Дадзай Осаму

Человек недостойный

© Перевод. У. Сапцина, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Серийное оформление А. Фереза, Е. Ферез

Компьютерный дизайн В. Воронина

* * *

Вступление

Этого человека мне довелось увидеть на трех фотографиях.

На одной из них, которую, пожалуй, следовало бы назвать детской, ведь на ней ему лет десять, этот ребенок снят преимущественно в женском окружении (то есть среди старших и младших родных сестер, а также, видимо, двоюродных) возле садового пруда: одетый в хакама в широкую полоску, он стоит, сильно наклонив голову влево, и противно усмехается. «Противно»? Недалекие люди, иными словами, те, кому нет дела до красоты и уродства, с совершенно равнодушным видом отозвались бы на этот снимок заученно-льстивым «симпатичный мальчик» – не то чтобы на улыбающемся лице этого ребенка не просматривалось ни тени банальной «симпатичности», оправдывающей лесть, – имеющие же хотя бы немного наметанный взгляд на то, что красиво или уродливо, немедленно с явной и острой неприязнью процедили бы сквозь зубы: «Вот же гадкий мальчишка» – и, возможно, оттолкнули бы снимок тем же жестом, каким смахивают мохнатую гусеницу.

Действительно, если присмотреться к улыбающемуся лицу этого ребенка, возникает смутное, неприятно жуткое чувство. Начнем с того, что это не улыбка. Этот ребенок и не пытается улыбаться. Свидетельство тому – что он стоит, крепко сжав кулаки. Стискивать кулаки и в то же время улыбаться свойственно не человеку. А обезьяне. Это мартышка усмехается. И то лишь из-за неприятных морщин. Так и тянет выпалить: «Мелкий старикашка» – и впрямь в выражении лица на этом снимке есть нечто очень странное, нечто отталкивающее и неестественно-тошнотворное. Ребенка с таким необъяснимым выражением лица я прежде не видел никогда.

Лицо на втором снимке тоже изумляет разительностью перемены. Перед нами учащийся. Какой поры этот снимок, школьной или студенческой, неясно, но так или иначе, этот учащийся на редкость хорош собой. Но и он, что еще более странно, не производит впечатления живого человека. Одетый в ученическую форму, с торчащим из нагрудного кармана белым платком, он сидит в плетеном кресле, закинув ногу на ногу, и, как и следовало ожидать, улыбается. Эта усмешка уже не морщинистая-обезьянья, а довольно-таки тонкая, но чем-то непохожая на человеческую. Ни плотской весомости, ни, так сказать, витальности, никакого ощущения содержательности, именно что легкость даже не птицы, а перышка, всего лишь листочка бумаги – вот что в его улыбке. Словом, впечатление подделки от начала до конца. «Претенциозность», «поверхностность», «хлыщеватость» – ни одно из этих слов не передает его в полной мере. Как, разумеется, и «щегольство». Вдобавок, если присмотреться, в лице этого красавчика-учащегося, как и прежде, начинает ощущаться нечто зловещее, словно из кайданов. Юноши, привлекательность которого настолько озадачивает, я прежде не видел никогда.

И еще один снимок, самый мистический. Опять-таки совершенно непонятно, к какому времени он относится. В волосах заметна седина. На этот раз все тот же человек, сидя в углу страшно запущенной комнаты (на снимке отчетливо видно облупившуюся в трех местах стену), греет обе руки над маленькой хибати, и у него на лице уже нет улыбки. И вообще никакого выражения. Есть в этой фотографии что-то по-настоящему отталкивающее, некий оттенок дурного предзнаменования, как будто человек, сидя и грея руки над хибати, в то же время естественным образом умирает. И эта странность в нем не единственная. На последней фотографии лицо получилось сравнительно крупным, и мне удалось подробно изучить его черты – ничем не примечательный лоб, как и морщины на нем, и брови, и глаза, и нос, и рот, и подбородок: да, лицо, не просто лишенное выражения, но и не запоминающееся. Без каких-либо особенностей. Допустим, посмотришь на этот снимок и закроешь глаза. И сразу же забываешь запечатленное на нем лицо. Стены комнаты или маленькую хибати вспомнить удается, а вот впечатление от главного героя действия, происходящего здесь, рассеивается как дым и не вспоминается, как ни старайся. Его лицо не сгодится на портрет. Не сойдет и для манги. Откроешь глаза: а, так вот оно какое, это лицо, и даже вспомнив его, не испытываешь никакого удовольствия. Если выразиться предельно резко, этот снимок не запоминается и со второго раза. И это раздражает так неприятно, что невольно отводишь взгляд.

Даже так называемая «печать смерти» на лице или была бы выразительнее, или производила бы более глубокое впечатление, а в этом случае у зрителя возникает чувство отвращения, заставляя его содрогнуться, как если бы к человеческому телу приклеили голову коня. Мужчины с настолько непонятным лицом я прежде не видел никогда.

Первая тетрадь

Постыдно прошла вся моя жизнь.

Если речь о человеческой жизни, представления о ней у меня нет. Я родился в сельской местности района Тохоку, так что поезд впервые увидел, когда был уже довольно взрослым. Совершенно не сознавая, что пешеходный мост построен просто для перехода через железнодорожные пути, я поднимался на него и спускался, и считал его устроенным на станции затейливо-увлекательным, модным увеселением на иностранный манер. Так я думал довольно долго. Подъем на мост над путями и спуск с него я воспринимал как лучшее, самое утонченное развлечение во всем железнодорожном сервисе, наиболее продуманную из его услуг, и когда позднее узнал, что это не что иное как сугубо утилитарная лестница для перехода пассажиров через рельсы, ее очарование вмиг рассеялось.

Точно так же мне, тоже в детском возрасте увидевшему в книжке с картинками подземку, не пришло в голову, что она придумана в силу потребности, чтобы ездить на поездах под землей, а не как экзотическое и занимательное увеселение.

Будучи болезненным ребенком, я, подолгу прикованный к постели, часто и подробно разглядывал простыню, наволочку, пододеяльник и думал, какой скучный на них рисунок, а когда лет в двадцать узнал, что это дешевый обиходный товар, был обескуражен и удручен людской скупостью.

Не знал я и того, что значит голодать. Нет, это выражение я употребляю не в том нелепом смысле, какой дает понять, что я рос в зажиточном доме, – мне вообще было невдомек, что такое чувство голода. Как ни странно, даже когда в животе бывало пусто, я этого не сознавал. И в младших, и в средних классах, стоило мне вернуться домой после уроков, домашние принимались хлопотать вокруг меня: «Есть хочешь, небось? Мы-то помним, каково это – возвращаться после школы совсем голодным. Может, аманатто? Есть и кастелла, и булочки» – и я, по натуре всегда стремясь угождать, бормотал, что есть хочу, брал с десяток аманатто, набивал рот, но так и не понимал, почему меня считают голодным.

Да, ем я много всего, но почти не припомню, чтобы ел что-нибудь из чувства голода. Ем то, что считаю изысканным. И то, что считаю роскошью. В гостях ем все, что мне подают, пусть и через силу. А в детстве определенно ничто не причиняло мне больше мучений, чем трапезы в окружении родных.

В нашем провинциальном доме все члены семьи, человек десять, садились есть лицом друг к другу за отдельные низкие столики, расставленные двумя рядами, при этом я, как самый младший, сидел в дальнем конце, и от угрюмого молчания, в котором все десять человек поглощали еду, в тускло освещенной комнате воцарялась такая атмосфера, что меня пробирал озноб. Из-за старинных обычаев, которых придерживались в нашем провинциальном доме, блюда подавали одни и те же, рассчитывать на какие-нибудь изыски и роскошества не стоило, и эти семейные застолья страшили меня все сильнее. Случалось даже, что я, сидя в дальнем конце сумрачной комнаты и дрожа в ознобе, заставлял себя понемногу класть в рот еду и в своих размышлениях доходил до следующих выводов: зачем людям есть три раза в день, да еще с такими серьезными лицами, как на некой церемонии, сидя в одно и то же время в полутьме за расставленными в определенном порядке столами, жевать, не поднимая глаз, даже если не хочется, если это не обряд поклонения каким-то духам, которыми кишит дом?

В словах «не будешь есть – помрешь» я не улавливал ничего, кроме неприятного стремления припугнуть меня. Этот предрассудок (даже сейчас я не могу не считать его отчасти предрассудком), тем не менее, всегда возбуждал во мне тревогу и страх. «Без еды люди умирают, поэтому зарабатывают на еду, потому что без еды умирают» – для меня не существовало слов более непостижимых и невразумительных, и вместе с тем своими отголосками создающих такое же ощущение угрозы, как эти.

Иначе говоря, я, видимо, до сих пор ничего не смыслю в том, что движет людьми. Меня всегда беспокоило то, как сильно мои представления о счастье отличаются от общепринятых во всем мире, и от этого беспокойства ночами я со стоном ворочался в постели, едва не доходя до помешательства. А счастлив ли я вообще? Люди, которые с детства твердили, как мне повезло, хотя сам я считал, что мучаюсь, как в аду, казались мне всегда несравненно более удачливыми, чем я.

Мне даже думалось, что, если бы из десятков моих невзгод одна постигла кого-нибудь из моих близких, ее единственной хватило бы, чтобы лишить его жизни.

Словом, мне недостает понимания. Совершенно не представляю характера или масштабов бед ближних своих. Беды практического свойства, которые решаются способностью заработать себе на пропитание, и тем не менее причиняют больше всего страданий и начисто сметают десятки вышеупомянутых моих, возможно, ужасны, как муки восьмого ада авичи, но если те, кто терпит их, не совершают самоубийства, не сходят с ума, проявляют интерес к политическим партиям, не отчаиваются и упорно продолжают бороться за жизнь, то разве это беды? И не принимают ли люди свой эгоцентризм как нечто само собой разумеющееся, никогда не сомневаясь в себе? Если так, тогда все просто, тем не менее непонятно, все ли люди и всецело ли таковы… крепко ли спят по ночам, встают ли отдохнувшими утром, какие мечты лелеют, о чем думают, когда идут по улице, – о деньгах? Уж конечно, не только о них: слышал я, как говорят, что люди живут, чтобы зарабатывать себе на еду, но чтобы кто-то жил только ради денег – никогда, хотя мало ли… нет, и этого тоже не понимаю… Чем больше об этом думаешь, тем непонятнее становится, и оттого, что ты один не такой, как остальные, прямо-таки захлестывают беспокойство и страх. Разговаривать с людьми я почти не в состоянии. Что им сказать и как именно – неизвестно.

Так я и додумался паясничать.

Для меня это было последнее средство приобщиться к другим. Видимо, совсем отказаться от людей я не мог, хоть и страшно боялся их. Вот мне и удалось связать себя с людьми с помощью единственной нити шутовства. Внешне не переставая поддерживать видимость улыбки, в душе я был в отчаянии, осуществляя эту изнурительную и опасную затею, шансы на успех которой не превышали одного из тысячи.

С детства я понятия не имел ни о чем, что касалось даже членов моей семьи, – их бедах, мыслях, жизни, – и от ужасного чувства неловкости в совершенстве освоил шутовство. В общем, никто и не заметил, как я стал ребенком, от которого не услышишь ни единого честного слова.

Если посмотреть на фотографии того времени, вроде наших семейных, у всех остальных на них серьезные лица, и только у меня одного всякий раз лицо странное от кривой усмешки. Это тоже что-то вроде моего жалкого детского шутовства.

С другой стороны, что бы ни говорили мне близкие, я ни разу не огрызнулся. Легчайший упрек я ощущал как удар грома, он словно сводил меня с ума, – какое там огрызаться, ведь я был убежден, что этот самый упрек и есть в некотором роде непреложная «истина» для бесчисленных поколений, и если я не в силах ей соответствовать, значит, мне нет места среди других людей. Потому-то я и не мог ни препираться, ни оправдываться. Когда я слышал, как меня бранят, я считал, что и в самом деле совершил непростительную ошибку, и принимал нападки молча, при этом едва не теряя рассудок от страха.

Наверное, любому неприятно, когда его ругают или обвиняют, а мне в лице рассерженного человека видится его истинная натура – натура зверя более свирепого и опасного, чем лев, крокодил или дракон. Как правило, ее не выставляют напоказ, но в некоторых случаях, как, скажем, бывает, когда бык, мирно дремлющий на лугу, резким взмахом хвоста насмерть прихлопнет на своем брюхе овода, опасная сущность человека, разоблаченная гневом, вдруг становится очевидной, и я чувствую, как волосы от ужаса встают дыбом, и содрогаюсь от безнадежности при мысли, что это одно из тех свойств натуры, которые дают человеку право на жизнь.

Постоянно трепеща от страха перед людьми и вдобавок не питая ни капли уверенности в том, что мое поведение сойдет за человеческое, я старательно прятал в потайных уголках души свои мучения, скрывал подавленность и нервозность, непрестанно изображал наивное воодушевление и мало-помалу превращался в законченного фиглярствующего чудака.

Пока я вызываю у них смех, все хорошо, стало быть, они вряд ли озаботятся, что я остаюсь вне того, что они называют «жизнью», думал я, лишь бы не намозолить им глаза, ведь я – ничто, ветер, небо; и я, паясничая, потешал не только членов семьи, но и мужскую, и женскую прислугу, которую считал даже более непостижимой и опасной, – в отчаянии я и ей угождал шутовством.

Летом я смешил домашних, разгуливая по коридору в красном шерстяном свитере, надетом под юкату. Даже самый старший из моих братьев, который смеялся редко, при виде меня покатывался со смеху. «Да не идет он тебе, Ё-тян!» – непередаваемо милым тоном заявлял он. Не настолько я был чудаковатым невеждой, чтобы в разгар лета расхаживать в шерстяном свитере хоть в жару, хоть в холод. На обе руки я натягивал, как перчатки, гетры старшей сестры, и когда они выглядывали из рукавов юкаты, казалось, будто на мне свитер.

Мой отец часто ездил в Токио по делам, где в принадлежащем ему городском доме в квартале Сакураги района Уэно проводил по полмесяца. А к возвращению накупал в поистине огромных количествах гостинцы не только членам семьи, но и другим родственникам – можно сказать, для отца это было увлечением.

Однажды, накануне отъезда в Токио, отец созвал детей в гостиную, стал с улыбкой расспрашивать всех по очереди, кому что привезти, и ответы каждого вносил в записную книжку. Вообще-то такую заботу о детях отец проявлял редко.

– А тебе, Ёдзо?

Услышав это, я лишь пробормотал что-то невнятное.

От вопроса, чего я хочу, я сразу перестал чего-либо хотеть. В голове мелькнула мысль, что это не имеет значения, все равно ничто не доставит мне удовольствия. Вместе с тем от того, что мне предлагали, я не мог отказаться, не важно соответствовало оно моим вкусам или нет. Если предложенное было мне противно, я не мог так прямо и сказать, и даже то, что мне нравилось, я брал нерешительно, как ворованное или чрезвычайно неприятное, и мучился от необъяснимого страха. Словом, я был не в состоянии даже выбрать одно из двух. С возрастом эта склонность все больше стала казаться мне одной из главных причин постыдности, как уже говорилось, всей моей жизни.

Я молчал и ерзал на месте, на отцовском лице отразилось легкое недовольство.

– Ну так книгу? А вот в торговых рядах в Асакусе продают для новогоднего танца маски льва размером как раз для детей, не хочешь?

Ответить на вопрос «не хочешь?» было невозможно. И спаясничать не получилось. Шута постиг полный провал.

– Книга будет в самый раз, – серьезно сказал старший брат.

– Да?..

Отец явно потерял интерес к происходящему и шумно захлопнул записную книжку, не сделав в ней никаких пометок.

Той ночью я, дрожа от страха на своем футоне, думал о том, как оплошал, рассердил и обидел отца, о том, что его возмездие наверняка будет ужасным, соображал, нельзя ли как-нибудь исправить положение, пока еще не поздно, и наконец тихонько поднялся, прошел в гостиную, куда в ящик письменного стола отец уже положил записную книжку, вынул ее, перелистал страницы, нашел ту самую, со списком пожеланий, лизнул карандаш, написал «маска льва» и вернулся в постель. На самом деле маску для танца льва я нисколько не хотел. Если уж на то пошло, книга была бы гораздо лучше. Однако я заметил, как отцу хотелось купить и привезти мне эту маску, и стремление угодить ему хотя бы для того, чтобы поднять настроение, придало мне смелости для рискованной затеи – пробраться среди ночи в гостиную.

Предпринятый мною необычный шаг увенчался таким большим успехом, какого я только мог пожелать. Спустя некоторое время, когда отец вернулся из Токио, я, находясь в детской, услышал, как он громко рассказывал матери:

– В лавке игрушек в торговых рядах открыл записную книжку, а в ней вот что – «маска льва». Но не моей рукой. Что такое, удивился я, и тут до меня дошло: это же Ёдзо напроказничал! Когда я спрашивал, что ему привезти, отмалчивался да улыбался, а потом, стало быть, так захотел эту маску, что не утерпел. Он ведь и в самом деле чудной малец. Притворяется, будто ему все равно, а потом сам пишет. Если очень хочется, так и скажи. Я аж в лавке игрушек рассмеялся. А ну-ка, позови Ёдзо сюда!

Однажды я собрал мужскую и женскую прислугу в комнате, обставленной в западном стиле, велел одному из слуг как попало колотить по клавишам пианино (в нашем доме, пусть он и находился в провинции, имелась почти полная обстановка), а сам индейскими плясками под этот дикий аккомпанемент заставил всех зрителей покатываться со смеху. Средний брат сфотографировал со вспышкой мой танец, и когда снимки были готовы, моя фитюлька, выглядывающая из-под набедренной повязки, сделанной из ситцевого платка-фуросики, опять вызвала взрывы хохота домашних. Для меня и этот случай стал, пожалуй, неожиданным успехом.

Каждый месяц я, никому об этом не распространяясь, прочитывал новые номера не менее десятка разных журналов для подростков и вдобавок всевозможные книги, которые выписывали из Токио, хорошо знал таких персонажей, как эксперт Абурокадабуро, доктор Кактамего и тому подобных, свободно ориентировался в страшных, смешных, исторических произведениях и анекдотах – таких, как кайдан, кодан, ракуго и эдо-кобанаси, поэтому не лез за словом в карман, чтобы с серьезным видом потешать весь дом.

Но увы, оставалась еще школа.

Там ко мне поначалу относились уважительно. Сама мысль о том, что меня уважают, внушала мне ужас. Почти суметь заморочить людям головы, а потом, когда некто всеведущий и всесильный раскусит тебя и сотрет в порошок, терпеть позор, который хуже смерти, – вот что в моем понимании означало «пользоваться уважением». От того, кому известно об обмане «пользующегося уважением», вскоре об этом узнают и другие и, обнаружив, что их провели, разозлятся – о, какой тогда будет их месть! Кажется, волосы встают дыбом, даже если просто представить.

В школе я удостаивался уважения не столько потому, что родился в богатой семье, сколько по той причине, что «успевал» в учебе. С малых лет хилый, я пропускал месяц-другой, а то и чуть ли не целый учебный год, но когда еще слабый после болезни приезжал в школу на рикше и пробовал сдать годичные экзамены, то оказывался самым, что называется, «успевающим» в классе. И даже когда был здоров, я совсем не занимался: в школе на уроках я рисовал мангу и тому подобное, а на переменах показывал нарисованное одноклассникам и смешил их пояснениями. На сочинениях я, несмотря на замечания учителя, упорно писал одни только юмористические истории. Потому что знал: на самом деле моих уморительных сочинений учитель втайне ждет с нетерпением. Однажды я, как обычно, написал о том, как оплошал: в поезде, когда мать взяла меня с собой в Токио, пописал в стоящую в проходе вагона плевательницу (хотя во время той поездки назначение плевательницы для меня уже не было секретом. Я сделал это намеренно, изображая детскую наивность), причем придал повествованию нарочито грустный оттенок, и поскольку ничуть не сомневался, что рассмешу учителя, незаметно последовал за ним в учительскую, увидел, как он, едва выйдя из класса, нашел среди остальных сочинений мое, начал читать его, посмеиваясь, еще пока шагал по коридору, дочитал сразу же, как только вошел в учительскую, расхохотался так, что сделался пунцовым, и я, воочию убедившись, что он предлагает почитать мое сочинение другим учителям, загордился собой.

Вот ведь озорник.

Мне удалось добиться, чтобы меня считали озорником. Удалось избежать участи человека, пользующегося уважением. И даже тот факт, что в моем табеле наряду с высшими отметками, десятками по всем предметам, значились то семерки, то шестерки по поведению, служил моим домашним лишним поводом для бурного смеха.

Но по натуре я был не озорником, а его полной противоположностью. К тому времени от мужской и женской прислуги я уже набрался дурного, меня развратили. Сейчас я считаю такие действия по отношению к ребенку самым отвратительным, низким, чудовищным из всех человеческих преступлений. Но я терпел их. И даже слабо улыбался, поскольку они казались мне еще одной характерной для людей особенностью. Если бы честность вошла у меня в привычку, я без стеснения пожаловался бы на эти преступления слуг отцу или матери, однако и своих родителей я совсем не понимал. Обращаясь к людям, я не мог рассчитывать ровным счетом ни на что. Хоть отцу жалуйся, хоть матери, хоть полиции, хоть властям – неизвестно, не переубедит ли меня в итоге общепринятым доводом кто-нибудь по-житейски мудрый и сильный.

Сознавая, что предвзятость неизбежна, а значит, обращаться за помощью к людям бесполезно, я так ни в чем и не признался и полагал, что мне не остается ничего другого, кроме как помалкивать и по-прежнему изображать шута.

