Х. Д. Карлтон

Преследуя Аделин

H. D. Carlton

Haunting Adeline (Cat and Mouse Duet Book 1)

Copyright © Hailey Carlton, 2021

© Войтикова Л., перевод на русский язык

В оформлении макета использованы материалы по лицензии ©shutterstock.com

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Аманде и Мэй

Зейд и я всегда будем с вами

ПЛЕЙЛИСТ

Hish – Evil

So Below – Sway

Boy Epic – Dirty Mind

Croosh – Lost

Vi – Victim

The Weeknd – Pretty

The Weeknd – Loft Music

Something Better – The Broken View

Play with Fire – Sam Tinnesz

(feat. Yacht Money)

ВАЖНО:

Книга прерывается на неожиданном месте. Ее содержание носит очень мрачный характер и включает пугающие моменты, такие как насилие и совершение сексуальных и/или эротических действий между главными героями без наличия явного согласия, графическое насилие, торговля людьми, преследование, торговля детьми и откровенные сексуальные сцены. Кроме того, в романе присутствуют такие специфические кинки[1], как игра с оружием, сомнофилия, связывание и унижение.

Ранее книга была изъята из публичного доступа, однако все предупреждения вы можете обнаружить в отзывах к ней, на моем сайте или же не стесняйтесь написать мне напрямую.

Ваше психическое здоровье важно.

Пролог

Неужто кот завладел твоим язычком, мышонок?

Окна моего дома содрогаются от раскатов грома в небе. Вдалеке, освещая ночь, сверкают молнии. В течение мгновений, которые длится эта ослепительная вспышка света, я вижу человека, что стоит за моим окном. Он смотрит на меня. Он всегда смотрит прямо на меня.

Я двигаюсь как обычно, словно ничего не происходит. Мое сердце пропускает удар, а затем его ритм учащается, дыхание становится поверхностным, а руки – липкими. Неважно, как часто я его вижу, он всегда вызывает у меня одну и ту же реакцию.

Страх.

И возбуждение.

Я понятия не имею, почему это меня возбуждает. Должно быть, со мной что-то не так. Это неправильно, что по моим венам течет жидкий жар, оставляя после себя мурашки. Это неправильно, что мой разум начинает размышлять о том, о чем не должен.

Видит ли он меня сейчас? На мне надета лишь майка, проступают ли мои соски сквозь тонкий материал? Или что насчет шорт, едва прикрывающих мою задницу? Ему нравится?

Конечно, нравится.

Он потому и наблюдает за мной, не так ли? Вот почему он возвращается сюда каждую ночь, становясь в своих подглядываниях все смелее и смелее, пока я молча бросаю ему вызов. Надеясь, что он подойдет ближе, чтобы у меня появилась причина приставить к его горлу нож.

Но правда в том, что я боюсь его. На самом деле, я просто в ужасе.

Мужчина, стоящий за моим окном, заставляет меня чувствовать себя так, будто я сижу в темной комнате, и единственное светлое пятно – телевизор, на экране которого крутят фильм ужасов. Это нагоняет жуть, и все, что я хочу, – спрятаться, однако какая-то часть меня не дает мне покоя и заставляет продолжать смотреть. Она находит в этом кайф.

Снова становится темно, и молнии сверкают уже где-то вдали.

Мое дыхание продолжает ускоряться. Я не вижу его, но он меня видит.

Оторвав взгляд от окна, я оглядываюсь в темном доме, параноидально ожидая, что каким-то образом он сумел найти путь внутрь. Неважно, насколько глубоки тени в поместье Парсонс, его пол в черно-белую клетку всегда остается различимым.

Этот трехэтажный викторианский особняк я унаследовала от бабушки и дедушки. Построенный еще в начале 1940-х, он стоил моим прабабушке и прадедушке пота, крови и жизни пяти рабочих.

Легенда гласит – вернее, бабушка гласит, – что дом загорелся и унес жизни строителей прямо во время его возведения. Мне не удалось обнаружить никаких новостных статей об этом печальном событии, но от душ, что обитают в поместье, веет отчаянием.

Бабушка любила рассказывать громкие истории, от которых мои родители лишь закатывали глаза. Мама никогда не верила тому, что говорила бабушка, однако мне кажется, она просто не хотела этому верить.

Иногда по ночам я слышу шаги. Это могут быть как призраки рабочих, погибших во время того трагического пожара восемьдесят лет назад, так и тень, что стоит возле моего дома.

Та, что смотрит на меня.

Всегда смотрит прямо на меня.

Глава 1

Манипулятор

Иногда у меня возникают очень темные мысли о моей матери – мысли, которые никогда не должны возникать ни у одной нормальной дочери.

Порой я сама себя не понимаю.

– Адди, ты поступаешь смешно, – звучит мамин голос из динамика моего телефона. Я хмуро смотрю на него, отказываясь с ней спорить.

Я не отвечаю, и она громко вздыхает. Я морщу нос. Меня поражает, что эта женщина всегда считала бабушку излишне драматичной, но при этом не замечает своей собственной склонности к драматизации.

– То, что твои бабушка и дедушка оставили тебе дом, еще не значит, что ты должна в нем жить. Он старый, и все в этом городе только выиграют, если его снесут.

Я ударяюсь головой о подголовник, закатываю глаза и пытаюсь отыскать крохи терпения в покрытой пятнами крыше моей машины.

Как я умудрилась испачкать ее кетчупом?

– То, что он тебе не нравится, не означает, что я не могу в нем жить, – сухо отвечаю я.

Моя мать – сука. Простая и незамысловатая. Она всегда была злобной, и я до сих пор не могу понять, откуда это в ней.

– Это же в целом часе езды от нас! Навещать нас будет невероятно неудобно, разве нет?

О, и как же я вообще выживу теперь?

Добираться до моего гинеколога тоже час, но тем не менее я все равно посещаю ее раз в год. И эти визиты гораздо более мучительны.

– Не-а, – отвечаю я и ставлю звонок на удержание. Хватит с меня этого разговора. Моего терпения хватает лишь на шестьдесят секунд общения с матерью. После я выдыхаюсь и больше уже не имею ни малейшего желания прилагать усилия для его продолжения.

Не одно, так другое. Она всегда находит, на что пожаловаться. В этот раз на мое решение поселиться в доме, оставленном мне бабушкой и дедушкой. Я выросла в поместье Парсонс, бегала бок о бок с его призраками по коридорам и пекла там печенье с бабушкой. И у меня прекрасные воспоминания – воспоминания, с которыми я не хочу расставаться только потому, что мама не ладила с бабушкой.

Мне всегда было непонятно напряжение между ними, но когда я стала старше и начала понимать мамину язвительность и ее завуалированные оскорбления в том смысле, в котором она их употребляла, все стало ясно.

У бабушки был позитивный, светлый взгляд на жизнь, она смотрела на мир сквозь розовые очки. Она всегда улыбалась и напевала, в то время как на маме словно лежит проклятье – вечно угрюма и смотрит на жизнь так, будто ее очки разбились в тот момент, когда ее вытащили из бабушкиного влагалища. Понятия не имею, почему ее личность так и осталась на стадии дикобраза – колючей стервой ее не воспитывали.

Когда я была ребенком, дом моих родителей находился всего в паре километров от поместья Парсонс. Мать едва терпела меня, а потому большую часть своего детства я провела там. Когда я уехала в колледж, мама переехала за город, добираться оттуда до особняка на машине час. Потом я бросила колледж и переехала к ней – до тех пор, пока не встала на ноги и моя писательская карьера не пошла в гору.

Тогда я решила попутешествовать по стране, и так и не осела на одном месте.

Бабушка умерла около года назад, завещав мне дом, однако поселиться в поместье Парсонс мне мешало мое горе. До сего момента.

Мама снова вздыхает в трубку.

– Я просто хочу, чтобы у тебя было чуть больше амбиций в жизни вместо того, чтобы застрять в городишке, в котором ты выросла, милая. Сделай что-то большее в своей жизни, не прозябай в этом доме, как твоя бабушка. Я не хочу, чтобы ты стала такой же никчемной, какой была она.

На моем лице появляется оскал, мою грудь разрывает ярость.

– Эй, мам?

– Да?

– Пошла ты.

Я вешаю трубку, со злостью тыкая пальцем в экран, пока не слышу сигнал об окончании звонка.

Как она смеет так говорить о своей собственной матери, которая любила и лелеяла ее? Бабушка уж точно не относилась к ней так, как она относится ко мне.

Понимаю, что поступаю со своей матерью точно так же, как и она, мелодраматически вздыхаю и поворачиваюсь, чтобы взглянуть в боковое стекло. Дом, пробивая верхушкой мрачные тучи, возвышается и нависает над лесистой местностью, словно предупреждая: бойся меня. Оглянувшись через плечо, вижу, что густые заросли деревьев сзади выглядят ничуть не заманчивее – их тени выползают из зарослей с выпущенными наготове когтями.

Я дрожу, наслаждаясь зловещим напряжением, исходящим от этого небольшого кусочка утеса. Он выглядит точно так же, как и в моем детстве, и я испытываю не меньший восторг, заглядывая в эту бесконечную черноту.

Поместье Парсонс расположено на склоне утеса с видом на залив, а подъездная дорога к нему длиной в полтора километра тянется через сплошной густой лес. Он изолирует дом от остального мира и создает ощущение, что здесь ты действительно один.

Иногда мне кажется, что я нахожусь на какой-то другой планете, оторванная от цивилизации. Атмосфера тут угрожающая и печальная.

И мне чертовски это нравится.

Дом уже начал разрушаться, однако его можно привести в порядок, и он снова будет выглядеть как новый, если приложить немного усилий. По стенам поместья со всех сторон ползут лианы, поднимающиеся к горгульям, расположившимся на крыше по обе ее стороны. Черная обшивка выцветает, становится серой и начинает отслаиваться, а черная краска вокруг окон скалывается, подобно дешевому лаку для ногтей. А еще мне придется нанять кого-нибудь, чтобы подправить просторное крыльцо, поскольку с одной стороны оно начало провисать.

И давно пора подстричь газон: трава уже почти с меня ростом, поляна перед домом в полтора гектара практически полностью заросла сорняками. Наверняка с тех пор, как ее в последний раз стригли, здесь счастливо обосновалось немало змей.

Бабушка обычно компенсировала мрачный пейзаж поместья красочными цветами во время весеннего сезона: гиацинтами, примулами, виолами и рододендроном.

А осенью по периметру дома распускались подсолнухи, ярко-желтые и оранжевые лепестки которых прекрасно контрастировали с черными стенами.

Я могу снова разбить сад перед домом, когда наступит подходящее время года. На этот раз я посажу клубнику, салат и травы.

Углубляюсь в эти размышления, когда мой взгляд улавливает какое-то движение сверху. Это развеваются занавески в одиноком окне под самой крышей поместья.

На чердаке.

Насколько я знаю, сквозняка там быть не может, поэтому ничто не могло сдвинуть эти занавески, и все же я уверена в том, что вижу.

На фоне надвигающейся бури поместье Парсонс выглядит словно кадр из фильма ужасов. Я закусываю нижнюю губу, не в силах сдержать улыбку, появляющуюся на моем лице.

Мне это нравится.

Я не могу объяснить почему, но мне очень нравится.

К черту то, что сказала моя мать. Я буду жить здесь. Я – преуспевающая писательница, и могу жить где угодно. И что такого, если я решу жить в месте, которое много для меня значит? Если я останусь в своем родном городе, это не сделает меня ничтожеством. Со своими литературными турами и конференциями я часто заезжаю в самые разные места; то, что я поселюсь в этом доме, ничего не изменит. Я знаю, чего хочу, и мне плевать, что об этом думают другие.

Особенно моя дражайшая мамочка.

Тучи зевают, и из их уст льет дождь. Я хватаю сумочку и выхожу из машины, вдыхая свежий запах дождя. В считанные секунды из легкой мороси он превращается в ливень. Я взбегаю по ступенькам крыльца и стряхиваю капли воды с рук и тела, словно мокрая собака.

Я люблю грозы – просто не люблю в них находиться, предпочитая уютно устроиться под одеялом с кружкой чая и книгой и слушать, как стучит дождь снаружи.

Вставляю ключ в замок и поворачиваю его. Однако он застревает, не поддаваясь больше ни на миллиметр. И я дергаю его, пока механизм наконец не проворачивается, и у меня не получается отпереть дверь.

Похоже, придется починить и это.

Открываю дверь, меня обдает леденящей прохладой. Вздрагиваю от сочетания холодного дождя, капли которого все еще покрывают мою кожу, и зябкого, спертого воздуха. В доме царит полумрак; в окна пробивается угасающий тусклый свет солнца, которое постепенно скрывается за серыми грозовыми тучами.

Кажется, начать рассказ мне следовало бы со слов: «Стояла темная грозовая ночь…»

Поднимаю взгляд и улыбаюсь, видя черный ребристый потолок, составленный из сотен тонких, длинных брусочков дерева. Над моей головой, замысловато изогнувшись, висит большая люстра из стали с кристаллами на кончиках. Она всегда была самой ценной вещью для бабушки.

Черно-белые шахматные полы ведут прямо к черной парадной лестнице – достаточно широкой, чтобы вместить рояль, – и перетекают в гостиную. Я иду дальше, мои ботинки поскрипывают на плитке.

Этот этаж представляет собой открытое пространство, и создается ощущение, будто громадина дома способна проглотить тебя целиком.

Гостиная располагается слева от лестницы. Я поджимаю губы и оглядываюсь вокруг, меня пронзает ностальгия. Все покрыто пылью, стоит запах нафталина, но дом выглядит точно так же, каким я видела его в последний раз, прямо перед смертью бабушки в прошлом году.

В центре гостиной у крайней левой стены расположен большой камин из черного камня, а вокруг него стоят красные бархатные диванчики. Перед ними – богато украшенный деревянный журнальный столик с пустой вазой из темного дерева. Раньше бабушка ставила в нее лилии, но теперь в ней лишь пыль и засохшие тушки жуков.

Стены здесь оклеены черными обоями с узором пейсли[2], дополняющими тяжелые золотистые шторы.

Один из моих любимейших уголков дома – это огромный эркер в его передней части, из которого открывается великолепный вид на лес за поместьем Парсонс. Прямо перед окном стоит красное бархатное кресло-качалка и соответствующий ему табурет. Бабушка часто сидела в нем, глядя на дождь; она рассказывала, что ее мать всегда делала так же.

Шахматная плитка продолжается на кухне с красивыми черными шкафами и мраморными столешницами. В центре – массивный остров с черными барными стульями с одной стороны. Мы с дедушкой частенько сидели здесь, наблюдая, как бабушка готовит что-то вкусненькое и напевает себе под нос.

Бросаюсь к высокой лампе у кресла-качалки и включаю свет, прогоняя воспоминания. И когда лампа начинает излучать мягкое маслянистое свечение, я облегченно вздыхаю. Несколько дней назад я звонила в коммунальную службу, чтобы они оформили дом на мое имя, однако, когда имеешь дело с таким старым поместьем, никогда нельзя быть полностью уверенным.

Затем я иду к термостату, и цифры на нем заставляют меня еще раз вздрогнуть.

Шестнадцать чертовых градусов.

Вдавливаю большим пальцем стрелку вверх и не останавливаюсь, пока температура не поднимается до двадцати трех. Не имею ничего против прохлады, но я бы предпочла, чтобы мои соски не прорезали одежду.

Оборачиваюсь и окидываю взглядом мой старый и новый дом – дом, в котором живет мое сердце с момента, с которого я себя помню, даже если мое тело и покидало его на какое-то время.

А затем улыбаюсь, наслаждаясь готическим великолепием поместья Парсонс. Именно таким задумали его мои прабабушка и прадедушка, и этот дух передавался из поколения в поколение. Бабушка часто говорила, что больше всего ей нравилось, что самой яркой деталью в комнате была она. И все же, несмотря на это, у нее были старческие предпочтения.

Я имею в виду, в самом деле, для чего у этих белых подушек кружевная кайма по краям и какой-то странно вышитый букет посередине? Это вовсе не мило. Это уродливо.

Я вздыхаю.

– Что ж, бабушка, я вернулась. Как ты и хотела, – шепчу я в пустоту.

– Ты готова? – спрашивает моя личная помощница.

Я бросаю взгляд на Мариетту, стоящую подле меня, и отмечаю, насколько рассеянно она протягивает мне микрофон. Ее внимание приковано к людям, все еще продолжающим стягиваться в небольшое здание. Этот местный книжный магазинчик не рассчитан на такое количество народа, однако каким-то образом они все же сумели собрать у себя это полчище: люди набиваются в тесное помещение, выстраиваются в очередь и ждут, когда я начну раздавать автографы.

Мой взгляд блуждает по толпе, я беззвучно считаю их. После тридцати сбиваюсь со счета.

– Ага, – отвечаю я.

Беру микрофон, и, когда всеобщее внимание обращается на меня, ропот стихает. На меня устремляются десятки глаз, отчего мои щеки вспыхивают румянцем. Моя кожа покрывается мурашками, но я люблю своих читателей, а потому справляюсь с этим.

– Прежде чем мы начнем, я хочу поблагодарить вас всех за то, что вы пришли. Я ценю каждого из вас и невероятно взволнована встречей с вами. Вы готовы?! – спрашиваю я, добавляя своему тону оживления.

Не то чтобы я не была взволнована, просто обычно во время автограф-сессий чувствую себя крайне неловко. Я не очень хороша, когда дело доходит до социальных взаимодействий. Я из тех, кто после заданного вопроса с застывшей улыбкой пялится собеседнику в лицо, пока мозг пытается осмыслить тот факт, что я даже не расслышала вопроса. Чаще всего из-за того, что гул моего сердца отдается эхом в ушах.

Я устраиваюсь в кресле и достаю свою ручку. Мариетта быстренько желает мне удачи и убегает решать другие вопросы. Она уже не раз становилась свидетельницей моих казусов с читателями и имеет привычку смущаться вместе со мной. Полагаю, это один из недостатков работы представителя социального изгоя.

Вернись, Мариетта. Все гораздо веселее, когда смущаюсь не я одна.

Ко мне, с моей книгой «Странник» в руках, подходит первая читательница; на ее веснушчатом лице сияет улыбка.

– Боже мой, как же классно с вами познакомиться! – восклицает она, почти пихая книгу мне в лицо.

Теперь мой ход.

Я широко улыбаюсь и осторожно беру книгу.

– Мне тоже очень приятно с тобой познакомиться, – отвечаю я. – И, эй, мы обе в команде «Веснушки», – добавляю я, указывая пальцем на наши лица. Она издает немного неловкий смешок, ее пальцы касаются щеки. – Как тебя зовут? – поспешно спрашиваю я, пока мы не увязли в странном разговоре о коже.

Боже, Адди, а что если она ненавидит свои веснушки? Ты тупица.

– Меган, – отвечает девушка, а затем диктует мне имя по буквам.

Моя рука дрожит, пока я старательно вывожу ее имя и кратенькую благодарственную записку. Мой автограф небрежен, однако именно это и отражает всю полноту моего существования.

Возвращаю книгу и с искренней улыбкой благодарю читательницу.

Когда приближается следующий читатель, мое лицо застывает в напряжении. Кто-то пялится на меня. Чертовски глупая мысль, учитывая, что все здесь пялятся на меня.

Стараюсь не обращать на это внимания и одариваю подошедшего широкой улыбкой, однако это чувство только усиливается, пока не возникает ощущение, что под поверхностью моей кожи жужжат пчелы, а к моей плоти подносят горящий факел. Это… это не похоже ни на что, когда-либо испытанное мной раньше. Волоски на моей шее приподнимаются, и я чувствую, как щеки становятся ярко-красными.

Часть моего внимания сосредоточена на книге, которую я подписываю, и на восторженном читателе, а вторая половина – на толпе. Глаза неуверенно шарят по просторам книжного, пытаясь определить источник моего дискомфорта, стараясь не выдать себя.

Мой взгляд останавливается на одиноком человеке в самом конце. Мужчине. Толпа почти полностью заслоняет его, сквозь просветы между головами посетителей проглядывают лишь отдельные фрагменты его лица. Но от того, что я вижу, моя рука замирает, не дописав.

Его глаза. Один – темный и бездонный, что кажется, будто смотришь в колодец, а второй – льдисто-голубого цвета, совсем светлый, почти белый, как у хаски. Через выцветший глаз тянется шрам, как будто он и без того не привлекает внимания.

Когда слышу осторожное покашливание, я вздрагиваю, отвожу взгляд и снова возвращаюсь к книге. Моя ручка застыла на одном месте, оставив жирную чернильную точку.

– Извините, – бормочу я, завершая подпись. Беру закладку, лежащую рядом, и в качестве извинения подписываю ее и вкладываю в книгу.

Читатель улыбается мне, уже забыв о моей оплошности, и скрывается вместе со своей книгой. Когда я снова поднимаю взгляд, чтобы найти мужчину, его уже нет.

– Адди, тебе нужно потрахаться.

Я сжимаю губами соломинку и втягиваю в себя столько черничного мартини, сколько помещается во рту. Дайя, моя лучшая подруга, смотрит на меня, совершенно не впечатленная и с большим нетерпением, судя по изгибу ее бровей.

Думаю, мне нужен рот побольше. В нем поместилось бы больше алкоголя.

Но я не произношу это вслух, потому что, могу поспорить на левую половину своей задницы, ее следующей реакцией будет предложение поместить в него большущий член вместо этого.

Я не отвечаю и продолжаю сосать соломинку, она протягивает руку и отрывает пластик от моих губ. Я осушила стакан пятнадцать секунд назад и далее уже просто втягивала через соломинку воздух. И это самое активное воздействие на мой рот за последний год.

– Личное пространство, – бурчу я, оставляя стакан в покое.

Прячу глаза от Дайи, высматривая в ресторане официантку, чтобы заказать еще один мартини. Чем быстрее я снова засуну соломинку в рот, тем быстрее я смогу игнорировать этот разговор дальше.

– Не увиливай, сучка. У тебя плохо получается.

Наши глаза встречаются, и через секунду мы обе взрываемся смехом.

– Видимо, трахаться у меня тоже получается плохо, – говорю я, когда наш смех стихает.

Дайя бросает на меня укоризненный взгляд.

– У тебя было много возможностей. Просто ты ими не пользуешься. Ты привлекательная двадцатишестилетняя женщина с веснушками, отличными сиськами и задницей, за которую можно умереть. Мужики ждут прямо здесь.

Я пожимаю плечами, снова отмахиваясь. Дайя не так уж и ошибается – по крайней мере, касательно возможностей. Просто я не заинтересована ни в одной из них. Они все мне наскучили. Все предложения, которые я получаю, – это «что на тебе надето», «не хочешь ли заглянуть ко мне» и подмигивающий смайлик в час ночи. На мне те же треники, что и всю прошлую неделю, с таинственным пятном в промежности, и нет, черт побери, не хочу я заглядывать к тебе.

Дайя выжидающе протягивает руку.

– Дай-ка мне свой мобильник.

Мои глаза увеличиваются.

– Нет, черт побери.

– Аделин Рейли. Дай мне. Свой. Чертов. Телефон.

– Или что? – передразниваю я.

– Или я брошусь на тебя через стол, опозорю тебя до безобразия и все равно добьюсь своего.

Мой взгляд наконец-то находит нашу официантку, и я подзываю ее. С отчаянием. Она бросается ко мне, вероятно, решив, что я обнаружила в своей еде волос, хотя на самом деле сейчас меня беспокоит шило в заднице моей подруги.

Тяну время еще немного, интересуясь у официантки, какой напиток она посоветует. Я бы взглянула на барное меню еще разок, если бы заставлять ее ждать, когда у нее есть и другие столики, не было невежливым. Так что, увы, выбираю клубничный мартини вместо зеленого яблока, и официантка снова удаляется.

Вздыхаю и отдаю телефон Дайе, сильно шлепнув ее по протянутой руке, потому что ненавижу ее. Она торжествующе улыбается и начинает что-то набирать, озорной блеск в ее глазах становится все ярче. Ее большие пальцы переходят на турбо-скорость, в результате чего золотые кольца на них, практически расплываются.

Ее шалфейно-зеленые глаза светятся такой злобой, какую можно повстречать разве что в сатанинской Библии. Если бы я немного поискала, уверена, что нашла бы там и ее фотографию – секс-бомбу со смуглой кожей, прямыми черными волосами и золотым кольцом в носу.

Вероятно, она злой суккуб[3] или что-то в этом роде.

– С кем ты переписываешься? – вою я, едва не топая ногами, словно ребенок. Я держусь, но уже близка к тому, чтобы дать волю своей социальной тревоге и сделать что-нибудь бредовое, например, устроить истерику посреди ресторана. Возможно, дело усугубляется тем, что я пью уже третий мартини и в данный момент слегка жажду приключений.

Дайя поднимает глаза, блокирует телефон и возвращает его. Я сразу же открываю сообщения и начинаю листать их. Из моей груди вырывается стон, когда я вижу, что она занималась виртом с Грейсоном. Не переписывалась – виртовала.

– «Забегай вечерком и отлижи мою киску. Я жажду твой огромный член», – сухо читаю я вслух.

И это не все. Дальше – то, как я возбуждена и трогаю себя каждую ночь, думая о нем.

Я рычу и бросаю на нее самый мерзкий взгляд, на который только способна. По сравнению с моим лицом даже мусорный бак показался бы домом мистера Пропера.

