул рукой и надолго замолчал. Я шла следом.

Разговаривать и вправду не хотелось. Глядя на мёртвый город, впору было рехнуться.

– Зайдём? – спросил вдруг Ив.

Прямо по дороге начиналась ограда больничного комплекса. Я перевела взгляд с заполненного машинами двора на лицо мужа.

– Маш, я…

– Зайдём.

Почему ещё не поугоняли машины, стало ясно сразу – выезд перегородила группа столкнувшихся автомобилей – судя по всему, сперва кто-то бортанулся друг о друга, следующий умник решил протаранить затор – и застрял сам. А потом облако легло на город, похоронив под собой всех – и правых, и виноватых.

– Я надеялся, что они всё же успеют заткнуть окна…

– На верхних этажах, может, и успели. А потом ушли – как только стало можно дышать.

– А реанимация? Ожоговое отделение, травма… все внизу.

Я коснулась его плеча:

– Ты уверен, что надо внутрь?

– Да. Не ходи, если не хочешь.

– Я с тобой.

– Спасибо…

Трупы, трупы, трупы…

Концентрация, при которой запах хлора чётко ощущается, не слишком отличается от летальной. Полтора километра до завода. Какова средняя скорость ветра в это время года? И сколько времени прошло с момента выброса до того, как количество газа в воздухе стало смертельным? Пять минут? Десять?

– Я думал, будет хуже.

– Куда уж хуже?

– Народа не так много, – Ив остановился над телом мужчины в белом халате. – Пашка… не успел.

– Их даже не попытались эвакуировать.

– А кто бы их эвакуировал? Ты видела в городе военных? МЧС? Каждый сам за себя…

Пропади оно всё пропадом!

– Почему они не заткнули окна? Пропитать ткань гипосульфитом, которого полон рентгенкабинет, её же в вентиляцию – и можно сидеть до второго пришествия! А лучше на морду, и…

– Машка, если ты такая умная, то почему сейчас сипишь?

– Потому что дура.

Кажется, на верхних этажах всё же догадались подняться выше, заткнуть все щели и отсидеться. Потому что когда мы дошли до общей хирургии, отделение стояло пустым.

– Много у тебя нетранспортабельных оставалось?

– Двое в реанимации. В самом отделении – нет.

Ив толкнул дверь ординаторской. Никого. Мы сбросили на пол рюкзаки. Раскрытая история болезни на столе. Молчащий телевизор.

Муж опустился в офисное кресло. Вообще-то заведующему полагался отдельный кабинет – но истории болезни Ив, похоже, держал здесь и работал с ними здесь. Я молча отошла в сторону. Видеть лицо мужа не хотелось. И без того…

– Машка, я не могу… Не могу все бросить.

Я не ответила. В самом деле, о чём тут говорить? В городе жить нельзя. В больнице без света и канализации работать нельзя, да и ни к чему. Всё очевидно. Просто больно… Просто надо дать ему время смириться. Слова не помогут. Я подошла ближе, осторожно провела рукой по волосам.

– Не надо, – он прерывисто вздохнул. – Не трогай меня. Пожалуйста.

Я кивнула, словно Ив мог меня видеть. Взобралась на подоконник, устроившись с ногами в оконном проёме. Ив сидел, уронив голову на руки, спина едва заметно вздрагивала. И он просил его не трогать. Ох, чёрт…

– Отец… – голос сорвался. – Отец на эту больницу полжизни положил. И всё вот так…

Я подобрала с пола пачку сигарет и зажигалку, вернулась на подоконник. Чиркнула колёсиком. Чёрт, только сейчас и курить с обожжённой слизистой. Так и не успевшая разгореться сигарета легла на подоконник. Не мусорить же в ординаторской. Хотя какая теперь разница?

– Твою мать!

Папки с историями, ручки, ещё какая-то мелочь полетела на пол, сметенная одним резким движением.

– Ещё поп этот, всю душу вымотал, сука! На фига мне знать? Поделился, гад!

Поп?

– Иоанн? Он-то тут каким боком?