Возможно, кто-то насмешливо поинтересуется, уж не о неверии ли в людей идет речь, и с каких это пор я заделался христианином, однако я считаю, что отсутствие веры в людей необязательно имеет непосредственное отношение к религии. В сущности, живут же преспокойно люди, в том числе и эти насмешники, во взаимонедоверии, и не берут в голову ни Иегову, ни ему подобных. Однажды в моем детстве к нам в город приехал выступить с речью видный деятель из той же политической партии, в которой состоял мой отец, и слуги-мужчины взяли меня с собой в театр послушать выступление. Собрался полный зал, повсюду мелькали лица тех местных жителей, которые водили близкую дружбу с моим отцом, звучали бурные аплодисменты. После выступления слушатели, которые расходились заснеженными ночными улицами, сбившись по трое-пятеро, поливали грязью сегодняшнее собрание. В числе прочих слышались и голоса близких друзей моего отца. Чуть ли не со злостью эти якобы «товарищи» по партии критиковали выступления: и никудышнее вступительное слово отца, и невразумительную речь хваленой знаменитости. А потом эти люди являлись к нам с визитом, проходили в гостиную и с выражением неподдельной радости на лицах уверяли отца, что в тот вечер собрание имело огромный успех. Даже слуги на вопросы матери о собрании как ни в чем не бывало отвечали, что было очень интересно. А по пути домой те же слуги жаловались, что ничего хорошего в этих собраниях нет.

Но это не более чем незначительный случай. По-моему, человеческая жизнь изобилует поистине великолепными примерами вот именно что явной, яркой, безмятежной нечестности – люди обманывают, и тем не менее, как ни странно, нисколько не ранят этим один другого и, похоже, даже не замечают обманов. Впрочем, эти взаимные обманы меня не особенно прельщают. Своим шутовством я с утра до вечера морочу людям головы. Не скажу, чтобы я был поборником праведности в ее хрестоматийном виде. Мне трудно понять, как в атмосфере взаимного обмана люди могут вести явную, яркую, безмятежную жизнь или умудряться сохранять уверенность в себе. Ведь этой премудростью люди со мной не поделились. Если бы я знал ее, я, наверное, не угождал бы им так отчаянно. Не противоборствовал бы человеческой жизни, не испытывал бы такие адовы муки по ночам. Словом, мне кажется, что даже на преступление прислуги, которое я должен был возненавидеть, я никому не пожаловался не потому, что не верил людям, и, уж конечно, не из христианских принципов, а потому, что эти люди решительно отгородились от Ёдзо, то есть от меня, скорлупой доверия. Даже в действиях родителей я порой видел нечто совершенно недоступное моему пониманию.

Еще об одном обстоятельстве я тоже никому не говорил: меня не покидало ощущение, что многие женщины чутьем улавливают исходящий от меня запах обособленности, и в том числе по этой причине в последующие годы они так или иначе пользовались мной в своих интересах.

В общем, потому-то я и был для женщин тем, кто не станет афишировать тайную любовь.

Вторая тетрадь

У моря, так близко к волнам, что почти на самом берегу, стояло в ряд не меньше двадцати довольно больших деревьев горной сакуры с черными стволами, на которых к началу учебного года появлялась клейкая коричневатая молодая листва, потом распускалось на фоне морской синевы цветочное великолепие, спустя некоторое время начиналась «цветочная метель», лепестки опадали в море, украшая его поверхность, и держались на воде, пока волны не выносили их обратно на песчаный берег к сакурам, – вот как выглядел двор одной средней школы в Тохоку, куда я, почти не готовясь к вступительным экзаменам, каким-то образом благополучно был принят. Так что сакура цвела, изображенная и на кокарде форменной фуражки, и на пуговицах формы этой школы.

Как раз неподалеку находился дом, где я жил, а также дом одного из наших дальних родственников – одна из причин, по которой отец выбрал для меня школу с сакурой у моря. Дом, куда меня взяли на попечение, стоял так близко к школе, что я успевал на занятия, даже когда уже слышался звонок на утреннее собрание, и хотя был довольно ленивым учеником, все же изо дня в день завоевывал популярность в классе своим привычным шутовством.

Впервые с самого рождения я жил, что называется, на чужбине, и здесь мне было гораздо уютнее, чем на родине. Можно было бы объяснить это тем, что к тому времени я усовершенствовался в своем шутовстве и, чтобы обводить людей вокруг пальца, мне не требовалось прилагать столько усилий, как прежде; с другой стороны, разница между притворством перед родней и перед чужими людьми, у себя на родине и где-либо еще неоспоримо существует хоть для гения, хоть для божественного младенца Иисуса. Труднее всего актеру выступать в театре родного города и в особенности – в комнате, где собралась вся его родня: в этом случае даже прославленная знаменитость едва ли сумеет блеснуть талантом. Но я играл и в таких условиях. Причем довольно-таки успешно. Маловероятно, чтобы такой опытный притворщик оплошал, играя вдали от дома.

Страх перед человеческими существами по-прежнему корчился у меня в глубине души, пожалуй, со временем усилившись, однако мое шутовство в самом деле выглядело так естественно, что я постоянно смешил класс, и даже преподаватель, который сетовал, что, если бы не Ёдзо Оба, то есть я, класс был бы просто замечательным, тоже посмеивался в ладонь. Мне без труда удавалось вызвать взрывы хохота даже у приставленного к нашей школе офицера, рявкающего громовым голосом.

И как раз когда я уже вздохнул было с облегчением, считая, что сумел надежно скрыть свое истинное «я», мне нанесли неожиданный удар в спину. Как водится, в спину меня ударил самый тщедушный парень в классе, с зеленовато-бледным одутловатым лицом, в кителе явно с плеча кого-то из старших, с рукавами длинными, как у принца Сётоку, плохо успевающий на уроках, до идиотизма простоватый вечный зритель на занятиях строевой подготовкой и гимнастикой. Неудивительно, что я не сознавал необходимости остерегаться его.

Однажды на гимнастике этот учащийся – его фамилию я не помню, а звали его Такэити – так вот, Такэити, как обычно, просто смотрел, а нам велели упражняться на турнике. Намеренно изобразив на лице всю серьезность, какую только мог, я с криком ринулся на перекладину турника, промахнулся, пролетел под ней, будто прыгал в длину, и с глухим стуком бухнулся задницей в песок. Неудача эта была целиком и полностью умышленной. Добившись общего взрыва хохота, я с кислой миной поднялся и пока отряхивал штаны от песка, подошедший Такэити легонько толкнул меня в спину и вполголоса пробормотал:

– Понарошку. Это понарошку.

Меня передернуло. Совершенно непредвиденно для меня умышленность моего фиаско разгадал не кто-нибудь, а Такэити. Казалось, мир перед моими глазами вмиг охватило бушующее адское пламя. Невероятных усилий стоило мне сдержать истошный визг, признак, что я теряю рассудок.

Последовали дни моего страха и тревоги.

На первый взгляд я все так же смешил всех вокруг своим жалким шутовством, но время от времени у меня вырывался мучительный вздох, ведь что бы я ни делал, Такэити видел меня насквозь, и я не сомневался, что вскоре он начнет распускать слухи, и тогда наверняка узнают все остальные, а при этой мысли меня бросало в липкий пот, я бессмысленно озирался по сторонам диким взглядом безумца. Если бы я мог, я установил бы за Такэити круглосуточное наблюдение, не сводил бы с него глаз ни утром, ни днем, ни ночью, чтобы ни в коем случае не допустить разглашения тайны. Так что я гадал, как поступить: все время увиваться вокруг него, прилагая все старания, чтобы убедить его, что мое шутовство – это не «понарошку», как выразился он, а выходит само собой, и, если повезет, стать с ним закадычными друзьями, а если это окажется совершенно невозможным, останется лишь молиться о его смерти. Характерно, что мысли убить его у меня даже не возникало. У меня ни разу не появлялось желания кого-нибудь убить, сколько бы раз за свою жизнь я ни хотел, чтобы убили меня. Просто потому, что я считал, что доставлю этим радость ужасному противнику.

Стараясь расположить к себе Такэити, я начал с того, что нацепил елейную улыбку лжехристианина, слегка приобнимал его за костлявые плечи, склонял к нему голову, мурлыкающим медоточивым голосом то и дело зазывал его в гости в дом, где в то время жил, но всякий раз вместо ответа он лишь недоуменно таращился на меня.

Однажды, кажется, в начале лета, когда уроки уже кончились, внезапно хлынул ливень, другие ученики забеспокоились о том, как будут добираться домой, а я, поскольку жил совсем рядом, знал, что преспокойно добегу, и уже собирался выскочить из школы, как вдруг заметил за шкафчиками для обуви удрученного Такэити. Подойдя, я пообещал отдать ему зонт, потянул за руку, увидев, что он колеблется, и мы вместе побежали под дождем к дому, где я попросил тетушку просушить оба наших кителя, а сам наконец сумел заманить Такэити наверх, к себе в комнату.

В том доме жили моя тетушка в возрасте за пятьдесят, ее старшая дочь лет тридцати, рослая, болезненная с виду, в очках (когда-то она жила в другом доме вместе с мужем, но с тех пор разошлась и вернулась к родителям. Как и все домашние, я звал ее «Анеса»), и младшая Сэттян, похожая на вчерашнюю выпускницу школы, в отличие от сестры, невысокая и круглолицая, – вот и вся семья, основной доход которой приносили не выставленные на продажу в магазине на нижнем этаже немногочисленные канцелярские принадлежности и товары для спорта, а сдача комнат в пяти или шести «длинных домах», построенных покойным главой семьи.

– Уши болят, – сказал Такэити, застыв на месте. – Когда под дождь попадаю, больно.

Осмотрев его уши, я обнаружил, что они жутко гноятся. Казалось, гной вот-вот потечет из ушей.

– Плохи дела. Вот и болят, – выказал я преувеличенное изумление. – Ты уж прости, что я вытащил тебя под дождь, – после этого по-женски ласкового извинения я сходил вниз за ватой и спиртом и принялся старательно прочищать уши Такэити, лежащего головой у меня на коленях. Как и следовало ожидать, Такэити не усмотрел в моем поступке ни лицемерия, ни злого умысла.

– Слушай, на тебя женщины точно западут, – лежа на моих коленях, как на подушке, безграмотно польстил он.

Однако Такэити, вероятно, был даже не в состоянии осознать, каким ужасным, демоническим пророчеством стали его слова, в чем я убедился в последующие годы. «Запасть на кого-либо», «быть тем, на кого запали» – в этих словах чувствуется нечто до ужаса низменное, балаганное и безусловно самодовольное: стоит только этим словам показать свое страшное лицо, – не важно, в насколько серьезной обстановке, – и храм уныния рушится, не оставляя ничего, кроме ощущения пустоты и безликости, однако, как ни странно, сокрушения этого храма удается избежать, если заменить вульгарное «морока, когда на тебя западают» более-менее литературным «неловко, когда в тебя влюбляются».

Такэити по-дурацки польстил мне, сказав, что женщины будут западать на меня, когда я взял на себя труд избавить его от гноя в ушах, и в то время я лишь покраснел и улыбнулся, не сказав в ответ ни слова, но на самом деле смутно предчувствовал, о чем речь. Однако изъясняться в таких выражениях в обстановке, возникшей под влиянием настолько пошлых слов, как «запасть на кого-либо», – значит выдать нелепость чувства, недостойного даже юнца из ракуго, а я определенно не ощущал фарсового самодовольства того рода, на которое указывает фраза «смутно предчувствовал».

Людей женского пола мне понять гораздо труднее, чем мужского. В нашей семье женщин было больше, чем мужчин, среди родни насчитывалось больше девочек, вдобавок имелись еще развратницы-служанки, так что, думаю, можно без преувеличения сказать, что с самого детства я общался и играл почти исключительно с женским полом, и тем не менее рядом с ним у меня возникало ощущение ходьбы по тонкому льду. Даже строить догадки не удавалось. В состоянии полной растерянности я ошибался, попадая по живому, в ответ бывал сильно ранен, и опять-таки, в отличие от ран, нанесенных мужчинами, эти причиняли острую боль и неудобство, подобно внутренним кровотечениям, и заживали гораздо дольше и труднее.

Женщина то влечет к себе, то отталкивает; когда рядом есть другие люди – обходится со мной жестоко, когда рядом никого нет – крепко обнимает; ее сон глубок, как смерть, и неизвестно, может, для того она и живет, чтобы спать, – на основании этих и множества других наблюдений о женщинах, которые я делал с самого детства, я решил, что, хотя они и кажутся такими же людьми, как мужчины, на самом деле это совершенно иные существа, но именно эти загадочные и коварные создания, как ни странно, присматривали за мной. Применительно ко мне такие выражения, как «тот, на кого запали», равно как и «тот, в кого влюбились», совершенно неуместны – вероятно, действительности точнее соответствовали бы слова «тот, за кем присматривают».

Женщины чувствуют себя в присутствии шута гораздо свободнее мужчин. Когда я паясничал, мужской гогот продолжался не бесконечно, и я, зная, что если увлекусь, то комедия, которую я ломаю, провалится, всегда старался остановиться вовремя, не заигравшись, а женщины не знали меры, сколько бы ни продолжались мои выходки, требовали новых, и я от их нескончаемых «вызовов на бис» выбивался из сил. Смеялись они в самом деле много. Можно сказать, что, как правило, женщинам свойственно объедаться удовольствиями гораздо больше, чем мужчинам.

В доме, где приютили меня, пока я учился в средней школе, и старшая, и младшая дочери наведывались ко мне в комнату на втором этаже каждую свободную минуту, и всякий раз я чуть не подскакивал от испуга, услышав: «Занимаешься?» – с улыбкой закрывал книгу: «Нет. Знаешь, сегодня в школе учитель географии Конбо…» – и продолжал без запинки рассказывать какую-нибудь забавную историю, ничуть не смешившую меня самого.

– Ё-тян, надень-ка очки, – как-то вечером сказала младшая, Сэттян, вместе с сестрой явившись ко мне в комнату развлекаться и настойчиво требуя от меня потешать их.

– Зачем?

– Надень, не ломайся. Возьми вон у Анесы, – произнесла она грубоватым приказным тоном, каким обычно обращалась ко мне.

Паяц послушно надел очки ее старшей сестры. В тот же миг обе так и покатились со смеху.

– Вылитый! Прямо Ллойд.

В то время комик Гарольд Ллойд из заграничных фильмов был популярен в Японии.

Я встал и вскинул руку.

– Леди и джентльмены, – сказал я, – пользуясь случаем, всех моих японских поклонников… – Я продолжал изображать, как произношу речь, вызывая еще больше смеха, и с тех пор каждый раз, когда в город привозили картины с Гарольдом Ллойдом, ходил смотреть их и украдкой изучал его ужимки.

В другой раз, однажды осенним вечером, когда я дремал над книгой, Анеса птицей влетела ко мне в комнату и вдруг упала на мое одеяло с плачем:

– Ё-тян, ты поможешь мне, я знаю. Знаю, что поможешь. И мы сбежим из этого дома вместе. Помоги же мне. Помоги! – Выпалив эти слова, она опять разрыдалась.

Однако я не впервые видел, чтобы женщина вела себя подобным образом; страстные речи Анесы, не слишком удивив меня, напротив, вызвали ощущение безучастности своей банальностью и пустотой, и я осторожно выбрался из-под одеяла, почистил хурму, которая лежала у меня на столе, и протянул ломтик Анесе.

Продолжая судорожно всхлипывать, Анеса съела хурму и спросила:

– У тебя не найдется интересных книг? Дай почитать.

Я взял с книжной полки «Ваш покорный слуга кот» Нацумэ Сосэки и подал ей.

– Спасибо за угощение, – она покинула комнату, смущенно улыбаясь.

Разбираться в чувствах, которыми руководствуется в жизни не только Анеса, но и другие женщины, мне казалось более сложной, обременительной и жуткой задачей, чем проникнуть в мысли дождевого червя. С детства я по опыту знал: если женщина вдруг расплачется вот так, вернуть ей хорошее расположение духа можно, предложив что-нибудь сладкое.

Ее младшая сестра Сэттян даже приводила ко мне в комнату подруг, и я честно и беспристрастно, как всегда, развлекал их всех, а Сэттян потом обязательно говорила про каждую из них какую-нибудь гадость. И всякий раз добавляла, чтобы я был с ней поосторожнее, ведь эта ее подруга – скверная девчонка. В таком случае, напрашивался ответ, стоило ли трудиться приводить их ко мне, но, так или иначе, по милости Сэттян почти все мои гости были женского пола.

Однако это ничуть не означало, что льстивые слова Такэити – «на тебя женщины точно западут» – уже в то время были оправданы. Я оставался просто Гарольдом Ллойдом из японского Тохоку. Невежественная лесть Такэити ожила и явила свой зловещий облик лишь через несколько лет, превратившись в отвратительное пророчество.

От Такэити мне досталось на память еще кое-что значимое.

– Тут нарисован обакэ[1], – объяснил он однажды, придя в гости ко мне в комнату на втором этаже, и с торжествующим видом показал цветную литографию.

Мысленно я ахнул. И в последующие годы не мог не думать о том, что именно этот момент определил путь моего падения. Я понимал, что передо мной. Знал, что это всего лишь известный автопортрет Ван Гога. В нашей юности Япония как раз переживала период увлечения картинами французских импрессионистов, с которого началось умение ценить западную живопись, и даже ученики нашей провинциальной средней школы знали работы Ван Гога, Гогена, Сезанна, Ренуара и других – главным образом по фоторепродукциям. Я тоже повидал немало цветных снимков с картин Ван Гога, заинтересовался его манерой, считал примечательной свежесть колорита, но мне и в голову не приходило видеть на его полотнах обакэ.

– А вот это тогда что? Тоже обакэ?

Я взял с полки альбом Модильяни и показал Такэити для примера одну из обнаженных фигур с кожей цвета жженого сякудо – старинного сплава меди с золотом.

– Шикарно! – Такэити восхищенно вытаращил глаза. – Похоже на адского привратника с конской головой.

– Значит, и это обакэ, да?

– Вот бы и мне уметь так рисовать обакэ!

Чем сильнее нервозность тех, чей страх перед человеческими существами так нездоров, что они аж горят желанием своими глазами видеть ёкаев[2] все более жуткого вида, тем легче они пугаются и тем чаще молят о том, чтобы каждая буря грянула как можно сильнее: в таком душевном состоянии художники, натерпевшись от обакэ, называемых людьми, наконец обретают веру в иллюзии, отчетливо видят ёкаев среди бела дня, в своем окружении, однако не прикрываются шутовством или еще чем-нибудь, а стараются передать увиденное, как могут, – и, как верно сказал Такэити, дерзают «рисовать обакэ». Вот что меня ждет, вот мои будущие друзья, думал я, чуть не плача от возбуждения.

– И я буду рисовать. Рисовать обакэ. Рисовать адского привратника с конской головой, – сказал я Такэити почему-то хриплым шепотом.

Еще с начальной школы мне нравилось и рисовать, и разглядывать рисунки. Но в отличие от моих забавных сочинений, нарисованное мной не пользовалось успехом у одноклассников. Я никогда, ни в малейшей степени, не доверял людскому мнению, собственные сочинения были для меня не чем иным, как приветственным обращением шута, приводящим в восторг учителей сначала в начальной, потом в средней школе, не представляя интереса для меня самого, и лишь когда я рисовал (но не мангу или что-нибудь в том же роде), в изображение предмета я вкладывал пусть и незрелые, но старания самоучки. Школьные тетради для рисования были нудными, рисунки учителя – паршивыми, и мне самостоятельно приходилось совершенно бессистемно пробовать всевозможные способы выражения, до каких только удавалось додуматься. В средней школе у меня появились все принадлежности для масляной живописи, но рисунки, за образец стиля для которых я брал импрессионистов, получались плоскими и невыразительными, как аппликации из разноцветной бумаги, и казались безнадежно бездарными. А слова Такэити заставили меня осознать, что мой подход к живописи был в корне ошибочным. Приторно-сладко и глупо пытаться в милой манере изображать то, что считается милым. Вот мастера – те посредством субъективного восприятия создавали красоту из обыденных мелочей и не скрывали интереса даже к тошнотворному уродству, целиком отдаваясь радостям самовыражения, иначе говоря, нисколько не полагались на чужие мнения, и я, узнав от Такэити изначальный секрет искусства живописи, попробовал взяться за автопортрет, пряча его от посетительниц женского пола.

Получилась картина настолько ужасающая, что она ошарашила даже меня. Однако это было именно оно, мое истинное «я», которое я отчаянно прятал как можно глубже, внешне жизнерадостный, улыбающийся сам и вызывающий улыбки у других, и хотя я на самом деле носил в душе этот мрак и втайне, обреченно утверждал его, все же свой портрет не показал никому, кроме Такэити. Мне не хотелось терпеть вспышку внезапной бдительности, если будет замечено мрачное дно моей клоунады; вместе с тем я боялся, что мое истинное «я» не распознают и сочтут новой выходкой шута, и этот страх сделаться посмешищем был особенно мучителен, так что я сразу убрал свой портрет в самую глубину стенного шкафа.

На рисовании в школе я хранил в тайне «технику стиля обакэ» и, как раньше, придерживался красивой и посредственной манеры.

Только Такэити я без опасений демонстрировал свое уже давно уязвленное самолюбие и спокойно показал очередной автопортрет, за который удостоился множества похвал, а когда нарисовал еще два-три оба- кэ, услышал от Такэити второе пророчество: «Быть тебе великим рисовальщиком».

«На тебя точно западут» и «быть тебе великим рисовальщиком» – с этими двумя пророчествами недоумка Такэити, словно запечатленными у меня на лбу, я вскоре отправился в Токио.