– Да я бы так ни за что не сказала! – недовольно заявляю я. – Это даже не похоже на меня, ты – просто сука.

Дайя хохочет во весь голос, демонстрируя крошечную щель между передними зубами.

О, как я ее ненавижу.

Мой телефон пиликает. Дайя почти подпрыгивает на месте, пока я размышляю, не нагуглить ли мне «1000 способов умереть», чтобы пополнить их коллекцию новой историей.

– Прочитай, – требует она, и ее хваткие ручонки уже тянутся к моему телефону, чтобы узнать, что ответил Грейсон.

Я выхватываю мобильник из ее рук и открываю сообщение.

«Вот ты и пришла в себя, детка. Буду в восемь».

– Не помню, говорила ли я тебе об этом, но я чертовски тебя ненавижу, – ворчу я, одаривая подругу очередным мрачным взглядом.

Она улыбается и потягивает свой коктейль.

– Я тебя тоже люблю, крошка.

– Черт, Адди, я скучал по тебе, – выдыхает мне в шею Грейсон, прижимая к стене.

Утром на моем копчике будет синяк. Я закатываю глаза, когда он снова впивается в шею, и стону, когда он вставляет свой член между моих бедер.

Решив, что мне нужно прийти в себя и выпустить пар, я не стала отменять встречу с Грейсоном, как хотела сделать сначала. И как все еще хочу. Я уже пожалела о своем решении.

Теперь он прижимает меня к стене в моем жутком коридоре. Кроваво-красные стены украшают старомодные бра, между которыми – десятки семейных фотографий разных поколений. Я чувствую, как они смотрят на меня, в их глазах презрение и разочарование, когда они видят, как их потомка собираются отыметь прямо у них на глазах.

Работает всего несколько лампочек, и они подсвечивают лишь паутину, которой опутаны. Остальная часть коридора темна, и я только и жду, что оттуда выползет демон из фильма «Проклятие», чтобы у меня появился повод сбежать.

В такой ситуации я бы точно подставила Грейсону подножку и мне было бы совершенно не стыдно.

Он шепчет мне на ухо еще какие-то грязные словечки, в то время как я рассматриваю бра, висящее над нашими головами. Грейсон как-то вскользь упоминал, что боится пауков. Интересно, смогу ли я незаметно дотянуться до паутины, достать из нее паука и посадить его на рубашку Грейсона?

Это подгонит его задницу убраться отсюда, и, вероятно, он так смутится, что больше никогда не заговорит со мной. Полная победа.

Как раз в тот момент, когда я собралась привести свой план в исполнение, он отшатнулся назад, тяжело дыша от всех этих сольных французских поцелуев, которыми занимался с моей шеей. Словно ждал, что она лизнет его в ответ или что-то в этом роде.

Его медные волосы взъерошены моими руками, бледная кожа покрыта румянцем. Проклятие рыжих, я полагаю.

В остальном у Грейсона все в порядке с внешностью. Он горяч как сам грех, у него прекрасное тело и убийственная улыбка. Жаль, что он не умеет трахаться и, кроме того, полный и безоговорочный придурок.

– Пойдем в спальню. Мне необходимо оказаться внутри тебя прямо сейчас.

Внутренне я содрогаюсь. Внешне… я содрогаюсь тоже. Я пытаюсь скрыть это, стягивая через голову свою рубашку. Внимание у него как у бигля. Как я и предполагала, он уже позабыл о моей маленькой оплошности и пялится на мои сиськи.

Дайя была права и в этом. У меня действительно отличные сиськи.

Он тянется вверх, чтобы сорвать лифчик с моего тела – наверное, я бы его шлепнула, если бы он действительно его разорвал, – но замирает, когда нас прерывает громкий стук с первого этажа.

Звук настолько неожиданный, настолько сильный и громкий, что я вскрикиваю, а сердце в моей груди начинает колотиться. В ошеломленном молчании наши глаза встречаются. В мою входную дверь кто-то ломится, и звучит это не слишком приятно.

– Ты кого-то ждешь? – интересуется Грейсон, опуская руку, похоже, расстроенный тем, что его прервали.

– Нет, – выдыхаю я.

Торопливо натягиваю рубашку – задом наперед – и спешу вниз по скрипучим ступенькам. Выглядываю в окошко рядом с дверью. Никого не вижу и хмурюсь. Опускаю штору и замираю перед дверью, а на усадьбу опускается ночная тишь.

Ко мне подходит растерянный Грейсон.

– Эээ… Ты собираешься открыть? – тупо спрашивает он, указывая на дверь, будто я не в курсе, что она прямо передо мной. Почти благодарю его за ценное указание, но воздерживаюсь.

Что-то в этом стуке мои инстинкты восприняли как красный код. Он звучал агрессивно. Зло. Кто-то колотил в дверь изо всех сил.

Настоящий мужчина предложил бы сам открыть дверь, услышав столь яростный грохот. Особенно если вокруг вас километр густого леса и тридцатиметровый обрыв над водой.

Но вместо этого Грейсон выжидающе смотрит на меня. Так, будто глуповатая здесь я. Вздохнув, отпираю дверь и распахиваю ее.

И снова – никого. Выхожу на крыльцо, гниющие половицы под моим весом стонут. Мои волосы цвета корицы треплет холодным ветром, пряди щекочут лицо, вызывая мурашки. Они поднимаются вверх по коже, когда я заправляю волосы за уши и подхожу к краю крыльца. Опершись на перила, смотрю вниз, на боковую сторону дома. Никого.

С другой стороны дома тоже никого нет.

Вполне вероятно, что кто-то наблюдает за мной из леса, но я не могу знать этого наверняка, потому что слишком темно. Если только я не отправлюсь туда сама и не поищу.

И как бы я ни любила фильмы ужасов, становиться героиней одного из них я не собираюсь.

Грейсон выходит ко мне на крыльцо, обшаривая взглядом лес.

За мной кто-то наблюдает. Я чувствую это. Я уверена в этом так же, как и в существовании гравитации.

По позвоночнику, сопровождаемый всплеском адреналина, ползет холодок. То же самое я чувствую, когда смотрю ужастики. Сначала сердце начинает биться сильнее, затем в глубине желудка оседает тяжесть, которая в конце концов проникает в самое нутро. Я отодвигаюсь, мне совсем не нравится это ощущение.

Пошатываясь, возвращаюсь в дом и поднимаюсь по ступенькам. Грейсон неотрывно следует за мной. Я не замечаю того, что он раздевается по пути, пока он не входит за мной в мою спальню. Когда я разворачиваюсь, он уже совершенно голый.

– Серьезно? – вырывается у меня.

Что за чертов идиот. Кто-то только что ломился в мою дверь так, будто дерево лично всадило занозы ему в зад, а он сразу же готов вернуться к тому, на чем остановился. Он хлюпает на моей шее так, словно пытается вылизать желе из контейнера.

– Что? – недоверчиво вопрошает он, раскидывая руки в стороны.

– Ты что, не слышал того, что слышала я? Кто-то ломился в мою дверь, и это было довольно жутко. Я сейчас не в настроении заниматься сексом.

Что случилось с рыцарством? Я думала, что нормальный мужчина спросил бы, все ли со мной в порядке. Узнал бы, как я себя чувствую. Может быть, попытался бы убедиться, что мне хорошо и спокойно, прежде чем сунуть в меня свой член.

Знаешь, оглянись-ка вокруг себя, черт возьми.

– Ты серьезно? – вопрошает он, в его карих глазах сверкает гнев. Они цвета дерьма, как и его дерьмовая личность и еще более дерьмовый секс. Да этот чувак может дать фору рыбам в трепыхании, когда трахается. С таким же успехом он мог бы лежать голым на рыбном прилавке – так у него было бы больше шансов найти кого-нибудь, кто отвезет его к себе домой. И этим человеком буду не я.

– Да, я серьезно, – жестко отрезаю я.

– Черт побери, Адди, – огрызается он, сердито поднимая носок и натягивая его.

Грейсон выглядит как кретин – совершенно голый, если не считать этого носка, потому что остальная его одежда беспорядочно разбросана по моей прихожей.

Он выбегает из комнаты, на ходу собирая вещи. Примерно на полпути по длинному коридору он останавливается и оборачивается ко мне.

– Ты такая сука, Адди. Все, что ты делаешь, – это выкручиваешь мне яйца, и мне это надоело. Я сыт по горло тобой и этим гребаным жутким домом, – рычит он, тыча в меня пальцем.

– А ты – мудак. Убирайся на хрен из моего дома, Грейсон.

Его глаза сперва расширяются от шока, а затем сужаются в тонкие щелки, наполняясь яростью. Он разворачивается, отводит руку назад и обрушивает кулак в гипсокартон.

Из моего горла вырывается вскрик, когда половина его руки исчезает в стене, и мой рот разевается в шоке и изумлении.

– Поскольку твою я сегодня не получу, я решил проделать другую дырку. Починишь потом, сука, – выплевывает он.

Все еще в одном носке и с кучей одежды в руках, он уходит.

– Ты – козел!

Я в ярости бросаюсь к здоровенной дыре в моей стене, которую только что проделал Грейсон.

Минуту спустя внизу хлопает входная дверь.

Надеюсь, тот таинственный тип все еще там. Пусть этого засранца в одном носке грохнут.

4-е апреля, 1944

Там снаружи за моим окном какой-то странный человек.

Я не знаю, кто он и что ему от меня нужно, но мне кажется: он знает меня.

Он заглядывает в окно, только когда Джона нет дома.

И прячет лицо под шляпой. Я пыталась с ним заговорить, но он всегда убегает.

Я еще не говорила Джону. Не знаю почему, но что-то удерживает меня от того, чтобы открыть рот и признаться, что этот человек подсматривает за мной. Джону это не понравится. Он возьмет свое ружье и пойдет его искать.

Должна признать, я боюсь того, что случится с моим гостем, если мой муж в этом преуспеет.

Я очень боюсь этого странного незнакомца.

Но, мой бог, я так заинтригована.

Глава 2

Тень

Истошные крики боли, отражающиеся от цементных стен, начинают немного раздражать.

Быть и хакером, и исполнителем иногда хреново. Мне чертовски нравится причинять людям боль, но сегодня на этого нытика у меня нет ни капли терпения.

А обычно я терпелив как святой.

Я знаю, как добиться того, чего я хочу больше всего. Но, когда я пытаюсь получить хоть какую-либо стоящую информацию, а чувак слишком занят тем, что обделался и плачет, и, разумеется, не может дать мне связный ответ, я становлюсь немного раздражительным.

– Этот нож сейчас наполовину войдет в твое глазное яблоко, – предупреждаю я. – Я даже не собираюсь проявлять милосердие и всажу его тебе прямо в мозг.

– Черт, мужик, – кричит он. – Я же сказал тебе, что всего несколько раз ходил на этот склад. Я ничего не знаю ни о каком-то гребаном ритуале.

– Значит, ты хочешь сказать, что ты бесполезен, – предполагаю я, поднося лезвие к его глазу.

Он зажмуривает веки, будто кожа толщиной не более сантиметра может помешать ножу пройти насквозь.

Чертовски смешно.

– Нет, нет, нет, – умоляет он. – Я знаю кое-кого, кто может дать тебе больше информации.

По его носу, смешиваясь с кровью на лице, стекает пот. Его отросшие жирные светлые волосы прилипли ко лбу и затылку. Наверное, они уже не совсем светлые, так как большая их часть окрашена в красный.

Я отрезал ему ухо, вырвал десять ногтей, перерезал обе ахиллесовы пяты, нанес пару ножевых ранений в определенных местах, чтобы ублюдок не истек кровью слишком быстро, и переломал слишком много костей, чтобы их можно было сосчитать.

Придурок не сможет встать и уйти отсюда, это уж точно.

– Меньше слез, больше слов, – рявкаю я, царапая кончиком ножа по его все еще закрытому веку.

Он отшатывается от ножа, из-под ресниц текут слезы.

– Его зовут Фернандо. Он один из руководителей операции, ответственный за отправку мулов для поимки девочек. Он… он – большая шишка на складе, в общем, он там всем заправляет.

– Что за Фернандо? – бросаю я.

Он рыдает.

– Я не знаю, мужик, – причитает он. – Он просто представился Фернандо.

– Тогда как он выглядит? – нетерпеливо цежу я сквозь стиснутые зубы.

Он хлюпает носом, по его потрескавшимся губам стекают сопли.

– Мексиканец, лысый, со шрамом через всю голову, с бородой. Шрам невозможно не заметить, он довольно хреново выглядит.

Я разминаю шею, застонав, когда трещат мышцы. Чертовски долгий день.

– Круто, спасибо, чувак, – говорю я непринужденным тоном, будто я и не пытал его последние три часа.

Его дыхание затихает, и он смотрит на меня уродливыми карими глазами, в которых светится надежда.

Я едва не смеюсь.

– Ты меня отпустишь? – спрашивает он, глядя на меня, словно чертов бездомный щенок.

– Конечно, – киваю я. – Если ты сможешь встать и уйти.

Он смотрит вниз на свои разрубленные пятки, не хуже меня понимая, что, попытавшись встать, он тут же рухнет.

– Пожалуйста, мужик, – лепечет он. – Можешь мне помочь?

Я медленно киваю.

– Ага. Думаю, могу, – произношу я, прежде чем замахнуться и полностью погрузить нож в его зрачок.

Он умирает мгновенно. В его глазах даже еще не успела исчезнуть надежда. Вернее, в одном глазу.

– Ты насилуешь детей, – вслух произношу я, хотя он уже не может меня услышать. – Оставлю я тебя в живых, как же, – заканчиваю я со смехом.

Вынимаю нож, и хлюпающий звук грозит разрушить все мои планы поужинать в ближайшие несколько часов. Это раздражает, поскольку я голоден. Хоть я и люблю хорошую пытку, я определенно не из тех мудаков, которые получают удовольствие от звуков, сопровождающих ее.

Бульканье, хлюпанье и прочие странные звуки, которые издают тела, испытывающие сильную боль, и погружаемые в них посторонние предметы, – не та мелодия, под которую я хотел бы засыпать.

А теперь самая неприятная часть – расчленение тела на куски и правильная его утилизация. Я не доверяю это другим людям, приходится заниматься утомительной, грязной работой самому.

Вздыхаю. Как там говорится? Если хочешь, чтобы все было сделано правильно, сделай это сам?

Ну, в данном случае – если не хочешь, чтобы тебя поймали и привлекли за убийство, избавляйся от тела сам.

Только пять часов вечера, а по ощущениям – все десять. И как бы хреново не ощущал себя после расчлененки, я готов съесть здоровенный бургер.

Моя любимая бургерная находится прямо на третьей авеню, не слишком далеко от моего дома. С парковкой в Сиэтле паршиво, поэтому приходится парковаться в нескольких кварталах и идти туда пешком.

Надвигается шторм, и в ближайшее время на наши головы и плечи ледяными иглами обрушится ливень – в общем, типичная сиэтлская погода.

Насвистываю какую-то неизвестную мелодию, пока иду по улице, проходя мимо магазинов и множества лавочек, в которых туда-сюда, словно рабочие муравьи, снуют люди.

Впереди – книжный магазин, залитый светом, мягкое сияние которого льется на холодный, мокрый тротуар, приглашая прохожих окунуться в его тепло. Подойдя ближе, я замечаю, что он полон людей.

Бросаю на него мимолетный взгляд, прежде чем двинуться дальше. Художественные книги меня не интересуют – я читаю только те, которые могут меня чему-нибудь научить. В частности, IT и хакерству.

Но сейчас подобных книг уже нет. Я в совершенстве освоил эту область.

Когда я поворачиваю голову, чтобы взглянуть на какую-нибудь еще ерунду, мой взгляд задерживается на доске прямо у входа в книжный магазин, с него на меня смотрит улыбающееся лицо.

Мои ноги невольно замедляют шаг, пока не приклеиваются к цементному тротуару. Кто-то врезается в меня сзади, маленькая фигурка едва сдвигает меня с места, однако это помогает мне выйти из странного транса, в который я впал.

Разворачиваюсь, чтобы бросить взгляд на разъяренного парня позади меня, его рот уже открыт, и он готов обругать меня последними словами, но как только натыкается взглядом на мое покрытое шрамами лицо, то сразу же срывается прочь практически бегом. Это выглядело ужасно смешно, если бы я не был так растерян.

Лицо передо мной – это фотография автора, который проводит автограф-сессию.

И она невероятна.

Длинные волнистые каштановые волосы, разлетевшиеся по изящным плечам. Кожа цвета слоновой кости с веснушками, усеивающими нос и щеки. Светлыми и точечными, не отягощающими ее невинное лицо.

Но что притягивает меня – это ее глаза: жгучие, раскосые; такие всегда выглядят соблазнительно. Они почти такого же оттенка, что и ее волосы. Этот светло-каштановый цвет встречается нечасто. Один взгляд этой девушки – и любой мужчина встанет на колени.

А ее губы – пухлые и розовые, растянутые в лучезарную улыбку с рядом ровных белых зубов.

Перевожу взгляд на имя под фотографией.

Аделин Рейли.

Прекрасное имя, подходящее богине.

В ней нет той пластмассовой красоты, которую можно увидеть на полках журналов. Хотя она легко смогла бы попасть на одну из этих обложек, не прибегая к фотошопу и хирургии, черты ее лица – естественны.

Я видел много красивых женщин в своей жизни. И трахал – много.

Но в ней есть что-то, что меня завораживает. У меня за спиной словно бушует ураган, подталкивающий меня к ней и не оставляющий места для сопротивления. Ноги несут меня в книжный, мои черные ботинки оставляют грязь на приветственном коврике у входа.

Преобладающий запах, что витает здесь, – это запах подержанных книг, хоть и искаженный из-за большого скопления людей. Это небольшое помещение было рассчитано не более чем на десять больших книжных стеллажей в левой его части, небольшую кассу справа и, вероятно, вмещает человек тридцать. Но сейчас в центре зала установлен большой стол, за которым сидит писательница, а в сам душный магазин набилось по меньшей мере вдвое больше людей.

Здесь слишком жарко. Слишком людно.

И какой-то мудак рядом со мной непрерывно ковыряет в носу, его грязная рука то и дело пачкает книгу, которую он держит в руках. Я мельком вижу Рейли на обложке.

Бедная девушка. Вынуждена расписываться на книге, которая, вероятно, полностью покрыта козявками.

Я открываю рот, чтобы сказать этому ублюдку, чтобы он прекратил поиски сокровищ в своих ноздрях, когда мне чудится, что небесные врата распахнулись.

В эту секунду люди перед нами расступаются самым удачным образом и обеспечивают мне прекрасный обзор. Сначала я вижу ее только краем глаза, но и этого взгляда достаточно, чтобы мое сердце заколотилось.

Поворачиваю голову, как одна из тех жутких сучек в фильме «Экзорцист» – медленно, но вместо злобной улыбки, уверен, у меня такой вид, будто я только что получил доказательства того, что Земля на самом деле плоская или еще какого-нибудь подобного дерьма.

Потому что это так же чертовски смешно.

Кислород, слова, связные мысли – все это ускользает от меня, когда я впервые вижу Аделин Рейли во плоти.

Дерьмо.

Вживую она еще более совершенна. От одного ее вида у меня слабеют колени и учащается пульс.

Я не знаю, существует ли Бог на самом деле. Я не знаю, ступала ли когда-нибудь нога человека на Луну. Так же как не знаю, существуют ли параллельные вселенные. Но теперь я точно знаю, что прямо сейчас обнаружил смысл жизни, сидящий за столом с неловкой улыбкой на лице.

Сделав глубокий вдох, я нахожу место у стены в глубине зала. Я пока не хочу подходить слишком близко.

Нет.

Хочу понаблюдать за ней какое-то время.

Так что остаюсь позади, выглядывая из-за десятков голов, чтобы хорошенько ее рассмотреть. Слава богу, я достаточно высок, потому что если бы мне не хватило роста, то, скорее всего, пролез бы ближе сквозь толпу.

Высокая тонкая женщина протягивает моей новой одержимости микрофон, и на краткий миг та выглядит так, будто готова броситься наутек. Она смотрит на микрофон, как на отрубленную голову.

Но через несколько секунд этот взгляд исчезает, она успевает надеть маску. Затем берет микрофон и подносит его к своим дрожащим губам.

– Прежде чем мы начнем…

Черт, ее голос – чистый дым. Такой голос можно услышать разве что в порнофильмах. Я закусываю нижнюю губу, сдерживая стон, прислоняюсь к стене и смотрю на нее, совершенно очарованный существом передо мной.

В моей груди поднимается что-то необъяснимо темное. Черное, злое и жестокое. Даже опасное.

Все, чего я хочу, – это сломать ее. Разбить на кусочки. А потом расставить эти части так, чтобы они совпали с моими собственными. Мне плевать, если они не подойдут – я их подгоню.

И тут понимаю, что собираюсь сделать что-то плохое. Я знаю, что собираюсь переступить черту, из-за которой уже никогда не смогу вернуться назад, но во мне нет ни капли сомнения.

Потому что я одержим.

Я зависим.

И с радостью переступлю любую черту, которая поможет сделать эту девушку моей. Если это заставит ее стать моей.

Я уже принял решение – решение, укрепившееся в моем разуме, словно в граните. В этот момент ее блуждающие глаза встречаются с моими, наши взгляды сталкиваются с такой силой, что я едва не опускаюсь на колени. Ее глаза слегка округляются, и кажется, будто она так же очарована мной, как и я ею.

А затем читатель перед ней привлекает ее внимание к себе, и я понимаю, что мне нужно уходить прямо сейчас – до того, как я сотворю что-то глупое или похищу ее в присутствии по меньшей мере пятидесяти свидетелей.

Неважно. Теперь она от меня не сбежит.

Я только что нашел себе маленькую мышку и не остановлюсь, пока не поймаю ее.

10-е апреля, 1944

Мой гость здесь, за моим окном, смотрит на меня, пока я пишу. Рука моя дрожит, и я не могу сказать, из страха ли. Это чувство я бы не смогла объяснить, даже если бы попыталась.

Я уже пробовала писать об этом. Объяснить это. Но нет таких слов, чтобы описать его в полной мере.

Думаю, самое точное описание – трепет.

Я не знаю, что со мной. Но что-то очень неправильное, я уверена.

Когда наши глаза встречаются, мое дыхание прерывается. В моей крови зажигается огонь.

Моей плоти словно касаются оголенные провода.

Это идет изнутри, и я боюсь, что становлюсь зависимой.

Он подходит ближе. Я смотрю в его глаза, позабыв о дневнике.

Это уже входит в привычку.

Моя рассеянность. Джон начал замечать.

Он засыпает меня вопросами о том, что у меня на уме.

Как я могу сказать мужчине, которого люблю, что думаю о другом? Как я могу сказать, что представляю другого, пока меня целует мой муж? Когда он касается меня?

Мой гость уходит, исчезая в темноте.

Я боюсь этого человека.

Но я все еще слишком заинтригована.

Глава 3

Манипулятор

Не так я представляла себе вечер пятницы. Копаться в стенах старого дома, внутри которого обитает бог знает кто.

Я так и представляю, что в мою руку вот-вот вцепится бешеная белка, обезумевшая от голода и готовая съесть что угодно, поскольку кучу лет была замурована в стенах и питалась одними жуками.

Моя рука с фонариком по самое плечо погружена в проклятую дыру, пробитую Грейсоном. Свободного места здесь достаточно, чтобы просунуть еще и часть головы под странным углом, чтобы осмотреться.

Глупо. Я – глупая.

Как только я услышала, как дверь захлопнулась за задницей Грейсона, тут же изучила причиненный ущерб. Дыра оказалась не очень большой, но меня насторожила довольно широкая щель между стенами. По крайней мере, в целый метр. И зачем только она здесь, если на то нет причины?

Меня словно магнитом тянет к ней. Каждый раз, когда я пытаюсь отойти, по мне проносится мощная вибрация. Кончики пальцев гудят от желания протянуть руку. Заглянуть в бездонную пустоту и найти то, что зовет меня.

И вот я стою здесь, скрючившись и забившись в дыру. Раз уж моя сегодня пустует, то сгодится и эта.

Фонарик на моем телефоне высвечивает внутри стены деревянные балки, плотную паутину, пыль, тушки жуков. Я поворачиваюсь и направляю свет в противоположную сторону. Ничего. Паутина слишком толстая, чтобы разглядеть хоть что-либо, поэтому я поддеваю ее слои телефоном, словно палкой.

Клянусь, если я его уроню, я выйду из себя. Достать его будет невозможно – и придется покупать новый.

Вздрагиваю от прикосновения паутинок, кажется, будто по моей коже ползают жучки. Я снова разворачиваюсь влево и еще раз направляю фонарик в ту сторону.

Сбиваю еще паутину. Я уже почти готова просто махнуть на все рукой и забыть о том зове сирены, из-за которого попала в эту дурацкую ситуацию.

Ага!

Чуть дальше по коридору на свету что-то блестит. Всего лишь слабый намек, но и этого достаточно, чтобы я подскочила от восторга, ударившись головой о толстый гипсокартон, и в волосы мне что-то посыпалось.

Ох.

Игнорируя тупую пульсацию в затылке, выдергиваю руку и мчусь по коридору, прикидывая расстояние до того места, где заметила загадочный предмет.

Снимаю фоторамку с гвоздя и осторожно кладу ее на пол. И делаю так еще несколько раз, пока не натыкаюсь на фотографию моей прабабушки, сидящей на ретро-велосипеде, с охапкой подсолнухов в корзине. Она широко улыбается, и хотя фотография черно-белая, я уверена, что на ней красная помада. Бабушка говорила, что она красила губы такой перед тем, как поставить кофе.