– А таким… – Ив снова спрятал лицо в ладонях. – Неважно. Твою мать…

Неважно… Не хочешь говорить – не надо, сама соображу. Так о чём мог быть тот «один разговор», после которого муж психанул так, что едва не вырулил нас на тот свет?

Поехали.

Тысячи, миллионы смертей в один миг, безо всякой причины. Дети до трёх – поголовно. Тот возраст, когда ребёнок впервые осознает собственное «я», отличное от матери…

Дальше.

Катастрофы и аварии по всему миру.

Я помотала головой. Кажется, паззл начал складываться, и… Нет. Не верю.

Олежка говорил, что в тот день у него в отделе умерли самые надёжные ребята. Те, кому он бы доверил спину, не сомневаясь. Главный из пятой, по мнению Ива, доброго слова не стоящий… «Шестеро. Все врачи от Бога». «Как будто всё дерьмо, что было в людях, – наружу полезло». Кто же это сказал? Не помню… Погромы, убийства, мародёры… Маньяк этот…

Кому, как не священнику, знать своих прихожан? Сложить одно с другим и сделать выводы. Одна совершенно идиотская гипотеза всё расставляла по своим местам. Совершенно. Идиотская.

Неправда.

Бога. Нет.

Никаких морфологических признаков… И в самом деле, откуда бы им взяться. Самое простое предположение оказывается единственно верным, даже если и выглядит совершенно безумным. Бритва Оккама, мать её так. Режет по живому.

«Воскресший» больной, про которого рассказывал муж. Человек, объявивший себя посланником божьим. «И восстанут лжехристы и лжепророки», так? Чёрт, я уже начинаю верить в этот бред.

Неправда, неправда, неправда!

«Маш, а у тебя-то какие грехи?»

Вот, значит, что тебе сказал священник. И вправду, если поверить – впору рехнуться. Значит, не верить? И в самом деле – бога нет. Всё это – неизвестный вирус или новое излучение… Инопланетяне с излучателями…

Я хрипло рассмеялась.

– Маш?

– Libera me, Domine, de morte seterna, in die ilia tremenda: Quando coeli movendi sunt et terra. Dum veneris ludicare saeculum per ignem.[41]

Вот же память – что помойка… Откуда я знаю «Реквием»?

– Значит, ты тоже поняла.

– Я представляла себе вознесение несколько иначе.

Ив пожал плечами:

– Если вдуматься – зачем в раю тело?

– Чёрт… Муж, ну что за бред? Мы с тобой сидим посреди сдохшей больницы и на полном серьёзе рассуждаем о том, что сбываются пророчества обкурившегося травки фанатика!

– Ты думаешь, тогда была травка?

– Да мне плевать, чем он обдолбался, – на трезвую голову такое придумать нереально!

– Или он не придумывал.

– Или… – я покрутила в руках пачку сигарет. – Будешь? Лови.

Затянуться у него вышло не с первого раза. Руки дрожали – и это было заметно даже с подоконника. А зажигалка у мужа шикарная – почти идеальная копия пистолета. Сам купил или подарил кто?

Ив бросил зажигалку обратно в ящик стола.

– Маш, ни в одну другую версию это не укладывается. Я пытался. Блин, уже трое суток пытаюсь!

– Да… Но тогда выходит, что дальше можно не рыпаться, – я достала из сумочки револьвер, задумчиво крутанула барабан. Красивая штука… Смерть не бывает красивой, а вот её помощники – очень даже.

– Маруська…

– Говоришь, игра заведомо нечестная? Тогда самым разумным будет просто не садиться играть с шулерами.

– Поздно. Сейчас любой твой ход будет по его правилам.

– И в самом деле… Чёрт! И этого выхода не осталось.