Мне хотелось поступить в художественную школу, но отец давно решил, что я продолжу образование и в будущем стану чиновником, и я, получив этот приказ и не сумев возразить ни словом, безвольно подчинился. За четыре года охладев к школе с сакурами у моря, я не стал переходить в класс пятого года обучения, и после того как закончил четвертый, сдал экзамен в старшие классы токийской школы, выдержал его и сразу окунулся в жизнь ученического общежития, спасовал перед грязью и грубостью нравов, где о шутовстве не могло быть и речи, раздобыл у врача справку с диагнозом «инфильтративные изменения легких» и тут же перебрался из общежития в городской дом отца, в квартал Сакураги района Уэно. К стадной жизни я был попросту не приспособлен. Меня передергивало от одних только выражений вроде «молодой задор» или «гордость юности», я вообще не мог, так сказать, сохранять приверженность «духу школы». И классы, и общежитие казались подобием свалки извращенных плотских желаний, здесь не имело смысла демонстрировать мое почти идеальное шутовство.

Когда отец не участвовал в парламентских сессиях, в столице он проводил от силы одну-две недели в месяц, и во время его отлучек в довольно просторном доме оставалось лишь три человека – пожилая пара слуг и я; иногда я прогуливал занятия, но до осмотра достопримечательностей Токио мне не было дела (похоже, я так и закончу свои дни, не увидев ни храм Мэйдзи, ни бронзовую статую Кусуноки Масасигэ, ни могилы сорока семи ронинов в храме Сэнгакудзи), и я сидел целыми днями дома: то читал, то рисовал. Пока отец находился в столице, я каждое утро торопливо уходил из дома, но направлялся в район Хонго Сэндаги, в частную студию к мастеру западной живописи Синтаро Ясуда, где по три-четыре часа учился делать наброски. После того как я сбежал из общежития, у меня возникло отчетливое и, возможно, предвзятое ощущение, будто я, даже посещая занятия, нахожусь на особом положении вольнослушателя, и чем дольше я ходил на них, тем сильнее тяготился. Пройдя начальную, среднюю и перейдя в старшую школу, я так и не понял, что такое любовь к альма-матер. И ни разу не попытался хотя бы выучить гимн школы.

Спустя некоторое время один из учеников той же частной студии познакомил меня со спиртным, сигаретами, продажными женщинами, ломбардами и левыми политическими течениями. Сочетание дикое, и тем не менее так и было.

Этот ученик по имени Масао Хорики родился в «ситамати» – низинном районе Токио, был выпускником частной школы искусств шестью годами старше меня, и поскольку домашней мастерской он не располагал, то посещал ту же частную студию, что и я, якобы продолжая изучение западной живописи.

– Пять иен не одолжишь?

В то время мы знали друг друга только в лицо и еще не успели обменяться ни словом. Растерявшись, я протянул ему пять иен.

– Ну вот, идем выпьем. Я угощаю. А ты ничего малый.

Отвертеться не удалось, меня затащили в кафе в Хорай, с этого и начались наши приятельские отношения.

– Я давно тебя приметил. Вот-вот, из-за этой застенчивой улыбочки: вид типичный для подающего надежды человека искусства. Ну, за знакомство – до дна! Кину-сан, он ведь красавчик? Смотри только не влюбись! Заявился этот малый к нам в студию, и теперь по его милости я среди красавцев только второй!

Смуглое лицо Хорики имело правильные черты; в отличие от большинства учащихся художественных школ, он носил приличные деловые костюмы с подобранными со вкусом, но строгими галстуками, волосы помадил и расчесывал на прямой пробор.

Оробев в незнакомой обстановке, я то складывал руки на груди, то опускал их, потому-то и улыбался так застенчиво, но на втором-третьем стакане пива ощутил непривычную легкость раскрепощенности.

– Я подумывал поступить в школу искусств, но…

– Не, скукотища. Скука там. В школе скука. Учиться нам надо у природы! Природой вдохновляться!

Но его слова не вызывали у меня ни малейшего почтения. Он болван, рисует наверняка паршиво, однако вполне может стать неплохим спутником для развлечений, думал я. Словом, тогда я впервые в жизни встретился с настоящим столичным шалопаем. Хоть и в ином отношении, чем я, он тоже был совершенно отстранен от человеческой деятельности этого мира; пребывание в замешательстве указывало на нашу принадлежность к одному и тому же виду. И в то же время между нами имелось принципиальное различие: он паясничал неосознанно, более того, не сознавал плачевности этого шутовства.

Развлекаясь и воспринимая Хорики лишь как товарища по развлечениям, я неизменно презирал его, временами даже стыдился своего приятельства, но итогом встреч с ним стало понимание, что даже ему я не соперник.

Однако поначалу я был убежден, что Хорики славный малый, на редкость славный, и даже привычная для меня боязнь людей отступила настолько, что я почти считал, что нашел прекрасного проводника по Токио. Сказать по правде, в одиночку я боялся ездить в поездах из-за кондуктора, боялся войти в театр кабуки из-за капельдинерш, выстроившихся по обе стороны от устланной красным ковром лестницы у главного входа, заходя в ресторан, боялся обслуживающего столик помощника официанта, безмолвно ждущего за моей спиной, когда опустеют тарелки, и особенно боялся платить по счету: да, скованность жестов, с которой я протягивал деньги, расплачиваясь за какую-нибудь покупку, объяснялась не скупостью, а чрезмерной взвинченностью, чрезмерной стыдливостью, чрезмерной неловкостью и тревожностью, от страха кружилась голова, темнело в глазах, казалось, я схожу с ума, какое там торговаться – зачастую я забывал забрать не только сдачу, но и покупки, был попросту не в состоянии ориентироваться на улицах Токио самостоятельно и считал, что мне не остается ничего другого, кроме как целыми днями торчать дома.

Так что я отдавал Хорики бумажник, и мы бродили по городу вместе, он постоянно торговался, более того, зная толк в развлечениях, максимально выгодно тратил незначительные суммы и обладал способностью добираться до места назначения в рекордно короткие сроки, вместо дорогих «одноиеновых такси» пользуясь поездом, автобусом и даже речными пассажирскими пароходами; благодаря ему я получал уроки практичности – когда мы, возвращаясь от продажных женщин, заходили по дороге в какой-нибудь ресторан в японском стиле принять утреннюю ванну, съесть юдофу и немного выпить, то приобщались к шикарной жизни сравнительно дешево; он разъяснил мне также, что гюдон и якитори, купленные с уличного лотка, при своей дешевизне очень питательны, и ручался, что ни от какой другой выпивки нельзя захмелеть так же быстро, как от «дэнки бран», и во всяком случае, когда доходило до оплаты счетов, с ним я никогда не ощущал ни малейшей тревожности или страха.

В общении с Хорики меня спасало еще и его полнейшее безразличие к тому, о чем думает его слушатель, и он порой, так сказать, в порыве страсти (может, его «страстью» как раз и было безразличие к слушателю) продолжал болтать чепуху безостановочно, так что опасность впасть в неловкое молчание, когда мы оба утомимся от блужданий, совершенно исключалась. С другими людьми я всегда был начеку, чтобы не допускать этих пугающих пауз в разговоре, но будучи от природы неразговорчивым, держался лишь за счет отчаянного шутовства, а теперь роль шута играл, сам не сознавая, этот болван Хорики, и вместо того чтобы отвечать ему, мне было достаточно, пропуская его слова мимо ушей, время от времени с улыбкой восклицать: «Да ты что!»

Вскоре я пришел к пониманию, что и выпивка, и курение, и продажные женщины – неплохие средства, чтобы рассеять, пусть и ненадолго, мой страх перед человеческими существами. Я даже лелеял мысль о том, что ради получения этих средств готов без сожалений распродать все свое имущество.

Для меня продажные женщины – не женщины и вообще не люди, они видятся мне слабоумными или сумасшедшими, но в их объятиях я, наоборот, полностью успокаивался и мог крепко уснуть. Все они, что выглядело прискорбно, были начисто лишены страстных желаний. Возможно, этих женщин тянуло ко мне как к «своему», подобному им, и я всегда удостаивался их естественной приветливости, не вызывающей неловкости. Приветливости без расчета, приветливости без попыток навязать свой товар, приветливости по отношению к тому, кто, может быть, больше никогда не придет, и порой ночами мне мерещился у этих слабоумных и сумасшедших женщин нимб Марии.

Однако я, приходя к ним, чтобы сбежать от страха перед людьми и ради смутной надежды на ночной отдых, и развлекаясь с этими продажными «своими», сам не заметил, как от меня начало исходить нечто неприятное; этой, так сказать, «бесплатной добавки» я никак не ожидал, а она постепенно становилась все более очевидной, пока Хорики не указал на нее, к моему изумлению и ужасу, чем вызвал у меня чувство неприязни. Если посмотреть со стороны, то я, грубо говоря, учился на продажных женщинах обхождению со всем женским полом, мало того, весьма в этом преуспел – ведь эта школа наиболее сурова и, видимо, потому действенна, – источал, как говорится, флер «сердцееда», и женщины, причем не только продажные, чутьем улавливали его и слетались ко мне, так что это непристойное и постыдное свойство, приобретенная «бесплатная добавка» затмевала то, что мне удавалось расслабиться.

Хорики упомянул об этом скорее чтобы польстить, однако на меня навалились гнетущие воспоминания – к примеру, о бесхитростном письме девушки из кофейни, о дочери генерала, нашего соседа по дому в Сакураги: каждое утро, когда я шел на занятия, она, слегка накрашенная, неизвестно зачем то выглядывала из своих ворот, то опять пряталась, о судомойке из заведения, где я в полном молчании ел говядину… а еще – то, что я обнаруживал в сигаретных пачках, покупая их у дочери хозяина табачного магазина, куда всегда ходил… еще – соседку, рядом с которой сидел в театре кабуки… еще – как поздно ночью уснул пьяный в трамвае… еще – проникновенное письмо, неожиданно полученное от дочери родственника из моего родного города… еще – неизвестную девушку, которая в мое отсутствие принесла мне домой куклу, похоже, самодельную… Из-за моего полнейшего равнодушия ни один из этих эпизодов не получил продолжения, однако то, что мое приобретенное свойство, побуждающее женщин предаваться мечтам и тянуться ко мне, – не похвальба и не бездумная шутка, я не мог отрицать. То, что на это обстоятельство указал такой человек, как Хорики, вызвало у меня чувство горечи сродни стыду, и я враз охладел к развлечениям с продажными женщинами.

Явно кичась своей современностью – в случае Хорики никакой другой причины я до сих пор найти не могу, – однажды он привел меня в коммунистическое «Общество чтения» (не припомню точно, называлось оно революционно-социалистическим или нет), то есть в тайный кружок. Для такого человека, как Хорики, это секретное коммунистическое сборище было, наверное, чем-то вроде еще одной достопримечательности Токио. Меня представили «товарищам», всучили какую-то платную брошюру, а потом сидящий на почетном месте необычайно уродливый юнец прочитал лекцию по марксистской политэкономии. Но все услышанное показалось мне общеизвестным. Наверняка таким оно и было, и все же в людском сердце таилось нечто более непостижимое и пугающее. Утверждать, что это алчность, было бы недостаточно, что тщеславие – тоже, как и сочетание похоти и алчности: я чувствовал, что на самом дне мира людей есть не только экономика, но и что-то неизвестное, странно схожее с кайданом, и, напуганный им, я принял материализм так же естественно, как вода течет туда, где ниже, но это не избавило меня от страха перед людьми, я не смог, обратив взор на молодую листву, ощутить радость надежды. Тем не менее я посещал каждое собрание этих революционных социалистов (как уже было сказано, возможно, я ошибаюсь), не пропуская ни единого, но смотреть, как «товарищи» с напряженными лицами обсуждают, словно вопросы невероятной важности, что-то элементарное, вроде «один плюс один равно двум», с головой уходя в теории не сложнее арифметики, было смешно и нелепо, и я, не выдержав, с помощью своих обычных шутовских выходок попытался сделать собрания более непринужденными, видимо, поэтому гнетущая атмосфера на них постепенно рассеялась, а сам я стал в кружке популярным и незаменимым. Эти простодушные с виду люди, наверное, сочли меня таким же простым «товарищем», оптимистом и паяцем, но если так, значит, я сумел целиком и полностью обвести их вокруг пальца. Товарищем им я не был. Однако я посещал каждое собрание и ублажал их всем своим шутовством.

Я делал это, потому что мне нравилось. Потому что эти люди меня устраивали. Но необязательно из симпатии, имеющей какое-то отношение к Марксу.

Незаконность. Она была чем-то неопределенно приятна мне. Или, скорее, не вызывала неловкости. Соответствие законам в этой жизни, наоборот, пугало (в нем угадывалось что-то безгранично мощное), ее устройство оставалось непостижимым, и вместо того, чтобы сидеть в этой промозглой комнате без окон, мне было легче окунуться в раскинувшееся снаружи море незаконности, чтобы поплавать в его водах и вскоре утонуть.

Говорят, существуют «социальные изгои». Это выражение, по-видимому, означает злосчастных и порочных неудачников, а у меня такое ощущение, будто «социальным изгоем» я родился, и я, встречая человека, которого общество заклеймило как изгоя, неизменно теплею к нему сердцем. И от восхищения собственной теплотой у меня на сердце становится еще теплее.

Говорят, есть и «преступное сознание». На протяжении всей жизни в этом мире меня мучило именно такое сознание, однако оно же было мне верным спутником, как жена в бедности, мы вместе, только вдвоем, предавались нашим грустным удовольствиям, и, видимо, благодаря этому восприятию я продолжал жить; о человеке с темным прошлым говорят, что он «носит рану на душе»: такая рана появилась у меня сама собой еще в младенчестве и с возрастом не только не зажила, но и становилась глубже, дошла до сердца, ночь за ночью причиняя бесконечное разнообразие адских мук, однако, хоть эти слова и выглядят странно, эта рана мало-помалу стала мне роднее собственной плоти и крови, а боль, которую она причиняла, казалась ощущением жизни и даже любовным шепотом, и вот на такого-то человека атмосфера вышеупомянутого подпольного движения действовала, как ни странно, умиротворяюще и благоприятно, иначе говоря, мне подходили не столько цели, сколько характер движения. Хорики же оно служило поводом для глупого поддразнивания, собрание он посетил всего одно, да и то, чтобы представить меня, а потом, неудачно сострив, что марксистам полагается изучать не только производство, но и потребление, больше на собраниях не показывался и зазывал меня наблюдать лишь второе. Если вдуматься, марксисты в то время существовали самые разные. Одни, как Хорики, провозглашали себя таковыми из тщеславного стремления прослыть передовыми, другие, как я, засиживались на собраниях, привлеченные духом незаконности, и если бы истинные последователи марксизма узнали правду, нас с Хорики, воспылав гневом, немедленно изгнали бы как гнусных предателей. Но за долгое время ни меня, ни даже Хорики так и не выставили вон: в этой сфере незаконности, в отличие от мира законопослушных господ, я, наоборот, держался более непринужденно и, что называется, «здраво» в качестве подающего надежды «товарища», так что меня даже заваливали всевозможными заданиями чрезмерной степени секретности. В сущности, ни от одного из этих заданий я ни разу не отвертелся, легко соглашался на все, действовал так нелепо и неуклюже, что легавые (так «товарищи» называли полицейских) ни разу не заподозрили меня и не задержали, пристав с расспросами, я справлялся, не оплошав, вдобавок улыбался и вызывал улыбки у окружающих, и делал все, что мне говорили, во всяком случае, старательно доводил до конца эти опасные поручения (участники движения взвинчивали себя, словно речь шла о деле огромной важности, проявляли предельную осторожность и бдительность, будто неудачно подражая детективным романам, и хотя поручения, которые мне давали, были в действительности на удивление ничтожными, «товарищи» не упускали случая напомнить об опасности). В то время мне казалось, что если бы я вступил в партию и угодил за решетку, пусть даже на всю жизнь, существование в тюрьме я воспринял бы спокойно. «Суровая действительность» в мире, населенном людьми, пугала меня, и я думал, что, возможно, сидеть в тюремной камере легче, чем каждую ночь стонать в бессонной адской муке.

Даже когда мы с отцом жили в одном и том же доме в Сакураги, он был занят приемом гостей или часто уходил куда-нибудь, так что порой мы не виделись по три-четыре дня, но от этого его присутствие не становилось менее гнетущим и устрашающим, я уже подумывал съехать куда-нибудь в съемное жилье и как раз собирался заговорить об этом, когда услышал от старого слуги, что свой городской дом отец собирается продать.

Отцовский срок пребывания в парламенте вскоре истекал, и какими бы ни были на то причины, баллотироваться вновь он не желал; кроме того, на родине у него был построен дом, чтобы жить там в отставке, привязанности к Токио он не питал и, должно быть, считал, что бессмысленно содержать целый дом со слугами исключительно ради удобства какого-то учащегося (на понимание замыслов отца лучше, чем какого-либо незнакомого человека, я не претендовал); так или иначе, вскоре дом перешел в другие руки, а я переселился в унылую, тускло освещенную комнатушку старого пансиона «Сэнъюкан» в квартале Моригава в Хонго, и у меня сразу же начались денежные затруднения.

До тех пор я каждый месяц получал от отца определенную сумму карманных денег, от которых уже через два-три дня не оставалось ничего, но в прежнем доме всегда имелись сигареты, спиртное, сыр и фрукты, а книги, канцелярские принадлежности и прочее, как и все относящееся к одежде, можно было взять в кредит в лавках по соседству, и даже если я угощал Хорики со́бой, тэндоном или еще чем-нибудь в ближайшем заведении, куда часто захаживал отец, я мог преспокойно взять и уйти оттуда, не сказав ни слова.

И когда вдруг я очутился один в комнате пансиона и все упомянутое должен был оплачивать, рассчитывая только на определенную сумму, каждый месяц присылаемую из дома, я растерялся. Эти деньги тоже исчезали за два-три дня, и я, обезумев от ужаса и тревоги, засыпал то отца, то братьев, то сестер сначала шквалом телеграмм с просьбами о деньгах, а затем письмами с подробностями (положение дел, описанное в них, было целиком и полностью шутовским вымыслом. Мне казалось, что, когда просишь людей о чем-нибудь, первым делом их следует рассмешить), вдобавок, наученный Хорики, я зачастил в ломбарды, но все равно испытывал хроническую нехватку денег.

Как видно из сказанного, я был не в состоянии выжить в одиночку в пансионе, где не знаю ни души. Было страшно сидеть у себя в комнате, казалось, будто на меня в любой момент могут напасть, ударить, и я убегал куда-нибудь – или выполнять поручения «товарищей», или вместе с Хорики блуждать по заведениям с дешевой выпивкой, почти забросил и уроки, и рисование, а на второй год учебы в этой школе, в ноябре, из-за случая с двойным самоубийством вместе с замужней женщиной старше меня, вся моя жизнь полностью изменилась.

Занятия я не посещал, учебе вообще не уделял внимания, но, как ни странно, ухитрялся давать толковые ответы на экзаменах и каким-то образом держать в неведении провинциальную родню, однако со временем из-за количества пропущенных мною учебных дней школа, по-видимому, конфиденциально известила о положении дел моего отца, и старший из братьев, действуя от его имени, прислал мне длинное и строгое письмо. Но гораздо сильнее меня мучало безденежье, а также задания все того же подпольного движения, которые стали настолько напряженными, сложными и частыми, что выполнять их ради развлечения было уже невозможно. Я возглавил марксистские кружки учащихся Тюо и других районов, во всяком случае, Хонго, Коисикавы, Ситая, Канды и всех тамошних учебных заведений. Услышав о вооруженном восстании, я купил ножик (если вдуматься, сейчас уже понятно, что он был тонким, едва ли пригодным даже для заточки карандашей) и носил его в кармане дождевика, пока мотался туда-сюда, налаживая «связь». Хотелось напиться и крепко заснуть, но не было денег. Да еще «П» (то есть «партия» – помнится, был в ходу такой жаргон, но я могу и ошибаться) обращалась с поручениями, давая их одно за другим, так что едва хватало времени перевести дух. Немощные тела вроде моего для такой деятельности совершенно не годятся. Поначалу я содействовал работе кружка просто потому, что его незаконность возбуждала во мне любопытство, но когда результатом шутки стало положение фигуры в чужой игре и неприятная суета, мысленно я сказал людям из «П», что они ошиблись адресом – почему бы не дать эти поручения своим прямым последователям? – и, не в силах подавить в себе чувство отвращения и досады, сбежал. Сбежал, но легче мне от этого не стало, и я решил покончить с собой.

В то время женщин, выказывающих ко мне особую приветливость, было три. В том числе дочь владельца пансиона «Сэнъюкан», где я снимал комнату. Когда я, изнемогая от усталости, возвращался домой после беготни по заданиям движения и валился спать, не поужинав, эта девица неизменно являлась ко мне в комнату с блокнотом и ручкой.

– Прошу прощения, внизу моя младшая сестра (или брат) так расшумелись, спокойно письма не напишешь, – говорила она и чуть ли не целый час что-то писала, усевшись за мой стол.

Еще куда ни шло, если бы я мог притвориться, будто ничего не замечаю, и уснуть, но я видел, что она явно ждет от меня каких-то слов, и с привычной услужливостью, хоть от усталости был вообще не в настроении говорить, молодецки крякнув, переворачивался на живот и закуривал.

– Я слышал, есть мужчины, которые нагревают себе воду для ванны, сжигая любовные письма от женщин.

– Ужас какой! И вы тоже?

– А я молоко на них грею и пью.

– Как лестно. Ну и пейте.

Я гадал, когда же она уйдет, наконец, ясно же, что это не письмо. Наверняка рисовала «хенохеномохеджи» – рожицу из знаков хираганы.