Снимаю фотографию со стены и задыхаюсь, обнаружив перед собой зеленый армейский сейф. Он старый, с обыкновенным циферблатом на замке. Мои пальцы скользят по нему, и в моих легких разгорается волнение.

Я только что нашла сокровище. И, полагаю, благодарить за это должна Грейсона. Хотя мне хочется думать, что в конце концов я бы убрала все эти фотографии, чтобы мои предки больше не смогли смотреть свысока на мои крайне сомнительные поступки.

Смотрю на сейф, когда на меня налетает холодный поток воздуха, обращающий мою кровь в лед. От резкого похолодания я оборачиваюсь и оглядываю пустой коридор.

Мои зубы клацают, и кажется, я даже вижу, как из моего рта вырывается пар. Но так же быстро, как и появилось, ощущение исчезает. Мое тело медленно согревается до нормальной температуры, однако холодок вдоль позвоночника никуда не пропадает.

Не могу оторвать взгляда от пустого пространства, ожидая, что вот-вот что-то произойдет, но минуты идут, а я все стою и стою.

Сосредоточься, Адди.

Аккуратно положив фото на пол, я решаю стряхнуть с себя этот странный озноб и погуглить, как вскрыть сейф. Отыскав несколько форумов с пошаговым описанием процесса, бегу к дедушкиному ящику с инструментами, что пылится в гараже.

Это помещение никогда не использовалось для автомобилей, даже когда домом владела бабушка. Вместо этого здесь поколениями копился хлам, главным образом состоящий из инструментов деда и всякой всячины из дома. Хватаю нужные инструменты, бегу обратно по лестнице и приступаю к взлому. Старая конструкция довольно паршива с точки зрения надежности, но, полагаю, тот, кто поставил здесь эту коробку, не думал, что ее вообще кто-нибудь найдет. По крайней мере, не при их жизни.

После нескольких неудачных попыток, разочарованных стонов и разбитого пальца у меня наконец-то получается. Подсвечиваю фонариком, и нахожу внутри три книги в коричневых кожаных переплетах. Ни денег. Ни драгоценностей. Ничего ценного – по крайней мере, в денежном эквиваленте.

Честно говоря, я не особо рассчитывала на что-то подобное, но все равно удивилась, что не нашла ничего из этого, учитывая, что большинство людей используют сейфы как раз для хранения ценностей.

Протягиваю руку и беру находки, наслаждаясь ощущением мягкой маслянистой кожи под пальцами. На моем лице расплывается улыбка, когда я провожу по надписи на первой книге.

«Женевьева Матильда Парсонс».

Моя прабабушка – мама бабушки и та самая женщина на фотографии, знаменитая своей красной помадой и яркой улыбкой, которая спрятала сейф. Бабушка всегда говорила, что ее звали Джиджи.

Быстрый взгляд на две другие книги подтверждает, что на них то же самое имя. Ее дневники? Должно быть так.

Ошеломленная, я иду в свою спальню, закрываю за собой дверь и устраиваюсь на кровати, скрестив ноги. Вокруг каждой книги намотан кожаный шнурок. Когда я беру первую книгу, осторожно разматываю шнур и открываю ее, внешний мир для меня исчезает.

Это в самом деле дневник. На каждой странице записи, сделанные женским почерком, а в самом низу каждого листа – фирменный отпечаток в форме поцелуя губной помадой моей прабабушки.

Она умерла задолго до моего рождения, однако я выросла, слушая бесчисленные истории о ней. Бабушка говорила, что дикий характер и острый язык она унаследовала от своей матери. Интересно, знала ли она об этих дневниках? Читала ли она их когда-нибудь?

Если Женевьева Парсонс была такой необузданной, как рассказывала бабушка, то, думаю, эти дневники могут поведать много интересного. Улыбаясь, я раскрываю оставшиеся две книги и проверяю даты на первых страницах, чтобы убедиться, что начну с начала.

А потом я не сплю всю ночь и читаю, с каждой новой записью ощущая все большее беспокойство.

Из беспокойного сна меня выдергивает глухой стук на нижнем этаже. Кажется, будто я вынырнула из глубокого, непроницаемого тумана, залегшего в самых глубинах моего мозга.

Продрав глаза, я пялюсь на закрытую дверь, концентрируясь на ее тусклых очертаниях, пока мой мозг не осознает, что меня разбудило. Сердце значительно опережает мой разум, мышцы в моей груди бешено сокращаются, а волосы на затылке встают дыбом.

На желудок накатывает облако беспокойства, и только спустя несколько секунд я понимаю, что звук, который я слышала, издала моя захлопнувшаяся входная дверь.

Медленно сажусь и вылезаю из-под одеяла. В теле бурлит адреналин, я уже проснулась.

В моем доме только что кто-то был.

Звук мог оказаться чем угодно. Это мог быть оседающий фундамент. Или, черт возьми, даже парочка призраков. Но точно так же, как интуиция предупреждает тебя о чем-то плохом, моя интуиция говорит мне, что в моем гребаном доме кто-то только что был.

Это тот тип, что стучал в дверь? Ведь так, верно? Это было бы слишком большим совпадением, чтобы какой-нибудь незнакомец специально проделал путь длиной в километр до поместья только для того, чтобы постучаться и уйти. И теперь он вернулся.

Если вообще уходил.

Встаю с кровати, меня охватывает озноб, по коже бегут мурашки. Дрожа, я беру с тумбочки телефон и неслышными шагами направляюсь к двери. Медленно открываю ее и съеживаюсь от громкого скрипа.

Мне нужна храбрость Льва и пусть Железный Дровосек смажет петли на моей двери. Я дрожу как лист, но отказываюсь прятаться и позволять кому-то свободно расхаживать по моему дому.

Щелчок выключателя, и лампочки начинают мерцать, освещая коридор как раз настолько, чтобы мой разум мог поиграть со мной в игры, рисуя за пределами света теневые фигуры. И пока я медленно иду к лестнице, чувствую, как за мной наблюдают глаза с висящих на стенах картин.

Смотрят, как я совершаю очередную дурацкую ошибку. Они словно говорят: «Глупая девчонка, тебя же сейчас убьют. Оглянись. Он прямо за тобой».

От последней мысли я хватаю ртом воздух и оборачиваюсь, хотя точно знаю, что за спиной никого нет. Мой чертов тупой мозг слишком изобретателен.

Эта его способность чудесно помогает моей карьере, но в этот самый момент я ни хрена не рада ей.

Ускорившись, я спускаюсь по лестнице. Сразу же включаю свет, морщась от его яркости, обжигающей глаза.

Лучше, чем альтернатива обыскивать все вокруг с помощью единственного луча фонарика. Я бы умерла на месте, если бы обнаружила кого-то, скрывающегося в моем доме. В один миг тут никого нет, а в следующий – привет, вот он, мой убийца. Нет, черт возьми, спасибо.

Когда я не обнаруживаю никого ни в гостиной, ни на кухне, поворачиваю ручку на входной двери. Она все еще заперта, а это значит, что тот, кто ушел, каким-то образом сумел снова запереть дверь за собой.

Или он вообще не ушел.

Резко вдохнув, я бросаюсь через гостиную на кухню и сразу же тянусь к ножам.

Но тут в поле моего зрения попадает нечто, лежащее на столешнице, и я застываю на месте. Мои глаза устремляются к предмету, и с моих губ срывается проклятие, когда я опознаю в предмете одинокую красную розу, лежащую на стойке.

Смотрю на цветок так, словно это живой тарантул, глядящий прямо на меня и приглашающий подойти ближе. И если я осмелюсь, он, несомненно, сожрет меня живьем.

С дрожью вздыхая, я сдергиваю цветок со столешницы и верчу его в пальцах. Шипы на стебле срезаны, и у меня возникает странная мысль, что это было сделано специально, чтобы я не укололась.

Но эта мысль безумна. Если кто-то пробирается ночью в мой дом и оставляет мне цветы, то его намерения прямо противоположны добродетели. Он пытается запугать меня.

Сжав кулак, я сминаю цветок и выбрасываю в мусорное ведро, а затем возвращаюсь к тому, за чем пришла. Выдергиваю ящик, столовое серебро громко звякает в тишине, а затем захлопываю его, выбрав самый большой нож. Я слишком зла, чтобы быть тихой и незаметной.

Кто бы здесь ни прятался, он услышит мое приближение за километр, но мне уже наплевать. У меня нет желания таиться.

Сейчас я в ярости.

Меня бесит, что кто-то решил, будто может просто ворваться в мой дом, пока я сплю. И особенно мне не нравится то, что этот кто-то заставляет меня чувствовать себя уязвимой в моем собственном доме.

А потом имеет наглость оставлять мне цветок, как гребаный чудик? Может, он и обезвредил эту розу, обрезав ее шипы, но я с радостью продемонстрирую, что роза все еще опасна, если запихнуть ее прямо в его глотку.

Тщательно проверяю первый и второй этажи, но не нахожу никого, кто бы мог меня поджидать. И только когда я оказываюсь в конце коридора второго этажа и упираюсь взглядом в дверь, ведущую на чердак, мои поиски обрываются.

Я застываю на месте. Каждый раз, пытаясь заставить себя шагнуть вперед, я корю себя за то, что не проверила каждое помещение в поместье, но не могу сдвинуться ни с места. Все во мне кричит, чтобы я не приближалась к этой двери.

Что я найду там что-то ужасающее, если подойду.

Чердак был тем самым местом, где бабушка частенько уединялась со своим вязанием, напевая что-нибудь, и где летом ее со всех сторон обдувало несколько вентиляторов. Клянусь, иногда я слышу с чердака эти мелодии, но не могу заставить себя подняться наверх и проверить.

Это подвиг, который, видимо, мне не удастся совершить и сегодня. У меня не хватает смелости подняться туда. Адреналиновые пары иссякают, и усталость тяжелым грузом наваливается на мои кости.

Вздохнув, волоку ноги на кухню за стаканом воды. Выпиваю его в три глотка, а затем наполняю и снова опустошаю.

Опускаюсь на барный стул и, наконец, откладываю нож. Мой лоб покрыт тонким слоем пота, и когда я наклоняюсь и упираюсь им в холодную мраморную столешницу, по всему телу пробегают мурашки.

Тот тип ушел, но мой дом – не единственное место, куда он вторгся сегодня ночью.

Теперь он в моей голове – как он, черт возьми, и хотел.

– Кто-то вломился в мой дом прошлой ночью, – признаюсь я, зажав телефон между ухом и плечом. Ложка звенит в керамической кружке, пока я помешиваю кофе. Я пью уже вторую чашку, а мне все еще кажется, что на глазах у меня гантели, и в состязании по тяжелой атлетике мои веки проигрывают.

После ухода этого гада прошлой ночью я так и не могла снова заснуть, а потому обошла весь дом, чтобы убедиться, что все окна заперты.

То, что они оказались уже заперты, встревожило меня еще больше. Все до единой двери и окна были заперты и до, и после его ухода. Так как же, черт возьми, он вошел и вышел?

– Погоди, что ты сказала? Кто-то вломился в твой дом? – вскрикивает Дайя.

– Ага, – отвечаю я. – Он оставил мне красную розу на столешнице.

Повисла тишина. Никогда не думала, что наступит тот день, когда Дайя Пирсон потеряет дар речи.

– Но это еще не все. Полагаю, это самое худшее в грандиозной программе вчерашнего вечера.

– А что еще случилось? – резко спрашивает она.

– Ну, Грейсон – мудак. Он как раз пытался отыскать языком загадочное отверстие на моей шее, когда кто-то постучал в мою входную дверь. И я имею в виду, очень сильно постучал. Мы вышли посмотреть, но никого не было. Думаю, это был мой новый друг.

– Ты серьезно, черт возьми?

Я продолжаю рассказывать дальше. Об идиотизме Грейсона – тут я немного зациклилась, жалуясь. Потом про его кулак, сломавший мою стену, и его драматический уход. Но я ничего не упоминаю о сейфе и дневниках, которые нашла, или о том, что я в них прочла. Я еще не переварила их, как и иронию того, что я читаю преступную историю любви, а потом кто-то вламывается в мой дом в ту же ночь.

– Я приеду к тебе, – заявляет Дайя, когда я замолкаю.

– Сегодня я буду убираться в доме, чтобы подготовить его к ремонту, – отвечаю я, чувствуя себя измотанной уже от одной мысли об этом.

– А я помогу. Будем пить, чтобы было интереснее.

На моем лице появляется слабая улыбка. Дайя всегда была хорошим другом.

Она моя лучшая подруга еще со средней школы. После выпуска мы продолжили общаться, даже когда разъехались в разные колледжи. Следующие несколько лет возможность видеться у нас была только по праздникам и на ежегодной ярмарке призраков.

Я бросила колледж через год после поступления и занялась писательской карьерой, а Дайя получила степень в области IT. Каким-то образом она влилась в некую хакерскую группировку и стала народным мстителем, разоблачающим правительственные секреты.

Она – самый большой сторонник теории заговоров, которого я когда-либо встречала, но даже я в состоянии признать, что дерьмо, которое она раскапывает, вызывает беспокойство и имеет слишком много доказательств, чтобы считаться одной лишь теорией.

Несмотря на это, наши профессии предоставляют нам достаточно свободы в повседневной жизни. Нам повезло больше, чем большинству.

– Я очень ценю это. Увидимся, – говорю я, прежде чем повесить трубку.

Вздыхаю и смотрю на дневники, лежащие на столешнице передо мной. Я еще даже не дочитала первую книгу, а уже нервничаю по поводу продолжения. С каждым словом мне хочется все больше отречься от Джиджи.

Почти так же сильно, как хочется быть ею.

12-е апреля, 1944

Он снова пришел. Осмелюсь сказать, что я была бы расстроена, если бы он этого не сделал.

Джон ушел на работу, Серафина была в школе. Едва дом опустел, я уже была у окна. Должна признать, я не горжусь этим.

В этот раз он вошел в дом.

Я застыла на месте. В ужасе от того, что он сделает, и ожидая этого.

Когда он явил мне свое лицо, не укрытое тенями, у меня перехватило дыхание.

Он красив. Пронзительные голубые глаза.

Волевой подбородок. И он большой.

Очень большой.

Он приблизился ко мне, все еще не говоря ни слова. Он ласкал мое лицо своими пальцами.

Так нежно. Он обошел меня по кругу, позволив своим пальцам проскользить по моей коже.

Я дрожала и улыбалась под его прикосновениями. Его же улыбка заставила мое сердце остановиться в груди.

А затем он ушел. Без единого слова.

Я едва не начала умолять его остаться, но сдержалась.

Он вернется.

Глава 4

Манипулятор

– Твоя бабушка была чокнутой, – объявляет Дайя, а затем берет в руки старое, пыльное женское белье.

Я отшатываюсь, возмущенная зрелищем. Моя глупая подруга держит за края кружевные трусы и вызывающе болтает языком. Или предполагает, что это должно быть вызывающе.

Сейчас мне не до этого.

– Кончай, пожалуйста.

Она резко закатывает глаза, имитируя оргазм, но в итоге это больше напоминает экзорцизм.

– Сейчас ты ведешь себя совершенно неуместно. А если моя бабушка видит тебя?

Это ее приструнивает. Исподнее опускается, а выражение ее лица становится не столь наглым.

– Ты думаешь, она стала призраком? – спрашивает Дайя, и ее широко раскрытые глаза обшаривают дом так, словно привидение бабушки играет с ней в прятки.

Я закатываю глаза. Бабушка, наверное, сделала бы так же, если бы могла.

– Бабушка любила этот дом. Я бы не удивилась, останься она здесь, – невозмутимо пожимаю плечами. – Я уже видела привидений, и здесь происходит много всякого необъяснимого дерьма.

– А ты знаешь, как отрезвить, – жалуется она, швыряя белье в мусорное ведро немного агрессивно.

Я улыбаюсь, удовлетворенная ее оценкой. Все равно, лишь бы она перестала размахивать перед моим лицом старыми трусами моей бабушки.

– Пойду налью нам еще выпить, – успокаиваю я, взваливая массивный мусорный пакет на плечо. Но вовсе не горжусь тем, что дыхание с шумом вырывается из моих легких и что меня сразу же прошибает пот.

Мне действительно стоит перестать пить и уделить время занятиям спортом.

Начну со следующего года. Это практически само собой разумеющееся, что я попытаюсь осуществить это и брошу в течение одной недели, пообещав себе попробовать еще раз в следующем году. Так происходит каждый раз.

– Сделай покрепче. Мне это необходимо, я так и чувствую, как за мной наблюдают потусторонние силы.

Снова закатываю глаза.

– Исполни небольшой стриптиз. Это их отпугнет, – бесстрастно советую я.

Резкий порыв воздуха рядом с моим ухом заставляет мои волосы взметнуться, а через секунду о стену передо мной ударяется рулон скотча. Я с хохотом покидаю комнату, а вслед мне несется ругань Дайи.

Она прекрасно понимает, что красива, так что я частенько подтруниваю над ней. Время от времени кто-то должен усмирять эту сексуальную сучку. Она слишком зазнается, если я перестану.

Сбрасываю мусорный пакет у входной двери и иду на кухню. Беру ананасовый сок из холодильника и разворачиваюсь к стойке, чтобы приготовить новые коктейли.

И похоже, я вытянула короткую соломинку, придя сюда. Мои легкие сжимаются, а кровь в жилах застывает, обращаясь в ледяную крошку.

На столешнице стоит пустой стакан из-под виски, а рядом – еще одна красная роза. От виски моего деда осталась лишь капля.

И этого стакана здесь раньше не было. Последний час мы с Дайей безвылазно торчали на втором этаже, по пояс копаясь в старье.

Я обхожу столешницу кругом, как будто предметы на ней – это дремлющий питон, готовый в любой момент сорваться с места и задушить меня.

Мое сердце стучит в ушах, когда я неуверенно протягиваю руку и поднимаю стакан, осматривая его так, словно это волшебный шар предсказаний, который покажет мне человека, который из него пил.

Очевидно, что на кухне я одна. С того места, где я стою, видно входную дверь. И тем не менее, мои глаза продолжают прочесывать окружающее пространство кухни и гостиной в поисках человека, который пробрался в мой дом, достал стакан с бутылкой и угостился виски. А в это время я и моя лучшая подруга были наверху, не подозревая об опасности, таящейся под нами.

Я не слышала, чтобы кто-то входил в дом. Ни единого звука.

В гневе подбегаю ко входной двери и дергаю ручку. Заперто. Как, черт возьми, и всегда. Кажется, в этом больше нет необходимости, поскольку замка, чтобы удержать этого гада, недостаточно.

– Где моя выпивка, сучка? Я слышу шепот и прочее дерьмо, – громко зовет Дайя со второго этажа.

– Иду! – кричу я в ответ, и мой голос срывается.

Я возвращаюсь на кухню, продолжая озираться, словно здесь появился какой-то тоннель в другую вселенную, и этот чудик может выскочить из него в любой момент.

Справа от кухни проход, который соединяется с коридором на другой стороне лестничной клетки. В недрах этого проема таится тьма. Там легко может находиться человек, скрывающийся от посторонних глаз. Или он даже может прятаться в одной из спален, поджидая, пока я пройду мимо.

В моей крови поднимается еще один всплеск адреналина. Я могу оказаться одной из тех тупых сучек, которых показывают в слэшерах и которые всегда отправляются на разведку, на них еще хочется наорать за их тупость.

Неужели я действительно хочу встретить свою возможную смерть таким образом? Неужели я глупая девчонка, которая не может просто выбежать из дома или позвать на помощь? Или меня будет запугивать какой-то придурок, который решил, что он может являться в мой дом, когда ему заблагорассудится? Пить виски моего деда. И оставлять улики, будто его не волнует, что его поймают.

Это заставляет меня задуматься: а стоит ли ему вообще прятаться? Совершенно очевидно, что способ проникнуть в дом незаметно у него есть. Какой смысл ему прятаться в спальне или в темном коридоре? Он легко может подкрасться ко мне в любой момент. Приходить и уходить, когда ему вздумается.

Осознание этого факта вызывает во мне настоящую ярость наравне с беспомощностью. Что толку менять замки, если они ему не помеха?

Глубоко вздохнув, я решаю сыграть роль тупой сучки. Схватив нож, обшариваю весь дом, стараясь не шуметь. Я не хочу пугать Дайю понапрасну.

Ничего не обнаружив, возвращаюсь на кухню, беру розу, отрываю лепестки от стебля и бросаю их в пустой стакан.

Часть меня почти надеется, что он вернется, чтобы посмотреть на мой маленький шедевр.

– Не буду врать, я за тебя волнуюсь, – признается Дайя, задерживаясь перед дверью.

Она провела весь день со мной, прибираясь в доме. Я арендовала мусорный контейнер, и мы загружали его до тех пор, пока ни одна из нас не смогла больше поднять руки.

Спустя десять часов и несколько поездок в «Гудвилл» мы наконец закончили уборку поместья. Мои бабушка и дедушка никогда не были барахольщиками, но всякие безделушки и прочие предметы, которые, как вы думаете, вам однажды понадобятся, но так никогда и не пригождаются, копятся очень легко.

После смерти бабушки моя мать перерыла весь дом и большую часть вещей либо продала, либо пожертвовала на благотворительность. Если бы она этого не сделала, то на уборку ушли бы недели, а то и месяцы.

– Не надо, со мной все будет в порядке, – говорю я.

Мне потребовалась значительная часть дня и несколько коктейлей, прежде чем я набралась смелости и рассказала Дайе о стакане с виски. Было бы неправильно скрывать, что кто-то входил в мой дом, пока она была здесь; было нечестно не дать ей возможности уйти.

Естественно, она испугалась и остаток дня пыталась убедить меня переночевать у нее. Я стояла на своем. Мне надоело, что люди постоянно пытаются спровадить меня из этого дома. Сначала мои родители, а точнее мать, а теперь какой-то больной ублюдок, которому нравится играть в прятки.

Мне страшно, но еще я и глупая.

Так что я не уйду.

Честно говоря, я даже удивилась, что Дайя осталась в поместье. Ее глаза были все время растерянными, и она, наверное, несколько тысяч раз произнесла фразу: «Что это был за шум?» – но больше никаких инцидентов не было.

А теперь она медлит у моей двери, отказываясь оставлять меня здесь одну.

– Давай я останусь? – повторяет она в миллионный раз.

– Нет. Я не стану подвергать тебя опасности.

Она щелкает пальцами, в ее зеленых глазах вспыхивает гнев.

– Вот видишь! В этом и гребаная проблема! Если ты думаешь, что я буду в опасности здесь, то не значит ли это, что ты тоже рискуешь? – я открываю рот, чтобы ответить, но она меня перебивает. – А ты рискуешь! Ты тоже в опасности, Адди. Зачем тебе оставаться здесь?

Я вздыхаю и провожу рукой по лицу, все больше расстраиваясь. Это не вина Дайи. Если бы мы поменялись местами, я бы тоже сходила с ума и сомневалась в ее здравомыслии.

Но я отказываюсь убегать. Я не могу это объяснить, но мне кажется, что так я позволю ему победить. Я вернулась в поместье Парсонс всего неделю назад, а меня уже пытаются прогнать из него.

Я не могу объяснить, почему чувствую такую потребность остаться здесь. Испытать этого загадочного типа, бросить ему вызов и показать, что я его не боюсь.

Хотя это большая, черт побери, ложь. Я пребываю в полнейшем ужасе. Однако я очень упряма. И, как уже выяснилось, в такой же степени глупа. Но прямо сейчас я не могу найти в себе силы переживать об этом.

Спросите меня чуть позже, когда он будет стоять над моей кроватью и смотреть, как я сплю, уверена, я буду ощущать себя иначе.

– Со мной все будет в порядке, Дайя. Обещаю. Я сплю с разделочным ножом под подушкой. И если понадобится, забаррикадируюсь в спальне. Кто знает, вдруг он вообще не вернется?

Аргументы слабоваты, но, думаю, в данный момент я даже не пытаюсь. Черт возьми, я не уйду отсюда.

И почему это, находясь в общественных местах или на публике, мне хочется поджечь себя, но когда кто-то вламывается в мой дом, я чувствую себя достаточно храброй, чтобы оставаться в нем?

На мой взгляд, это тоже нелогично.

– Я не чувствую себя нормально, бросая тебя здесь. Если ты умрешь, вся моя жизнь будет разрушена. Я буду страдать, изводя себя вопросами «а что, если…», – со всей драматичностью, которую она позаимствовала в театральных постановках, Дайя смотрит в потолок и задумчиво кладет палец на подбородок. – Осталась бы она жива, если бы я просто выволокла эту суку из дома за волосы? – спрашивает она капризным голосом, высмеивая свое возможное будущее «я» и меня.

Я хмурюсь. Я бы предпочла, чтобы меня не таскали за волосы. Мне потребовалось слишком много времени, чтобы отрастить их.

– Если он вернется, я сразу же позвоню в полицию.

Она в отчаянии опускает руку и закатывает глаза. Это слишком нахально. Она злится на меня.

И это понятно.

– Если ты помрешь, я буду очень зла на тебя, Адди.

Слабо улыбаюсь ей.

– Я не собираюсь помирать.

Надеюсь.

Моя подруга рычит, сильно хватает меня за руку и крепко обнимает. Наконец она отпускает меня, и все, что я чувствую, – это огромное облегчение с нотками сожаления.