Не то чтобы я в самом деле хотела умереть. Просто и жить, зная, что уже незачем, – не хотелось. Интересно, каково священнику понимать, что оказался не достоин царствия небесного? Я припомнила речь патриарха. Живой. Патриарх, в отличие от папы, не считается безгрешным. А кстати, были хоть какие-то новости из Ватикана? Не помню, а сейчас уже не узнать. С концом интернета кончилась и эра информации, добываемой парой кликов. Впрочем, где-то, наверное, сеть сохранилась – она ведь и разрабатывалась под подобные катаклизмы. Только на кой ляд она теперь? Ну, буду я знать, что случилось с папой, – как это изменит лично мою жизнь?

– Dies ilia, dies irae, calamitatis et miseriae, dies magna et amara valde[42]… Ты не помнишь, как там дальше было?

– Не помню. В устах женщины, называющей себя атеисткой, звучит почти кощунством.

Я пожала плечами.

– По правде говоря, инопланетяне с излучателями нравились мне больше. С ними теоретически можно было пободаться. Как там у Уэллса? Ветрянка – и finita la comedia[43].

– Ветрянка у Бредбери в «Марсианских хрониках», – мягко поправил Ив. – В «Войне миров» Уэллса корь.

– Да, точно. А так… я даже не знаю, что теперь. И для чего.

– Я тоже не знаю… Подвинься.

Он уселся на подоконнике – я развернулась, прислонилась к мужу плечом. Объятья так себе, но всё-таки мы друг у друга пока есть. Несмотря ни на что.

– Маш… я не могу уйти. Не могу всё бросить.

Я подняла на него взгляд.

– Даже если вокруг конец света – я не могу уйти. Прости. Слишком много я тут оставил. Я провожу тебя до родителей, а сам вернусь, хорошо?

– Зачем?

– Это мой город. Моя больница. И я никому это не отдам. Никому, понимаешь?

– Ну, вот и нашлось «для чего», – усмехнулась я.

– Я знаю, что идиот.

Я снова прислонилась к его плечу, ничего не ответив.

– У родителей ты ведь будешь не одна? Да и толку от меня там…

– А меня кто спросил?

– Маш, не начинай. Пожалуйста. И без того херово.

– Муж, ты и вправду идиот, – я выпрямилась, развернулась к нему. – Крестовый поход…. Мне нравится. С Богом побороться не выйдет, а вот с хаосом и мародёрами – вполне. Это достаточно безумно для того, чтобы стать ответом на вопрос «зачем жить, когда все равно конец». Думаю, в деревне обойдутся и без меня.

– Маруська, ты в своём уме?

– Нет. А ты?

– Наверное, тоже.

Мы расхохотались, в один голос, так и не разжимая объятий.

– Dum vivimus vivamus[44], так, что ли? – отсмеявшись, поинтересовался Ив.

– Ну да. Пока мы живы. А там видно будет.

Конец первой книги.

Примечания

1

Вирулентность (от лат. Virulentus – ядовитый) – сумма свойств микроорганизма, определяющая его болезнетворное действие (БМЭ).

2

Геморрагия – (от гемо… и греч. rhegnymi прорываю) истечение крови из сосудов при нарушении целостности, проницаемости их стенок (кровотечение, кровоизлияние) (Большой энциклопедический словарь).

3

Гемагглютинин – полипептид, назван так благодаря способности гемолизировать эритроциты. Он обеспечивает прикрепление вируса к клетке. Нейраминидаза – это гликопротеидный комплекс, который определяет ферментативную активность, отвечает за способность вирусной частицы проникать в клетку хозяина и выходить из нее после размножения. Гемагглютинин и нейраминидаза являются факторами агрессии вируса гриппа.

4

Гематокрит – отношение объема эритроцитов крови к объему плазмы, выражается в процентах.

5

Факторы свертывания крови.

6

Cito! (лат.) – срочно.

7

Фибриноген (от фибрин и… ген), растворимый белок плазмы крови, относящийся к группе глобулинов; фактор I свёртывания крови.

Протромбин (от лат. pro – раньше, перед, вместо и тромбин), белок плазмы крови человека и животных, важнейший компонент системы свёртывания крови.

8

«Веселая покойницкая», группа «Башня Rowan».

9

«П*ц-блюз», группа «Башня rowan».

10

Веришь ли ты в жизнь после любви?