Если же я говорил: «Покажите-ка…», – думая, что в жизни бы этого письма не видеть, то слышал: «Ой, нет, ни за что!» – и от этих до неприличия довольных возгласов терял интерес.

Так что я придумал, под каким предлогом выпроводить ее.

– Извините за беспокойство, вы не сходите в аптеку к трамвайной линии за снотворным «калмотин»? Так устал, что лицо горит и не спится. Извините за беспокойство. А деньги…

– Да ладно, что уж там, – и она радостно встала.

Я точно знал, что, когда обращаешься к женщине с просьбой, это ее нисколько не расстраивает: наоборот, она радуется тому, что ее о чем-то попросил мужчина.

Еще одна женщина училась на филологическом отделении педагогического училища и была из «товарищей». Независимо от желания, видеться с ней приходилось ежедневно. Даже после совещаний она всякий раз увязывалась за мной и покупала мне что-нибудь наобум.

– Вот было бы хорошо, если бы вы относились ко мне как к родной старшей сестре.

От ее манерности меня передернуло.

– А я как раз и собираюсь, – с вымученной улыбкой ответил я.

Во всяком случае, злить ее я опасался и, надеясь лишь на то, что как-то обману ее, все больше попадал в услужение к этой противной дурнушке, позволял ей покупать мне что-нибудь (все эти вещи свидетельствовали о дурном вкусе, и я обычно сразу отдавал их хозяину якитории или еще кому-нибудь), старался выглядеть довольным, смешил ее шутками, а когда однажды летним вечером, не зная, как отвязаться, поцеловал ее на темной улице, рассчитывая этим отпугнуть, она пришла в безумное и постыдное возбуждение, подозвала такси, привезла меня в обставленную в западном стиле комнатушку, которую кружок тайно снимал в здании одной конторы, и время до утра прошло весьма бурно: «Вот тебе и старшая сестра», – прятал я саркастическую усмешку.

Так вышло, что ни с дочерью домовладельца, ни с «товарищем» я никоим образом не мог не сталкиваться лицом к лицу каждый день, уклоняться, как от встреч с другими женщинами ранее, не удавалось, и я опомниться не успел, как из-за свойственных мне душевных тревог всеми силами начал стараться поддерживать в них хорошее настроение и уже чувствовал себя связанным по рукам и ногам.

Примерно тогда же мне стала неожиданно оказывать знаки внимания официантка из одного большого кафе в Гиндзе, и после единственной встречи с ней, пораженный этими знаками внимания, я уже не мог с ней расстаться и испытывал смутное чувство тревоги и беспокойства. К тому времени мне как раз хватало напускной дерзости, чтобы осмеливаться, не пользуясь поддержкой Хорики, самостоятельно ездить в поездах, бывать в театре кабуки или даже, надев кимоно из узорчатой ткани «касури», сходить в какое-нибудь кафе. В глубине души я, как прежде, с подозрением относился к людской самоуверенности и грубой силе, но, боясь и мучаясь, мало-помалу начинал приветствовать других серьезно – нет, неправда: к аккомпанементу мучительных улыбок незадачливого шута я прибегал по-прежнему, поприветствовать людей толком не умел, во всяком случае, не теряясь и не сосредоточившись на этом занятии полностью, и неизвестно, что способствовало развитию этого «навыка» – беготня по делам кружка? Или женщины? Или выпивка? Так или иначе, главным образом ввиду денежных затруднений этот навык я приобретал. Где бы я ни находился, мне было страшно, но если наоборот смешаться с толпой в большом кафе, потолкаться среди пьяных посетителей, официанток и их помощников, не успокоит ли это мою вечно загнанную душу? Так я и очутился один в том большом кафе в Гиндзе с десятью иенами при себе и со смехом сообщил подошедшей официантке:

– Имей в виду, у меня всего десять иен, и больше нет.

– Не стоит беспокоиться.

Она говорила с легким кансайским акцентом. И как ни странно, этими несколькими словами усмирила дрожь и трепет в моем сердце. Нет, не потому, что мне больше было незачем беспокоиться о деньгах, просто рядом с ней у меня возникло чувство никчемности этого беспокойства.

Я выпил. Эта женщина не вызывала у меня стеснения, и вместо того чтобы считать своим долгом паясничать, я не стал скрывать неразговорчивость и угрюмость, свойственные моей истинной натуре, и пил молча.

– А вот это не хотите ли? – спросила она, расставляя передо мной разные блюда. Я покачал головой. – Только пить будете? Тогда давайте вместе.

Холодным осенним вечером я, как сказала Цунэко (кажется, так ее звали, хотя воспоминания поблекли, и я уже не уверен. Я из людей, способных забыть даже имя женщины, с которой вместе пытался совершить самоубийство), ждал ее поодаль от кафе, за Гиндзой, возле уличного лотка, и ел купленные с него совершенно невкусные суси (ее имя я подзабыл, а дрянной вкус, который в тот раз имели суси, почему-то отчетливо сохранился в памяти. Еще похожее на морду полоза лицо и бритая голова старика, которой он качал, притворяясь, будто мастерски делает суси, – его я хорошо помню, он так и стоит перед глазами, в последующие годы я не раз замечал в трамвае знакомое лицо, гадал, кто бы это мог быть, понимал, что этот человек очень похож на старика за уличным лотком, и сухо усмехался. Даже сейчас, когда имя и лицо той женщины постепенно улетучиваются из памяти, лицо старика за лотком с суси я помню так отчетливо, что мог бы нарисовать его – видимо, суси в тот раз были настолько плохи, что оставили у меня ощущение холода и мучений. Добавлю, что, когда меня водили в заведения, которые славятся суси, они ни разу не показались мне вкусными. Слишком уж велики. Я всегда задавался вопросом, почему бы не делать их величиной примерно с большой палец).

Цунэко снимала жилье в Хондзё, на втором этаже в доме плотника. У нее я не удосуживался скрывать свою повседневную угрюмость, подпирал рукой щеку, словно от сильной зубной боли, и пил чай. А Цунэко, похоже, нравилось видеть меня в такой позе. Она казалась совершенно одинокой, как дерево, вокруг которого холодный осенний ветер, налетев, кружит в безумной пляске палую листву.

Пока мы отдыхали рядом, выяснилось, что она на два года старше меня, родом из Хиросимы, что она – да, замужем, в Хиросиме муж был парикмахером, что прошлой весной они вместе удрали в Токио, но приличной работы для мужа не подвернулось, однажды его поймали на мошенничестве, и вот теперь он в тюрьме, и она каждый день ходит туда, носит ему что-нибудь, но с завтрашнего дня перестанет, и ее рассказ продолжался, но меня почему-то нисколько не интересовало то, что женщины рассказывали о себе, может, потому что рассказчицы из них получались неумелые, то есть акценты они расставляли неверно, но так или иначе, к их откровениям я оставался глух.

– Какая тоска.

Этого короткого шепота наверняка хватило бы, чтобы пробудить во мне сочувствие, – в отличие от пространных повествований о женской судьбе, но ни от одной женщины я ни разу не слышал таких простых слов, что и удивляло, и озадачивало меня. А эта женщина хоть и не произнесла «какая тоска», потоком страшной, безмолвной тоски толщиной в несколько сантиметров было облито все ее тело, и стоило прильнуть к ней, как тот же поток окружал и меня, мягко смешивался с потоком моего более острого уныния, и словно «палый лист на камне дна найдет покой», я мог отдалиться от страха и тревоги.

Эти ощущения ничуть не походили на покой, дающий возможность уснуть в объятиях дур-проституток (хотя бы потому, что они были жизнерадостными): ночь, проведенная с женой заключенного мошенника, стала для меня ночью освобождения и счастья (больше нигде в своих записях я не намерен употреблять это чудовищное слово настолько твердо и без колебаний).

Но это была лишь одна ночь. Утром, рывком проснувшись, я снова стал неискренним, фальшивым шутом. Бесхребетных пугает даже счастье. Они способны пораниться ватой. Да, ранить может и счастье. Поэтому, пока я еще не ранен, мне не терпелось поскорее расстаться, и я пустил в ход привычную дымовую завесу шутовства.

– Говорят, «конец деньгам – конец отношениям», а на самом деле все наоборот. Это не значит, что женщина отвергает мужчину, когда у него иссякли деньги. Если он оказался на мели, то сам собой падает духом и ни на что уже не годится, ему еле хватает сил смеяться, и тогда он, будто взбрыкнув, наконец поддается отчаянию и сбрасывает с себя женщину, и смысл в том, что он в полубезумии будет трястись и трястись, пока не избавится от нее, – обидно, что вроде бы это толкование из словаря Канадзава. Чувство-то понятно и самому.

Помню, как сильно я насмешил Цунэко глупостями вроде этих. Опасаясь, как бы визит не затянулся, я так спешил улизнуть, что даже не умылся, вот тогда-то опрометчиво и выдал белиберду про «конец деньгам – конец отношениям», что в дальнейшем привело к появлению неожиданных уз.

Со своей благодетельницей я не виделся с той ночи целый месяц. После расставания преходящая радость, которой она меня одарила, слабела с каждым днем, я эгоистично считал, что взвалил на себя тяжкое бремя, и даже такую обыденность, как оплаченный Цунэко в тот раз счет в кафе, воспринимал как обузу, постепенно меня начали одолевать опасения, что и она, как дочь хозяина пансиона и девица из педагогического училища, представляет для меня угрозу, и даже на расстоянии она постоянно внушала мне страх; вдобавок мне казалось, что если я снова встречусь с женщиной, с которой однажды был близок, то могу вдруг взорваться бурной яростью, я испытывал острое нежелание видеться с ней снова и в конце концов стал обходить Гиндзу стороной. Однако это острое нежелание вовсе не было проявлением моего коварства: между женщиной после близости и женщиной утром после пробуждения нет совершенно ничего общего, и суть заключалась в том, что я никак не мог уяснить для себя загадочное явление существования в двух обособленных мирах, подобного полному забвению.

В конце ноября мы с Хорики выпили дешевого пойла в Канде, возле уличного лотка, и когда отошли, мой порочный спутник стал требовать продолжения где-нибудь в другом месте; деньги у нас уже кончились, тем не менее он настаивал – выпьем еще да выпьем. Тогда я, в том числе и потому, что был хмельнее и смелее обычного, сказал:

– Ладно, так и быть, свожу тебя в страну мечты. И называется она, как ни странно, «Сютиникурин»[3]…

– Кафе, что ли?

– Ну да.

– Идем!

Так мы и сели вдвоем в трамвай, и Хорики воодушевленно заявил:

– Изголодался я сегодня по женщинам. Если с официанткой целоваться – это ничего?

Мне не нравилось, когда Хорики вот так изображал пьяного. Хорики тоже это знал и нарочно передо мной усердствовал.

– Так ничего или нет? Поцелую, и точка. Поцелую любую официантку, которая сядет рядом. Ничего?

– Наверное, без разницы.

– Вот и хорошо! А то изголодался я по женщинам.

Мы сошли с трамвая в четвертом квартале Гиндзы и направились в то самое кафе «Сютиникурин», надеясь только на одолжение со стороны Цунэко, так как были почти без гроша, и как только устроились в свободной загородке лицом друг к другу, к нам сразу же поспешили Цунэко и еще одна официантка, которая села возле меня, а Цунэко плюхнулась рядом с Хорики, и я чуть не ахнул. Сейчас ее поцелуют.

Не скажу, что я дорожил ею. Жадность почти чужда моей натуре, и если во мне порой пробуждались смутная скупость и сожаления, мне не хватало духу отстаивать свои права собственника и скандалить с другими. Позднее я даже некоторое время молча смотрел, как насилуют мою неофициальную жену.

С людскими раздорами я старался соприкасаться как можно меньше. Боялся, как бы меня не затянуло в их водоворот. А все, что связывало нас с Цунэко, – единственная ночь. Она мне не принадлежала. Незачем было ни дорожить, ни сожалеть, ни питать еще какие-либо сильные чувства. И все же я чуть не ахнул.

Но лишь потому, что сочувствовал Цунэко, жалел, что ей придется терпеть грубые поцелуи Хорики у меня на виду. Оскверненная Хорики, она, несомненно, будет вынуждена расстаться со мной, но явного стремления останавливать ее у меня не было, я испытал мгновенное потрясение при виде ее беды, подумал: «Эх, ну вот и все» – и сразу же, податливый, как вода, смирился, перевел взгляд с Хорики на Цунэко и усмехнулся.

Однако дело приняло неожиданный поворот к худшему.

– Ну нет! – выпалил Хорики, скривив рот. – Даже такому, как я, с этой убогой!.. – Резко оборвав себя, Хорики скрестил руки на груди и, натянуто усмехаясь, уставился на Цунэко в упор.

– Выпивку. Денег нет, – шепнул я Цунэко.

Да, мне казалось, что я способен пить спиртное как воду. С обывательской точки зрения Цунэко была недостойна даже поцелуя пьянчуги – несчастная женщина, от которой разит нищетой. Внезапное и непредвиденное, это осознание обрушилось на меня, как удар грома. Как никогда прежде, я все пил и пил – еще и еще, мы с Цунэко переглядывались и скорбно улыбались: да, она в самом деле была измученной, от нее разило нищетой, но в то же время к ней, как к товарищу по несчастью, страдающему от бедности (разлад между богатством и бедностью – избитая тема, но я все еще считаю ее одной из вечных тем в драмах), меня наполняли чувства, впервые в жизни я осознал, что в моем сердце явно шевельнулась пусть и слабая, но любовь. Меня вырвало. Я провалился в забытье. До потери сознания я напился впервые в жизни.

Когда я очнулся, возле моей подушки сидела Цунэко. Оказалось, я спал у нее в комнате на втором этаже дома плотника в Хондзё.

– Я думала, вы пошутили, когда сказали, что «конец деньгам – конец отношениям», а вы серьезно. Вы ведь больше не приходили. Как сложно с этими концами. А если бы я вас обеспечивала – все равно без толку?

– Без толку.

Потом и она легла, и на рассвете я впервые услышал от нее слово «смерть»: казалось, она тоже невыносимо устала быть человеком, и когда я задумался о страхах этой жизни, ее неприятностях, деньгах, тайном кружке, женщинах, учебе, то понял, что продолжать так жить невозможно, и с легким сердцем согласился на ее предложение.

Но в то время я еще не мог воспринять как реальность то, что я готов умереть. В этом чувстве было что-то от притворства.

Мы провели это утро вдвоем, бродя по шестому району Асакусы. Зашли в киссатэн[4], выпили молока.

– На этот раз вам платить.

Я поднялся, вынул из кармана в рукаве кимоно кошелек, открыл, и при виде трех медных монет на меня разом обрушился не столько стыд, сколько ужас: в унылой комнате, которую я снимал в «Сэнъюкане», уцелели только ученическая форма и постель, все прочее уже было заложено в ломбард, кроме кимоно с рисунком «касури» и пальто, надетых на мне, – вот тогда-то я и осознал со всей ясностью, какова моя реальность и что жить я больше не могу.

Пока я стоял в замешательстве, Цунэко тоже поднялась и заглянула в кошелек.

– Ой, негусто, да?

Голос прозвучал наивно, но ужалил так, будто пронзил до мозга костей. Впервые в жизни мне причинил боль голос любимого человека. Три медяка – не просто «негусто», это вообще не деньги. Такого чуждого унижения я никогда прежде не испытывал. Пережить его было невозможно. По большому счету я к тому времени так и не перестал считать себя потомком богачей. Тогда-то неподдельные чувства и побудили меня принять решение умереть по своей воле.

Той ночью мы бросились в море в Камакуре. Сказав, что пояс-оби взяла поносить у знакомой по работе, она развязала его, свернула и оставила на прибрежном камне. Я тоже снял пальто и положил его там же. Мы вошли в воду вместе.

Она погибла. Спасся только я.

Поскольку я был учащимся, а также из-за фамилии моего отца эта новость представляла, так сказать, интерес для читателей, и пресса подняла из-за нее довольно много шуму.

Меня поместили в больницу на побережье, один из родственников примчался с родины проведать меня, отдал необходимые распоряжения, а перед уходом объявил мне, что отец и остальная семья в такой ярости, что, возможно, отрекутся от меня. Однако гораздо сильнее меня печалила смерть Цунэко, и я только и мог, что оплакивать ее. Потому что из всех людей, каких я знал до тех пор, мне в самом деле нравилась Цунэко, от которой разило нищетой.

От дочери хозяина пансиона пришло длинное письмо с пятьюдесятью стихами танка. И каждый из этих пятидесяти начинался странными словами: «Живи, хорошо?» Медсестры заглядывали ко мне в палату ради развлечения, весело смеялись, и некоторые перед уходом крепко пожимали мне руку.

Там же, в больнице, выяснилось, что у меня поражено левое легкое, и это обстоятельство оказалось для меня как нельзя более удачным: когда вскоре после этого меня перевели из больницы в полицию, предъявив обвинение в «помощи в самоубийстве и подстрекательстве к нему», полицейские отнеслись ко мне как к больному и поместили не в общую, а в отдельную камеру.

Поздно ночью старик-патрульный, оставшийся в соседней комнате отделения на ночное дежурство, тихонько отпер дверь и позвал меня:

– Эй! Замерз, небось. Иди сюда, погрейся.

Я с нарочито подавленным видом прошел к нему в комнату для дежурных и устроился на стуле рядом с хибати.

– Тоскуешь по ней, верно?

– Да, – отозвался я намеренно слабым, будто угасающим голосом.

– Ну а как иначе – человек ведь, – старик мало-помалу входил во вкус. – Ты где с ней был в первый раз?

Вопрос был задан начальственным, почти судейским тоном. Презирая меня, как несмышленое дитя, старик-патрульный притворялся, будто ведет расследование, и втайне наверняка рассчитывал скоротать осеннюю ночь, вытянув из меня скабрезные подробности. Об этом я догадался мгновенно и с трудом сдержался, чтобы не расхохотаться. Я знал, что вправе отказаться отвечать на любые вопросы, заданные в ходе этого «неофициального допроса», но чтобы скрасить осеннюю ночь, сделал вид, будто твердо верю в право старика-патрульного допрашивать меня и в то, что от его мнения зависит решение о строгости наказания, и, выказывая искреннюю, непоколебимую убежденность в этом, кое-как дал «показания», которые в некоторой степени удовлетворили его похотливое любопытство.

– Хм… теперь в общих чертах ясно. Любые честные ответы мы принимаем во внимание.

– Заранее большое вам спасибо.

Сыграл я почти божественно. Но из этого вдохновенного выступления ничего особенного не вышло. Утром меня вызвали к начальнику полиции.

На этот раз допрос был официальный.

Едва открыв дверь и войдя в кабинет начальника, я услышал:

– О-о, какой славный малый! Нет, это не ты виноват. Это твоя мать виновата, что родила тебя таким славным.

Начальник был еще молодым, смуглым, похожим на выпускника университета. От его неожиданных слов я показался самому себе жалким и никчемным, будто был калекой или у меня на пол-лица расползлось красное родимое пятно.

Допрос начальника, явно дзюдоиста или мастера кэндо, был простым и дельным, разительно отличаясь от вкрадчивого, настойчиво доходящего до непристойности ночного «допроса» старика-патрульного. После обращенных ко мне вопросов начальник, заполняя какие-то бумаги, чтобы отправить их в прокуратуру, заметил:

– Не стоило бы так здоровье запускать. А то кровью кашляешь, ведь так?

Тем утром у меня начался непривычный кашель, и каждый раз при кашле я прикрывал рот носовым платком, который пестрел пятнышками крови. Однако эта кровь шла не горлом: прошлым вечером я сковырнул под ухом прыщик, вот оттуда она и натекла. Но поскольку мне показалось, что скрыть эту правду будет выгоднее, я потупился и с постным видом пробормотал: «Да».

Начальник полиции закончил писать.

– Возбудят дело против тебя или нет, решат в прокуратуре, а тебе не повредило бы связаться со своим поручителем по телеграфу или телефону и попросить его подъехать сегодня в прокуратуру Йокогамы. Кто-нибудь же наверняка будет твоим поручителем и внесет залог, верно?

Мне вспомнился вхожий в столичный дом моего отца торговец предметами искусства и антиквариатом по имени Сибута – наш земляк, отцовский подпевала, коренастый сорокалетний холостяк, который также выполнял обязанности моего поручителя перед учебным заведением. Его лицо, в первую очередь глаза, напоминало камбалу – так отец и прозвал его, и я привык думать о нем как о Камбале.

В позаимствованном у полицейских телефонном справочнике я поискал домашний номер Камбалы, нашел и позвонил, спросив, не мог бы он приехать в прокуратуру Йокогамы; Камбала говорил со мной надменным тоном, изменившимся до неузнаваемости, тем не менее взял на себя труд выполнить просьбу.

– Эй, надо продезинфицировать телефон сейчас же. А то этот малый кровью харкает, – услышал я звучный голос начальника, пока полицейские уводили меня обратно в одиночную камеру, и я усаживался там.

Днем мою талию обвязали тонкой пеньковой веревкой, которую разрешили спрятать под пальто, но ее конец крепко держал в руках молодой патрульный, и мы вдвоем отправились в Йокогаму на поезде.

Однако я ничуть не тревожился, лишь ностальгически вспоминал и одиночную камеру в полиции, и даже старика-патрульного – эх, ну почему я такой, меня связали, как преступника, а я, наоборот, вздохнул с облегчением и успокоился, и даже сейчас, записывая свои воспоминания о тех временах, испытываю приятное чувство легкости.