– Позвони мне, если он вернется.

– Позвоню, – вру я.

И она уходит без лишних слов, захлопнув за собой дверь.

Я выдыхаю, достаю нож из ящика и устало плетусь в ванную. Мне нужен долгий, горячий душ, и если этот гад решит помешать мне, то я с радостью прирежу его за это.

16-е мая, 1944

Позже Джон спросил меня. Он всегда спрашивает, чем я занималась, когда я остаюсь дома одна.

Я сказала, что присматривала за домом и играла в крокет.

Сере четырнадцать, и она может делать уроки сама. Поэтому мне всего лишь нужно позаботиться об ужине к его приходу.

Это мои обычные женские обязанности.

Он меня подозревает.

Он начал замечать изменения в моем поведении.

Не могу отрицать, в последнее время я веду себя иначе. С тех пор, как в мою жизнь вошел тот странный мужчина. Через окно.

Он все еще не заговаривает со мной. Неважно, сколько бы я ни умоляла его. Сколько бы ни спрашивала его имя. Откуда он. Откуда он меня знает. Чего он от меня хочет.

Все безуспешно.

Я так отчаянно хочу услышать его голос, что начала предлагать ему всякие вещи. Плохие вещи.

Поцеловать его. Прикоснуться к нему.

Он улыбается мне, но не уступает.

Шепот его пальцев на моей щеке, и он уходит, оставляя меня ждать его следующего появления.

Глава 5

Манипулятор

Ветерок подталкивает мое тело вперед, словно уговаривая прыгнуть. Сделать прыжок и упасть в объятия смерти.

Ты не пожалеешь.

Эта маленькая навязчивая мысль задерживается во мне. Почему-то мне кажется, что разбиться об острые скалы было бы, мягко говоря, досадно. А что, если я умру не сразу? Что, если при падении я чудом выживу, и мне придется лежать там, переломанной и окровавленной, до тех пор, пока мое тело окончательно не испустит дух?

Или вдруг мое тело откажется сдаваться, и я буду вынуждена провести остаток жизни в качестве овоща?

Все из этого достойно сожаления.

От размышлений меня отвлекает покашливание.

– Мэм?

Я поворачиваю голову и вижу высокого пожилого мужчину с мягкими чертами, которые практически успокаивают меня. Его седые, редеющие волосы слиплись на лбу от пота, а одежда испачкана грязью и слизью.

Его взгляд мечется между мной и краем обрыва, на котором я стою, испуская нервозную энергетику. Он решил, что я собираюсь прыгнуть. И пока я продолжаю просто смотреть на него, я понимаю, что не даю ему повода подумать иначе.

Я не двигаюсь.

– Мы уезжаем на ночь, – сообщает мне мужчина.

Он и его бригада весь день приводили в порядок мое крыльцо, в чем оно так отчаянно нуждалось. При этом они также гарантируют, что моя нога теперь не провалится сквозь прогнившее дерево, что, вероятнее всего, значит, что я не подхвачу сепсис.

Он оглядывает меня с ног до головы, его брови опускаются, а озабоченность, кажется, все растет. Вокруг нас, кружась, гуляет сильный ветер, путая мои волосы. Я откидываю пряди и замечаю, что он все еще не сводит с меня глаз.

Когда я была младше, бабушка не разрешала мне подходить к обрыву. Он всего в пятнадцати метрах от поместья. От вида здесь захватывает дух, особенно на закате. Но ночью без фонарика разобрать, где край, просто невозможно.

Сейчас солнце уже опускается к линии горизонта, отбрасывая на этот одинокий участок скалы мрачные тени. Я стою в метре от опасности, мои жизнь и смерть отделены лишь скалистым краем. Скоро он станет неразличим.

И если я не буду осторожна, то тоже исчезну.

– С вами все в порядке, мисс? – спрашивает он, делая шаг вперед.

Я инстинктивно отшатываюсь назад – к краю обрыва. Карие глаза мужчины увеличиваются до размеров блюдца, и он тут же останавливается и поднимает руки, будто пытается удержать меня от падения с помощью Силы. Он просто пытался помочь, а не напугать меня. А в ответ я испугала его до смерти.

Наверное, все это время так оно и было.

Я оглядываюсь назад, мое сердце замирает в горле, когда я вижу, как близко была к тому, чтобы оступиться. Все, что я чувствую в этот момент, – чистейший ужас. И как по часам, в моем желудке оседает знакомое пьянящее чувство, подобное воде, кружащейся в водостоке.

Со мной явно что-то не так.

Стыдливо делаю несколько шагов от обрыва и бросаю на него извиняющийся взгляд.

Я на взводе.

Красные розы теперь появляются везде, куда бы я ни пошла. С тех пор как я обнаружила стакан из-под виски и розу на своей столешнице, прошло три недели.

После ухода Дайи я долго стояла под горячим душем и за это время мне пришла мысль, что необходимо начать делать записи. Оставлять после себя какие-то показания. Так что, если я вдруг окажусь мертва или пропаду без вести, это раскроется.

К тому времени, как я выбралась из душа, пустой бокал с оторванными лепестками исчез, заставив меня похолодеть.

Я сразу же позвонила в полицию. Они отнеслись ко мне с пониманием, но сказали, что найденная роза в таких странных местах вокруг моего дома не является достаточным доказательством для того, чтобы они что-то предприняли.

С тех пор случаи участились. Я не уверена, в какой именно момент поняла, что у меня появился преследователь, но совершенно очевидно, что именно это и происходит последние три недели.

Я сажусь в машину, чтобы съездить в свое любимое кафе и поработать, а на сиденье меня ждет красная роза. Внутри закрытой машины, которая все еще была заперта, когда я к ней подходила.

Он никогда не кладет записок. Никаких посланий, кроме красных роз с обрезанными шипами.

Когда две недели назад начался ремонт, моя паранойя лишь усилилась. В доме побывало множество людей, ремонтировавших или менявших его части. Сюда входили электрики, сантехники, строители и ландшафтные дизайнеры.

Я заменила все окна в поместье Парсонс и поставила на все двери новые замки, но, как я и предполагала, это ничего не изменило.

Он всегда находит способ проникнуть внутрь.

Любой из людей, проходивших через мой дом, мог оказаться им. Признаться, я допрашивала несколько бедолаг, чтобы посмотреть, не будут ли они вести себя подозрительно, но все они лишь смотрели на меня так, будто я спрашивала, не продадут ли они мне немного крэка.

– Мэм? – снова обращается мужчина.

Я качаю головой в качестве жалкой попытки вернуться к разговору.

– Мне очень жаль, я просто не совсем в себе, – поспешно отвечаю я, успокаивающе разводя руками перед собой.

Я чувствую себя сволочью из-за своего поведения.

Если бы я упала, бедный парень, наверное, винил бы в этом себя. Меня легко могла подставить земля, или я сделала бы слишком большой шаг и разбилась бы насмерть только из-за его беспокойства.

Он бы прожил остаток жизни с чувством вины, и кто знает, что бы с ним стало из-за этого.

– Понятно, – говорит он, все еще глядя на меня немного настороженно. Он чешет плечо большим пальцем. – Ну, мы вернемся завтра, чтобы установить перила.

Киваю, переплетая пальцы.

– Да, спасибо вам, – негромко отвечаю я.

Я буду горевать о том, что чуть не разрушила его жизнь, когда он уйдет, и хотя он кажется невероятно милым, я со всей уверенностью могу сказать, что он желает только одного – просто оказаться подальше отсюда. Но его доброта перебарывает. Или это настойчивая потребность убедиться в том, что он уйдет не с чувством вины.

– Может быть, вы хотите, чтобы я кому-нибудь позвонил?

Улыбаюсь и отрицательно трясу головой.

– Я знаю, это выглядело скверно, но, уверяю вас, я не собиралась прыгать.

Его плечи опускаются на пару сантиметров, а морщины на лице разглаживаются от облегчения.

– Это хорошо, – кивает он. Парень уже начинает поворачиваться, но потом останавливается. – О, вам там принесли розы.

Мое сердце замирает на целых пять секунд, прежде чем переходит на повышенную передачу и взлетает вверх по моему горлу.

– Что? Кто?

Он пожимает плечами.

– Я не знаю. Они уже были, когда мы вернулись с обеда. Я совсем про них забыл. Могу принести…

– Нет, все хорошо! – поспешно перебиваю я. Его челюсти смыкаются, и на его лице появляется еще одно странное выражение. Этот человек определенно считает меня сумасшедшей.

Он снова кивает с обеспокоенным взглядом, затем разворачивается и уходит назад по направлению к входу в поместье. Тяжело вздохнув, я жду, пока он не скроется из виду, и только после этого иду обратно.

Было бы странно идти сразу следом за ним, когда два человека, идущие в одном направлении, не заинтересованы в разговоре друг с другом.

У меня мурашки по коже.

Когда я подхожу к дому, сначала останавливаюсь, чтобы полюбоваться, как красиво выглядит новое черное крыльцо. Внешний вид дома тоже преобразился – все еще черный, но с новой обшивкой и свежей краской. Я оставила виноградные лозы, привела в порядок горгулий, и хотя камень обветрился и потрескался, это только добавило характера этому призрачному поместью. Похоже, мой вкус не более радужный и солнечный, чем у моих предшественников.

Затем мой взгляд останавливается на букете красных цветов, прислоненном к двери. Похоже, что их положил сюда кто-то из рабочих – скорее всего, они не хотели входить в дом без моего разрешения.

Окидываю взглядом участок. Солнечные лучи почти рассеялись, и в полутора метрах за линией деревьев я уже ничего не вижу. Если там кто-то есть, он может наблюдать за мной, а я и знать ничего не буду.

Чувствуя, что дело не терпит отлагательств, я собираю розы, бросаюсь внутрь и запираю дверь за собой. В букет оказывается аккуратно вложена одинокая черная карточка. Я различаю золотую каллиграфическую надпись в ней.

Мои глаза удивленно расширяются, я настороженно смотрю на записку. Это первое настоящее послание, которое я получаю от своего преследователя. Какая-то часть меня с тревогой ожидала этого, надеясь, что он объяснит мне, чего он от меня хочет.

Но теперь, когда оно здесь, я хочу порвать его на кусочки и жить в блаженном неведении.

К черту, я, вероятно, умру от сожаления и любопытства, если не прочту его.

Дрожащими руками вырываю карточку, разворачиваю ее и читаю:

«Мы скоро увидимся, маленькая мышка».

Ладно, я могла бы прожить и без этого.

В смысле, «маленькая мышка»? Очевидно, что это тот самый тип, который преследует меня, и у него, должно быть, потек чердак. Наверняка, так оно и есть.

В отвращении я достаю телефон из заднего кармана и звоню в полицию. Мне очень не хочется иметь с ними дело сегодня вечером, но об этом необходимо сообщить.

Я не настолько наивна, чтобы ожидать, что они спасут меня от тени, что привязалась ко мне, но будь я проклята, если после смерти я останусь нераскрытым делом.

В мою входную дверь мягко, но настойчиво стучат. Когда я слышу какой-либо шум в поместье, мое сердце почти инстинктивно пропускает несколько ударов.

Разумеется, это не идет на пользу моему здоровью. Может, мне стоит добавить в рацион хлопьев? Слышала, они полезны для сердца, верно?

Подхожу к окошку у двери и выглядываю через занавеску, чтобы посмотреть, кто там.

У меня вырывается стон. Я хотела бы почувствовать облегчение от того, что за моей дверью стоит не какой-то жуткий чувак с пистолетом в руках и рассуждающий о том, что если он не сможет заполучить меня, то никто не сможет. Правда, хотела бы.

Поэтому мне даже немного грустно от того, что это не настойчивая тень, готовая лишить меня жизни.

С тяжелым вздохом я распахиваю дверь и приветствую Сарину Рейли – мою мать. Ее светлые волосы убраны в пучок на затылке, тонкие губы накрашены розовой помадой, а глаза льдисто-голубого цвета.

Она вся такая чопорная и правильная, а я… я – нет. В то время как она держится с царственной грацией, у меня есть ужасная привычка сутулиться и сидеть с раздвинутыми ногами.

– Чем обязана, мама? – сухо спрашиваю я.

Она фыркает, не впечатлившись моим приемом.

– Здесь холодно. Разве ты не собираешься пригласить меня войти? – огрызается она, нетерпеливо взмахивая рукой, чтобы я отодвинулась.

Когда я неохотно отступаю в сторону, она протискивается мимо меня, оставляя за собой шлейф духов от Шанель. Морщусь от запаха.

Моя дорогая матушка оглядывает поместье, на ее худом лице отчетливо читается отвращение.

Она выросла в этом готическом доме, и мрачность интерьера, должно быть, отразилась на внутреннем состоянии ее сердца.

– У тебя появятся морщины, если ты продолжишь разглядывать дом так, – говорю я, закрывая дверь и проходя мимо нее.

Она бросает на меня сердитый взгляд, и ее каблуки цокают по шахматной плитке, пока она направляется к дивану. Камин зажжен и отбрасывает приглушенный свет, создавая уютную атмосферу. Скоро должен начаться дождь, и я очень надеюсь, что к тому времени она уйдет, и я смогу спокойно насладиться ночью с книгой под звуки грома.

Мама сидит на диване, изящно примостившись на самом краешке.

Если я ткну ее, она с него свалится.

– Всегда приятно, Аделин, – вздыхает она голосом высоким и властным, так, словно это еще один день ее бытия важного человека.

Этот вздох. Саундтрек всего моего детства. Он наполнен разочарованием и оправдавшимися ожиданиями одновременно. Думаю, я никогда не разочаровываю ее в ее предположениях, что разочарую ее.

– Зачем ты здесь? – спрашиваю я, сразу переходя к делу.

– Разве я не могу навестить свою дочь? – спрашивает она с ноткой горечи в голосе.

Мы с мамой никогда не были близки. Ей было горько от того, что мы с бабушкой были и я предпочитала проводить время с ней. Пока я росла, большую часть времени я проводила либо в спорах, либо у бабушки.

Вот я и затаила обиду: меня заставляли чувствовать, что я не имею права выбирать ее. Потому что если бы я так сделала, то была бы вознаграждена очередным подленьким замечанием, что я ем печенье, которое не могу себе позволить.

Она бы сказала, что моя задница станет слишком толстой, но она даже не подозревала, что именно этого я и добивалась.

По сей день эта женщина не понимает, почему она мне не нравится.

– Ты здесь, чтобы попытаться убедить меня, что я зря растрачиваю свою жизнь в этом старом доме? – спрашиваю я, плюхаясь в кресло-качалку у окна и закидывая ноги на табурет.

То самое, на которое открывается вид, когда подсматривают за мной или когда-то подсматривали за моей прабабушкой.

Сидя в этом кресле, я вспоминаю прошлую ночь, жуткую записку и допрос полицейского, состоящий всего из двух вопросов, прежде чем он сообщил, что зарегистрирует обращение и составит протокол.

Пустая трата времени, но, по крайней мере, полиция будет в курсе, что это было преступление, если меня найдут мертвой где-нибудь в канаве.

– Сегодня у меня день открытых дверей в городе. Я решила заехать и повидать тебя перед этим.

Вот как. Это все объясняет. Моя мама не стала бы добираться сюда целый час, только чтобы навестить меня и устроить чаепитие, разыгрывая добродетель. Она оказалась в городе, поэтому решила заодно зайти прочитать мне лекцию.

– Хочешь знать, почему поместье Парсонс следует снести, Аделин? – спрашивает она, в ее тоне сквозит снисходительность. Она говорит так, будто собирается меня поучать, и внезапно на меня накатывает настороженность.

– И почему? – тихо спрашиваю я.

– Потому что в этом доме умерло много людей.

– Ты про пятерых строителей во время пожара? – интересуюсь я, вспоминая историю, которую рассказывала мне бабушка в детстве о том, как поместье Парсонс загорелось и унесло пять жизней. Им тогда пришлось начисто сносить обугленный остов и начинать строительство заново. Но призраки тех людей все еще здесь – я просто уверена в этом.

– Да, но я имею в виду не только их.

Она пристально смотрит на меня, пока моя нерешительность растет. Я отворачиваюсь, чтобы взглянуть в окно рядом со мной, раздумывая, не попросить ли ее уйти прямо сейчас. Она собирается сказать мне что-то очень важное, и я не уверена, что хочу это слышать.

– Кого же еще? – спрашиваю я, не отрывая взгляда от маминого блестящего черного «лексуса», припаркованного на улице. Навороченный. Настолько, что выглядит даже насмешкой. Он так разительно отличается от этого старого дома, словно желает заявить: я лучше тебя.

Работа агента по недвижимости приносит хорошие деньги. Когда я только родилась, она собиралась быть матерью-домохозяйкой. Но учитывая, что со временем наши отношения испортились, эта идея перестала быть актуальной, и моя мать превратилась в одного из лучших продавцов в Вашингтоне.

Если честно, я горжусь ее достижениями. Но мне бы хотелось, чтобы она так же относилась и к моим.

– Твою прабабушку, Джиджи, – объявляет она, выдергивая меня из моих мыслей. Я резко оборачиваюсь к ней, шокированная. – Она не просто умерла в этом доме, Адди, она была убита здесь.

Я не смогла бы удержать свой рот закрытым, даже если бы попыталась. Я подскакиваю вверх, и кресло-качалка резко ударяется о стену позади меня.

– Неправда, – бросаю я. Моя мать – кто угодно, но не лгунья.

Бабушка часто рассказывала о Джиджи. Ее мать была ее кумиром. Но она абсолютно точно никогда не упоминала о том, что Джиджи убили. Я спросила о ее смерти лишь однажды, и бабушка сказала только, что та умерла слишком рано. После этого бабушка замкнулась и не захотела продолжать разговор.

В то время я была слишком маленькой, чтобы придать этому какое-то значение. Я просто решила, что она все еще скорбит, и оставила все как есть. Мне и в голову не приходило, что смерть Джиджи могла оказаться трагической.

Мама вздыхает.

– Вот почему у твоей бабушки всегда была эта странная… одержимость поместьем. Она была еще ребенком, когда это случилось. Ее отец, Джон, больше не желал иметь ничего общего с этим местом, но твоя бабушка закатила тогда самую грандиозную в мире истерику и вынудила его остаться в доме, где была убита его жена, – она смотрит на меня, разглядывая, как забавно вытянулось мое лицо от ее оскорбительного замечания. – Это слова моего дедушки, не мои. По крайней мере, насчет истерики. В любом случае, как только она стала достаточно взрослой, он оставил ей дом и уехал, а она, как ты уже знаешь, продолжила жить в поместье.

Я снова стою лицом к окну, и начинающийся ураган уже постукивает по стеклу. Через несколько минут это станет ливнем. Раскаты грома достигают крещендо, а затем основание дома сотрясает громкий треск.

Что как нельзя лучше соответствует моему настроению.

– Тебе есть что сказать? – настойчиво спрашивает моя мать, а ее глаза пытаются пробуравить дыру в моей голове.

Я беззвучно качаю головой, пытаясь подобрать ответ. Мой мозг оцепенел и не способен на связные мысли.

На слова.

В нем абсолютно нет слов, чтобы описать то полное неверие, которое я испытываю сейчас.

Она снова вздыхает, на этот раз мягче и… сочувствующе, что ли? Может, мама и не лгунья, но и сочувствием она никогда не отличалась.

– Мой отец никогда не чувствовал себя комфортно, воспитывая меня здесь, но твоя бабушка настаивала на этом. Она любила Джиджи и не могла оставить этот дом. Он проклят. Я не хочу, чтобы ты поступила так же – привязалась к дому только потому, что любила свою бабушку.

Я сильно закусываю нижнюю губу, когда очередной раскат грома разрывает атмосферу.

Неужели Джиджи убил ее поклонник? Человек, которого она называла гостем и который приходил в ее дом и делал неописуемые вещи. То, чего она старалась не хотеть но все равно совершала.

Это был он? Играл ли он с ней все это время, чувствуя ее растущее влечение к нему, невзирая на то, что он делал и как пользовался этим?

Это объяснение – единственное, что имеет смысл.

Я разворачиваюсь лицом к матери.

– Того, кто убил Джиджи, нашли?

Мама качает головой, ее губы сжимаются в тонкую линию, отчего розовая помада трескается. Эти трещины гораздо глубже, чем может скрыть ее помада. Она тоже была разбита, хотя я никогда и не могла понять, почему.

– Нет, убийца до сих пор неизвестен. Тогда достаточных доказательств не нашли, и в те времена все сходило с рук легче, чем сейчас, Адди. Кто-то думал, что это был мой дедушка, но я точно знаю, что он никогда бы этого не сделал. Он очень любил ее.

Нераскрыто. Моя прабабушка была убита в этом самом доме, и никто так и не поймал ее убийцу. Ужас падает в мой желудок, точно камень в озеро.

Я уверена, что уже знаю, кто ее убил, но не могу открыть рта и рассказать об этом, пока не получу окончательного тому подтверждения.

– Где именно она была убита? – спрашиваю я, мой голос звучит глухо.

– В ее спальне. Которая, как бы тревожно это ни звучало, стала потом спальней твоей бабушки, – она делает паузу, прежде чем пробормотать. – А теперь и твоей, я не сомневаюсь.

И она не ошибается. Я заняла старую бабушкину спальню, и хотя она была полностью отремонтирована, у кровати по-прежнему стоял старый сундук, а в углу – зеркало в полный рост с орнаментом. Вещи, которые достались мне от Джиджи.

Кровать я купила свою собственную. Но четыре стены, в которых произошло ужасное убийство, – это та комната, где я сплю по ночам.

Это леденяще и немного жутко. Но, к ужасу мамы, этого недостаточно, чтобы заставить меня переехать. Или даже сменить комнату. Если это и делает меня ненормальной, то я прекрасно вписываюсь в нашу семью.

Джиджи влюбилась в своего преследователя – того самого человека, который в конце концов, вероятно, и убил ее.

А теперь у меня есть свой собственный. Единственный плюс в том, что я не настолько глупа, чтобы влюбиться в него.

Мама встает – это знак, что она собирается уходить. Ее каблуки стучат по шахматной плитке, пока она медленно идет к выходу.

Напоследок она бросает на меня еще один взгляд.

– Надеюсь, ты примешь правильное решение и покинешь это место, Адди. Здесь… опасно.

Когда дверь мягко закрывается за ней, стаккато шагов затихает. Я смотрю, как ее машина исчезает на подъездной дорожке длиной в километр, оставляя меня в этом большом, проклятом доме одну.

Внезапно последние слова моего преследователя становятся гораздо более зловещими.

«Мы скоро увидимся, маленькая мышка».

25-е мая, 1944

Сегодня мой гость заговорил со мной.

В первый раз с тех пор, как он начал приходить. Я была абсолютно потрясена.

Его голос такой глубокий. Такой заманчивый.

Когда он говорил, мне хотелось, чтобы он не останавливался никогда.

Я спросила его, почему он продолжает приходить и смотреть на меня. Он признался в своей любви ко мне.

В его желании обладать мной. Я спросила его имя, и он ответил.

Роналдо. Любопытное имя, но оно ему подходит.

Он не остался со мной надолго. Но попросил о моем поцелуе. Я колебалась, но все же позволила ему сделать это.

Мне стыдно признавать это, но в тот момент я совершенно не думала о Джоне.

Все, о чем я могла думать, – это его губы на моих.

Я даже представить не могла, каково это.

Когда он поцеловал меня, я поднялась к звездам.

И мне кажется, что все еще не спустилась назад.

Глава 6

Тень

Треск, исходящий из маленького устройства, означает, что указания вот-вот поступят. Я разжимаю кулаки, беспокойство скручивает мои нервы в тугой узел.

– Пятеро в главной зоне, все вооружены. Еще три на шесть часов от них и четыре на двенадцать.

Я разминаю шею, наслаждаясь тем, как трещат мои кости. Напряжение спадает, и плечи расслабляются.

С двенадцатью справиться будет несложно, однако действовать придется быстро и незаметно. Снять охранников, окружающих этот ветхий склад, было куда проще.

Солнце давно село, и темнота обеспечивает достаточное прикрытие. Мне потребовались всего пара секунд, чтобы отыскать место в тени, с которого открывается идеальный обзор для снайперского выстрела.

Их ошибка заключалась в том, что при обнаружении незваных гостей они полагались на свое ограниченное зрение. Моя способность оставаться незамеченным и стала причиной их смерти.

Им следовало бы носить очки ночного видения, как у меня.

Может быть, тогда я смог бы немного поразвлечься.

Облизываю губы, на языке появляется острый вкус предвкушения.

– Будь осторожен, Зед, – говорит моя правая рука, Джей. Его хакерские навыки почти так же хороши, как мои, и это только потому, что его учителем был я.

Я основал целую организацию, занимающуюся исключительно противодействием торговле людьми. А начинал как хакер, раскрывающий правду о нашем коррумпированном правительстве. Потом, когда я лучше понял их истинную природу – порочность их болезни, это переросло в личную расправу над каждым из этих больных ублюдков, начиная с самых низов.

Для того, чтобы королева стала уязвимой и слабой, необходимо уничтожить всех рабочих пчел в улье.

Но быть хакером и наемником одновременно я не могу; что мне действительно нравится делать, так это самому всаживать пули в их головы.