11

Боюсь данайцев, дары приносящих (лат.)

12

Лапша быстрого приготовления (жарг.)

13

До бесконечности (лат.)

14

Известная компьютерная игра в жанре постапокалипсиса.

15

Тупая корова (лат.)

16

Конец

17

Миндалины

18

Головной мозг

19

Хронически сердечная недостаточность.

20

Вот дерьмо!

21

Патологический симптом – синюшное окрашивание кожных покровов и доступных исследованию слизистых оболочек.

22

Твою мать имел пёс (лат.).

23

от…бись! (лат).

24

Прибор, измеряющий частоту сердечных сокращений и содержание кислорода в крови.

25

В заднице.

26

Колен.

27

Все лгут.

28

Глас народа – глас божий.

29

Клянусь Аполлоном-врачом, Асклепием, Гигиеей и Панакеей и всеми богами и богинями, беря их в свидетели, исполнять честно, соответственно моим силам и моему разумению, следующую присягу и письменное обязательство: считать научившего меня врачебному искусству наравне с моими родителями, делиться с ним своими достатками и в случае надобности помогать ему в его нуждах; его потомство считать своими братьями, и это искусство, если они захотят его изучать, преподавать им безвозмездно и без всякого договора; наставления, устные уроки и всё остальное в учении сообщать своим сыновьям, сыновьям своего учителя и ученикам, связанным обязательством и клятвой по закону медицинскому, но никому другому.

Я направляю режим больных к их выгоде сообразно с моими силами и моим разумением, воздерживаясь от причинения всякого вреда и несправедливости. Я не дам никому просимого у меня смертельного средства и не покажу пути для подобного замысла; точно так же я не вручу никакой женщине абортивного пессария. Чисто и непорочно буду я проводить свою жизнь и своё искусство. Я ни в коем случае не буду делать сечения у страдающих каменной болезнью, предоставив это людям, занимающимся этим делом. В какой бы дом я ни вошел, я войду туда для пользы больного, будучи далёк от всякого намеренного, неправедного и пагубного, особенно от любовных дел с женщинами и мужчинами, свободными и рабами.

Что бы при лечении – а также и без лечения – я не увидел или не услышал касательно жизни людской из того, что не следует когда-либо разглашать, я умолчу о том, считая подобные вещи тайной. Мне, нерушимо выполняющему клятву, да будет дано счастье в жизни и в искусстве и слава у всех людей на вечные времена, преступающему же и дающему ложную клятву да будет обратное этому.

30

О, детка, это жестокий мир…

31

Быть или не быть, – таков вопрос;

Что благородней духом – покоряться

Пращам и стрелам яростной судьбы

Иль, ополчась на море смут…

(У. Шекспир, пер. Лозинского).

32

Умереть, уснуть…

33

И… Эээ…

34

…сразить их противоборством. Умереть, уснуть и только (У. Шекспир, пер. Лозинского).

35

Искусственная вентиляция лёгких.

36

Отравляющие вещества.

37

Известный интернет-мем.

38

Может быть, наверху и есть Господь, но всё, что я узнал о любви, – как пристрелить того, кто соблазняет тебя. Это не крик, что ты слышишь в ночи, это не кто-то, кто видел свет, это холод и искажённое «Аллилуйя».

39

Популярные медицинские интернет-ресурсы.

40

Прионы (от англ. proteinaceous infectious particles – белковые заразные частицы) – особый класс инфекционных агентов, чисто белковых, не содержащих нуклеиновых кислот, вызывающих тяжёлые заболевания центральной нервной системы у человека и ряда высших животных. Считается, что каннибализм увеличивает их распространённость в популяции.

41

Избави меня, Господи, от смерти вечной в тот страшный день, когда содрогнутся земля и небеса, когда придешь Ты судить род людской на муки огненные.

42

Тот день, день гнева, день суда и милосердия, день великий и прегорький (пер. Алексей Косинов).

43

Комедия окончена.

44

Пока живы – будем жить.

Content

Дмитрий Дзыговбродский, Наталья Шнейдер
Сорные травы

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Примечания