Но среди ностальгических воспоминаний того периода есть одна катастрофическая неудача, от которой я всю жизнь обливался холодным потом. Меня коротко допросил окружной прокурор в своем тускло освещенном кабинете. Этот невозмутимый мужчина лет сорока (в отличие от моей привлекательности, несомненной, но в некотором роде распутной, привлекательность прокурора, которую хотелось назвать честной, свидетельствовала о здравом спокойствии), казалось, не из тех, кто поднимает шум из-за пустяков, и я, вообще забыв об осторожности, рассеянно давал показания, как вдруг у меня начался тот самый кашель, я достал из рукава платок, заметил на нем кровь, с постыдной расчетливостью подумал, что этот кашель может оказаться мне на руку, продолжал кашлять притворно и натужно для верности, по-прежнему прикрывая платком рот, и мельком взглянул на прокурора как раз в тот момент, когда он, спокойно улыбнувшись, спросил:

– Что, взаправду?

Да, я так и облился потом, вот и теперь ерзаю, вспоминая об этом. Так плохо не было даже в тот раз, когда в школе болван Такэити словами «понарошку, это понарошку» и толчком в спину вверг меня в ад. И тот, и этот случай сохранились как катастрофы в истории моей продолжающейся всю жизнь игры. Порой мне даже казалось, что лучше быть приговоренным к десяти годам тюрьмы, чем столкнуться со столь невозмутимым презрением окружного прокурора.

Обвинения против меня выдвигать не стали. Но радости мне это не принесло, и я, предельно несчастный, сидел на скамье в приемной у кабинета окружного прокурора и ждал, когда прибудет мой поручитель Камбала.

За высоким окном позади меня очертания летающих в закатном небе чаек напоминали иероглиф «женщина».

Третья тетрадь

1

Из пророчеств Такэити одно сбылось, другое нет.

Позорное пророчество о том, что женщины будут западать на меня, оказалось верным, а счастливое, что я непременно стану «великим рисовальщиком», так и не осуществилось.

Мне удалось стать только никому не известным второразрядным мангакой – художником, рисующим мангу для паршивых журнальчиков.

Исключенный из учебного заведения после случившегося в Камакуре, я сидел в комнатушке на три татами на втором этаже дома Камбалы; насколько мне известно, денег с родины каждый месяц присылали в обрез, и не на мое имя, а тайком и на адрес Камбалы (притом, судя по всему, это старшие братья отправляли деньги из дома без ведома отца) – и все, прочие узы с семьей были разорваны; Камбала вечно был не в духе и не улыбался в ответ на мои притворные улыбки: как легко меняются люди, словно это не сложнее, чем повернуть ладонь, но эти перемены скорее забавны, чем жалки и постыдны, думал я, слыша обращенные ко мне слова: «Из дома ни ногой, ясно? В общем, пожалуйста, никуда не уходи».

Похоже, Камбала считал, что риск моего самоубийства весьма велик, следил за мной, подозревая, что я способен броситься в море вслед за той женщиной, и строго запрещал мне выходить из дома. Но поскольку я не пил и не курил, мне оставалось только с утра до вечера, забравшись под котацу в своей комнатушке в три татами, предаваться идиотскому листанию старых журналов, так что на самоубийство мне не хватило бы силы воли.

Камбала жил неподалеку от школы медицины Окубо; на довольно броскую вывеску «Сад лазурного дракона. Живопись и антиквариат» он расщедрился, но сама лавка, занимающая половину дома на две семьи, была тесной, пыльной, набитой всевозможным хламом (главным образом Камбале приносила доход не торговля этим барахлом из лавки, а деятельное посредничество в сделках, в которых право собственности на некие ценности переходило от одного владельца другому), и сам хозяин в ней торговал редко, обычно уходя из дома утром, в спешке и с угрюмым видом, и оставляя вместо себя парнишку лет семнадцати, который присматривал заодно и за мной, в свободную минуту играл на улице с соседскими детьми в мяч, а нахлебника со второго этажа считал глупым или чуть ли не полоумным, старался вразумить меня, словно старший, и поскольку препираться с кем бы то ни было я не умел, то, сохраняя на лице выражение усталости и вместе с тем восхищения, безропотно выслушивал его. Этот парнишка будто бы внебрачный сын Сибуты, то есть Камбалы, но странные обстоятельства не дали тому признать это родство, вдобавок Сибута так и не женился, и, видимо, на то имелись какие-то причины – кажется, когда-то раньше я слышал подобные сплетни от своих домашних, но поскольку чужая жизнь не представляет для меня особого интереса, ни в какие подробности я не вдавался. Но так как выражением глаз парнишка до странности напоминал рыбу, возможно, он и впрямь был внебрачным сыном Камбалы… и если так, существование отца и сына выглядело на редкость уныло. Поздно ночью они, случалось, тайком от жильца со второго этажа посылали за со́бой или еще за чем-нибудь и съедали принесенное, не обменявшись ни единым словом.

Еду в доме Камбалы готовил почти всегда парнишка, он же три раза в день носил ее на столике-подносе приживале на второй этаж, а сам вместе с Камбалой ел под лестницей, в сырой комнате размером четыре с половиной татами – так поспешно, что слышался звон посуды.

Однажды вечером в конце марта Камбала, то ли на радостях от неожиданного барыша, то ли в качестве уловки (даже если верны оба предположения, подозреваю, имелось еще несколько менее значительных причин, догадаться о которых я бы не смог), позвал меня на ужин вниз, где в кои-то веки ждала керамическая бутылка сакэ и сасими из тунца, и под впечатлением своего радушия, нахваливая угощение, предложил своему вялому нахлебнику чуточку выпить.

– Ну и чем, скажи на милость, ты намерен заняться дальше?

На это я не ответил, подхватил пальцами с тарелки на столе татами иваси, заглянул в серебристые глаза спрессованных сушеных рыбешек, чувствуя, как внутри расплывается тепло от спиртного, и вдруг так отчаянно затосковал по развлечениям недавнего времени, даже по Хорики, и в особенности по «свободе», что едва не расплакался.

С тех пор как я поселился в этом доме, я утратил всякое стремление даже паясничать, только лежал в изнеможении, ощущая презрение Камбалы и парнишки; сам Камбала обычно избегал изливать душу в длинных разговорах, и у меня не возникало ни малейшего желания о чем-либо просить его или жаловаться, так что я вел себя почти как слабоумный приживала.

– Похоже, обвинение, которое тебе так и не предъявили, не будет считаться приводом или еще чем-нибудь в этом роде. Так что, как видишь, только от тебя зависит, начнешь ли ты все заново. Если ты исправишься и всерьез обратишься ко мне за советом, вот тогда я и подумаю.

В манере речи, присущей Камбале – нет, не только ему, но и всем людям в мире, – имелось нечто столь запутанное, смутное и сложное, в этой сомнительной путанице так чувствовалась готовность к отступлению, и эти вплоть до бесполезности строгие меры предосторожности и бесчисленные признаки мелочной торговли всегда озадачивали меня, пока мне не стало все равно, и я либо паясничал, обращая их в шутку, либо молча и согласно кивал, словно смиряясь с поражением.

В тот раз Камбала, обратившись ко мне, мог бы просто объяснить, как обстоит дело, о чем я узнал лишь в последующие годы, но его излишние предосторожности – нет, свойственная людям в этом мире непостижимая, показная одержимость приличиями – повергли меня в уныние.

Лучше бы он сказал: «Ты бы продолжил учебу с апреля – или в государственном заведении, или в частном. Будешь учиться – из дома станут присылать предостаточно денег тебе на жизнь».

Что именно так все и было, я узнал лишь позднее. Иначе последовал бы его совету. Но из-за неприятно настороженной, уклончивой манеры Камбалы выражаться моя жизнь совершила неожиданный поворот, и ее курс разительно изменился.

– Если ты не настроен всерьез обратиться ко мне за советом, ничего не поделаешь.

– За каким советом?

Я в самом деле не понимал, к чему он клонит.

– Ну, как же – о том, что у тебя на душе.

– То есть?

– То есть о том, чем бы тебе заняться дальше.

– А если работать – ничего?

– Нет, говори, чего тебе хочется.

– Но вы же говорили про учебу…

– Тогда нужны деньги. Дело не в деньгах. А в том, чего тебе хочется.

Почему он не сказал лишь одно – что деньги будут присылать из дома? Только эти слова – и я определился бы со своими желаниями, а так продолжал теряться в догадках.

– Так что же? Какие-нибудь мечты на будущее или вроде того. Они-то у тебя есть? Видно, незачем ждать от того, кому помогают, понимания, как это трудно – помогать другому в одиночку.

– Прошу прощения.

– Я в самом деле беспокоюсь за тебя. Раз уж я о тебе забочусь, не хочу видеть равнодушие с твоей стороны. Хочу, чтобы ты показал, как решительно идешь по пути к исправлению. То есть, если бы ты пришел ко мне с планами на будущее и всерьез попросил совета, я охотно помог бы тебе им. Само собой, если ты надеялся, сидя на шее бедняка Камбалы, швыряться деньгами, как прежде, то просчитался. Но если ты тверд в своих желаниях начать заново и на будущее у тебя есть четкие планы, пожалуй, я бы помог тебе исправиться, если бы ты обратился ко мне за советом, хоть я и мало что могу. Понимаешь, каково мне? Вот и скажи, наконец, чем же ты собираешься заняться дальше?

– Если вы не разрешите остаться у вас, буду работать…

– Ты что, серьезно? Да в наше время даже после имперского университета…

– Нет, служить в компании я не собираюсь.

– Кем же тогда?

– Художником, – смело выпалил я.

– Что-о?!

Мне никогда не забыть тень непередаваемого ехидства, скользнувшую по лицу Камбалы, пока он смеялся надо мной, втянув шею. Подобная тени презрения – или нет, если сравнить людской мир с морем, эта удивительная тень колыхалась бы в его бездонных глубинах, как нечто вроде низшей точки взрослой жизни, мельком увиденной благодаря этому смеху.

Я услышал, что обсуждать тут нечего, что со своими желаниями я еще не определился и должен думать как следует весь сегодняшний вечер, ушел к себе так поспешно, словно за мной гнались, лег в постель, но ничего особенного в голову так и не пришло. А на рассвете я сбежал от Камбалы.

«Вечером вернусь обязательно. Схожу к другу по адресу, указанному ниже, чтобы посоветоваться с ним о своих планах на будущее. Пожалуйста, не беспокойтесь. Это правда», – крупно написал я карандашом в блокноте, далее указал имя Масао Хорики, его адрес в Асакусе и крадучись вышел из дома Камбалы.

Сбежал я не потому, что разозлился на поучения Камбалы. В точности как он и сказал, я еще не определился со своими желаниями, понятия не имел о своих планах на будущее, и, кроме того, я сочувствовал Камбале, для которого стал обузой, и мне было мучительно думать, что ради шанса наконец-то расшевелить меня и побудить поставить перед собой цель бедняге приходится тратить скудные средства, каждый месяц выделяемые на мое исправление.

Но от Камбалы я ушел не для того, чтобы советоваться насчет тех самых «планов на будущее» с таким человеком, как Хорики. Просто из желания успокоить Камбалу, пусть даже ненадолго (при этом записку я оставил не столько из стремления выиграть немного времени и убежать подальше, как в каком-нибудь детективе, – нет, хотя и эта мысль у меня, безусловно, мелькала, – а точнее было бы сказать, просто потому, что боялся, как бы он не растерялся и не обезумел от внезапного потрясения. Так или иначе, одной из моих прискорбных склонностей было как-нибудь приукрашивать истину из опасения сказать все как есть, хоть я и знал, что со временем все откроется; несмотря на то что подобное свойство люди презрительно называют «лживостью», таким приукрашиванием я никогда не пользовался ради собственной выгоды, но в атмосфере внезапной утраты интереса чуть не задыхался от страха и пусть даже знал, что потом это обернется мне во вред, из стремления «услужить», каким бы извращенным проявлением слабости и глупости оно ни выглядело, зачастую невольно прибавлял несколько слов украшения, и этим моим свойством широко пользовались так называемые «честные люди»), я указал внизу записки адрес и имя Хорики, всплывшие в тот момент из глубин памяти.

От дома Камбалы я пешком дошел до Синдзюку, продал унесенную в кармане книгу, а потом растерялся. Приятный в общении со всеми, чувств, называемых «дружескими», я так ни разу и не испытал, и если не считать тех людей, в чьей компании я развлекался, как с Хорики, приятельское общение приносило лишь муки, приглушая которые, я усердно паясничал, но только выбивался из сил и пугался, даже когда где-нибудь на улице мельком замечал знакомое или только показавшееся знакомым лицо, – в тот же миг на меня нападали противная дрожь и головокружение; я нравился людям, но сам, видимо, любить их был не способен. (Впрочем, сильно сомневаюсь, что людям в этом мире вообще присуща способность «любить».) Так что я никого не мог назвать «близким другом», мало того, был лишен даже возможности «навестить» кого-нибудь. Для меня двери чужих домов были вратами ада из «Божественной комедии», и я, без преувеличения, прямо-таки ощущал, как за ними извивается страшное, смердящее подобие дракона.

Я ни с кем не общался. Мне было не к кому пойти.

Кроме Хорики.

Вот так из отговорки и возник план. Как и говорилось в записке, я направился домой к Хорики в Асакусу. До тех пор сам я ни разу не бывал у Хорики дома и обычно звал его к себе телеграммой, но сейчас беспокоился, что даже телеграмма мне не по карману и с предвзятостью разорившегося гадал, не откажется ли Хорики прийти, если я ее дам, так что решился на самый ненавистный поступок, к которому был наименее способен, – на визит; со вздохом сел в трамвай, и когда до меня дошло, что Хорики – моя единственная надежда в этом мире, от нахлынувшего ужаса по спине побежали мурашки.

Хорики был дома. В двухэтажном строении, стоящем в глубине грязного сквозного проезда, он занимал только одну комнату в шесть татами на втором этаже, а внизу его пожилые родители и трое молодых работников шили и прибивали ремешки, изготавливая гэта.

В тот день Хорики явил мне новую сторону своей натуры столичного жителя. Таких людей обычно называют ушлыми. Меня, провинциала, буквально ошарашил его холодный, изворотливый эгоизм. Он был совсем не таким, как я, человеком, которого постоянно несет жизненным течением.

– Ну ты и удивил. Отец уже простил тебя? Еще нет?

Сказать, что сбежал, я не смог.

Как обычно, я сплутовал. Хоть и не сомневался, что Хорики скоро это поймет, но сплутовал.

– Как-нибудь утрясется.

– Слушай, это не шутки. Хочешь совет – бросай сейчас же эти глупости. И вообще, сегодня у меня дела. Последнее время я страшно занят.

– Дела? Какие дела?

– Эй, эй, хватит портить подушку!

За разговором я машинально теребил одну из ниток, какие торчали из всех четырех углов дзабутона[5], – кажется, они называются не то обметочными, не то отделочными, – дергал за нее и тянул. В своем доме Хорики, видимо, дорожил каждой вещью до последней нитки в подушке, и ничуть не смущаясь, с упреком уставился на меня. Если вдуматься, до сих пор в общении со мной Хорики ничего не терял.

Его пожилая мать принесла на подносе сируко.

– А, ну вот! – И Хорики сердечным тоном преданного сына продолжал благодарить мать до неестественности вежливо: – Извини, что тебе пришлось сируко готовить. Замечательно! Хотя незачем было так беспокоиться. Мне ведь сейчас уходить по делам. Но не пропадать же такому украшению стола, как сируко. Спасибо, с удовольствием попробую! А ты не желаешь? Матушка старалась, готовила. О-о, вкусно-то как! Замечательно!

Он ел с неподдельным удовольствием, без малейшего притворства, словно ему и впрямь было вкусно. Я глотнул сируко: оно отдавало горячей водой, а когда я попробовал моти из него, оказалось, что это вовсе не моти, но что, я так и не понял. Бедность я ни в коем случае не презираю. (В то время угощение не показалось мне невкусным, мало того, я счел его знаком внимания со стороны пожилой матери Хорики. Бедность внушает мне страх, но у меня и в мыслях нет презирать ее). Это сируко и то, как смаковал его Хорики, дали мне понять, как скуповат по натуре столичный люд, и что жителям Токио свойственно четко разграничивать то, что входит в круг их семьи, и то, что находится за его пределами; я, недоумок, вечно избегающий человеческой жизни и потому неспособный отличить принятое «дома» от принятого «вне дома», расценив это как знак, что даже Хорики отказался от меня, растерялся, и, помнится, пока подхватывал сируко облупившимися лакированными палочками, мне было невыносимо тоскливо.

– К сожалению, у меня сегодня дела, – сказал Хорики, вставая и надевая пиджак. – Пора прощаться, уж извини.

В этот момент к Хорики явилась гостья, и мое положение враз переменилось.

Хорики внезапно оживился:

– О, прошу прощения. А я как раз сейчас думал навестить вас, как вдруг ко мне пришли – нет, вы не помешаете. Проходите, прошу вас.

Он явно засуетился, и когда я встал с подушки, на которой сидел, перевернул ее и протянул гостье, он выхватил подушку у меня, снова перевернул прежней стороной вверх и предложил женщине сам. В комнате имелась только одна подушка для гостей, на второй сидел сам Хорики.

Женщина была худощавой и высокой. Отложив подушку, она села в углу у двери.

Разговор этих двоих я слушал невнимательно. Видимо, женщина работала в журнале, который какое-то время назад заказал Хорики небольшую иллюстрацию или нечто в этом роде, и теперь прислал гостью за заказом.

– Нам бы побыстрее.

– Она готова. Уже некоторое время готова. Вот, пожалуйста.

Принесли телеграмму.

Пока Хорики читал ее, благодушие у него на лице стремительно сменялось мрачностью.

– Э, слушай-ка, что это такое?

Телеграмму прислал Камбала.

– В общем, возвращайся сейчас же. Я бы сам отвел тебя, но времени нет. Сбежал из дома, а ведет себя как ни в чем не бывало!

– А где он, ваш дом? – спросила женщина.

– В Окубо, – не задумываясь, ответил я.

– Значит, неподалеку от нашей редакции.

Она родилась в Косю, ей было двадцать восемь лет. Жила в квартире в Коэндзи с пятилетней дочерью. Сказала, что ее муж умер три года назад.

– Похоже, натерпелись вы, пока росли. Такой чуткий, бедняжка.

На содержании я жил впервые. Когда Сидзуко, как звали гостью Хорики, уходила на работу в редакцию журнала, которая находилась в Синдзюку, мы с ее пятилетней дочкой Сигэко безропотно оставались приглядывать за квартирой. Раньше Сигэко полагалось играть в комнате управляющего домом, пока мать на работе, но с тех пор как компанию ей начал составлять «чуткий» дядя, девочка заметно повеселела.

С неделю я пробыл там как в тумане. На ближайших к окну квартиры проводах висел, зацепившись, змей яккодако[6], пыльный весенний ветер рвал его и трепал, а он, вопреки ожиданиям, упрямо держался и не улетал, кивал, словно соглашаясь с чем-то, и каждый раз, взглянув на него, я горько усмехался, пристыженно краснел, и видел его даже в страшных снах.

– Денег надо.

– Сколько?

– Много… Говорят, «конец деньгам – конец отношениям», так оно и есть.

– Чепуху говорят. Такая отсталость…

– Да? Нет, ты не понимаешь. Если так и дальше пойдет, я могу и сбежать.

– И кто же тогда беден, а кто сбежит? Вот странно.

– Хочу сам обеспечивать себя, на свои пить или там курить. И по-моему, рисую я гораздо лучше, чем всякие Хорики.

В такие моменты сами собой вспоминались несколько автопортретов, которые я нарисовал в средней школе, а Такэити говорил про них, что это «обакэ». Утраченные шедевры. В постоянных переездах они затерялись, но я считал их определенно выдающимися. С тех пор я рисовал все, что только мог, но мои рисунки не шли ни в какое сравнение с сокровищами, какими мне запомнились те давние работы, и я продолжал томиться от тяжкого чувства потери, словно от зияющей пустоты в груди.

Недопитый бокал абсента.

Таким я втайне воображал это непреходящее чувство невосполнимой утраты. Стоило разговору зайти о живописи, перед моим мысленным взором возникал все тот же недопитый бокал абсента: ах, если бы я только мог показать собеседнику мои рисунки, изнывал в досаде я, тогда в мой талант художника непременно поверили бы.

– Хи-хи, ну надо же! Так мило, когда вы шутите с серьезным видом.

Я не шутил, а говорил как есть – эх, показать бы те рисунки, – но вдруг решил не изводиться попусту и пошел на попятный.

– В смысле, мангу. Уж хотя бы манга у меня лучше, чем у Хорики.

Эти фальшивые, шутовские слова оказались более убедительными.

– Верно. На самом деле я от нее тоже в восторге. Всякий раз, когда вижу мангу, которую вы рисуете для Сигэко, чуть не лопаюсь со смеху. Почему бы не попробовать? Может, я поговорю с нашим главным редактором?

Ее компания издавала далеко не самый известный ежемесячный журнал для детей.

«Большинству женщин при виде вас невольно хочется сделать для вас что-нибудь… Вы всегда такой робкий и вместе с тем смешной… Порой видно, что вы одиноки и пали духом, но это лишь подстегивает женское сердце».

Этими и другими словами Сидзуко обольщала меня, я сознавал, что свойство поддаваться им – самое отвратительное у мужчины, живущего на содержании, все сильнее «падал духом» и отчаивался, и хотя понимал, что деньги мне нужнее, чем женщина, и втайне страстно желал сбежать от Сидзуко и зарабатывать на жизнь самому, мало-помалу все больше зависел от этой женщины во всех затруднениях, возникших после побега из дома, и во всем прочем, о чем взяла заботу на себя эта не уступающая мужчине уроженка Косю, и в итоге я не мог не вести себя с ней еще более «робко».