Поэтому я пересоздал свою организацию «Зед» с нуля, навербовав в команду хакеров, чтобы те помогали наемникам выполнять их работу: вступать в бои, ликвидировать цели и безопасно вывозить жертв. Своих наемников я дислоцировал в местах с высоким уровнем торговли людьми, и к каждому такому месту прикреплена его собственная команда хакеров. Теперь «Зед» разрослась настолько, что подобные команды есть в каждом штате, а также и за пределами страны.

Джей – единственное ухо, которое мне требуется; его мастерство эквивалентно тому, что могли бы сделать лишь три хакера вместе. И он единственный, кому я могу доверить свою жизнь.

Я не признаю сантиментов Джея.

Мне на хрен не нужна удача. Только мастерство и терпение. И того и другого у меня в избытке.

Подкрадываясь к двери, я плотно прижимаюсь всем телом к стене, меня невозможно обнаружить.

Когда я добираюсь до двери, то слышу тихий щелчок отпираемого замка.

Это Джей.

Несмотря на ветхость здания, оно оснащено новейшими технологиями, где только можно.

Лидеры группировки хотят создать этому месту видимость старости и заброшенности, чтобы оставаться незамеченными. Но еще сарай должен быть и совершенно неприступным для любителей заброшек и граффитистов.

– Все чисто. Системы отрублены на ближайшие десять секунд, так что входи.

Я быстро поворачиваю ручку и проскальзываю внутрь, приоткрыв дверь ровно настолько, чтобы протиснуться в нее. Металлическая дверь за мной бесшумно закрывается.

Старое здание внутри представляет собой преимущественно открытое пространство. Я вошел через заднюю дверь, которая ведет в тускло освещенный коридор. Впереди и слева открывается вид на площадку, где раньше были установлены станки; когда-то здесь был завод по производству резины.

Именно тут и держат девочек.

До моих ушей доносятся приглушенные звуки – это плач и стенания страдающих девочек. Мое зрение заволакивает обжигающая белая ярость, но я не теряю самообладания и не бросаюсь прямиком к ним.

Никто не в состоянии исполнять эту чертову работу и оставаться равнодушным, иначе этих девочек никто и не стал бы спасать.

Но это трудно. Эти ублюдки пробуждают во мне все самое худшее.

– Перекрыл камеры. У тебя час до сброса системы, прежде чем меня выбросит из нее, – сообщает Джей.

Но мне нужно всего десять минут.

Оставаясь в тени, я пробираюсь по коридору и выглядываю из-за угла. На площади примерно в сто квадратных метров разбросаны узкие койки. У каждой из них металлический шест, закрепленный в земле. И к каждому такому столбу металлическим ошейником прикована девочка, это не дает им возможности отойти от своих лежанок ни на метр.

Я сжимаю кулаки до онемения и вытаскиваю из кармана джинсов пистолет.

Если они заметят, что кто-то лежит, остальные незамедлительно откроют огонь, а потому мне нужно действовать быстро и осторожно.

Проявят ли они небрежность к девочкам, сложно сказать. Эти люди понимают, чем рискуют, если их лидеры узнают, что была убита девственница. Это значит, что из чьих-то карманов вынут деньги, а его голову насадят на кол, чтобы преподать урок остальным.

Но некоторых из этих парней куда больше заботит их собственная шкура, даже если это означает, что они получат по шапке.

Как и сказал Джей, передо мной трое; они стоят на страже – совершенно не догадываясь о моем присутствии.

Тупые ублюдки.

Я никогда не пойму, как люди могут не ощущать опасность, когда она держит их прямо за задницу.

Это дерьмо поражает меня.

В один быстрый бросок я расправляюсь со всеми тремя. Их тела падают, и несколько девочек вскакивают с мест. Кто-то плачет и прижимается к земле, но есть и те, кто хранит гробовое молчание. Для маленькой девочки нормальной реакцией был бы вопль, но эти уже привыкли к смерти.

Пятеро мужчин в яме с девочками синхронно поворачивают головы, их лица в считанные секунды меняют выражение от удивления до настороженности и ярости. Они моментально хватаются за оружие.

Меня все еще не видно за стеной, за которой я притаился. Двое из них открывают огонь, и я вынужден отступить. Одна из пуль проносится через угол стены, прямо у моего лица. Когда вокруг меня свистят еще пули, в глаза мне летит бетонная крошка. Я хриплю и протираю глаза.

В тот момент, когда я снова готов к бою, из-за угла выбегает мужчина. Он умирает еще до того, как замечает меня, прямо между его бровей красуется аккуратное маленькое отверстие.

Все равно он был уродливым ублюдком. Мир прекрасно обойдется и без него.

Прежде чем его тело успевает опрокинуться навзничь, я хватаю его за воротник рубашки и подтаскиваю к себе. Морщась от неприятного запаха изо рта – этой гниющей дыры на его лице, я выхожу в коридор, пользуясь мертвецом как щитом от летящих пуль, которые все еще мне мешают.

В труп, которым я прикрываюсь, вонзаются несколько пуль, я же в это время делаю всего два выстрела. На пол падают еще двое, и я возвращаюсь за угол, отталкивая окровавленное тело, которое теперь полностью изрешечено пулями.

Его голова ударяется о бетонный пол с тошнотворным стуком.

Я прикрывался им всего пять секунд, но мне все равно повезло. Это работает не так, как в кино. Пули с легкостью проходят сквозь тела. Входят и выходят. Только для того, чтобы снова войти – уже в мое тело.

Я предпочитаю не прятаться за щитом из других людей, если только меня не вынуждают это делать, и то лишь на несколько секунд.

На складе поднимается целый хор голосов: испуганные вопли девочек, панические возгласы людей, команды «убить puta[4]» и возмущенные требования заткнуться в сторону девочек.

Осталось шестеро, и я чувствую, как их накрывает паника.

– Выходи с поднятыми руками, оружие на пол, или я начну убивать этих сучек! – кричит один из них, и его голос расходится эхом в огромном помещении.

Я вздыхаю, расправляю плечи и делаю то, что он говорит. Бросаю пистолет на пол и выхожу с поднятыми руками. Перед девочками, заслоняя их от шальных пуль, стоят шестеро парней. Знание, что они делают это только для того, чтобы не повредить товар, а не ради того, чтобы не причинять им боль, обжигает мне грудь.

– Да ладно, веселье же только начинается, – восклицаю я, растягивая губы в ухмылке.

– Заткнись! – шипит один. Это мексиканец с бритой головой, татуировками, покрывающими его с головы до ног, и в одежде, которая выглядит так, будто ее не стирали несколько недель.

И посмотрите-ка – на лбу у него огромный шрам.

Черт возьми. Выглядит так, будто кто-то взял нож для хлеба и просто пропилил ему голову.

Это, должно быть, и есть старина Фернандо. Как раз тот, кого я искал.

Глаза Фернандо выпучены от страха, а судя по трубкам с крэком, валяющимся на столе позади него, я могу предположить, что большинство из них под кайфом.

Что не очень хорошо.

Когда они под кайфом от вещества, которое циркулирует по их измученным венам, они становятся нервными.

А таких шаловливых пальчиков на спусковых крючках у меня шесть.

– Кто тебя послал? – кричит Фернандо, придавая своему вопросу больший вес взмахом пистолета.

– Я сам себя послал, – сухо отвечаю я.

Почему все всегда думают, что я работаю на кого-то другого? Я не работаю ни на кого, кроме себя.

Мужик поднимает пистолет над моей головой и стреляет, пытаясь припугнуть меня.

Видите?

Нервный.

Я не вздрагиваю. Вместо этого я улучаю минутку и пытаюсь получше рассмотреть то, что меня окружает. Слева от меня стол, заваленный оружием, пепельницами, пустыми банками из-под пива и курительными трубками.

Отлично.

– Не заставляй меня спрашивать снова, cabrón[5], – предупреждает мужик, его палец поглаживает спусковой крючок.

– Ты Фернандо? – спрашиваю я, оставаясь неподвижным, как лед. Его брови удивленно вскидываются, и я вижу, как в его глазах проскальзывает паранойя.

Он не очень-то будет полезен, как я и надеялся. Слишком много жужжит.

– Откуда тебе это известно, а? Ты за мной следишь?

Я улыбаюсь, обнажая все свои зубы.

– Это то, что мне удается лучше всего, как-никак. Слышал, ты здесь главный. Заправляешь шоу и все такое.

Он меняется в лице. Засранец испытывает нечто вроде гордости, я просто это знаю. Будто он делает что-то хорошее для мира, хотя все, что он делает, – это кошмарит сотни маленьких мальчиков и девочек.

– Я надеялся, что ты сможешь помочь мне, чувак.

– Да? – покровительственно спрашивает он. – Ты так думаешь? Думаешь, ты мне указ, чувак?

Он делает еще один выстрел, на этот раз ближе ко мне. Слишком близко для того, чтобы чувствовать себя комфортно. Достаточно, чтобы ощутить тепло пули. Я все еще не вздрагиваю, и это, как ничто другое, злит его все больше.

Я вздыхаю. В его нынешнем состоянии он для меня бесполезен. Придется просто похитить его задницу и подождать, пока его не отпустит.

Беглый взгляд доказывает, что у меня есть около двух секунд, прежде чем остальные откроют огонь, независимо от того, что я скажу.

И две секунды – это все, что мне нужно, чтобы сунуть руку в карман толстовки и выстрелить сквозь ткань, уложив одного из типов слева от меня.

Эффект неожиданности оставляет мне небольшой запас времени, чтобы успеть перевернуть стол и перекатиться за него.

Пепельницы бьются, а оружие летит со стола и разряжается. Все это сопровождается испуганными воплями девочек.

Проклятье. Если пуля срикошетит и пролетит хоть в сантиметре от них, я точно дам себя прирезать.

Криков боли не слышно, а потому я выдыхаю. С облегчением, но я все равно на себя зол.

Толстый деревянный стол сразу же прошивает очередь из пуль. К счастью для меня, большинство в нем и увязает.

Открывать ответный огонь слишком опасно. Мне и мизинец не высунуть без того, чтобы его не отстрелили, а стрелять вслепую и подвергать этих девчонок еще большей опасности я не хочу. Я никогда не стреляю, если не уверен, что попаду.

Единственное, что мне остается, это ждать.

Чтобы опустошить свои обоймы им не требуется много времени.

Слышу шорох одежды и невнятные проклятия, когда они начинают перезаряжаться.

Застрелить оставшихся четверых, без Фернандо, занимает у меня еще меньше времени, чем предыдущих. Его я приберегу на потом.

Пули прошивают их мозги с такой скоростью, что тела падают одновременно.

– Видишь это? – спрашиваю я вслух, заранее зная, что Джей наблюдает за происходящим через камеры.

– Черт, тебе понадобилось всего восемь минут, – охает Джей в мой наушник.

– С тебя пятьсот баксов, ублюдок, – самодовольно отвечаю я. Из его рта летит поток ругательств, но я отключаю связь.

Фернандо изрыгает свою собственную цветистую тираду, пытаясь достать другой пистолет. Я стреляю ему в колено, и разъяренный человек тут же падает. Склад оглашают вопли боли и ярости, и если бы я был не в курсе, то решил бы, что маленькая девочка здесь он.

Нет, девчонки на этом складе гораздо круче, чем он мог бы надеяться когда-нибудь стать. Он просто плаксивая сучка, оказавшаяся в мужском теле.

Выпрямляюсь и подхожу к Фернандо, наслаждаясь тем, как он сжимает колено, а кровь из раны пузырится на полу. Он смотрит на меня, его лицо красное и полное жажды убийства.

Я игнорирую его взгляд, вместо этого изучая многочисленные кровавые пятна на цементном полу. Мне не хочется, чтобы девочкам пришлось ступать прямо по ним.

– Джей, пусть Руби проложит путь для девочек.

Руби – это одна из членов команды, прибывшая сюда с четким указанием позаботиться о жертвах и переправить их в безопасное место. Она просто рыжая бестия, но когда она оказывается рядом с женщинами или детьми, которых мы спасаем, то превращается в сахарную вату.

– Путь?

– Да, не хочу, чтобы на их ноги попала хоть капля крови.

На складе около пятидесяти девочек, и все они глубоко травмированы и сломлены. И если от меня что-то зависит, то им больше никогда не придется смывать кровь со своих тел.

Одна из девочек встает на ноги, на ее лице появляется свирепое выражение. Ей не больше пятнадцати лет, но похищение педофильской группировкой значительно прибавляет возраст любому.

– Вы и нас собираетесь убить? – громко спрашивает она.

Ее грязные каштановые волосы спутаны вокруг лица. Она грязная – они все грязные.

Их тела в грязи и крови.

Эта выглядит самой старшей из них, и, судя по ее защитной позе, она объявила себя матерью группы.

Все присутствующие здесь девочки были похищены в течение последних шести дней. Шести дней невыразимых пыток и издевательств, которые останутся с ними до конца их жизней. Шести дней, в которые их подвергали сексуальным домогательствам, избивали и растлевали грязные мужчины. Их не подвергали дефлорации, но это не значит, что изверги не нашли других способов получить удовольствие.

Мы с Джеем наблюдали за этим местом в течение последних двенадцати часов, устанавливая личности и девочек, и преступников. Каждая пролетевшая секунда казалась нам вечностью, ведь они в этот момент переживали нечто ужасное.

Прежде чем явиться сюда, в то время как Джей продолжал наблюдение, я позволил себе пять часов поспать – этого достаточно, чтобы сохранить остроту ума. Я должен находиться в наилучшей форме, если хочу вытащить их живыми.

– Я здесь, чтобы вернуть вас домой, – отвечаю я, запихивая пистолет в ботинок.

Она, как и несколько других девчонок, смотрит на меня настороженно.

Никто из них не собирается мне доверять.

И я могу это понять.

Я с головы до ног в шрамах, мои глаза разного цвета – оба довольно жуткие – и я немаленький парень. Не говоря уже о том, что я только что убил кучу людей у них на глазах.

– Подкрепление прибыло, – сообщает Джей, как раз перед тем, как до меня доносится звук открываемой задней двери и на склад вбегают еще несколько человек.

– Дружище, да здесь кровавая баня. Бедные девочки! Как тебе не стыдно, Зед.

От звука голоса Руби я вздрагиваю. Меня не заставит вздрогнуть пуля, выпущенная в паре сантиметров от моей головы, но Руби… Боже, помоги мне.

– Этого нельзя было избежать, Руби. Я…

– Не хочу больше слышать ни слова. Если бы твоя матушка была здесь, она бы тебе задницу надрала.

Я ворчу себе под нос, но ничего не отвечаю, давая ей возможность заняться девочками и продолжить честить меня. Руби была близкой подругой моей матери и любит напоминать мне и остальным членам команды, как она подтирала мне задницу, когда я был маленьким.

Если бы я имел возможность прикончить этих торговцев людьми без свидетелей, то я бы, конечно, так и сделал, и меня бесит то, что я усугубил травму этих девчонок. Но когда у тебя склад, полный вооруженных людей, то вызывать их к себе в офис по одному так, будто это увольнение с работы, не получится. Их нужно убирать быстро, там же, где они и стоят. В противном случае можно допустить ошибку, и тогда есть вероятность, что пострадают заложники.

Это было необходимо для освобождения жертв.

Двое остальных, пришедших с Руби, Майкл и Стив, занимаются телами. Майкл тащит сопротивляющегося Фернандо наружу, мимоходом перебрасывая мне ключи от цепей девочек. Руби уже отыскала второй комплект на одном из трупов и в данный момент освобождает пленниц.

Я подхожу к мамочке-наседке группы и снимаю с нее ошейник, и моя рука почти дрожит от ярости, что мне приходится снимать гребаный ошейник с шеи маленькой девочки. На ее горле раны и большой синяк, однако я не позволяю ей заметить ярость, кипящую во мне. Она молча смотрит на меня, в ее красивых светло-карих глазах борются подозрение и неуверенная надежда.

Ее глаза напоминают мне мою маленькую мышку, и в моей груди вспыхивает что-то оберегающее.

– Как тебя зовут, малыш? – спрашиваю я, не сводя с нее глаз. Вероятно, она ожидает, что мой настороженный взгляд отправится в путешествие по просторам ее тела, но подобного дерьма она от меня не дождется.

– Сицилия, – отвечает она.

Я поднимаю бровь.

– Твои родители оттуда? – спрашиваю я, обращая внимание на ее загорелую кожу, проглядывающую под грязью на лице.

Она неуверенно кивает.

– Ма и па родились там, но не смогли вернуться туда с тех пор, как стали подростками. Они говорят, что назвали меня в честь острова, потому что, хотя они и тоскуют по дому, я – единственный дом, который им нужен.

Киваю, изучая ее лицо. От ее правого глаза расцветает фиолетовый цвет, и во мне вспыхивает еще одна искра гнева.

– Готова снова подарить им дом?

Она делает паузу, а затем на ее лице появляется робкая улыбка.

– Да, – шепчет она.

Ее глаза застилают слезы, но я не показываю ей, что заметил. Я уверен, что она не оценит этого.

– Тогда пойдем, малыш.

Эта маленькая девочка вернется домой, и, хотя ей предстоит еще долгий путь, она излечится.

Мы следим за всеми девочками, которых вытаскиваем, чтобы они не пропали снова. Если это уже случилось однажды, то всегда может повториться.

Когда мы выходим из здания, она прижимается ко мне. Краем глаза я замечаю, как девочка наступает в кровь. Я останавливаюсь, указывая на нее, но глядя на Руби.

– Руби! Я что сказал? Ни капли крови на девочках.

Руби вздрагивает, мы меняемся ролями, и она со стыдом бросается к нам.

– О, прости меня, зайка, давай я тебя вытру, – воркует она рядом с девочкой, на ноге которой не просто гребаная капелька. – Смотри под ноги, хорошо?

Я отворачиваюсь, удовлетворенный тем, что больше она этого не допустит.

Помогаю Сицилии пройти через эту бойню, не сводя одного глаза с ее ног и с мест, куда она наступает. Когда она приходит в себя, я веду ее к фургону, на котором ее благополучно доставят в больницу. Там ее родных оповестят.

Насвистываю какую-то мелодию, позволяя своей команде позаботиться об остальном, и направляюсь к своему «мустангу», притаившемуся на стоянке через дорогу. Мне не терпится убраться отсюда.

Моя охота еще не закончена. Теперь я должен поиграть с моей маленькой мышкой.

Глава 7

Манипулятор

– Тебе нужно валить из этого дома, – заключает Дайя, глядя на меня со страхом и тревогой в своих шалфейных глазах.

Я только что рассказала ей о вчерашнем мамином визите – и по выражению ее лица могу сказать, что она очень и очень за меня боится.

– Мне нужно закончить рукопись, – возражаю я, а сама все время думаю о том, в какую огромную сюжетную дыру я попала. Кажется, уже совершенно неважно, сколько раз я жму на пресловутую аварийную кнопку, – я не могу заставить себя что-то выдать, и все. Сегодня вечером мне придется достать доску и стикеры, чтобы наметить сюжет, и, может быть, тогда я смогу понять, как разрешить эту проблему раз и навсегда.

Иногда мне хочется просто сделать свои книги проще и оставить все как есть, но тогда я лишусь своих читателей.

Дайя фыркает, качая головой.

– Тогда будь готова. У нас намечается девичник.

Мои мысли возвращаются к ней, а доска и стикеры исчезают. Но я не спорю. Я независимый автор, а значит, публикуюсь тогда, когда готова. Я почти не ставлю себе сроков, потому что ограничения подавляют мои творческие порывы. Писать, когда я слишком сильно волнуюсь, что не успею закончить книгу к определенному времени, я не могу. И какими бы замечательными ни были мои читатели, дедлайны есть всегда.

Дайя, разумеется, знает об этом и теперь пользуется этим знанием как оружием.

Дерьмо.

Застонав, я позволяю ей взлететь по лестнице и войти в мою спальню, мои глаза сразу же находят зеркало и сундук – кажется, они теперь всегда так делают после того, как я узнала, что здесь когда-то произошло.

Эти два предмета теперь словно сигнальные маяки в этой комнате, они бросаются мне в глаза, будто шепча: «я знаю, кто убил ее».

Неважно, что я обновила их черное покрытие. Они по-прежнему те же самые.

Стены и пол здесь теперь из гладкого черного камня, с белым потолком и большим белым ковром, чтобы сделать комнату светлее. Кроме того, я установила в полах систему отопления. Потому что вставать посреди ночи, чтобы пописать, и наступать ногами на ледяной пол было слишком жестоким и необычным для меня наказанием.

А еще я решила, что мне так нравятся бра в коридоре, что я хочу повесить парочку и в своей комнате. Они художественно расположились на стене, к которой прислонена спинка моей кровати, и освещают массивное, великолепное произведение искусства, изображающее женщину.

У двери находится моя любимая часть – балкон. Двойные черные двери выходят на террасу, с которой открывается вид на утес. Когда ты оказываешься перед таким прекрасным зрелищем, оно заставляет тебя ощутить себя маленьким и незначительным.

Сейчас весь дом уже обновлен, хоть я и сохранила большую часть оригинального стиля. Бра, шахматные полы, камин из черного камня, черные шкафы – всего не перечислить. Самое главное, я оставила красное бархатное кресло-качалку Джиджи.

Я живу в викторианском готическом доме мечты.

– Мы сделаем тебя сексуальной и подберем тебе аппетитного парня, которого ты сможешь забрать к себе домой сегодня вечером. А если объявится твой маньяк, то он может заодно и убить его.

Я закатываю глаза.

– Дайя, в наше время трудно отыскать мужчину, который умеет просто нормально трахаться. Думаешь, я найду того, кто убьет в мою честь? Это очень мило.

– Ты никогда не можешь знать наверняка, крошка. Случались куда более безумные вещи.

Басы, льющиеся через динамики, отзываются вибрацией во всем моем теле. Мою задницу обтягивают черные драные джинсы, а красная майка с глубоким вырезом демонстрирует мое внушительное декольте и мелкие блестящие бисеринки пота меж грудей.

Здесь чертовски жарко, словно в мешке Аида, и алкоголь, бурлящий в моих венах, не улучшает ситуацию.

Вот уже целый час мы с Дайей держимся рядом друг с другом и танцуем. Мы ненадолго расходимся, чтобы пофлиртовать с какими-нибудь парнями, но я быстро устаю от их лапающих рук и возвращаюсь к своей лучшей подруге.

Внезапно в мою спину упирается кто-то большой, его руки скользят по моей талии и прижимают к себе. Я чувствую запах мяты и виски прежде, чем ощущаю на своем ухе его дыхание.

– Ты красивая, – шепчет он, и теперь, когда он ближе, его мятная жвачка прямо-таки обжигает мой нос. Я морщусь и поворачиваю голову, чтобы взглянуть на высокого привлекательного парня, склонившегося надо мной.

У него светло-русые волосы, красивые голубые глаза и убийственная улыбка.

Как раз в моем вкусе.

Я улыбаюсь.

– Ой, спасибо, – мило отвечаю я. Социальные взаимодействия практически вгоняют меня в спячку, но флиртовать я всегда умела. Жаль, что не могу делать так в большинстве остальных случаев.

Мужчины обладают уникальной способностью портить мне настроение каждый раз, когда я приближаюсь к ним на расстояние меньше трех метров.

– Пойдем со мной наверх, – кричит он сквозь музыку. Его голос ни в коем случае не агрессивный, однако это и не вопрос. Это требование, которое не оставляет места для споров.

И мне это нравится.

Я поднимаю бровь.

– А если я не пойду? – спрашиваю я.

Его улыбка становится шире.

– Ты будешь жалеть об этом всю оставшуюся жизнь.

Моя вторая бровь поднимается к своей сестре-близнецу.

– Да что ты, – скромно отвечаю я. – Какие это у тебя планы на меня, о которых я буду жалеть всю оставшуюся жизнь?

– Те, после которых ты окажешься голой и удовлетворенной в моей постели.

– Сучка, да пошли уже, – вклинивается Дайя. Я поворачиваю к ней голову, но ощущаю, как глаза мужчины задерживаются на моем лице Его взгляд ласкает мою щеку, словно перо, пробегающее по коже.

Дайя стоит перед нами, нетерпеливо помахивая рукой в сторону лестницы, ведущей на второй этаж. Должно быть, она подслушала, и ей ни капельки не стыдно.

Когда мы оба поворачиваемся к ней, она хмыкает и закатывает глаза.

– Мы все поняли, что вы друг другу нравитесь. А она никуда не ходит без меня. Так что пошли уже, – машет она руками, подгоняя нас.

Парень смеется и пользуется возможностью, предоставленной моей дражайшей подругой. Схватив меня за руку, он ведет меня к черной металлической лестнице в глубине клуба.

Но не раньше, чем я бросаю на Дайю укоризненный взгляд. Она милостиво смеется в ответ.

Вход наверх только для VIP-клиентов. Лестница ведет нас на балкон, с которого открывается вид на весь клуб. Здесь пьют богатые и важные люди, которые смотрят на тех, кто внизу, как на кучку букашек, попавших в ловушку научного эксперимента.

Здесь наверху темнее, воздух плотнее, и в атмосфере ощущается вибрация, которая заставляет все мои инстинкты самосохранения вспыхнуть красным цветом. Идти сюда – все равно что совать голову в осиное гнездо. И эти ублюдки не прекратят жалить тебя, пока не устанут или пока ты не умрешь.

В черной кожаной кабинке в форме полумесяца сидят четверо мужчин. По центру – черный мраморный стол, на котором стоят бокалы с янтарной жидкостью и хрустальные пепельницы. Здесь нет ни малейшего намека на цвет, и декор напоминает мне поместье Парсонс.