Сидзуко договорилась с Камбалой и Хорики о встрече, на которой они втроем пришли к заключению, что все связи между мной и родным городом разорваны, и значит, не перед кем стыдиться нашего с ней сожительства; опять-таки благодаря стараниям Сидзуко, моя манга неожиданно стала приносить доход, и я покупал на эти деньги спиртное и сигареты, однако мое беспокойство и мрачность неуклонно нарастали. Я все ниже «падал духом», и когда, рисуя для журнала Сидзуко выходившую каждый месяц мангу «Приключения Кинта и Ота», вдруг вспоминал родной дом, накатывала такая тоска, что перо замирало, а я, опустив голову, лил слезы.

В эти моменты некоторое облегчение мне приносила Сигэко. К тому времени она уже, не придавая этому особого значения, называла меня папой.

– Папа, а если молишься, боги правда дают все, что просишь?

Я и сам был бы не прочь вознести такую молитву.

О, даруй мне хладнокровную силу воли. Даруй мне познание истинной натуры человека. Если один человек отталкивает другого, это ведь не преступление. Даруй мне маску ярости.

– Да, правда. Тебе, Сигэ-тян, обязательно дадут все, о чем попросишь, а вот папе, может, и нет.

Даже боги внушали мне страх. В божественную любовь я не верил – только в божественную кару. Вера. Я считал ее смиренным появлением со склоненной головой перед высшим судом, чтобы принять удары бича богов. В ад я еще мог поверить, но верить в существование рая мне казалось невозможным.

– А почему тебе нет?

– Потому что я ослушался родителей.

– Правда? Но все говорят, что ты очень хороший.

Я знал, что все в доме доброжелательны ко мне, потому что поддались обману, сам же, однако, боялся всех и каждого, и чем сильнее боялся, тем лучше ко мне относились, и чем лучше становилось отношение, тем больше страха оно вызывало, побуждая меня держаться ото всех на расстоянии, но объяснить Сигэко этот злосчастный изъян было почти невозможно.

– И что же ты хотела попросить у богов, Сигэ-тян? – как ни в чем не бывало перевел я разговор.

– Хочу моего настоящего папу.

Я вздрогнул, закружилась голова. Враг. То ли я враг Сигэко, то ли она мой, но так или иначе, и здесь нашелся представляющий для меня угрозу страшный некто – чужак, непостижимый чужак, полный секретов: таким внезапно стало казаться мне лицо девочки.

Я рассчитывал хотя бы на Сигэко, а оказалось, что и у нее есть «бычий хвост, чтобы внезапно насмерть прихлопнуть овода». Отныне даже перед Сигэко мне предстояло робеть.

– Сердцеед! Ты здесь?

Вот так Хорики и начал снова бывать у меня. Хоть он и бросил меня на произвол судьбы в день побега, я не мог ему отказать и приветствовал его слабой улыбкой.

– Похоже, манга твоя приобретает популярность. Куда уж нам до не ведающих страха дилетантов с их безумствами. Но смотри, не расслабляйся. Ведь рисовать ты лучше не стал.

Он прямо-таки строил из себя наставника. Как обычно, терзаясь вопросом, каким стало бы его лицо, покажи я ему свой рисунок с «обакэ», я сказал:

– Чтоб больше я от тебя такого не слышал. А то до истерики дойдет.

Хорики отозвался еще самодовольнее:

– Если выезжаешь на одной практической сметке, рано или поздно выдашь себя.

«Практическая сметка». Услышав это, я не смог сдержать горькую усмешку. Это у меня-то практическая сметка! Неужели бояться людей, сторониться их, обманывать, как я, и придерживаться в качестве хитроумного жизненного принципа расхожей мудрости «не буди лихо, пока оно тихо» – одно и то же? Да, люди совсем не понимают друг друга, но даже воспринимая кого-либо совершенно превратно, всю жизнь, ничего не замечая, его считают лучшим другом, а когда он умирает, со слезами произносят по нему хвалебные речи – разве не так?

Так или иначе, Хорики – несомненно, нехотя, поддавшись уговорам Сидзуко, – участвовал в устранении последствий моего побега и теперь вел себя в точности как важный благодетель, который помог мне начать жизнь заново, или как посредник, и обращался ко мне с такой серьезной миной, словно читал проповедь, но вместе с тем ему случалось среди ночи заявиться в гости пьяным или занять пять – всегда только пять – иен.

– Пора тебе перестать таскаться по женщинам. Дольше общество этого не потерпит.

И что же такое это общество? Люди вместе взятые? Наверное, в нем и заключается сущность этого мира. Всю жизнь я считал общество чем-то сильным, суровым и страшным, а когда услышал, как о нем упоминает Хорики, с языка чуть не сорвалось: «И что это за общество – ты, что ли?», – но чтобы не злить его, я промолчал.

«Общество этого не потерпит».

«Не общество. Ты этого не потерпишь – верно?»

«Будешь так поступать – общество жестоко обойдется с тобой».

«Да не общество. А ты, ведь так?»

«Опомниться не успеешь, как общество сделает тебя изгоем».

«Не общество. Изгоя из меня сделаешь ты, да?»

Знал бы ты, насколько лично ты страшный, странный, бесчестный, хитрый, как старый тануки[7], как напускающая злые чары колдунья! Все это и еще много разных слов промелькнуло у меня в голове, но я лишь вытер лицо носовым платком, сказал:

– Аж холодный пот прошиб.

И улыбнулся.

Но с тех пор я чуть ли не уверовал: что есть общество, если не индивид?

Понимая под обществом не что иное как индивида, я как будто бы начал действовать по собственной воле в большей мере, чем раньше. По словам Сидзуко, я стал чуть более своенравным и уже не так робел. И Хорики тоже замечал, что я сделался необычно прижимистым. А Сигэко говорила, что я уже не так ее люблю.

В молчании, не улыбаясь и продолжая присматривать за Сигэко, я рисовал и «Приключения Кинта и Ота», и «Беспечный монах» – явную подделку под цикл «Беспечного монаха», и «Непоседу Пин-тян», и другую мангу, названия которой я отчаялся понять, для разных заказчиков (мало-помалу заказы стали поступать и от других издателей, все они были рангом еще ниже, чем журнал, в котором работала Сидзуко, – что называется, третьеразрядными), рисовал в чрезвычайно мрачном настроении, еле-еле, медленно выводя каждую линию, только чтобы заработать на выпивку, а едва возвращалась с работы Сидзуко, тут же уходил, словно меняясь с ней местами, пил дешевое и крепкое спиртное где-нибудь возле уличного лотка или в баре с одной только стойкой у станции Коэндзи и, слегка взбодрившись, возвращался в квартиру.

– Если присмотреться, странное у тебя лицо. Вообще-то идею для лица беспечного монаха ты мне подала, когда спала.

– А когда вы спите, лицо у вас становится прямо старческим. Будто вам уже за сорок.

– Ты виновата. Иссушила меня. «Как вода течет, человек живет. Груз каких забот ивы к речке гнет?»

– Не шумите, ложитесь-ка спать пораньше. Или, может, поесть хотите?

Она держалась невозмутимо и будто не желала поддерживать разговор.

– Выпью, если есть. «Как вода течет, человек живет. Человек течет»… нет, «как вода течет, так и жизнь идет…»

Пока я пел, Сидзуко раздевала меня, я засыпал, уткнувшись лбом ей в грудь, и таким был каждый мой день.

…А после – день очередной прожить,

В нем соблюдая лишь один закон:

Безумства радости, неистовую боль

Стараться стороною обходить,

Как жаба – камень на своем пути.

Когда мне попались эти стихи Ги-Шарля Кро в переводе Бин Уэда, лицо будто вспыхнуло и покраснело.

Жаба.

Так вот что я такое. Дело не в том, потерпит ли меня общество. И не в том, сделают ли из меня изгоя. Я – тварь ничтожнее собаки, ничтожнее кошки. Жаба. Ковыляю кое-как – и только.

Постепенно я пил все больше. В поисках выпивки бывал не только у соседней станции Коэндзи, но и в Синдзюку, и даже в Гиндзе, не ночевал дома, пренебрегал «нормами» – то корчил из себя буяна в баре, то целовался с кем попало, предавался дикому, разнузданному пьянству так же, как перед неудавшимся двойным самоубийством, – нет, еще безогляднее, и настолько нуждался в деньгах, что даже уносил из дома одежду Сидзуко.

Минуло больше года с тех пор, как я появился в этом доме и горько усмехнулся драному воздушному змею; на сакуре уже распустились листья, когда я опять тайком вынес из дома оби и нижнее кимоно Сидзуко, заложил их в ломбарде, вырученные деньги пропил в Гиндзе и провел вне дома две ночи подряд, а на третий вечер, естественно чувствуя себя виноватым и невольно стараясь ступать тише, вернулся в квартиру и услышал из-за двери комнаты Сидзуко ее разговор с Сигэко.

– …А почему пьет?

– Папа пьет не потому, что ему это нравится. А потому, что слишком уж он хороший человек, вот и…

– Пьет, потому что хороший?

– Не то чтобы, но…

– Вот папа удивится!

– Еще неизвестно, понравится ли ему. Ой, смотри, смотри – выскочил из коробки.

– Прямо как Непоседа Пин-тян.

– Да уж.

В приглушенном смехе Сидзуко слышалось неподдельное счастье.

Приоткрыв дверь и заглянув в комнату, я увидел белого крольчонка. Он вприпрыжку носился по комнате, мать и дочь гонялись за ним.

(Они счастливы, эти двое. А я, болван, встал между ними и теперь веду к погибели обеих. Тихое счастье. Хорошие мать и дочь. О боги, если вы слушаете молитвы таких, как я, молю вас о счастье – один раз, всего лишь раз в жизни.)

Я едва удержался, чтобы там же не склониться и не сложить ладони молитвенным жестом. Бесшумно прикрыл дверь, снова направился в Гиндзу и в ту квартиру больше не возвращался.

Так я, раскинувшись во сне посреди комнаты над тесным баром возле самого Кёбаси, вновь оказался в роли содержанца.

Общество. Мне казалось, будто я начинаю смутно понимать, что это такое. Это противостояние индивидов, более того, противостояние непосредственное, прямо на месте, и в нем прямо на этом месте надо одержать победу: человек ни за что не покорится человеку, даже раб в своей рабской, холуйской манере отвечает ударом на удар, следовательно, люди не в состоянии придумать иных способов выжить, кроме как рассчитывать победить в единственной схватке прямо здесь и сейчас; оправдания благими намерениями хоть и превозносятся, старания неизменно направлены на индивида, опять-таки на его превосходство над индивидом; непостижимость общества – на самом деле непостижимость индивида, не общество есть океан, а каждый человек; отчасти избавившись таким образом от страха перед иллюзией мира как океанской бездны, вместо прежней нескончаемой тревоги я научился вести себя довольно-таки беззастенчиво, так сказать, ориентируясь по сиюминутным потребностям.

Покинув квартиру в Коэндзи, я объявил хозяйке тесного бара в Кёбаси:

– Вот, расстался и пришел.

Больше я ничего не добавил, и этого хватило, иными словами, исход «единственной схватки» решился; с той ночи я начал бесцеремонно оставаться наверху над баром, а «общество», которому полагалось быть страшным, не причинило мне никакого вреда, и я не стал объясняться с ним. Если хозяйка бара не против, значит, все в порядке.

Со стороны мое положение наверняка казалось странным – то ли клиент, то ли владелец, то ли слуга на посылках, то ли родственник хозяйки, – но «общество» не питало на мой счет никаких сомнений, завсегдатаи бара звали меня «Ё-тян», обращались ко мне со всей приветливостью и угощали выпивкой.

Постепенно я утратил настороженность по отношению к миру. И начинал подумывать, что не такой уж он и страшный. Точнее говоря, страх мне, видимо, внушали так называемые «научные суеверия»: о сотнях тысяч бактерий коклюша в весеннем ветре, сотнях тысяч губительных для глаз бактерий, которыми кишат общественные бани, сотнях тысяч бактерий, вызывающих облысение и плодящихся в парикмахерских, о чесоточных паразитах, которыми заражены кожаные ремни в транспорте, и вдобавок – о ленточных, круглых и неизвестно каких еще глистах, яйца которых наверняка есть в сырой рыбе, недожаренной говядине и свинине, как и о том, что если наступить босой ступней на тоненький осколок стекла, то он, войдя в тело, попадет в кровь, вместе с ней дойдет до глаза и вызовет слепоту. Достоверность «научного» факта, согласно которому сотни тысяч возбудителей болезней летают, плавают, копошатся повсюду, несомненна. В то же время я пришел к пониманию: если полностью пренебрегаешь существованием этих возбудителей, оказывается, что с тобой они вообще никак не связаны, и тогда они моментально становятся не чем иным, как «научным жупелом». Если в бэнто у каждого из десяти миллионов человек ежедневно остается по три недоеденных рисинки, целые мешки риса пропадают зря, или если каждый из десяти миллионов человек сэкономит в сутки хотя бы один бумажный носовой платок, сколько же целлюлозы удастся сберечь – эта и другая «научная статистика» держала меня в таком страхе, что всякий раз, не доедая зернышко риса или сморкаясь, я изводился, поддавшись заблуждению, будто бы напрасно перевожу горы риса и тонны бумаги, и так мрачнел, словно совершил тяжкое преступление; но вся эта наука, статистика и математика – ложь, ведь невозможно собирать по три рисинки; как прикладные задачи на умножение и деление, все это поистине элементарно и примитивно, и почти так же бессмысленно, как подсчет вероятности, с которой в отсутствие электричества человек оступается в темной уборной и падает в выгребную яму, или с которой при выходе из поезда или входе в него нога пассажира попадает в щель между платформой и дверью, – и то, и другое выглядит вполне возможным, но я никогда не слышал, чтобы кто-нибудь покалечился, упав в выгребную яму; впитав все эти предположения как «научную истину», до сих пор я воспринимал их как реальность, и теперь потешался и жалел себя прежнего, которого они так ужасали, и вместе с тем постепенно постигал настоящую сущность мира.

При этом люди меня по-прежнему пугали, и я, не выпив прежде сакэ, не решался общаться с посетителями бара. А видеть то, что меня пугало, хотел. Так что каждый вечер я, подобно ребенку, который, побаиваясь маленького питомца, все же крепко прижимает его к себе, излагал посетителям бара свои пьяные, сумбурные теории искусства.

Мангака. Да еще никому не известный, не знающий ни больших радостей, ни больших горестей. Несмотря на всю жажду безумной радости, какие бы безмерные горести за ней ни последовали, моим единственным удовольствием оставались бессмысленные споры с посетителями бара и выпивка за их счет.

После переселения в Кёбаси прошел почти год этой никчемной жизни, мою мангу стали публиковать не только в детских журналах, но и в дешевых непристойных, которые продавались на станциях; подписываясь «Дзёси Икита» (что звучало как «выживший в двойном самоубийстве»), в игривой безвестности я рисовал похабные картинки с голыми женщинами и обычно присовокуплял к ним рубаи.

В пустых молитвах время не теряй,

Что слезы вызывает – избегай,

Одно добро старайся помнить, только

Своей заботы близких не лишай.

Тот, кто близких в тревоге и страхе держал,

Этим тяжким грехом себе яму копал.

К смертной мести готовься по тайному плану,

Что так долго в глубинах души вызревал.

Был весел я: сакэ лилось рекой,

А утром вновь наполнился тоской.

Как не дивиться вновь возникшей за ночь

Мне смене настроения такой?

Зачем пустяк проклятием зовешь?

И вечно гром небесной кары ждешь?

К чему в тревоге изводиться, если

В тюрьму сажают даже за пердеж?

Считаешь, справедливость – жизни суть?

Но от меча убийцы кончив путь

На обагренном кровью поле битвы,

О всякой справедливости забудь.

В чем жизненной опоры нам искать?

Свет мудрости какой нам постигать?

В прекрасном и ужасном мире бренном

Слаб человек, а ноша – не поднять.

Среди во мне бушующих страстей —

Добро и зло, вина и кара с ней.

А я в смятении: ни силы нет, ни воли,

Чтоб совладать с тем, что меня сильней.

Где ты был и какими путями блуждал?

Чей допрос осуждающий вновь осмыслял?

Ах, пустые мечты и бесплодные грезы!

Не успел протрезветь – жертвой глупости пал.

Когда гляжу в бескрайний небосвод

И точку, что на нем вдали плывет,

Не верю, что земля по доброй воле

Вокруг нее свершает оборот.

У силы в подчинении таком

В любой стране народ и каждый дом,

А у людей везде одна натура,

Что чувствуешь себя еретиком.

Кто писанье священное с толком прочтет,

Смысла с мудростью в нем никаких не найдет:

И вино под запретом, и радости плоти —

Мустафа, это в корне неверный подход!

И в это же время нашлась девушка, которая убеждала меня бросить пить.

– Так не годится – каждый день пьете с самого полудня!

Эта девушка лет семнадцати или восемнадцати торговала в маленькой табачной лавке напротив бара. Ее звали Ёси-тян, у нее была светлая кожа и неровные зубы. Каждый раз, когда я приходил за сигаретами, она с улыбкой принималась увещевать меня.

– Почему не годится? Что тут плохого? О, человек, сакэ спеши испить, чтоб ненависть в себе залить-залить-залить… знаешь, давным-давно в Персии… ну да ладно. Как говорится, взбодрит сердца, погрязшие в тоске, лишь легкий хмель от чашечки сакэ. Понятно?

– Непонятно.

– Вот дуреха. Сейчас как поцелую.

– Давайте, – ничуть не смутившись, она выпятила нижнюю губу.

– Дура. С этим своим целомудрием…

От Ёси-тян и впрямь веяло никем не оскверненной девственностью.

В начале года вечером в лютый мороз я вышел спьяну за куревом и угодил в какой-то люк перед табачной лавкой, закричал, зовя на помощь Ёси-тян, она вытащила меня, обработала ссадину на правой руке и серьезно, без улыбки, сказала:

– Пьете вы слишком много.

Против смерти я ничего не имел, но пораниться, истечь кровью, стать калекой и так далее – нет уж, лучше не надо, и пока Ёси-тян обрабатывала мне руку, я задумался, не пора ли завязывать с выпивкой.

– Брошу. С завтрашнего дня ни капли.

– Честно?

– Правда брошу. А если да, выйдешь за меня, Ёси-тян?

Вот насчет выйти за меня я пошутил.

– Ессно.

Это значило «естественно». В то время в ходу были и другие выражения – «а то», «само собой».

– Ладно. Поклянемся на мизинцах. Тогда точно брошу.

А на следующий день я, как и следовало ожидать, начал пить с самого обеда.

К вечеру вышел из дома, пошатываясь, и остановился перед лавкой Ёси-тян.

– Ёси-тян, прости. Напился.

– Ой, как некрасиво притворяться пьяным.

Я опешил. И будто протрезвел.

– Нет, это правда. Я правда напился. И вовсе не притворяюсь пьяным.

– Не надо дразниться. Нехороший какой.

Похоже, она нисколько не сомневалась в том, что права.

– Ясно же, если присмотреться. Сегодня опять начал пить с полудня. Ты уж прости.

– Играть вы мастер.

– Да не играю я, балда. Сейчас как поцелую.

– Давайте.

– Нет, я недостоин. Придется мне забыть о женитьбе. Посмотри на меня – лицо красное, да? Потому что выпил.

– Да это солнце садится и отсвечивает. Вы меня не проведете. Сами же вчера пообещали. Значит, пить больше нельзя, так? На мизинцах поклялись. И то, что выпили, – ложь, ложь, ложь!

Улыбающееся лицо Ёси-тян белело в тускло освещенной лавке: да, непорочность и впрямь святыня, до тех пор мне еще не доводилось спать с девственницей, с девушкой моложе меня, так что, пожалуй, женюсь – какие бы горести потом ни последовали, хватит и неистовой радости раз в жизни; мне всегда казалось, что красота девственности – не более чем слащавая, сентиментальная иллюзия глупых поэтов, а она живет и существует в этом мире, и мы поженимся, и весной вдвоем поедем на велосипедах посмотреть водопад Аоба; решение я принял, не сходя с места, и в этой «единственной схватке» без колебаний вознамерился сорвать цветок.

Вскоре мы действительно поженились, и хотя радость от этого события не стала неистовой, последовавшие за ней горести мало назвать просто ужасающими – они поистине превосходили все, что только можно себе вообразить. Мир по-прежнему остался для меня пугающей бездной. Ни в коей мере он не был и местом, где с помощью «единственной схватки» можно раз и навсегда уладить все и вся.

2

Хорики и я.

Презирая друг друга, мы продолжали общаться, этим унижали самих себя, и если именно это в мире называется «дружбой», тогда отношения между мной и Хорики были, несомненно, «дружескими».

Благодаря великодушию хозяйки тесного бара в Кёбаси (непривычно употреблять слово «великодушие» по отношению к женщине, но по моему опыту, по крайней мере, если речь о столичных жителях, следует отметить, что великодушия в женщинах больше, нежели в мужчинах. Мужчины обычно трусоваты, заботятся лишь о видимости и вдобавок прижимисты), я смог назвать Ёсико из табачной лавки своей неофициальной женой и поселиться с ней вдвоем в Цукидзи, у реки Сумида, в нижней комнате деревянного двухэтажного дома; я бросил пить, усердно работал над мангой, которая постепенно становилась для меня источником постоянного заработка, после ужина мы ходили вдвоем смотреть кино, на обратном пути заглядывали куда-нибудь в кофейню, покупали цветы в горшках, хотя больше всего мне нравилось слушать всецело доверяющую мне молодую жену и с удовольствием наблюдать за каждым ее движением, но едва у меня в груди затеплилась сладкая надежда, что я, возможно, теперь смогу в большей мере стать человеком, и трагическая смерть мне уже не грозит, как ко мне вновь явился Хорики.

– Ба, сердцеед! Э-э, что это на лице – никак благоразумие? А я к тебе сегодня с весточкой от одной особы из Коэндзи, – на последних словах он вдруг понизил голос и указал подбородком в сторону кухни, где Ёсико заваривала чай, будто спрашивал, можно ли продолжать.

– Ничего. Можешь говорить, что хочешь, – невозмутимо ответил я.

Вообще-то Ёсико обладала, если так можно выразиться, талантом доверять людям; я известил ее не только о своих отношениях с хозяйкой бара в Кёбаси, но и о том, что случилось в Камакуре, и, конечно, об отношениях с Цунэко, и дело было не в моем умении врать: порой даже когда я выражался недвусмысленно, Ёсико, похоже, воспринимала мои слова как шутку.

– Как всегда, слишком много мнишь о себе. Да нет, ничего особо важного: меня просили передать, чтобы ты как-нибудь заглянул в гости в Коэндзи.

Не успел я забыть о прошлом, как прилетела, хлопая крыльями, страшная птица и принялась расклевывать зияющие раны памяти. Воспоминания о былом позоре и преступлениях вмиг развернулись перед глазами, и я в ужасе, от которого чуть не вскрикнул, понял, что не усижу на месте.

– Выпьем? – спросил я.

– Идет, – ответил Хорики.

Я и Хорики. С виду мы с ним похожи. Временами мне казалось, что я совершенно такой же человек. Разумеется, так бывало, только когда мы вместе пили там и сям дешевое спиртное; так или иначе, стоило нам сойтись, как мы сразу превращались в подобие одинаковых лохматых псов и мотались в снегопад по улицам.

С того дня мы, так сказать, раздували пламя нашего давнего приятельства, вместе бывали в тесном баре в Кёбаси, потом двумя пьяными вдрызг псами заваливались к Сидзуко в Коэндзи, и в конце концов даже стали оставаться у нее на ночь и вместе уходить.

Чего я не забуду, так это одну жаркую и душную летнюю ночь. Одетый в поношенную юкату, Хорики пришел в сумерках ко мне в Цукидзи: сегодня по какой-то причине он был вынужден заложить летний костюм, но никак нельзя, чтобы об этом узнала его пожилая мать, поэтому надо поскорее выкупить его – словом, просил одолжить ему денег. Как назло, денег не было при себе и у меня, и я, как обычно, отправил Ёсико в ломбард с ее одеждой, вырученные деньги дал в долг Хорики, а на жалкие остатки велел Ёсико купить дешевого и крепкого пойла сётю, после чего мы поднялись на крышу дома, чтобы насладиться прохладой не совсем чистого вечернего ветерка, временами доносившего сточную вонь с реки Сумида.

В тот раз мы затеяли игру в комические и трагические существительные. Я придумал ее сам, предположив, что, если можно делить все существительные на мужской, женский и средний род, значит, оправданно и деление их на комические и трагические: например, «пароход» и «паровоз» – трагические, «трамвай» и «автобус» – комические, и те, кто не улавливал разницы, были недостойны рассуждать об искусстве, а драматург, вставивший в комедию хотя бы одно трагическое существительное, уже поэтому обречен на провал, и то же самое справедливо для комических существительных в трагедии.

– Уже можно? «Табак», – начал я.

– Траг, – принятым у нас сокращением для трагедии, не задумываясь, ответил Хорики.

– А «лекарство»?

– В порошках? В таблетках?

– В уколах.

– Траг.

– Даже не знаю. Колоть же можно и гормоны.

– Нет, однозначно траг. Прежде всего из-за иглы – самый что ни на есть траг, разве нет?

– Ладно, твоя взяла. Но знаешь, как ни странно, «лекарства» и «врачи» – ком (сокращение от «комедии»). А «смерть»?

– Ком. Как и священники – хоть христианские, хоть буддистские.

– Браво! Значит, и «жизнь» – точно траг?

– А вот и нет. Тоже ком.

– Ну нет, тогда что ни возьми – все ком. А вот задам-ка еще одно – что насчет «мангаки»? Уж точно не скажешь, что и это ком.

– Траг, траг. Сверхтрагическое существительное!

– А что, «сверхтрагическое» – как раз про тебя.

Игра, которая сводится к посредственным каламбурам вроде этого[8], может показаться нудной, но мы страшно гордились своим изобретением, считая его на редкость остроумным, хоть и не значащимся ни в одном списке салонных развлечений мира.

В то же время я придумал еще одну похожую игру. В ней надо было угадывать антонимы. Ант (сокращение от «антоним» – прямо как английское «муравей») «черного» – «белое». А вот ант «белого» – «красное». Ант же «красного» – «черное».

– Ант «цветка»? – спросил я, и Хорики задумчиво скривил губы.

– Эм-м… был когда-то ресторан под названием «Цветы и луна», так что «луна».

– Нет, еще не значит, что это ант. Скорее синоним. «Звезда» и «фиалка» – разве не синонимы? Так что это не ант.

– Ясно, тогда это «пчела».

– «Пчела»?

– В пионах же… или «муравей»?

– Это еще что за название картины? Не жульничай.

– Знаю! Цветок заслоняют облака…

– Наверное, не цветок, а луну.

– Ну да, ну да. А цветы срывает ветер[9]. Так что «ветер». Ант «цветка» – «ветер».

– Дурновкусие какое. Это что, из слезливой песенки «нанивабуси»[10]? Сразу видно обывателя.

– Не «нанива», а бива.

– Все равно не пойдет. Это же ант «цветка»… что есть в мире наименее похожее на цветок, то и надо было назвать.

– Значит, тогда… минутку, ну так ведь «женщина».

– Кстати, а синоним к «женщине»?

– «Требуха».

– Похоже, поэзия тебе неведома. В таком случае ант к «требухе»?

– «Коровье молоко».

– А вот это уже неплохо. Еще что-нибудь в том же роде. «Стыд». Уместный ант?

– «Бесстыдство». «Звезда манги Дзёси Икита».

– А к «Хорики Масао»?

Потом нам стало уже не до смеха: накатило опьянение, какое бывает от сётю, когда голова будто полна битого стекла, и от этого впадаешь в глухую тоску.

– Не тебе наглеть. Меня-то не связывали, не позорили, как тебя.

Я вздрогнул. В глубине души Хорики воспринимал меня не как честного человека, а как потерявшего всякий стыд несостоявшегося самоубийцу, зажившегося на этом свете, как безмозглый призрак-обакэ, так сказать, «ходячий труп»; когда я осознал, что он «дружил» со мной лишь для того, чтобы использовать как только можно ради собственного удовольствия, это меня, естественно, не обрадовало, но вместе с тем, сообразил я, неудивительно, что Хорики видит меня таким: если еще давным-давно, в детстве, мне уже недоставало свойств, необходимых, чтобы считаться человеком, пренебрежение даже со стороны Хорики вполне могло оказаться заслуженным.

– «Преступление». Какой ант у «преступления»? Да, вопрос трудный, – произнес я притворно-непринужденным тоном.

– «Закон», конечно.

Ответ Хорики прозвучал бесстрастно, и я снова взглянул на него. Красный отблеск мерцающей на соседнем здании неоновой вывески падал ему на лицо, придавая сумрачное достоинство несгибаемого сыщика. Глубоко потрясенный, я уточнил:

– Слушай, да не такое «преступление».

«Закон» как антоним «преступления»! Но возможно, люди в обществе считают, что все и впрямь так просто, и продолжают жить, не задумываясь. Что преступления множатся там, где нет полицейских.

– Ладно, а что тогда – «боги»? Есть в тебе что-то от христианина. Привкус противный.

– Нет, не будем хватать первое, что попалось. Подумаем еще немного вместе. Вопрос-то интересный, да? По-моему, по одному ответу на какой-нибудь такой вопрос с человеком все становится ясно.

– Еще чего!.. Ант «преступления» – «добро». «Добропорядочный гражданин». Короче, такой, как я.

– Давай-ка серьезно. Ант «добра» – «зло». А не «преступление».

– А разве есть разница между «злом» и «преступлением»?

– По-моему, есть. «Добро» и «зло» – понятия, придуманные людьми. Нравственные определения, созданные ими по собственному усмотрению.

– Вот разошелся. Тогда это все-таки «боги». Они самые. Чуть что, вали на богов – не ошибешься. Есть хочется.

– Ёсико как раз готовит внизу садовые бобы.

– Вот спасибо. Бобы я люблю.

Подложив под голову обе руки с переплетенными пальцами, он откинулся на спину.

– Тебе как будто нет дела до преступлений.

– Так и есть. Ведь я, в отличие от тебя, преступлений не совершал. Жизнь я прожигаю, но женщин на смерть не толкаю и деньги с них не тяну.

А я никого на смерть и не толкал и деньги ни с кого не тянул, взметнулся где-то в глубине моей души слабый, но отчаянный протест, однако привычка во всем винить себя сразу пересилила.

Открыто вступать в споры я просто не в состоянии. Чувствуя, как с каждой минутой нарастает пьяное уныние от сётю и как сдерживаться становится все труднее, я пробормотал, словно самому себе:

– Но ведь попасть в тюрьму – далеко не единственное преступление. По-моему, зная ант «преступления», можно уловить его сущность. «Бог»… «спасение»… «любовь»… «свет»… Однако ант «бога» – «дьявол», ант «спасения» – пожалуй, «погибель», «любви» – «ненависть», «света» – «тьма», «добра» – «зло»: «преступление» и «молитва»? «Преступление» и «раскаяние»? «Преступление» и «признание»? «Преступление» и… нет, все это синонимы, а каков же антоним?

– Если прочитать наоборот, то «мёд»[11]. Совершать его бывает так же сладко. Есть хочу. Принеси чего-нибудь.

– Вот сам бы и принес! – Чуть ли не впервые в жизни я услышал в своем голосе явную злость.

– Ладно, тогда пойду вниз, и мы с Ёси-тян вдвоем совершим преступление. Чем спорить, лучше убедиться самому. Ант «преступления» – «медовые», нет, «садовые бобы»!

Он был так пьян, что у него заплетался язык.

– Дело твое. Только катись отсюда!

– «Преступление» и «пустой желудок», «пустой желудок» и «садовые бобы»… нет, это ведь синонимы? – поднимаясь, бессвязно бормотал он.

Преступление и наказание. Достоевский. Эти слова мелькнули в голове, и меня вдруг осенило. А если этот господин Дост не считал «преступление» и «наказание» синонимами, а поставил их рядом как антонимы? Преступление и наказание – между ними нет ничего общего, они совершенно несовместимы. Преступление и наказание как анты в глубинном хаосе заросшего тиной, затхлого пруда разума Доста… кажется, вот-вот пойму, но нет… эти и другие подобные мысли возникали у меня в голове, словно выхваченные светом вращающегося фонаря, когда я услышал:

– Эге! Вот так садовые бобы. Иди-ка сюда!

Хорики переменился в лице, и голос звучал теперь иначе. Только что он поднялся, пошатываясь, и ушел вниз, и вот теперь я опомниться не успел, как он вернулся.

– Что там?

В странном напряжении мы вдвоем спустились с крыши на второй этаж и были как раз на середине лестницы, ведущей на первый, к моей комнате, когда Хорики замер и шепнул: «Глянь!», указывая пальцем.

Сквозь маленькое окошко над моей комнатой было видно все, что в ней творилось. При включенном свете в ней находились два существа.

У меня закружилась голова, я забормотал, тяжело дыша, что нечему тут удивляться, людям свойственно и такое, да, и такое тоже, и все так же столбом стоял на лестнице, даже не подумав броситься на помощь Ёсико.

Хорики громко прокашлялся. Будто спасаясь, я взбежал на крышу, рухнул там, уставился в грозящее дождем летнее небо, и чувством, в тот момент нахлынувшим на меня, стала не ярость, не ненависть с отвращением и даже не печаль, а невыразимый ужас. Не тот, который вызывают встречи с кладбищенскими призраками, а безусловный, древний и неистовый, какой, возможно, возникает при виде белого одеяния синтай[12] в роще криптомерий у синтоистского святилища. С той ночи я начал седеть до срока, утратил всякую уверенность в себе, проникся недоверием ко всем людям и навсегда оставил надежду на то, что хотя бы раз увижу в этой жизни радость и гармонию. В моей жизни это событие стало поистине определяющим. Рана, зияющая у меня посреди лба, с тех пор наливалась болью всякий раз, стоило мне сблизиться с кем-либо.

– При всем сочувствии этот маленький урок тебе не повредит. Больше сюда не приду. Это же сущий ад… А Ёси-тян ты прости. Ты ведь тоже хорош. Бывай.

Хорики был не так глуп, чтобы задерживаться где-либо в неловкой ситуации.

Я поднялся, в одиночестве выпил сётю, а потом разрыдался. Рыдал и рыдал без конца.

Незаметно подошедшая сзади Ёсико застыла с отсутствующим видом, держа в руках тарелку с горкой бобов.

– Он говорил, что ничего мне не сделает…

– Ладно. Не надо слов. Ты же никогда не умела сомневаться в людях. Садись. Поедим бобов.

Сидя рядом, мы ели бобы. А вот доверчивость – это преступление или нет? Тот человек, дремучий недомерок-лавочник лет тридцати, просил меня нарисовать мангу, а потом скандалил из-за каждого гроша.

Тот лавочник больше не приходил, что неудивительно, но я ненавидел до стонов бессонными ночами не столько его, сколько Хорики, который, застукав их вдвоем, не прокашлялся первым же делом, а вернулся на крышу известить меня.

Ни прощения, ни отказа прощать не состоялось. У Ёсико был талант доверять людям. Она ни в ком не сомневалась. В чем и заключалась трагедия.

Боги, ответьте: доверять – это преступление?

Осквернение самой Ёсико в меньшей степени, чем осквернение ее доверия к людям сделалось для меня с тех пор источником почти невыносимых мучений. Такому человеку, как я, способность которого доверять людям подорвана вплоть до отталкивающей робости и вечного заискивающего стремления заглядывать в лица окружающих, непорочная доверчивость Ёсико казалась освежающей, как водопад Аоба. Одной ночи хватило, чтобы превратить его в мутные сточные воды. И вот итог: с той ночи Ёсико начала переживать из-за каждой смены моих настроений, какой бы ничтожной она ни была.

– Эй! – окликал я ее, и она, вскидываясь, казалось, не знала, куда девать глаза. Сколько бы я ни смешил ее, как бы ни паясничал, она вела себя робко, нервозно и обращалась ко мне, невпопад пользуясь формами вежливости.

Неужели все-таки преступление проистекает из сердца, полного непорочной доверчивости?

Я выискивал и читал в разных книгах истории о насилии над замужними женщинами. Но мне казалось, что случившееся с ними не идет ни в какое сравнение с трагедией, постигшей Ёсико. Ее случай совершенно не годился для романа. Возможно, для меня стало бы облегчением хоть какое-то подобие чувств между недомерком-лавочником и Ёсико, но тем летним вечером она просто оказалась слишком доверчивой, и поэтому во лбу у меня появилась зияющая рана, голос охрип, волосы поседели до срока, а сама Ёсико была обречена жить в страхе и тревоге. В большинстве романов особое значение придавалось тому, простил ли муж «содеянное» женой, я же считал, что этот вопрос не стоит такого внимания. Как же везет мужу, сохранившему за собой право прощать или не прощать: считая, что простить жену он совершенно не в состоянии, он может, не устраивая скандалов, просто развестись с ней и жениться на другой, а если это ему не под силу, сказать «прощаю» и смириться, но так или иначе, дело может быть мирно улажено разными способами в соответствии с отношением мужа. Иными словами, хотя подобные случаи становятся страшным ударом для мужа, это именно «удар», а не бесконечная череда волн, которые обрушиваются на него вновь и вновь, и такое затруднение казалось мне устранимо посредством гнева мужа, пребывающего в своем праве. Однако в нашем случае муж никаким правом не обладал: когда я обдумывал произошедшее, у меня возникало ощущение, что в нем виноват я, и я не то что гневаться – даже слова не могу сказать, ведь мою жену изнасиловали из-за редкой добродетели, которой она обладала. Более того, этой редкой добродетелью, так долго ценимой мужем, была непорочная доверчивость.

Непорочная доверчивость – преступление?

Усомнившись даже в единственной добродетели, которая служила мне опорой, я растерялся, ничего уже не понимал и ни в чем не видел смысла, кроме как в выпивке. Лицо стало выглядеть явно испитым, я начал с самого утра наливаться сётю, зубы портились и вываливались, моя манга приобретала все больше сходства с непристойными картинками. Нет, скажу прямо: в то время я начал копировать эротические гравюры сюнга и торговать ими из-под полы. Деньги мне требовались, чтобы покупать сётю. При виде Ёсико, которая робко отводила от меня взгляд, я сознавал, что она понятия не имеет об осторожности и могла быть не только с тем лавочником, но и с Хорики. Или с кем-нибудь, кого я совсем не знаю. Одни сомнения рождали другие, развеять их, спросив напрямую, мне не хватало духу, и я, по обыкновению корчась в тревоге и страхе, напивался сётю, изредка предпринимал нерешительные попытки задать Ёсико наводящий вопрос, внутренне метался между надеждой и отчаянием, но внешне паясничал напропалую, потом подвергал Ёсико отвратительным, жестоким ласкам и погружался в сон, как в трясину.

Ближе к концу того года я, вернувшись пьяным домой однажды поздно ночью, захотел воды с сахаром, и поскольку Ёсико, похоже, спала, сам направился на кухню искать сахарницу, но когда нашел, снял крышку и заглянул внутрь, сахара там не оказалось – только плоская коробочка из черного картона. Рассеянно вынув ее, я увидел приклеенную этикетку и поразился. Больше половины этой этикетки отскребли ногтями, но надпись латинскими буквами уцелела и отчетливо читалась: «DIAL».

«Диал». В то время я вместо приема таблеток напивался сётю, но поскольку бессонницей маялся с давних пор, названия большинства снотворных средств были мне знакомы. «Диала» в этой коробочке содержалось определенно больше смертельной дозы. Упаковка была еще не вскрыта, но ее припрятали в явном намерении воспользоваться и даже на всякий случай отскребли этикетку. Бедняжке, не умеющей читать латиницу, показалось, что достаточно будет уничтожить половину этикетки с понятной ей надписью. (Твоей вины в этом нет.)

Стараясь не шуметь, я налил в стакан воды и не спеша вскрыл коробочку, потом высыпал в рот сразу все ее содержимое, спокойно запил водой из стакана, выключил свет и лег в постель.

Трое суток я лежал трупом. Врач, полагая, что я случайно ошибся с дозой, решил повременить с заявлением в полицию. Мне говорили, что первыми словами, которые я пробормотал, приходя в себя, были «вернусь домой». Я сам не понял, о каком доме говорил, но так или иначе, именно эти слова произнес, заливаясь слезами.

Постепенно туман перед глазами рассеялся, и я увидел, что у моей постели с крайне недовольным видом сидит Камбала.

– Вот и в прошлый раз тоже под конец года, когда от дел голова идет кругом, вечно к концу года норовит, если и дальше так пойдет, он сведет меня в могилу.

Его слушательницей оказалась хозяйка бара в Кёбаси.

– Госпожа! – позвал я.

– А?.. Ну что? Оклемался? – Улыбаясь, хозяйка бара уткнулась в мое лицо.

Я разразился слезами.

– Заберите меня от Ёсико.

Таких слов от себя я не ожидал.

Хозяйка бара выпрямилась и тихо вздохнула.

И я вдруг обмолвился – совершенно невообразимо, глупо и смешно:

– Мне бы туда, где нет женщин.

Камбала захохотал первым, следом захихикала хозяйка бара, а потом и я, зареванный и продолжающий лить слезы, криво улыбнулся.

– Вот так-то лучше, – продолжая безудержно хохотать, заявил Камбала. – И впрямь тебе бы туда, где нет женщин. А то, если женщины есть, все идет не так. А место, где нет женщин, – то, что надо.

Место, где нет женщин. Так или иначе, мой безумный бред спустя некоторое время осуществился самым ужасающим образом.

Ёсико, видимо, вбила себе в голову, что я выпил отраву, искупая грехи вместо нее, и держалась при мне еще более робко; что бы я ни говорил, не удавалось вытянуть из нее ни улыбки, ни слова, и пребывание дома так угнетало меня, что я, как прежде, начал уходить в поисках дешевой выпивки. Но после «диала» я заметно похудел, в конечностях появилась слабость, я часто ленился работать над мангой, и на деньги, которые Камбала оставил, навестив меня больного (Камбала назвал их «своим маленьким подарком», будто деньги были его собственные, но на самом деле их прислали мои старшие братья с родины. В отличие от тех времен, когда я сбежал из дома Камбалы, на этот раз мне удалось разглядеть напыщенность его игры напоказ, хоть и мельком, но я тоже притворился, что ничего не понял, и кротко поблагодарил его за деньги, однако не мог избавиться от странного чувства, словно и понимаю, и вместе с тем никак не могу понять, почему люди вроде Камбалы идут на такие изощренные уловки), – так вот, на эти деньги я один съездил на горячие источники в Минамиидзу, но неспешные поездки по онсэнам не в моей натуре; вспоминая Ёсико, я чувствовал себя бесконечно одиноко и смотрел из окна своей комнаты на горы в состоянии, далеком от умиротворения, не переодевался в ватное кимоно, не окунался в горячую воду, и если ненадолго выходил, то лишь затем, чтобы забежать куда-нибудь в неопрятную чайную, где до отказа наливался сётю, так что к возвращению в столицу состояние моего здоровья лишь ухудшилось.