Один из парней смотрит на нас обеих хищным и расчетливым взглядом. И он жутко похож на мужчину, который держит мою руку в своей. Те же светлые волосы и голубые глаза, хотя этот кажется моложе и немного злее.

Остальные трое не менее красивы, у всех один и тот же темный и опасный типаж. Один выглядит европейцем – с белокурыми волосами, светлой бледной кожей и резкими угловатыми чертами лица. Его прищуренные льдисто-голубые глаза смотрят на Дайю, в то время как ее взгляд скользит по тесной, уютной кабинке. Он уже жадно изучает все изгибы и впадины ее тела. Мои инстинкты снова взывают ко мне, подсказывая выколоть этому человеку глаза и сбросить его с балкона.

Оставшиеся двое парней – близнецы с загорелой кожей, темными волосами и глазами и телами убийц. Их костюмы едва скрывают мускулы, грозящие вот-вот разорвать дорогую ткань по швам.

Длинные волосы одного из близнецов собраны в пучок, а пальцы украшены несколькими кольцами, в то время как второй подстрижен почти налысо, и в носу у него кольцо с бриллиантом.

Все четверо легко могут разрушить мою жизнь. И я не знаю, решусь ли я остановить их.

– Значит, ты все-таки отрастил яйца и подошел к ней, – говорит блондин, дьявольски ухмыляясь. Он единственный из четверых, кто не пялится на нас во все глаза. Честно говоря, он выглядит так, будто ему гораздо интереснее есть на ужин младенцев.

Вокруг него темная аура. Могу предположить, что тревожная атмосфера здесь царит именно из-за него. Его энергия разрастается и множится, пока не создается ощущение, что ты в ловушке в этой комнате, полной черного дыма.

– Потише, Коннор, – произносит парень подле меня, его голос низкий и предупреждающий.

Я чуть не закатываю глаза. Он действительно похож на Коннора. Парня из студенческого братства, который болтается без дела и тайком подсовывает свой телефон под юбки девчонок, чтобы сделать фото.

– Извините за его грубое поведение, дамы, – говорит мой новый друг, однако в глазах его нет улыбки. – Это мой брат, Коннор. Близнецы – Лэндон и Люк. А это Макс.

Он указывает на всех поочередно. Лэндон – с пучком, Люк – с кольцом в носу. Я перевожу взгляд на своего собеседника с ожидающе поднятой бровью.

– А тебя как зовут?

– Я Арчибальд Талаверра Третий. Зови меня Арч.

– Звучит претенциозно, – отвечаю я, улыбаясь тому факту, что он назвал мне свое полное имя.

Кто вообще так представляется незнакомому человеку? Арчибальд Талаверра Третий. Зовите меня просто Ваше Королевское Высочество.

Его брат, Коннор, смеется, похоже, соглашаясь со мной.

Арч открывает рот, но я перебиваю его.

– Я Адди. А это Дайя, – представляю я, указывая на свою лучшую подругу. Она улыбается, но взгляд у нее острый и оценивающий. Она слишком внимательна и умна, чтобы влипать в неприятности. Такое чаще случается со мной.

– Приятно познакомиться, дамы, – бормочет Макс, его внимание все еще приковано к Дайе. На самом деле, близнецы тоже практически не сводят с нее глаз с того момента, как она вошла в кабинку.

Каждая частичка меня хочет встать прямо перед ней и оградить ее от любопытных диких глаз. Но Дайя может справиться сама, поэтому я остаюсь на месте. Готовая броситься в атаку, если понадобится.

– Присаживайтесь, пожалуйста, – приглашает Арч.

В кабинке еще много места, но мы вдвоем решаем сесть с краю, ближе к Максу.

Мой телефон пикает, как только моя задница опускается на мягкую кожу. Заметив, что Дайя сразу же втянулась в разговор с Максом, а Арч наполняет стакан дорогим бурбоном, я украдкой просматриваю сообщение.

Оно от неизвестного: «Тайком встречаешься со всякими мужчинами, маленькая мышка? Если я увижу его руки на тебе, к утру они окажутся в твоем почтовом ящике».

Мое сердце замирает в груди. Впервые он действительно общается со мной, если не считать ту зловещую записку.

Я поднимаю глаза к балкону. Отсюда нас никто не может увидеть. Мы слишком далеко от перил. Но, тем не менее, кто-то явно наблюдает за мной.

Но как?

И как, черт возьми, он узнал мой номер? Ладно, это был глупый вопрос. Ради всего святого, он же чертов маньяк. Разумеется, у него есть мой номер.

Арч подходит ко мне и протягивает выпивку, на его лице улыбка. Он думает, что у него сегодня будет секс.

В обычной ситуации, возможно, так оно и случилось бы. Но похоже, что вместо этого мне придется спасать его жизнь и уносить от него ноги.

Проходит час, и с каждой минутой я нервничаю все больше. Я не получала новых сообщений, но предыдущее все еще в моей голове. Я боюсь, что мой мозг лопнет от напряжения.

Руки Арча однозначно касаются меня. Одна из них сейчас лежит на моем бедре, в опасной близости от середины. Я смотрю на звезду, вытатуированную на его большом пальце, и в голове возникают образы того, как я держу ее – отрезанную от тела.

И все же позволяю ему касаться меня, хотя и не должна. И поскольку мне не следует этого делать, я не могу перестать смотреть на них, представляя их окровавленными и отрубленными у запястья. Лежащими в моем почтовом ящике.

У меня даже нет почтового ящика.

Мой дом слишком далеко от дороги, поэтому почту просто оставляют на ступеньке перед домом.

Разве преследователь не знает об этом?

Что за дерьмовая маленькая тень.

– Тебе весело? – спрашивает меня Арч, толкая плечом. Я рассеянно киваю, продолжая терзать закушенную губу.

Мне нужно бежать. Я должна сказать этому парню, чтобы он убрал от меня свои руки, если только он не хочет, чтобы они оказались отрезаны от его тела и оставлены в моем несуществующем почтовом ящике.

– Ты напряжена, – тихо замечает Арч. Я откашливаюсь и открываю рот, но меня останавливает очередное жужжание из заднего кармана.

Я чувствую, что бледнею. Арч озабоченно вскидывает брови, и это напоминает мне о том бедняге, которого я чуть не довела до сердечного приступа на краю обрыва.

Он опускает голову на звук вибрации.

– Ты в порядке? – спрашивает он, и его голос, кажется, становится еще тише.

Я все больше устаю от этих обеспокоенных взглядов, но все же они ощущаются как спасательные круги. Как будто, если со мной что-то случится, люди, заметившие мое странное поведение, смогут это подтвердить.

У Арча возьмет интервью репортер новостей и тот расскажет, как меня напугало текстовое сообщение. Историю строителя, который чинил мое крыльцо, передадут в эфир и ее будут обсуждать неделями. О девушке, которая стояла на краю обрыва и, казалось, собиралась прыгнуть, а потом чуть не сорвалась.

Все это расскажет о том, что у меня был преследователь. И что полиция отмахнулась от меня, когда я заявила о розах, которые он оставлял в моем доме. Но для следующей девушки, которую будут преследовать, это ничего не изменит.

Это никогда ничего не меняет.

В конце концов я превращусь в частичку статистики и так и останусь ею. Красивой девушкой, которую преследовал какой-то сумасшедший. И никто не потрудился помочь, пока не стало слишком поздно.

– Я в порядке, – выдавливаю я из себя сквозь натянутую улыбку. Она кажется деревянной и неискренней, но, тем не менее, это срабатывает. Лицо Арча расслабляется, и беспокойство исчезает.

Или, скорее, он просто пропускает это мимо ушей, потому что на самом деле ему все равно.

– Хочешь уйти? – шепчет он, и его голос теперь полон обещаний и намерений. Его нижняя губа прячется за белыми зубами, и это действие говорит само за себя.

Слово «нет» крутится на кончике моего языка, словно маленькая балерина, неуверенно танцующая на краю, в опасной близости от того, чтобы сорваться вниз и сломать себе лодыжку. Потому что если я скажу «нет» этому мужчине, то проведу остаток своей ночи – неделю, а возможно, и больше – сожалея об этом.

Ненавидя себя за то, что позволила какому-то уроду управлять моей жизнью и лишить меня приятного времяпрепровождения с восхитительным мужчиной.

Он красив, его окружает ореол тьмы, манящей и аппетитной, как шоколадный торт. Есть надежда, что ночь с ним я завершу будучи полностью удовлетворенной.

А что, если это перерастет в нечто большее? Что, если я скажу «нет» чему-то прекрасному? Это лишь надежды и грезы маленькой девочки, но я все равно не могу не думать о них.

Он выглядит как мужчина, с которым я могла бы остепениться, достаточно опасный при этом, чтобы продолжать будоражить меня.

– Да, – наконец-то тихо произношу я. – Но только когда удостоверюсь, что Дайя благополучно вернулась домой.

Губы Арча медленно расплываются в улыбке. Довольной улыбке.

– Я прослежу за этим.

7-е июля, 1944

Роналдо нравится дразнить меня.

Он пришел спустя час, как я отправила Серафину в школу, и сказал мне сесть в мое кресло в столовой.

Я исполнила его пожелание с радостью.

Его пальцы бегали по моей коже, но когда я обратилась к нему, он не ответил.

Он расстегнул мою блузу, обнажая грудь. Потом снял мои брюки, и я осталась в одном белье.

Увидев в моих глазах вожделение, он улыбнулся.

Он все еще отказывает мне. Он никогда не касается меня, когда я хочу его.

Когда я нуждаюсь в нем.

Его пальцы дразнят меня. А затем он уходит.

И все мои силы уходят на то, чтобы не начать умолять его вернуться.

Когда-нибудь я не смогу сдерживать себя.

Глава 8

Манипулятор

Дайя увозит Люка к себе, а я везу Арча в поместье. Он предлагал поехать к нему, но в собственном доме я чувствую себя безопаснее – больше контролирую ситуацию.

Оглядываясь назад, я понимаю, что мне не стоило везти его в дом, стоящий на обрыве, окруженный лесом и удаленный от цивилизации. Что еще хуже, где-то рядом скрывается маньяк, который любит взламывать двери и бродить по дому.

Боже, как это было глупо.

Мой дом отнюдь не безопасное место, но заставить себя пойти к нему я не смогла. Не люблю находиться с незнакомцами в незнакомых местах. Словно я могу попасть в дом, из которого больше никогда не выйду. Это заставляет чувствовать себя намного более уязвимой, несмотря на то, что прямо сейчас я нахожусь, наверное, в самом незащищенном положении, в котором только могла бы быть.

– У тебя красивый дом, – говорит Арч, окидывая взглядом мои гостиную и кухню.

Я заменила обои на более современные – такие же черные с пейсли, избавилась от трагических золотых штор, повесив красные, а диваны теперь из красной кожи.

Но его взгляд постоянно возвращается к черным деревянным ступеням, как будто он знает, что они ведут в мою спальню.

Однако у меня другие планы.

– Это еще не самое лучшее, – поддразниваю я, хватая его за руку и увлекая за собой по коридору в свою самую любимую комнату в поместье Парсонс.

В солнечную комнату.

Я редко в ней бываю. Здесь мы с бабушкой вместе проводили большую часть времени. Мне больно заходить сюда, все еще чувствую здесь ее присутствие.

Глубоко вдохнув, распахиваю двойные двери и делаю шаг внутрь.

Эта комната – одна большая стеклянная коробка. Потолок, стены, все вокруг нас – сплошное громадное окно. И это самое лучшее место в мире. Отсюда открывается вид на край утеса, за которым под лунным светом блестит вода.

Но самое примечательное находится прямо над нами. От вида звездного неба захватывает дух. Здесь нет светового загрязнения: в ночном небе сверкают и переливаются на черном фоне бриллианты.

Арч медленно поворачивает голову, рассматривая открывшееся перед ним зрелище. Затем он откидывает голову назад и смотрит на небо с открытым ртом.

Полагаю, это один из немногих моментов, когда этот человек выглядит непривлекательно. Но для меня это самый притягательный момент за весь вечер.

Он не заботится о том, чтобы контролировать свое лицо и движения, не пытается следовать отработанному сценарию. Сейчас он просто мужчина, который благоговеет перед окружающей его красотой.

– Черт, – бормочет он наконец, его голос звучит проникновенно от удивления. Он снова поворачивает голову ко мне, и его глаза округляются от восторга.

Голубые луны в этих глазах мерцают от эмоций, которые я не могу угадать. И только когда маска снова опускается на его лицо, я понимаю, что он выглядел грустным. Меланхоличным.

И я хочу знать почему, но по тому, как нагреваются его глаза, словно конфорка на плите, я понимаю, что возможность упущена.

– У тебя тут нечто особенное, – тихо произносит он, придвигаясь ко мне. Звезды давно потускнели, и единственное, от чего он не может отвести взгляд, – это я.

– Так и есть, – выдыхаю я, наблюдая за его приближением с затаенным вниманием.

В затылке у меня что-то щелкает – инстинктивное чувство, напоминающее мне, что я нахожусь в стеклянном ящике, за которым, возможно, притаилась наблюдающая тень. При этом у него имеется полный обзор происходящего.

Часть меня даже не возражает, если он там. Хочу доказать этому ненормальному, что я ему не принадлежу.

Единственный человек, который может претендовать на мое тело, – это тот, кому я позволяю это сама. И я позволю рукам Арча касаться меня. Рукам, которые обследуют каждый миллиметр моей кожи. А затем – его рту. Я позволю его языку лизать мою киску, пока не насыщусь этим, прямо перед тем, как он будет трахать меня и я не перестану помнить свое имя.

Я позволю ему, потому что я разрешила.

Арч возвышается надо мной, прижимаясь своим телом к моему. Мое дыхание сбивается, когда меня охватывает тепло, его рука плотно обхватывает мою талию и прижимает меня к нему.

Мне нравится, как он прижимается ко мне. Мягкость моего тела, прижимающегося к его твердым ребрам, – это… приятно. Это хорошо.

Какое-то мгновение Арч внимательно всматривается в мои глаза. А потом наклоняет голову и нежно перехватывает мои губы.

Я вздыхаю, его мягкий рот ритмично двигается на моем, подобно воде у подножия скалы, колышущейся на камнях.

Я стону, желая большего, и углубляю поцелуй, раздвигая его губы, чтобы сунуть язык внутрь его рта.

Он рычит, и его сдержанность ослабевает. Его вторая рука забирается в мои волосы, наклоняя голову, чтобы он мог погрузить свой язык в мой рот глубже, искусно исследуя его и почти не контролируя.

Я встаю на носочки, еще сильнее вжимаясь в него. Вздрагиваю от ощущения его твердого члена, впивающегося в мой живот, а его размер только усиливает мое желание.

Он немаленький. И это действительно то, что мне нужно сегодня вечером. Что-то, что ослепит меня наслаждением и оставит задыхающейся и удовлетворенной.

Его язык борется с моим, проводит по нему и облизывает, а его зубы впиваются в мои губы. Еще один стон вырывается на свободу, подпрыгивая в его рту, пока он сам не отвечает стоном.

Рука в моих волосах напрягается, отстраняясь от моего рта, давая его губам свободу прочертить дорожку по моей челюсти и спуститься к стыку между моей шеей и плечом.

Я задыхаюсь, когда чувствую, как его зубы царапают мою плоть – небольшое предупреждение перед тем, как он сожмет их. От острого удовольствия я закрываю глаза, и у меня вырывается протяжный стон.

– Черт, – выругивается он, облизывая мою шею с диким стоном. – У тебя такой сексуальный голос.

Мои веки трепещут, когда я поддаюсь удовольствию, которое вытягивают из меня его язык и зубы.

Его руки опускаются ниже, пока я не чувствую, как он решительно дергает мои джинсы. Секундой позже расстегивается пуговица, а за ней и молния на джинсах.

– Твоя киска уже намокла для меня, Адди? – спрашивает Арч с низким рычанием, чуть жестковато покусывая мою шею. Это больно, и я не могу не поморщиться от боли. Его язык ласкает след от укуса, успокаивая жжение.

– Да, – шепчу я, когда удовольствие начинает брать верх над болью.

Его рука скользит по моим джинсам и стрингам, пальцы опускаются ниже, пока кончик среднего пальца не погружается внутрь меня. Он издает низкий, глубокий рык, когда чувствует, насколько я была честна.

– Черт, детка, да. Дай мне послушать, как ты поешь.

А затем в меня погружаются сразу два пальца, изогнувшись, чтобы попасть в ту самую точку. У меня темнеет в глазах, и единственным моим ответом становится вскрик удовольствия. Это единственное, на что я сейчас способна.

Я инстинктивно кручу бедрами, вжимаясь в его руку. Он вынимает пальцы до самых кончиков, а затем снова вводит их в меня. И снова он трахает меня своими пальцами, а я только и могу держаться, впиваясь ногтями в его пиджак.

Из моего горла вырываются длинные, хрипловатые стоны, я пою для него так, как он и просил.

– Ты так сладко стонешь, – шепчет он мне на ухо. За его словами следует резкий укус.

Его ладонь сильно надавливает на мой клитор. Его умелые пальцы поднимают меня все выше, оргазм уже закручивается в моем животе. А затем он делает одно точное нажатие, и мои колени дрожат от удовольствия.

– О, – стону я, мое дыхание неровное и сбивчивое.

– Ты красиво поешь, когда кончаешь, Адди? – спрашивает он томным шепотом.

Кажется, я киваю, но не могу быть уверена, потому что через несколько секунд моя голова откидывается назад, когда разрядка достигает крайней точки.

– Дай мне послушать, – уговаривает он.

Его пальцы выскальзывают, а когда они погружаются обратно, к ним присоединяется третий палец. Мои глаза закатываются, и я погружаюсь в бездну.

Я вскрикиваю, и когда изнутри меня поглощает бездонное наслаждение, мой вскрик срывается с высоты. Я бесстыдно бьюсь о его руку, подгоняемая бесконечными волнами.

– Такая красивая птичка, – шепчет он удовлетворенно.

Задыхаясь, я приподнимаюсь на носочки и прижимаюсь ртом к его рту. Я не насытилась. Он одобрительно хмыкает и раздвигает мои губы языком. Затем его рука поднимается вверх и разрывает поцелуй, проводя пальцем по моей нижней губе, распаляя мое возбуждение.

– Ты устроила такой беспорядок на моей руке, Адди. Было бы невежливо не убрать за собой.

Я смотрю ему прямо в глаза, пока мой язык высовывается и скользит кончиком по его пальцу. Он лукаво улыбается, приглашая меня открыть рот пошире.

В тот момент, когда его палец погружается внутрь, меня охватывает леденящее чувство. Будто волны, в которых я дрейфовала, рассердились и бросили мое тело на неумолимую скалу.

Мой рот замирает, и я перевожу взгляд за его плечо. Здесь темно, если не считать лунного света и яркого неба над нами, но у меня ощущение, будто я нахожусь в комнате, залитой огнями стадиона.

Какое-то движение прямо напротив переворачивает мое сердце и посылает его вглубь моего желудка.

Он там.

Я не вижу его и даже не могу разглядеть его силуэта. Но знаю, что он там. Чувствую его присутствие.

Заметив перемену во мне, Арч отстраняется, тяжело дыша и глядя на меня так, словно не может решить, хочет ли он спросить, в порядке ли я, или просто продолжить начатое.

– Что-то не так? – спрашивает он, обхватывая мою руку за бицепс в попытке привлечь внимание.

– Нет, – поспешно отвечаю я, притягивая его ближе. – Давай поднимемся наверх в мою комнату.

Я больше не чувствую себя достаточно дерзкой, чтобы трахаться с мужчиной на глазах у сумасшедшего. Кайф от моей разрядки полностью развеял мою самоуверенность.

Но я слишком упряма, чтобы остановиться. Я хочу Арча. Просто мне не нужны вуайеристы, пока я с ним.

– Ты не хочешь, чтобы твою киску лизали под звездами? – недоверчиво спрашивает он, глядя на меня так, будто у меня выросла вторая голова.

– Хочу, но… – я прерываюсь, когда меня отвлекает еще одно движение.

Арч делает шаг вперед, прижимаясь ко мне и возвращая мое внимание к себе. Мне приходится поднять голову, чтобы разглядеть его как следует, и это зрелище я не забуду никогда.

– Я думаю, тебе стоит раздеться и показать мне свое сексуальное маленькое тело. А потом я хочу, чтобы ты легла, раздвинула ноги и позволила мне убрать все, что ты тут натворила.

У меня вырывается совершенно неловкий писк. Звук, который немедленно вызывает ухмылку на его лице, и к моим щекам приливает кровь, на мгновение заставив меня позабыть о жути.

Очень ловко, дурачок.

Я делаю шаг назад, тепло скользит по моему телу, пока я провожу руками по бокам и просовываю оба больших пальца за пояс джинс.

Я как раз собираюсь спустить их, и тут наступившую тишину нарушает громкий удар, заставивший мое сердце улететь к горлу. Я испуганно вскрикиваю и чувствую, что слишком близка к тому, чтобы обмочить штаны от этого разъяренного стука.

Арч вскидывает голову в сторону звука, явно также испугавшись.

– Ожидаешь компанию? – спрашивает Арч слегка задушенным тоном.

Мое собственное неровное дыхание становится еще более учащенным, когда я отвечаю:

– Нет.

Это чертово дежавю! И хотя на этот раз я прекрасно это предвидела, я невероятно близка к тому, чтобы затопать ногами, как ребенок. В отличие от ситуации с Грейсоном, сейчас я действительно наслаждалась.

Арч бросается в коридор и спускается к входной двери, а я бегу за ним по пятам. Я на ходу застегиваю пуговицы и молнию на джинсах и уже понимаю, что для меня эта ночь закончилась.

Коридор ведет прямо в фойе, справа от лестницы. Остановившись перед дверью, он разворачивается ко мне и хватает меня за руку.

– Останься в коридоре. Кто бы это ни был, я не хочу, чтобы он тебя увидел.

Он колеблется, на его лице появляется странное выражение. Прежде чем я успеваю его разгадать, он снова начинает говорить, его голос звучит напряженно.

– Если все пойдет наперекосяк, звони в полицию.

Я не в состоянии выстроить ни одного связного предложения в ответ, паника лишает меня рассудка.

Мне нужно было ему рассказать, что меня преследует маньяк и что мне показалось, будто я что-то видела в окне, когда мы были в стеклянной комнате, но все произошло так быстро, и теперь он фактически сам подвергает себя опасности.

Ситуация возбуждает меня так же сильно, как и пугает. Если я переживу эту ночь, мне стоит обратиться в психиатрическую больницу.

Потому что моя тень в ярости. Прямо как тогда, когда здесь был Грейсон, и я понятия не имею, насколько опасен этот парень, но он может явиться сюда и убить нас обоих.

Особенно теперь, когда он видел, как другой мужчина заставил меня кончить той самой рукой, которую он угрожал отрезать и положить в мой почтовый ящик.

Я прячу лицо в руках, и меня захлестывает моментальное сожаление, заполняющее мое тело, как водопад – озеро. Меня распирает от него, потому что если преследователь настолько безумен, как он говорит, то, возможно, сейчас из-за меня погибнет человек. Или по меньшей мере будет жестоко изуродован.

Я слышу скрип открываемой двери и поднимаю голову.

– Выходи, ублюдок. Я знаю, что ты там, – громко угрожает Арч.

Выглянув из-за угла, вижу, как Арч выходит на улицу. Но перед этим он достает пистолет. Мои глаза расширяются, рот открывается, и я задаюсь вопросом, кого, черт возьми, я впустила в свой дом. Он закрывает за собой дверь, и звук щелчка двери эхом отдается у меня в голове.

Похоже, я ошиблась и действительно встретила человека, готового за меня убить. Насчет траха присяжные еще не определились, но если его прелюдия является хоть каким-то свидетельством, думаю, что и в этом плане он бы преуспел. Сейчас я как никогда хочу прибить этого гада сама.

Я наконец-то нашла мужчину, способного удовлетворить меня, а этот мудак все портит.

Бог? Я знаю, что мы не всегда соглашаемся во мнениях относительно моего жизненного выбора, но, пожалуйста, не дай этому бедняге умереть из-за меня. Я брошу пить. На этот раз я серьезно.

И еще я молюсь, чтобы Арч оказался метким стрелком. Если я выйду и найду этого чудилу с пулей в черепе, я не стану оплакивать его смерть.

Следующие несколько минут я вообще ничего не слышу. Это трудно, когда сердце стучит в ушах, но выстрел ни с чем не перепутаешь.

Черт, я не выдерживаю этого напряжения. Не в силах больше ждать, бросаюсь к окошку рядом с дверью и выглядываю наружу.

Машина Арча все еще стоит на моей подъездной дорожке, но больше я не вижу ничего. Ни тел. Ничего.

Помянув своего самого нелюбимого персонажа в данный момент, я медленно открываю дверь, прислушиваясь, не слышно ли борьбы или еще каких-нибудь тревожных звуков.

Меня встречает лишь стрекот сверчков, я открываю дверь шире и выхожу.

Хруст чего-то под ногой обращает мое тело в камень.

Я закрываю глаза, на языке вертится очередная молитва. Если я наступила на какую-то часть тела… о боже, я сойду с ума.

Сделав несколько кратких вдохов, я убираю ногу и смотрю вниз.

Роза, лепестки которой осыпались с моей подошвы.

– Ох, черт, – бормочу я, наклоняясь, чтобы поднять цветок.