В ту ночь в Токио был сильный снегопад. Захмелев, я брел по переулку за Гиндзой, все повторял, повторял себе под нос строчку из песни: «До нашей родины много сотен ри… До нашей родины много сотен ри…»[13] и расшвыривал носками обуви продолжающий падать снег, как вдруг меня вырвало. Кровохаркание открылось у меня впервые. Снег с красным пятном был похож на японский флаг «хиномару». Я присел рядом на корточки, посидел некоторое время, зачерпнул обеими руками снег там, где он остался чистым, обтирал им лицо и плакал.

– Эта тропинка – куда она ведет? Эта тропинка – куда она ведет?[14]

Трогательный детский голосок, поющий песню, доносился издалека, будто мерещился. Несчастье. В мире много несчастных людей, несчастных по-разному, нет, можно без преувеличения сказать, что мир из одних только несчастных и состоит, но эти люди могут открыто выразить так называемому обществу протест против своих несчастий, и «общество» с готовностью поймет его и отнесется с сочувствием. А в моих несчастьях виновен только я сам, так против кого же тогда протестовать, и если даже заикнуться об этом, возразить хотя бы словом, не только Камбала, но и общество в целом наверняка будет ошарашено такой дерзостью: я в самом деле не понимал, неужели я, что называется, «своевольный», или, наоборот, чересчур малодушный, но в любом случае я казался скопищем вины, несчастье мое лишь усугублялось, и ни единого способа предотвратить это не существовало.

Я поднялся с мыслью, что первым делом мне требуется подходящее лекарство, направился в ближайшую аптеку, обменялся взглядами с аптекаршей, и она мгновенно, словно застигнутая вспышкой, вскинула голову, вытаращила глаза и застыла прямая, как палка. Но в ее широко раскрытых глазах без тени страха или неприязни сквозила чуть ли не мольба о спасении, почти осязаемая тоска. А наверняка и она несчастна – несчастные люди отзывчивы к чужим бедам, подумал я и тут вдруг заметил, что аптекарша неустойчиво опирается на костыли. Сдерживаясь, чтобы не броситься к ней, я продолжал смотреть на нее и чувствовал, как наворачиваются слезы. Потом слезами переполнились и большие глаза аптекарши.

Этим все и кончилось: не проронив ни слова, я покинул аптеку, доплелся до дома, сказал Ёсико, чтобы дала мне воды с солью, молча улегся, следующий день провел в постели под предлогом выдуманной простуды, а вечером, не выдержав тревоги из-за кровохарканья, которое я скрыл, встал, явился в ту же аптеку и на этот раз с улыбкой, честно и открыто выложил аптекарше все подробности моего состояния и попросил совета.

– Вам надо бы бросить пить.

Как будто я встретил кровную родственницу.

– Наверное, это уже алкоголизм. Вот и сейчас я не прочь выпить.

– Вам нельзя. Мой муж пил не просыхая, хоть и болел туберкулезом, – говорил, что спиртным убивает возбудители болезни, так свою жизнь и укоротил.

– Я уже извелся от тревоги, больше не могу. Мне страшно, очень, и я ничего не в силах поделать.

– Лекарство я вам дам. Только не пейте, пожалуйста.

Аптекарша (вдова с единственным сыном, который учился медицине, кажется, в префектуре Тиба, но вскоре из-за болезни, убившей его отца, попал в больницу и на время оставил учебу, и живущим вместе с ней прикованным к постели парализованным свекром; сама она в пятилетнем возрасте перенесла полиомиелит, и у нее отказала одна нога) ковыляла на постукивающих костылях и выкладывала для меня лекарства, которые брала то с полок, то из выдвижных ящиков.

Вот кроветворное средство.

Вот витамины для инъекций. И шприц – вот он.

Вот кальций в таблетках. Против желудочных расстройств – диастаза.

«Вот это – такое-то, вот это – такое-то», – с чувством дала она объяснения насчет пяти или шести лекарств, однако проявление чувств этой несчастной женщины ко мне оказалось чрезмерным. Под конец она сказала, что еще одно лекарство – на тот случай, если мне нестерпимо захочется выпить, и проворно завернула коробочку в бумагу.

Это был морфий для впрыскиваний.

Аптекарша сказала, что вреда от него не больше, чем от спиртного, и я ей поверил, прежде всего потому, что как раз начал ощущать всю мерзость пьянства и радовался возможности впервые за долгое время отказаться от проклятого алкоголя, так что без колебаний впрыснул себе в руку морфий. Моя тревожность, раздражительность, робость улетучились бесследно, я сделался на редкость жизнерадостным и словоохотливым. От впрыскиваний я забывал о телесной слабости, с жаром брался за мангу, и порой за рисованием ко мне в голову приходили настолько забавные идеи, что я взрывался хохотом.

Я собирался ограничиться одной дозой в день, но постепенно перешел на две, а когда дошел до четырех, то понял, что без них больше не в состоянии работать.

– Так нельзя. Если привыкнете, это не шутки.

Когда я услышал эти слова от аптекарши, мне начало казаться, что привычка к морфию у меня уже развилась (я вообще легко попадаюсь на крючок чужих предположений. Когда мне говорят: «Смотри не трать эти деньги, а то с тобой такое бывает…», у меня создается превратное впечатление, будто бы я поступлю неправильно, обманув чужие ожидания, и я в итоге сразу трачу их), и я, обеспокоенный из-за этой привычки, наоборот, постарался раздобыть побольше морфия.

– Умоляю! Еще одну упаковку. А я в конце месяца заплачу по счету.

– По счету можете заплатить, когда угодно, не важно это, но если что, с полицией хлопот не оберетесь.

Да уж, от меня всегда веяло чем-то мутным и мрачным – признак человека, которому есть что скрывать.

– Как-нибудь выкручусь… умоляю, хозяйка! А я вас поцелую.

Лицо аптекарши зарделось.

Я не унимался:

– Без лекарства мне совсем не работается. Оно для меня вроде возбуждающего.

– А может, лучше тогда гормональные инъекции?

– Не смейтесь надо мной. Если не пить, без этого лекарства я работать не могу.

– Пить вам нельзя.

– Вот видите! С тех пор как я начал принимать лекарство, я ни капли спиртного в рот не взял. Благодаря этому теперь я в отличном состоянии. Я ведь не собираюсь всю жизнь малевать паршивые комиксы, так что теперь, когда я бросил пить и поправился, буду учиться и точно стану великим художником. А сейчас как раз решающий момент. Так что очень вас прошу. Как насчет поцелуя?

Аптекарша рассмеялась.

– Какой же вы настойчивый. Будто уже пристрастились.

Стуча костылями, она подошла к полке, чтобы взять с нее лекарство.

– Целую упаковку не дам. А то израсходуете ее сразу. Вот вам половина.

– Раз жадничаете, что ж, ничего не поделаешь.

Сразу после возвращения домой я впрыснул себе дозу.

– Неужели не больно? – робко спросила Ёсико.

– Больно, конечно. Но надо, даже если не хочется, чтобы повысить продуктивность работы. Видишь, какой я в последнее время бодрый? Ну, за работу. За работу, за работу! – оживился я.

Однажды я постучался в дверь аптеки глубокой ночью. А когда, постукивая костылями, вышла аптекарша, одетая в ночную рубашку, я вдруг обнял ее, поцеловал и залился притворными слезами. Она молча вручила мне коробочку.

К тому времени, когда я остро осознал, что морфий, подобно сётю, – нет, в еще большей мере – гадость и грязь, у меня уже развилась полная зависимость от него. Я поистине достиг пределов бесстыдства. В стремлении добывать морфий я снова принялся копировать сюнгу, мало того – вступил с калекой-аптекаршей в буквальном смысле слова уродливую связь.

Хочу умереть, поскорее хочу умереть, ведь ничего уже не исправить, и любые мои попытки будут тщетными, лишь прибавив мне позора; таким, как я, нечего и надеяться на поездки на велосипедах к водопаду Аоба, одна низкая вина будет громоздиться на другую, еще более гнусную, мучения – становиться все нестерпимее, но одержимый мыслями о том, что я хочу умереть, что должен умереть, потому что в самой жизни заложено семя вины, я продолжал исступленно метаться между домом и аптекой.

Сколько бы я ни работал, долг аптеке достиг устрашающих размеров, поскольку дозу морфия приходилось увеличивать, у аптекарши при виде меня наворачивались слезы, плакал и я.

Ад.

В качестве последней надежды на спасение из этого ада – после чего, если бы она не оправдалась, мне осталось бы лишь удавиться, так что мой шаг был равносилен готовности поверить в существование богов, – я решил написать отцу длинное письмо, объяснив, в каком положении очутился (и разумеется, умолчав о своих отношениях с женщинами).

Но стало лишь хуже: ожидание оказалось настолько долгим, что в нетерпении и тревоге я продолжал увеличивать дозу морфия.

Тем же днем, когда я тайно решился на крайнюю меру – ночью разом вколоть себе десять доз и броситься в реку Огава – Камбала, словно демоническим чутьем разнюхав мои планы, явился ко мне в сопровождении Хорики.

– Говорят, ты кровью кашляешь, – сказал Хорики с мягкой улыбкой, какой я еще ни разу не видел у него на лице, и уселся передо мной, скрестив ноги. Этой улыбке я так обрадовался, был так благодарен за нее, что невольно отвел взгляд и заплакал. Его единственной улыбки хватило, чтобы полностью сокрушить и раздавить меня.

Меня усадили в машину. Доверительным тоном (настолько спокойным, что его можно было расценить как сочувственный) Камбала известил меня, что некоторое время мне придется побыть в больнице и что они с Хорики обо всем позаботятся, и я, не переставая хныкать, покладисто соглашался со всем, что слышал от этих двоих, словно у меня не осталось ни воли, ни решимости. С Ёсико нас было четверо, в машине мы тряслись довольно долго, и лишь когда уже начало темнеть, подкатили к входу большой больницы, окруженной деревьями.

Я подумал, что это просто санаторий.

После неприятного чрезмерной деликатностью и тщательного осмотра молодой врач сказал: «Ну вот, побудете у нас немного, восстановите силы» – и застенчиво улыбнулся; Камбала, Хорики и Ёсико уже собирались уезжать, когда Ёсико, отдавая мне завернутую в фуросики смену одежды, молча вынула из-за своего оби и протянула шприц и оставшийся морфий. Неужели она по-прежнему считала его не более чем средством, придающим мне силы?

– Нет, больше он мне не нужен.

Поистине уникальный случай. Без преувеличения можно сказать, что он стал одним-единственным за всю мою жизнь, когда я отказался от того, что мне предложили. Мое несчастье было несчастьем человека, неспособного сказать «нет». Мне не давал покоя страх, что, если я откажусь от предложенного, зияющая, неустранимая пропасть навсегда откроется между сердцем того человека и моим. А в тот раз отказ от морфия, которого я раньше требовал, как полоумный, дался мне совершенно естественно. Неужели под впечатлением от «божественного неведения» Ёсико? Не в тот ли момент исчезла моя зависимость?

Молодой врач с застенчивой улыбкой сразу же проводил меня в палату, за моей спиной в дверном замке щелкнул ключ. Я попал в лечебницу для душевнобольных.

«Мне бы туда, где нет женщин» – этот бред, который я выдал после того, как наглотался «диала», осуществился на редкость причудливо. Сумасшедшими пациентами в палате были мужчины, сотрудниками лечебницы – тоже, и вокруг ни единой женщины.

Теперь я был уже не преступник, а психически больной. Но нет, я определенно не сошел с ума. Никогда не терял разума даже на миг. Да, но ведь так обычно и говорят о себе сумасшедшие. Другими словами, будто те, кого поместили в лечебницу, уже по одной этой причине безумны, а те, кого не поместили, – нормальны.

Боги, ответьте: непротивление преступно?

Загадочно-прекрасная улыбка Хорики растрогала меня до слез, и я, забыв про решимость и сопротивление, сел в машину, меня привезли сюда, и поэтому я оказался сумасшедшим. И если рано или поздно я выйду отсюда, на лбу у меня навсегда останется клеймо «безумец», а может, и «недееспособный».

Недостойный быть человеком.

Больше я вообще не человек.

Привезенный в больницу в начале лета, сквозь железные решетки на окнах я видел, как цветут красные кувшинки в маленьком садовом пруду, а через три месяца, когда в саду распускались космеи, за мной неожиданно приехал из родного города самый старший из моих братьев вместе с Камбалой и обычным для него предельно серьезным и взвинченным тоном сообщил, что в конце прошлого месяца мой отец умер от язвы желудка, а также что мне не будут припоминать прошлое, снимут с меня груз повседневных забот, мне вообще ничего не придется делать, но взамен, что бы ни связывало меня с Токио, я должен немедленно покинуть его, чтобы выздоровление началось в провинции, а последствия того, что я натворил в столице, уладит Сибута, так что беспокоиться не о чем.

Мне показалось, я вижу перед собой горы и реки родного края, и я еле заметно кивнул.

Все-таки недееспособный.

Известие о смерти отца словно выпотрошило меня. Не стало отца, не стало кого-то дорогого и вместе с тем пугающего, кто прежде не покидал мое сердце ни на миг, и мне казалось, что сосуд моих страданий совершенно пуст. Подумалось даже, не по вине ли отца этот сосуд был настолько тяжелым. Стремление к чему бы то ни было пропало. Исчезла даже способность страдать.

Брат добросовестно сдержал все обещания, которые дал мне. В четырех-пяти часах езды на поезде на юг от города, где я родился и вырос, на окраине необычно теплой для Тохоку деревушки с горячими источниками он купил для меня довольно старый с виду дом, стены которого шелушились, столбы, подпирающие крышу, были изъедены древоточцами, починка самой соломенной крыши уже не имела смысла, а также приставил ко мне некрасивую женщину лет под шестьдесят, с волосами противного цвета ржавчины.

За прошедшие с тех пор три с небольшим года эта старуха, которую зовут Тэцу, несколько раз курьезным образом подвергла меня насилию, изредка между нами вспыхивают прямо-таки супружеские ссоры, моя грудная болезнь то усиливается, то отступает, вес колеблется соответственно, в мокро́те показывается кровь, а вчера Тэцу, посланная в деревенскую аптеку за «калмотином», вернулась с коробочкой, отличающейся от обычных, но я не уделил этому особого внимания, принял перед сном десять таблеток, уснуть так и не смог, подумал, что это странно, и тут с животом сделалось что-то неладное, так что пришлось бежать в уборную, меня прошиб ужасный понос, мало того, бегать по той же причине пришлось три раза подряд. Охваченный подозрениями, я осмотрел упаковку от лекарства и обнаружил, что это слабительное «хэномотин».

Лежа на спине и придерживая на животе горячую грелку, я размышлял, не отругать ли Тэцу. И уже собирался сказать: «Слушай, это же не “калмотин”, а “хэномотин”!» – как вдруг взорвался хохотом. Похоже, «недееспособный» – существительное определенно комическое. Принял же я слабительное, чтобы уснуть, да вдобавок слабительное это называлось «хэномотин»[15].

Сейчас я и не счастлив, и не несчастен.

Но все пройдет.

Если и есть нечто подобное истине в мире «людей», где я до сих пор жил, как в авичи и раураке[16], то вот оно.

Все пройдет.

В этом году мне исполнится двадцать семь лет. В волосах полно седины, и почти все считают, что мне за сорок.

Послесловие

С безумцем, исписавшим эти тетради, я никогда не встречался лично. Однако я немного знал женщину, которая, по-видимому, фигурирует в этих записях как хозяйка тесного, с одной только стойкой бара в Кёбаси. Миниатюрная, с бледным лицом и маленькими раскосыми глазами, носатая, она производила впечатление скорее симпатичного молодого мужчины, нежели красивой женщины. События, описанные в тетрадях, происходили главным образом в Токио, предположительно в пятом, шестом и седьмом годах периода Сёва[17], но сам я два-три раза побывал в этом баре в Кёбаси вместе с друзьями и пил там «хайболлы» лишь в десятом году[18], когда начались открытые бесчинства милитаристов, поэтому иметь удовольствие встретиться там с автором этих записей никак не мог.

В феврале этого года я навещал друга, эвакуированного из Токио в Фунабаси, префектура Тиба. Во времена учебы в университете мы с этим другом были однокурсниками, теперь он преподает в одном высшем учебном заведении для женщин; целью моего визита было попросить у него помощи в устройстве брака одного из моих родственников, но я решил заодно купить каких-нибудь свежих даров моря для своей семьи про запас, поэтому в Фунабаси отправился с рюкзаком за спиной.

Фунабаси – довольно большой город на берегу мутной бухты. Мой друг живет там не так давно, и хотя я спрашивал у местных дорогу, называя его адрес, никто, по-видимому, не мог мне помочь. Мало того, что было холодно, так еще и плечи ныли от тяжести рюкзака, и я, привлеченный звуками скрипичной музыки в записи, которую включили в какой-то кофейне, толкнул дверь.

Хозяйка показалась мне знакомой, я завел расспросы и выяснил, что десять лет назад она действительно управляла тем самым маленьким баром в Кёбаси. И она сразу вспомнила меня, мы преувеличенно удивились, заулыбались и заговорили наперебой, причем не пытаясь даже, как часто бывало в то время, делиться впечатлениями от пережитых воздушных налетов и пожаров.

– А вы ничуть не изменились.

– Да что вы, я уже старая. Костями скриплю. А вот вы и впрямь смотритесь молодо.

– Какое там, у меня уже трое детей. Ради них за покупками и поехал.

Так мы и обменивались любезностями, как друзья, которые встретились впервые за долгое время, потом обсуждали новости, касающиеся общих знакомых, пока вдруг хозяйка изменившимся тоном не спросила, знал ли я Ё-тяна. Услышав от меня, что не довелось, она принесла и отдала мне три тетради и три снимка.

– Вдруг сгодится для романа, – сказала она.

Мне ничего не удается написать по чужим советам, и я собирался сразу отдать обратно все полученные материалы, но в фотографиях, как я уже писал во вступлении, чувствовалось что-то странное и загадочное, они заинтриговали меня, так что я, пообещав заглянуть на обратном пути, назвал хозяйке адрес, спросил, не знает ли она этот дом, и оказалось, что поскольку и она жила в этом городе недавно, то была знакома с моим другом-преподавателем. Время от времени он заглядывал к ней в кофейню. И жил совсем рядом.

В тот вечер мы выпили с другом, я заночевал у него и так зачитался тетрадями, что до самого утра не сомкнул глаз.

В них описаны события минувших дней, однако нет никаких сомнений, что они представляют интерес и для современного читателя. Мне показалось, что имеет смысл предложить какому-нибудь журналу опубликовать эти записи как есть, не предпринимая неловких попыток внести в них правку.

Единственным гостинцем, какой мне удалось раздобыть в этом городе для детей, стала сушеная рыба. С рюкзаком за спиной я покинул дом друга и завернул в кофейню.

– Спасибо за то, что помогли вчера. И кстати… – я сразу перешел к делу, – нельзя ли позаимствовать эти записи на некоторое время?

– Да, конечно.

– А этот человек – он еще жив?

– Даже не представляю. Лет десять назад на адрес бара в Кёбаси прислали пакет с этими тетрадями и снимками, отправил его наверняка Ё-тян, но на пакете ни его адреса, ни даже имени не значилось. Во время авианалета тетради попали к остальным вещам и чудом уцелели, а недавно я первый раз прочитала их от начала до конца…

– Вы плакали?

– Не то чтобы плакала… Нельзя так, человек же… А когда до такого доходит, это никуда не годится.

– Если с тех пор десять лет прошло, наверное, он уже умер. А тетради вам отправил, должно быть, в знак благодарности. В записях он кое-где преувеличивает, но вы с ним, похоже, здорово намаялись. Если все написанное здесь правда, будь я его другом, вероятно, сам отправил бы его в лечебницу для душевнобольных.

– Это его отец виноват, – бесстрастно произнесла она. – Ё-тян, которого мы знали, был такой покладистый и внимательный, если бы еще и не пил – нет, даже пусть бы пил… Славный был мальчик, совсем как божество.

Примечания

1

Буквально «то, что меняется», призрак или оборотень. – Здесь и далее прим. перев.

2

Ёкай – общее понятие для мистических существ в японской мифологии.

3

Буквально «пруд выпивки, лес мяса», или «обильное пиршество».

4

Киссатэн – японская кофейня.

5

Дзабутон – японская плоская подушка, которую чаще всего используют для сидения на полу.

6

Воздушный змей в виде слуги самурая.

7

Тануки – енотовидная собака. За пределами Японии так называют зверя-оборотня, похожего не то на енота, не то на барсука.

8

Употребленное здесь выражение «оотора» (), то есть «большая трагедия», созвучно с японским «пропойца».

9

Из японской поговорки «» – «луну заслоняют облака, цветы срывает ветер», или «жизнь полна невзгод».

10

«Нанивабуси» – жанр традиционных японских песен, обычно печальных и трагических, исполняемых под аккомпанемент сямисэна, трехструнного музыкального инструмента. Бива – еще один японский музыкальный инструмент, возможно, упомянутый в диалоге персонажей из-за созвучия или потому, что песни под него считались более изысканными.

11

Записанное катаканой слово «преступление» (, цуми) читается наоборот как «мёд» (, мицу).

12

Буквально «тело ками» – объект, которому поклоняются как вместилищу духа божества-ками.

13

Строчка из японского военного марша «Боевые товарищи» () времен Русско-японской войны 1904–1905 гг.

14

Строчка из детской песенной игры «Торянсэ»

15

Возможно, автору кажется комичным созвучие названия лекарства со словом «хэн» () – «странный, необычный, ненормальный».

16

Авичи и раурака – два из восьми горячих буддистских адов: авичи – самый глубокий, мучительный и непрекращающийся, раурака – ад воплей.

17

В 1930, 1931, 1932 гг.

18

В 1935 г.

Content

Дадзай Осаму
Человек недостойный

Вступление

Первая тетрадь

Вторая тетрадь

Третья тетрадь

Послесловие

Примечания