Шипы обрезаны, не давая ей меня уколоть, но это неважно – конкретно эта роза причиняет мне боль.

С ее лепестков на мой ботинок капает свежая кровь. Арч пропал, и все, что от него осталось, – это окровавленная роза.

Вытащив телефон из заднего кармана, я нажимаю на разблокировку, чтобы позвонить в полицию, мои руки дрожат. Экран загорается, и в этот момент я вижу еще одно сообщение – то, которое пришло еще в клубе и которое я упорно проигнорировала.

«Не вини себя, детка. Я не угрожаю понапрасну, так что сочти это за урок».

Мир передо мной озаряют красные и синие огни, и от их мигания мне становится плохо. В моем желудке поселяется ужас, пока полицейские с собаками обыскивают окрестности.

Офицер конфисковал розу, однако мои руки запятнаны кровью – в прямом и переносном смыслах. Я тру пальцы друг о друга, наблюдая, как засохшая кровь отслаивается от моей кожи.

На глаза наворачиваются слезы, но я быстро стираю их.

Я убила человека.

Я привела его сюда, зная, что здесь скрывается кто-то очень опасный, и все равно сделала это.

А теперь его нет в живых.

– Аделин? Мне нужно задать тебе несколько вопросов, – говорит шериф Уолтерс, подходя к ступенькам крыльца, на которых я в данный момент сижу.

Я знаю его с детства. Он ходил в школу вместе с моей мамой, и они были хорошими друзьями. Время от времени она приглашала его на ужин. Он всегда был добрым. Тихий и немногословный, всегда выглядящий более заинтересованным в том, чтобы выслушать собеседника, нежели высказаться самому.

Это высокий, крепкий мужчина, ростом не менее двух метров. Думаю, его семья происходит от какого-то рода великанов, потому что его отец и братья такие же пугающе крупные. Раньше шерифом был его отец, а до него – его дед. Я практически уверена, что пара его братьев тоже полицейские.

Одна большая семья гигантских копов. Как раз то, что и нужно миру, ведь так?

Щеки шерифа Уолтерса покрыты щетиной, а его карие глаза смотрят устало и настороженно.

Я уже ввела в курс дела офицера, который меня опрашивал, но когда я сказала, что пропал человек и мне прислали окровавленную розу, он был гораздо более озабочен тем, чтобы организовать поисковую группу.

Учитывая, что дом окружает густой лес, скорее всего, этот человек вел Арча пешком, пока ему не удалось запихнуть его в машину и уехать.

Я шмыгаю, вытираю нос и киваю головой.

– Да, конечно.

– Можешь назвать мне имя человека, который был с тобой здесь сегодня вечером?

– Арчибальд Талаверра, – автоматически отвечаю я. Похоже, претенциозность Арча окупилась, когда он назвал мне свое полное имя. Я почти улыбаюсь, хотя это совсем не смешно.

Шериф молчит. Я перевожу взгляд на него и замечаю, что его кустистые черные брови высоко подняты на лоб.

– Талаверра, да? Этот человек, возможно, оказал тебе услугу, – последнюю часть он бормочет практически неразборчиво.

– Что, простите? – взвизгиваю я, округляя глаза.

Шериф вздыхает и проводит рукой по своим густым темным волосам. В молодости, я уверена, он был привлекательным мужчиной. Но сейчас в его волосах проглядывает серебро, а по краям глаз и рта пролегают морщины. Он выглядит постаревшим и потрепанным, и с годами я наблюдаю, как его глаза становятся все более тусклыми.

– Талаверра – известные преступники, – сообщает он мне.

Мои глаза округляются, и в этот момент я осознаю, что моя мать просто ужасно меня воспитала. В последнее время мои поступки в лучшем случае выглядят сомнительно.

Мне предстоит долгий и тяжелый разговор с Дьяволицей наверху. Думаю, она пытается меня прикончить. И я начинаю задумываться, не стоит ли мне просто позволить ей завершить начатое.

– Что за преступники?

Шериф Уолтерс кривит свои потрескавшиеся губы в сторону, похоже, обдумывая, что он собирается сказать.

– Еще ничего не было доказано. Достаточных доказательств никогда не находится. Но в основном они торгуют кокаином. Предположительно, – добавляет он в конце, искоса глядя на меня. – Что я могу сказать точно, так это то, что бывшая жена Арчибальда несколько раз обвиняла его в домашнем насилии. Разумеется, он выходил сухим из воды. Но он известен как очень жестокий человек.

Я отворачиваю голову и закрываю лицо руками.

Шериф Уолтерс неловко похлопывает меня по спине, полагая, что я плачу. Но мои глаза сухи, как пустыня Сахара. Я слишком зла, чтобы плакать. Зла, что была настолько глупа, что привела домой незнакомого мужчину.

Зла, что этого человека убили. Человека, который оказался связан с такой опасной фамилией.

– Его семья будет преследовать меня?

– Нет, – категорично заявляет он. – Список врагов этой семьи длиной в километр. Они не станут беспокоиться о какой-то случайной девушке. Они могут присмотреться к тебе, но когда они ничего не найдут, то станут искать того, кому они насолили.

Я киваю головой, слегка успокоенная этими словами.

– Если они не узнают о розе.

Мое сердце падает, словно камень в колодец. Я поднимаю голову и смотрю на него, пытаясь уловить смысл его слов.

– Эта роза была чем-то личным, Аделин. Знаешь, что она означает?

– Я… что меня преследует кто-то. Я уже несколько раз сообщала о том, что мой дом взламывают, а эти розы появляются везде, куда бы я ни пошла.

Шериф сдвигает брови.

– Я заглянул в твое личное дело. Там нет никаких сообщений о преследованиях.

Мой позвоночник выпрямляется, поскольку меня пронзает шок.

– Что вы имеете в виду? – спрашиваю я злобным и пронзительным голосом. – Я сделала несколько!

– Успокойся, – говорит шериф Уолтерс, разводя руки в соответствующем жесте. – Я посмотрю еще раз, когда вернусь в участок. Ты можешь рассказать мне сейчас, что происходит?

Заставляя свое сердце притормозить, я излагаю все, что тут происходило. О стаканах алкоголя, выпитых, пока я была дома одна. О розах. О записке со зловещей угрозой.

Шериф Уолтерс напряженно слушает, достает блокнот и делает заметки по мере того, как я говорю. Когда я заканчиваю, я чувствую себя еще более измотанной, чем была раньше.

– Я займусь этим. Но, Аделин, ты же понимаешь, что если Талаверра прознают, что у тебя есть преследователь, то они могут возложить вину на тебя?

Я отшатываюсь назад, совершенно обескураженная тем фактом, что о том, что мне может угрожать преступный клан, меня предупреждает полицейский. Однако он никогда не был человеком, склонным приукрашивать или скрывать правду. Мой отец иногда интересовался у него подробностями некоторых дел, и шериф всегда рассказывал ему все, что мог.

Несколько раз мама даже срывалась на них из-за столь неприятных разговоров за обеденным столом, да еще и при ребенке. Шериф Уолтерс извинялся, но раскаивающимся никогда не выглядел.

– Я сделаю все, что в моих силах, чтобы этого не допустить, – уверяет он.

Почему-то от этого мне ничуть не легче.

Вздохнув, я отворачиваюсь и смотрю в гущу деревьев – туда, где мерцают красные и синие огни, порождая настоящую дискотеку теней.

Я киваю, принимая хотя бы такую поддержку. Этот человек ни черта не сможет сделать, чтобы остановить преступника, когда тот появится у меня на пороге.

Будь то хоть преступный клан, хоть гребаный маньяк.

10-е сентября, 1944

Я не видела Роналдо три дня.

Три дня я гадала, где он. Со мной словно что-то случилось. Мысли в моей голове непрестанно кружились.

Мы с Джоном поругались. Он сказал, что я изменилась. Что я больше не та женщина, в которую он был влюблен. Я отдалилась.

Когда он хочет заняться любовью, мне это неинтересно.

Мне стало казаться, что наш брак неправильный и грязный.

Я чувствую, будто обманываю кого-то, но это не о моем муже. Я словно обманываю своего гостя.

Я мало что смогла сказать, чтобы заверить своего мужа в том, что все еще люблю его, кроме этих трех слов.

Они стали казаться пустыми, когда я произношу их вслух.

Судя по его глазам, Джону они тоже теперь кажутся пустыми.

Я теряю своего мужа. Медленно, но верно.

И мне стыдно признавать это, но я нисколько не сожалею.

Глава 9

Тень

В своей жизни я совершал убийства. Хладнокровные убийства. Множества людей, за чьими личинами прятался дьявол. И я совершал их по разным причинам. Из-за того, что они изнасиловали ребенка, лишили жизни невинного или разрушили жизнь того, кто этого не заслуживал.

Но мне еще никогда не приходилось убивать кого-то из ревности.

Думаю, все когда-нибудь случается в первый раз.

Арчибальд Талаверра касался губами моей девочки и запустил руки в ее трусики. Он трогал ее. Трахал своими пальцами. Говорил ей грязные словечки, от которых на ее щеках вспыхивал прелестный румянец.

И в то самое мгновение я решил, что сегодняшнюю ночь он не переживет.

Когда я увидел их вместе, мне потребовалась вся моя выдержка, чтобы не ворваться в этот клуб и не вытащить оттуда ее задницу.

Ведь на мою девушку претендовал не просто другой мужчина, а Арчибальд Талаверра – гребаный психопат.

Самый настоящий.

Он избивал свою бывшую жену до полусмерти и превратил ее жизнь в сущий ад, пока она наконец не решила развестись.

Женщина до сих пор находится в психиатрической больнице, где проходит лечение от тяжелого посттравматического синдрома. Он буквально сломал ее. И пока она коротает дни, пытаясь оправиться от насилия, он проводит ночи в клубах, выбирая себе новую женщину, которую отвезет домой, чтобы трахнуть.

Насколько я слышал, трахается он тоже так себе. Его грубые игрища никоим образом не приносят удовольствия, после них женщины уходят с окровавленными носами и разбитыми губами.

Этот мудак заслуживает смерти. И я счастлив удостоиться этой гребаной чести.

В грандиозной структуре всего происходящего преступления этого человека и его семьи – лишь жалкие крохи. Его семья занимается мелким промыслом и мнит себя мафией Сиэтла. Но они – лишь муравьи по сравнению с динозаврами, разгуливающими по этому городу.

Я не трогал их, потому что есть рыба покрупнее, чем ничтожные правонарушители, возомнившие себя повелителями преступного мира. Их угроза обществу мизерна по сравнению с теми, кого я выслеживаю и убиваю, и пока они всего лишь торговали порошком, они не попадали в поле моего зрения.

До сего момента, то есть.

Не дать Адди открыть рот и рассказать копам, что у нее есть преследователь, не получится, конечно. Неважно, что я уничтожил все записи о ее обращениях в полицейских отчетах.

Но если Талаверра прознают об этом, они убьют Адди. Неважно, что у их клана есть и другие враги. Они проработают все вероятности, когда узнают, что наследник империи Талаверра был убит.

Так что сегодня вечером я избавлю Сиэтл от всех этих мелких вредителей, чтобы потом снова сосредоточиться на более важных вещах – сделать Аделин своей и устранять педофильские организации.

Я разминаю шею, бросаюсь к входной двери и изо всех сил бью кулаком по дереву. Выплескиваю на дверь весь свой гнев, не обращая внимания на то, что дерево под моим кулаком трескается. Прямо как в ту ночь, когда здесь был тот мудак с крошечным членом. Выбежал из дома голый, в одном носке, громко проклиная Адди.

К моему облегчению, Адди сама его выгнала. Это была единственная причина, по которой я не стал его убивать. Однако это вовсе не значит, что я не отрезал ему язык за все те слова, которыми он ее обзывал.

Она еще не знает об этом, поскольку я прогнал его из города и запретил даже связываться с ней.

Я снова ныряю в тень за крыльцом.

Я знаю тип Арчи. Он выскочит на улицу, словно эдакий спаситель попавшей в беду девушки. Готовый сразиться с большим злым волком, будто он сам не дряхлая старушка, которую вот-вот съедят.

На самом деле, он просто бешеный лис, выдающий себя за волка. Его укус больно ранит, но с укусом настоящего хищника не сравнится.

Арчи распахивает дверь, держа в руках пистолет.

– Выходи, ублюдок. Я знаю, что ты там.

Давай поймай меня, Арчи.

Он колеблется на пороге, ощущая опасность, скрывающуюся в тени.

Но проходит несколько мгновений, и он, пытаясь заслужить вагину, выбегает за дверь и спускается по ступенькам крыльца. Он поворачивает голову, и его глаза широко распахиваются, когда он замечает мое лицо с зажатой в зубах красной розой.

Обнажаю зубы в диком оскале, от которого даже у дьявола пробежал бы холодок. Прежде чем он успевает среагировать, я бросаюсь вперед, хватаю его за руку и выкручиваю ее. Притягиваю его к себе, и моя рука зажимает ему рот.

Взмахнув ножом, я дважды вонзаю его ему в живот. Туда, где его жизненно важные органы не будут задеты. Он хрипит под моей рукой, шок лишает его возможности сопротивляться.

Прежде чем до него дойдет суть происходящего и он поднимет шум, я отталкиваю его от себя и наношу сильный удар по затылку.

Все произошло в течение десяти секунд, он не успел и пикнуть.

До того, как он успевает упасть лицом в холодную грязную землю, моя рука ловко подхватывает его за ворот пиджака. Холодного и истекающего кровью.

Мне нужно зашить его раны, пока он не потерял ее слишком много.

Но перед этим я вынимаю изо рта розу и макаю ее лепестки в пунцовую кровь, сочащуюся из него.

Нельзя допустить, чтобы моя маленькая мышка подумала, что можно избежать последствий того, что она позволила другому мужчине касаться принадлежащего мне. Скоро она удостоверится, что я не угрожаю просто так.

Я на секунду прислоняю его тело к крыльцу, а сам поднимаюсь и оставляю у порога розу. Я слишком зол, чтобы делать что-нибудь еще.

А потом подхватываю его тело и отправляюсь в недолгий путь через лес, где ждет мой «мустанг». Когда сюда доберутся копы, будет слишком поздно.

Кровавый след выведет их на следы шин, и они, возможно, смогут даже определить марку и модель машины по отпечаткам протектора, но после этого улики иссякнут. Они зайдут в тупик достаточно скоро.

Полицейские будут без понятия, в каком направлении копать. А семья Арчи решит, что это были их враги.

И они не ошибутся. Просто они не смогут догадаться, кто именно из их врагов, пока я не поднесу нож к их глоткам.

– Отпусти меня на хрен, ты, гребаный урод. Думаешь, со мной можно шутить? Ты хоть знаешь, кто я такой и кто моя семья?

Его рот будет запечатан скобами через две секунды, если он продолжит в том же духе, это точно. Я сообщаю ему об этом, и в ответ он разражается гиеноподобным смехом.

Я оборачиваюсь и бью этого ублюдка по губам, не переставая следить за дорогой.

За этим следуют цветистые выражения, но они не ярче крови, льющейся вместе с ними.

Красавчик теперь не такой уж и красивый.

И когда мы доберемся, ему будет гораздо хуже. Он касался своими ртом и руками моей девочки, а за такие глупые оплошности всегда приходится расплачиваться.

Он очнулся примерно через пять минут после того, как мы тронулись. С туго перевязанными ранами с помощью двух полос ткани, оторванных от его рубашки. И связанный по руками и ногам – без малейшего шанса выскользнуть.

Я слишком много практиковался в этом.

Он разевает свой рот с момента пробуждения, и это выводит меня из себя. Он разбрасывается пустыми угрозами, словно пулями, но вместо этого они превращаются в пыль на ветру. Ни одна из них не производит впечатления. Более того, они даже не долетают до меня.

В убийственную ярость меня приводит упоминание об Адди.

– Ну же, мужик. Ты так переживаешь из-за какой-то задницы? Может, ее голосок и создан для порно, а киска тугая, но, черт, можно же найти и других сучек. Я перетрахал таких уйму.

То, что должно было стать и так довольно медленной смертью, теперь станет самой медленной смертью с момента зарождения человечества.

То, что он говорил о моей девушке в такой отвратительной манере, само по себе плохо, но он намекнул на то, что Адди не особенная.

Она первая и единственная в своем роде, и другой такой никогда не будет.

Я сворачиваю на подъездную дорожку, ведущую к моему складу. Это небольшое строение, где когда-то раньше изготавливали камеры для какой-то дерьмовой компании, вышедшей в тираж менее, чем за пять лет.

Здание заложили, и я приобрел его по дешевке. А затем потратил сотни тысяч долларов на то, чтобы превратить его в неприступную крепость.

Я переоборудовал основной этаж в жилое помещение с самой совершенной системой безопасности. Ни один муравей не сможет пробраться в это здание без моего ведома.

Второй этаж – мое рабочее пространство. Здесь десятки компьютеров и самые нелегальные технологии, позволяющие мне заниматься всем тем, чем я занимаюсь. А в подвале я занимаюсь остальным – то есть привожу туда педофилов, чтобы пытать и убивать их, когда у них есть нужная мне информация.

Я построил подземный гараж, который ведет прямиком в подвал. Дотащить пару двухметровых амбалов к столу отсюда легче.

Я здоровяк, но мой хребет гнется так же, как и у других людей. Я же все еще человек, черт побери.

Закрыв за собой дверь гаража, заглушаю мотор и разворачиваюсь.

Вздыхаю от зрелища перед собой. Обычно, когда я похищаю людей, я готовлюсь лучше. Они отправляются в багажник, и беспокоиться о том, что я испачкаю салон, мне не нужно. Но сегодня я торопился и просто бросил его на заднее сидение.

Кровь теперь повсюду, и мне придется дополнительно заплатить моей команде уборщиков, чтобы вывести эти пятна. Любой бы стал задавать вопросы, увидев это.

Однако мои уборщики получают достаточно, чтобы не спрашивать то, за что их могут пришить.

– Мы можем сделать это по-простому или пойти тяжелым путем. Я могу снова вырубить твою задницу, или ты можешь побыть хорошенькой маленькой сучкой и не дергаться.

Его окровавленный рот складывается в неприличное слово, и не нужно быть гением, чтобы понять какое. Я наношу удар ему в нос, прежде чем он успевает произнести первый слог.

Хруст кости под моим кулаком ощущается почти как оргазм. Когда я отдергиваю руку, из его разбитого носа хлещет кровь. Он сплевывает, и из его рта на мой пол вылетает зуб.

Я только за это засуну ногу ему в задницу.

Я выхожу, огибаю машину и распахиваю дверь.

Он начинает сопротивляться, но, когда я хватаю его за воротник и выволакиваю наружу, слова становятся невнятными. Со связанными конечностями он чувствует каждый удар и каждый толчок, пока я тащу его тело от машины к столу.

Он извивается, словно червяк на крючке, и по паническому выражению на его лице я вижу, что он все понимает. Он понимает, что его жизнь балансирует на грани, а я вот-вот сброшу его на хрен со скалы Спарты.

Несмотря на все его усилия, я затаскиваю его на хирургический стол и последовательно развязываю некоторые из пут, чтобы зафиксировать на столе, все время удерживая его в неподвижном состоянии.

Он озирается по сторонам и замечает мертвого Фернандо, лежащего на соседнем столе.

После того как я проводил Сицилию, Майкл отвез Фернандо ко мне, а я поехал в поместье Парсонс, чтобы все разведать. Адди и ее подруга как раз уходили, и я отправился за ними в клуб.

Мне потребовалась вся моя сила воли, чтобы не всадить пулю в голову каждому мужику, который терся своим членом о ее задницу. Я решил вернуться домой и закончить дела, пока не наделал глупостей и не выкрал ее.

Пока допрашивал Фернандо, я настроил монитор, чтобы следить за Адди через камеры клуба. Признаюсь, мои пыточные процедуры стали намного кровавее, когда я увидел, как Арчи ведет ее на второй этаж.

Я получил от Фернандо нужную мне информацию. Их способы похищения девочек, имена некоторых мулов и имя того, кому подчиняется Фернандо. Оказалось, что парень сейчас в Огайо, поэтому заняться им я перепоручил одному из других наемников. Он добудет информацию на его босса и будет подниматься вверх по цепочке дальше.

Мулы уже найдены и вычислены, так что после того, как я разделаюсь с этими двумя ублюдками, и они получат по снайперскому выстрелу в головы, я займусь семьей Арчи.

– Какого черта, мужик? – Арчи сплевывает, в его голосе слышны и ужас, и отвращение. Лицо Фернандо уже начало раздуваться.

Я пожимаю плечами, меня это не беспокоит.

– Сегодня вечером мне придется избавляться от кучи трупов. Будет проще убрать их все разом.

– Слушай, что бы тебе ни сделала моя семья, мы можем договориться, – уговаривает Арчи, его слова звучат несколько невнятно и коряво из-за выбитых зубов. Его нос распух и расплылся синяком, как и разбитые, одутловатые губы. Он выглядит так, будто провел пять раундов в боксерском ринге со связанными за спиной руками.

– У меня нет никаких дел с твоей семьей, – спокойно отвечаю я. – По крайней мере, пока не было.

Он на мгновение замолкает, недоверчиво уставившись на меня, пока его мозг переваривает, что я не враг клана Талаверра.

– Тогда какого хрена ты это делаешь? Из-за этой гребаной девчонки? – истерически вопит он.

Я наклоняюсь ближе, позволяя ему хорошенько рассмотреть мое покрытое шрамами лицо. Если не шрамы отпугивают людей от меня, то смертоносный блеск в моих глазах обычно довершает дело.

– Она, мать ее, сама хотела меня. Я не виноват, что твоя девушка тебя не хочет.

Я вздыхаю и выпрямляюсь. Я не собираюсь утруждать себя объяснениями перед этим придурком. Он не поймет моей одержимости, а мне наплевать, что он об этом думает.

Он не знает, что как только я должным образом представлюсь Аделин Рейли, то она и думать не сможет ни о ком другом.

Я буду пожирать ее изнутри до тех пор, пока каждый вздох не станет лишь разжигать тот ад, который я создам внутри нее. Я буду поглощать каждый сантиметр ее сладкого маленького тела, как кислород, питающий огонь, и она будет думать лишь о том, как затащить меня в себя поглубже.

Она будет бояться меня поначалу, но этот страх только разожжет ее. И я буду чертовски рад доставить ей боль, когда она подлетит слишком близко к пламени.

Рядом со мной стоит поднос с аккуратно расставленными приборами. Я не глядя беру первый попавшийся под руку.

Зубчатая отвертка. Сделанная специально для пыток. Такие штуки используют военные, а люди и не подозревают об этом. Не то чтобы правительство когда-либо охотно рассказывало стране, что они частенько пытают военных преступников и применяют для этого довольно грязные методы.

Общественность ни в коем случае не невежественна, но она не представляет себе всей степени развращенности нашего правительства.

Его глаза комично расширяются при виде отвертки в моих руках.

Улыбаюсь.

– Этой я еще не пользовался, – замечаю я, поворачивая отвертку и давая нам обоим хорошенько рассмотреть каждую острую грань. Когда эта штука окажется внутри, ее извлечение будет для него гораздо болезненнее.

Не могу, черт побери, дождаться.

– Братан, давай поговорим. Эта девчонка не стоит того, чтобы ты убивал меня из-за нее. Ты знаешь, что моя семья сделает с тобой? Или с ней?

– Ты правда думаешь, что я собираюсь просто убить тебя? – выпаливаю я, вскидывая бровь, чтобы показать, насколько меня не впечатлило его предупреждение.

Его лицо становится свекольно-красным, как яблоки, которые когда-то в детстве собирала для меня мама во фруктовом саду. Мне они всегда нравились.

Из его рта сыплются угрозы безвременной расправой со стороны его семьи.

– Ты делаешь это потому, что я чуть не трахнул девчонку?! Я даже не знал, мать твою, что она твоя, – кричит он, на его лбу проступают вены.

Не самое приятное зрелище.

В ответ я вонзаю отвертку ему прямо в живот. Он потрясенно охает, его рот раскрывается. Проходит мгновение, и он закашливается кровью. В его глазах отражается множество эмоций. Я почти уверен, что вижу в них все пять стадий горя.

– Ты и каждый жалкий ублюдок, который даже посмотрит в ее сторону, усвоите, что никто не спасется, когда дело касается ее. Мне плевать, даже если ты только вздохнул неправильно в ее сторону, ты на хрен умрешь.

– Да ты гребаный психопат, – выдавливает он, с недоверием глядя на отвертку, торчащую у него из живота. На этот раз она однозначно задела жизненно важные органы.

Медленно я вытаскиваю отвертку, и чавкающий звук заглушает его крик.

Безудержный гнев, пульсирующий во мне, неумолим и неукротим. И зрелище его руки в ее трусиках, того, как он целовал ее и шептал всякое в ушко, как заставил ее кончить, – все это разжигает в моей голове неистовый шторм. Когда перед моими глазами встает ее лицо, я снова погружаю в него отвертку. Она хотела его. Она кончила от такого говнюка, как он. Я должен стереть его прикосновения с нее.

И побыстрее.

Я выдергиваю отвертку и делаю глубокий вдох. Я напоминаю себе, что она еще не узнала меня. Она не поняла, что такое настоящая потребность. Пока нет, но обязательно поймет. Потому что она возненавидит то, насколько я ей буду нужен. Она будет бороться с этим, восставать против своей жажды и пытаться искать что-нибудь еще, что заставит ее испытывать хотя бы малую часть того, что дам ей я.

Но она этого не найдет.

Я ей не дам даже попробовать.

Разминая шею, делаю еще один глубокий успокаивающий вдох. Моя вспыльчивость взяла надо мной верх. Обычно я реагирую не так остро, но я уже смирился с тем, что моя маленькая мышка вызывает во мне новые чувства.

– Скольким женщинам ты делал больно, Арчи? – спрашиваю я, облизывая губы и обходя его тело по кругу.

Это – тактика запугивания слабонервных. Когда я на короткое мгновение исчезаю из их обзора, они нервничают. Разум покидает их, когда они гадают, что я собираюсь делать дальше. А потом, когда снова видят меня, они испытывают некоторое облегчение.

Только для того, чтобы все повторилось.

Это уже само по себе пытка. Не знать, нанесу ли я удар. Или когда я это сделаю.

– Не смей называть меня Арчи, – огрызается он, закипая, когда я останавливаюсь у него за спиной. Он напрягается.

Я снова появляюсь перед ним, и его плечи опускаются – всего на сантиметр.

– Ты уклоняешься от ответа на вопрос, Арчи, – замечаю я, намеренно используя это имя. Он шипит на мой вызов, но ничего не отвечает.

Его мать всегда называла его Арчи. До тех пор, пока не умерла от рака груди, когда ему было десять. Тогда его отец сорвался и начал торговать наркотиками, чтобы раздобыть денег на покрытие всех медицинских счетов и похорон.

Он воспитал своих детей холодными и безжалостными, и Арчи больше никогда никому не позволял называть его так, как звала его в детстве мама, всаживая всем смельчакам нож под ребра.

Он многих так порезал, включая и его лучшего друга Макса. Его приятель пару раз жаловался на это в баре, который часто посещает Джей.

– Не заставляй меня спрашивать еще раз, – предупреждаю я, понижая голос, чтобы продемонстрировать, насколько я серьезен.

– Я не знаю, – раздраженно кричит он. – Может, паре-другой. Какая на хрен разница?

– Я читал о твоей бывшей жене, – говорю я, игнорируя его дурацкий вопрос. – Ты избил ее так сильно, что ее едва можно было опознать, когда ее доставили в больницу. Согласно данным, ты разбил о ее лицо бутылку текилы, а затем ударил ее ножом. Не говоря уже о многочисленных переломах и синяках. Ты чуть не прикончил ее.

Арчи фыркает, в его холодных глазах нет ни капли раскаяния. Самовлюбленные засранцы никогда не раскаиваются. Они почему-то всегда вбивают себе в голову, что жертва заслужила это, и все нанесенные ей травмы – это ее вина.

– Она мне изменяла, – желчно отвечает он. Дуется, словно ребенок, которому не досталось праздничного торта.

– Ты изменил ей первым?

– Какая разница, – огрызается он. – Она – женщина, а я делаю бабки. И если мне хочется купить себе стриптизершу на ночь, то это мое, черт возьми, право. Она только и делала, что просиживала дома свою ленивую задницу и тратила мои деньги.

Я киваю, принимая его ответ.

– И ты бы обидел Адди? – спрашиваю я после многозначительной паузы.

Он усмехается.

– Я бы трахнул ее так, как нравится мне. Ну заработает она пару синяков, ну и что? Сучкам нравится подобное дерьмо. Они любят пожестче.

В моей груди снова вспыхивает гнев. И мне требуется весь мой самоконтроль, чтобы не воткнуть отвертку ему в глаз прямо на месте.

Арчи не разобрался бы в жестком сексе, даже если бы ему выдали гребаное руководство по нему. Он причиняет боль женщинам, потому что получает от этого удовольствие. Он понятия не имеет, как подвести женщину к границе боли и наслаждения, балансируя между ними и заставляя ее отчаянно желать большего.

Он просто делает им больно и все. К тому времени, как он кончит, девушка будет уже вся в синяках и увечьях – и, возможно, даже истекать кровью. И он уйдет с довольной ухмылкой на лице, как если бы он был самым первым мужчиной на Земле, доказавшим, что женский оргазм – это не миф.

– Но ты не сделал Адди больно, – замечаю я, ожидая тот ответ, который, я знаю, он даст. Он еще недостаточно отчаялся и недостаточно напуган. Все еще пытается изображать браваду и умереть с достоинством. Но скоро все изменится.

Он ухмыляется.

– Сначала женщину нужно расслабить. Планы, что я имел на нее… – он прерывается, пошло облизывая губы. – Ее крики стали бы чудесной песней.

Я снова киваю головой, что услышал. Я принимаю его ответы, потому что они в точности соответствуют тому сценарию, что я планирую для него.

И я очень хочу применить его подход к сексу на нем. То есть я буду наслаждаться, доставляя ему боль и заставляя его истекать кровью, а что будет испытывать в это время он? Он пожалеет, что вообще встретил Аделин Рейли.

Глава 10

Манипулятор

– Слышно хоть что-нибудь? – спрашиваю я, сжимая телефон скользкими от непрекращающегося беспокойства пальцами; оно не отпускает меня с тех самых пор, как Арч пропал с моего порога.

– Никто так и не смог найти его, – отвечает в трубку Дайя. Она сама занялась расследованием после моего рассказа о том, что случилось прошлой ночью, не особо полагаясь на полицию.

Но у Дайи не так уж много информации. Она хакнула всех известных нам врагов Арча – их камеры, телефоны, ноутбуки, GPS в их машинах. Как мы и предполагали, к исчезновению Арча они не имеют никакого отношения – по крайней мере, мы это установить не смогли.

Его похитил мой преследователь. И не имея ни малейшего представления о том, кто он такой, найти Арча невозможно.

– Не могу поверить, что это происходит на самом деле. Я практически убила этого человека сама, – говорю я, и на глаза наворачиваются слезы.

– Детка, мне неприятно это говорить, но я не думаю, что это самое худшее, что могло произойти. Кажется, этот парень действительно мог покалечить тебя. То, что он сделал со своей бывшей женой… Это не описать словами. Он не был хорошим человеком. Никто из тех парней не был… – она прерывается, но мне не требуется продолжение, чтобы понять, что она думает о Люке.

Она сказала, что у них была невероятная ночь, но она порвала с ним, как только узнала, кем оказался Арч.

Сказала, что любой, кто дружит с подобным Арчу, сам не очень хороший человек.

С этим тоже нельзя не согласиться.

Я делаю глубокий вдох.

– Я знаю, ты права. Наверное, мне просто не нравится, что он пострадал – возможно, погиб – из-за меня. Я бы предпочла, чтобы это сделал один из его собственных недоброжелателей.

– Да, это был бы наилучший сценарий, – соглашается она.

– Наилучшим сценарием стала бы дикая ночь бурного секса с горячим парнем, во время которой я бы получила несколько оргазмов подряд, а затем отправила бы его восвояси, – перебиваю я.

Она делает небольшую паузу, прежде чем ответить:

– Да, так звучит лучше. Но это не то, что произошло бы. Не с этим парнем. Он опасен.

– Ну, видимо, как и мой преследователь.

– Я знаю, поэтому подключаю тебе систему безопасности. Ты не станешь очередной строчкой статистики, не более той, которой ты уже являешься. Если ты умрешь, то мне придется отправиться следом за тобой, а я очень привязана к своему телу. В этой жизни Бог подарил мне роскошное тело.

Я закатываю глаза потому, что она даже не религиозна.

– Хорошо, пришли мне счет за нее, – соглашаюсь я.

Идея иметь в доме видеонаблюдение мне нравится. Так я буду чувствовать себя спокойнее на случай, если кто-то вдруг будет шнырять поблизости, а я и не увижу.

– Я заеду попозже, чтобы все установить.

Установка камер будет первым событием за месяц, которое принесет мне хоть какое-то подобие безопасности. Неважно, насколько хрупким оно окажется.

Я как раз заканчиваю очередную главу, когда слышу, что подъезжает почтовый грузовик. Почтальон всегда был довольно милым парнем. Он никогда не задерживается здесь надолго и большую часть времени нервно озирается по сторонам.

Когда я спросила его об этом, он сказал, что здесь произошло кое-что нехорошее.

А поскольку вчера вечером на пороге моего дома пропал человек, я бы даже сказала, что здесь произошло много нехороших вещей.

Я открываю дверь как раз в тот момент, когда он выгружает коробки с книгами. Мне нужно подписать их, чтобы разослать читателям.

Спустя восемь больших коробок видно, что почтальон запыхался и по его светло-коричневому лицу струится пот.

– Спасибо, Педро. Прости за все эти коробки, – говорю я, неловко махнув рукой.

Он машет рукой в знак признательности, а затем садится в свой грузовик и уезжает.

Я вздыхаю, с ужасом глядя на привезенное им. Затащить все в дом будет сущим кошмаром. Я делаю шаг на крыльцо, и моя нога натыкается на угол чего-то твердого.

Опустив взгляд, я замечаю еще одну небольшую картонную коробку с крышкой. На ней нет транспортной наклейки, а значит, ее привез не Педро.

Мое сердце ухает вниз, а прямо в нутро ударяет прилив тревоги.

Не знаю почему, но мои глаза устремляются в сторону леса, как будто я действительно предполагаю увидеть там кого-то. Но я не вижу. Разумеется, там никого нет.

Глубоко вдохнув, я поднимаю коробку. И чуть не роняю ее, когда замечаю пятно крови на том месте, где она стояла.

– Вот дерьмо. Дерьмо, дерьмо, гребаное дерьмо. Бог? Пожалуйста, не позволяй этому случиться со мной в это прекрасное воскресное утро. Пожалуйста, пусть я увижу не то, о чем я думаю, – вслух молюсь я, и мой голос срывается, когда мне на ногу падает капля крови.

Дрожащими руками я ставлю коробку на место и впадаю в истерику. На пальце моей ноги кровь. Я знала, что на моих руках кровь, но теперь и ноги? Этого я не переживу.

Прежде чем я успеваю одуматься, я опрокидываю крышку ногой.

Руки.

В коробке лежат отрубленные руки, как я и боялась.

– Черт меня побери. Черт побери все это дерьмо.

Я разворачиваюсь и бегу обратно в дом, нащупывая свой телефон, чтобы позвонить Дайе.

Она отвечает спустя всего две секунды.

– Я буду через несколько часов…

– Дайя.

– Что случилось? – резко спрашивает она.

– Рука. И еще одна рука. Их там две. В коробке. Которая лежит на моем крыльце.

Она сыпет проклятиями, но моя паника заглушает все звуки.

– Ничего не делай. Подожди, пока я не приеду, – командует Дайя. – Выпей чего-нибудь крепкого и жди меня.

Я киваю, несмотря на то, что она меня не видит. Но это не мешает мне кивнуть еще раз, а потом молча положить трубку.

Я делаю в точности так, как она сказала. Выпиваю две рюмки водки, чтобы успокоить нервы. А затем глубоко дышу, медленно вдыхая и выдыхая воздух, пока мое колотящееся сердце не успокаивается.

Этот ублюдок действительно сделал это. Он прислал мне руки Арча. Какая-то часть меня понимала, что он не шутит, но почему-то я все равно не верила в реальность его обещаний.

– Черт, – тихо выругиваюсь я, опуская голову и опираясь всем своим весом на край стойки.

Двадцать минут спустя появляется Дайя, ее машина, судя по визгу шин, на полной скорости влетает на подъездную дорожку.

Хлопает дверца ее машины. К тому времени, как я подхожу к двери, она уже стоит у моего подарка, брошенного на крыльце, и ее взгляд прикован к страшному зрелищу.

– Этот парень – долбаный псих, – шипит Дайя, поднимая коробку, чтобы получше рассмотреть руки. – Определенно, это Арч. На его большом пальце была татуировка в виде дурацкой звезды.

Я моргаю, удивляясь, откуда она вообще это знает, но я все еще слишком сильно потрясена, чтобы что-либо спрашивать.

– Здесь записка, – бурчит она, выуживая листок бумаги, испачканный кровью. Она осторожно разворачивает его. На прочтение у нее уходит секунды две, прежде чем она вздыхает и протягивает письмо мне.

Я нерешительно протягиваю руку и беру записку за уголок, который не заляпан кровью.

«Хотя я с удовольствием буду наказывать тебя за каждый раз, когда ты будешь звонить в полицию, на этот раз давай повременим. Не хотелось бы, чтобы мне пришлось навредить и им, мышонок».

Этот парень что, меня разыгрывает? Он собирается наказывать меня? Разве прислать мне гребаные отрубленные руки – это недостаточное наказание, придурок?

– Он действительно угрожает убийством полицейских? – шиплю я.

Дайя сглатывает, ее взгляд устремляется на руки в коробке.

– Думаю, на этот раз тебе стоит прислушаться, – тихо произносит она.

Я смотрю на нее и прихожу к такому же выводу. Этот парень опасен. Очень опасен.

И как бы я ни хотела, чтобы полиция разобралась с этим, существует две проблемы. Во-первых, я не верю в то, что они смогут поймать его. А во-вторых, не хочу, чтобы из-за меня пострадал кто-то еще.

Не знаю, смогу ли я это вынести.

– Я не знаю, что делать, Дайя, – шепчу я, мой голос дрожит.

Дайя опускает коробку и бросается ко мне, крепко меня обнимая.

– У меня есть друг, который поможет установить камеры видеонаблюдения и сигнализацию. Слушай, в обычной ситуации я бы сказала все равно вызывать полицию. Но я не знаю, Адди. Ты знаешь, как я отношусь к копам, но я действительно не верю, что они смогут тебе помочь. У меня есть кое-какие связи, и, возможно, мы сможем нанять тебе личного телохранителя или что-то в этом роде.

Я качаю головой, прежде чем она успевает закончить последнее предложение.

– Чтобы он тоже умер?

Она смотрит на меня с укором.

– Это будет не просто какой-то парень с улицы, Адди. Кем бы твой маньяк ни был, он не может оказаться более крутым, чем опытный киллер, ведь так?

– Может быть, – соглашаюсь я. – Но я пока не знаю. Телохранитель, который повсюду будет таскаться за мной, заставляет меня чувствовать себя девицей в беде.

По выражению ее лица я вижу, что она считает будто я сморозила глупость. Я имею в виду, за мной уже таскается отрубающий руки предполагаемый убийца. Что будет, если я соглашусь? За мной будет ходить еще один парень, пока не поймает мою тень? Если это вообще когда-нибудь случится.

Я в отчаянии скрежещу зубами. Не хочу прожить всю свою жизнь с таким приложением, словно с лишней конечностью. А она у меня будет в обоих сценариях. Один будет меня защищать, а второй… Я не знаю. Вредить мне? Любить меня?

В любом случае я не хочу ни того, ни другого.

– Думаешь, Арч мертв? – спрашиваю я, не сумев унять дрожь в голосе.

Она кривит губы.

– Не знаю. Это определенно вероятно. Но также вероятно и то, что он отрубил ему руки и отпустил в качестве предупреждения. Мы не узнаем, пока Арч не объявится… или наоборот.

Я киваю.

– Я подумаю о телохранителе. Сначала давай посмотрим, как сработает эта система сигнализации.

– Ладно, а теперь я собираюсь избавиться от этих рук. Я вернусь через час, и мы напьемся вусмерть.

Мои глаза увеличиваются.

– Дайя, ты не обязана этого делать. Это и так нездорово, и я не хочу, чтобы тебе приходилось…

Серьезность на ее лице заставляет меня остановиться, и мои слова обрываются.

– Я вижу кое-что и похуже каждый день, Адди. Иди в дом, а я скоро вернусь.

Сглотнув, я киваю и поворачиваюсь к своей двери, бросая последний тоскливый взгляд на удаляющуюся лучшую подругу, и задаюсь вопросом, во что, черт возьми, она ввязалась, если каждый день видит вещи похуже, чем отрубленные части тела.

– Они все мертвы.

Эти слова – бомба, взорвавшаяся в моем ухе, прямо как у того судьи в «Законопослушном гражданине».

– Что-что?

– Вся семья Арча была убита. Его отец, два брата, дядя и оба кузена. Подробностей я не знаю, потому что было сработано чертовски чисто. Ни свидетелей. Ни улик. Ничего.

– О боже. Думаешь, это был мой преследователь?

Она вздыхает, и даже через телефон я понимаю, что она крутит свое кольцо в носу.

– Это довольно сложное преступление, но отнюдь не невозможное. Ходят слухи, что, когда Арча объявили пропавшим после твоего звонка в полицию, Коннор начал разбрасываться серьезными обвинениями в адрес их конкурентов. Похоже, полиция считает, что это их рук дело, но из-за отсутствия доказательств, повесить вину не на кого.

Я зажмуриваю глаза, в висках расцветает головная боль.

– Значит, преследователь в самом деле убил Арча.

– Возможно, – осторожничает она. – Если бы Арч вернулся домой до того, как его семья была стерта с лица земли, он бы рассказал, кто его искалечил, и Коннор не стал бы нарываться на их врагов. Так что, думаю, вполне правдоподобно, что остальных убили именно из-за обвинений Коннора.

В моей голове столько эмоций, что я не могу разобраться в обуревающих чувствах. Я чертовски напугана тем, что моя тень кого-то убил.

Но ведь Арч был злым человеком.

Разве это не должно иметь значение? Но если быть до конца честной, я абсолютно уверена, что на самом деле он убил Арча лишь потому, что тот меня трогал, а не из-за его преступлений.

– Если честно, Дайя, я чувствую какое-то облегчение. Теперь семья Арча не явится за мной, хоть я и ощущаю себя эгоисткой, говоря это вслух.

– Тогда мы обе эгоистичные сучки, потому что я тоже чертовски рада этому факту, – я фыркаю в ответ на ее энтузиазм. – Послушай, Талаверра были очень плохими людьми. Не только у Арча была плохая история. Против Коннора выдвигались обвинения в изнасилованиях, а их отец, должно быть, сам обучал их, как насиловать и избивать женщин, потому что его послужной список… еще хуже.

Я киваю головой, забыв, что она этого не видит.

– Я точно не буду оплакивать их смерти, – бормочу я.

После этого мы вешаем трубки, нам обеим нужно поработать, однако мои мысли продолжают блуждать.

Я правда не печалюсь, узнав о судьбе семейства Талаверра, но в глубине моей головы все еще сидит тревога, что моя тень – именно тот, кто в ней повинен.

С тех пор как пропал Арч, прошла уже неделя, а мой преследователь так и не объявился. Не могу сказать, что он все еще не шныряет вокруг, но не дает о себе знать.

Друг Дайи установил в моем доме новую систему сигнализации и камеры, и мне стыдно от того, как часто я их проверяю.

Наивная часть меня надеется, что теперь, когда у меня есть эта система безопасности, он будет держаться подальше. Но несмотря на то, что я принимаю множество глупых решений – а я действительно принимаю их много – я не настолько глупа, чтобы верить, что он не появится здесь в ближайшее время.

Я потягиваюсь, морщась от того, как ломит спину, – барный стул на моей кухне мало помогает поддерживать осанку, пока я пишу. Сейчас я работаю над новым фантастическим романом о девушке, сбежавшей из рабства, и срок, который я сама себе установила, стремительно подходит к концу.

В тот момент, когда я снова начинаю печатать, мое внимание привлекает скрип сверху. От этого звука у меня сразу же начинает учащенно биться сердце. Я замираю, прислушиваясь, не раздастся ли еще какой-нибудь звук. Проходит несколько секунд, но ничего не слышно. Единственные звуки в доме – это гул камина и негромкий стук дождя по окну.

В тот момент, когда я начинаю думать, что схожу с ума, слышу еще один скрип прямо надо мной.

Затаив дыхание, я медленно встаю с табурета, и металлические ножки стула скрипят о кафель. Я вздрагиваю, звук громкий и неприятный.

Черт возьми, хорошо, что я не стала шпионом. На работе я бы так и умерла.

Я поспешно подхожу к ящику для столовых приборов, открываю его и сжимаю в руке разделочный нож. Держать его начинает уже превращаться в ежедневную рутину, и мне это надоедает.

Я не останавливаюсь, чтобы подумать о том, что делаю. Подхожу к лестнице, нашариваю перила и тихо поднимаюсь по ступенькам. В голове мелькает название фильма ужасов, который бы сняли по мотивам моей жизни.

Идя по коридору, я заглядываю во все открытые комнаты, держа нож перед собой. Коридор на втором этаже длинный и широкий, на пять спален.

Я как раз выхожу из одной из них, когда слышу глухой стук. Похоже, из моей комнаты.

Затаив дыхание, крадусь на цыпочках.

Ни хрена не понимаю, как балерины все время делают это.

Дверь в мою спальню закрыта. Адреналин неуклонно поступает в мою кровь, как будто в вену вводят героин.

Я ее не закрывала.

Я стою за дверью и пялюсь на нее так, словно у нее должно вырасти лицо, чтобы предупредить меня о том, что прячется внутри. Сейчас это было бы очень кстати.

Потому что не знать, что я обнаружу по ту сторону, – это самое страшное. Именно это заставляет мое сердце неистово колотиться в груди и сдавливает легкие.

Неужели я открою дверь и увижу тень из моих кошмаров? Он копается в моих вещах?

Мои глаза расширяются от осознания того, что этот больной ублюдок может рыться в ящике с моим нижним бельем. Эта мысль обрушивает на меня цунами гнева, и, прежде чем я успеваю подумать о последствиях, врываюсь в спальню.

Внутри никого нет.

Я мечусь по комнате, проверяя каждый угол, прежде чем выйти на балкон. Никого.

Моя грудь тяжело вздымается, пока я оглядываю комнату, пытаясь понять, где бы мог спрятаться незваный гость. Мой взгляд останавливается на шкафу.

Я бросаюсь к нему и с такой силой распахиваю дверь, что она едва не слетает с петель. Моя рука рыщет среди одежды, ища кого-то, кого здесь нет.

Но я точно знаю, что что-то слышала.

У меня перехватывает дыхание, когда я поворачиваюсь, и мой взгляд скользит по кровати, заставляя меня отступить назад. Прямо под кроватью лежит дневник Джиджи – он на полу и он раскрыт.

Наверное, он и был источником того стука, но как он, черт подери, упал? Моя кровь застывает, когда я смотрю на тумбочку и вижу, что дневник, который я читаю, все еще там.

Два остальных дневника Джиджи я убрала в тумбочку, пока не доберусь до них. Так как же один из них оказался на полу?

Окинув комнату еще одним недоверчим взглядом, я поднимаю книгу и пробегаю глазами по странице, которая была открыта. Я замираю, вчитываясь в слова.

Судя по датам, это последний ее дневник, который она вела перед своей смертью. Все книги охватывают двухлетний период. Джиджи умерла 20 мая 1946 года. На открытой странице запись за два дня до ее убийства – 18 мая. Она пишет, что боится, но не говорит, кого. То, что она испытывает страх, очевидно. Мое сердце колотится сильнее, когда я проглатываю ее торопливые слова.

Она говорит о том, что кто-то охотится за ней. Пугает ее. Но кто? Забыв обо всем вокруг, я сажусь на край кровати и перелистываю на начало.

С каждой новой записью ее слова становятся все более отрывистыми и пугающими. Не успев опомниться, я уже почти продираюсь сквозь страницы, пытаясь обнаружить хоть малейший намек на то, кто ее убийца.

Но на самой последней странице она пишет: «Он пришел за мной». На странице нет отпечатка губной помады. Только эти четыре страшных слова. Я переворачиваю страницу, чтобы взглянуть, нет ли какого-нибудь продолжения. Мне отчаянно хочется, чтобы оно было.

Но больше записей нет, однако я замечаю кое-что странное.

Из корешка дневника торчит зазубренный край бумаги. Я провожу по нему пальцами. Из дневника вырвали страницу.

Неужели она успела записать что-то важное, но решила, что лучше не рисковать тем, что об этом может кто-то узнать? В этих трех книгах полно противоречивых вещей, измен и секса. А главное, они полны любви к мужчине, который преследовал ее.

Я поднимаю голову, глядя перед собой невидящим взглядом.

Когда мама уходила, она уходила с надеждой, что я прислушаюсь к ее совету и съеду из поместья Парсонс. Когда она вышла за дверь, тошнотворный запах ее духов «Шанель» еще так долго стоял у меня в носу, что я решила, что не хочу переезжать.

Была ли у бабушки какая-то нездоровая привязанность к поместью? Возможно. Но если этот дом так много для нее значил, то мне кажется неправильным отказываться от него. Даже если это означает, что у меня тоже есть эта нездоровая привязанность.

И сейчас это решение только укрепляется. Эта книга никак не могла оказаться на полу. Но это произошло. И я не знаю, было ли это делом рук бабушки или Джиджи, но кто-то явно хотел, чтобы я прочитала эти записи.

Они хотят, чтобы я нашла того, кто убил Джиджи? Боже, даже представить себе не могу, как сложно было раскрывать убийства в сороковые с теми неважными технологиями, которые тогда были. Неужели ее убийца еще жив?

А может, это не имеет значения, жив он или нет. Может, Джиджи хочет восстановить справедливость за свое убийство и разоблачить человека, который слишком рано оборвал ее жизнь – живого или мертвого.

Я делаю дрожащий выдох, мои пальцы обводят четыре пугающих слова.

«Он пришел за мной».

– Объясни мне, пожалуйста, еще раз, почему ты заставляешь меня взламывать базу данных полиции, чтобы посмотреть на фотографии твоей убитой бабушки? – спрашивает Дайя, сидя рядом со мной, ее пальцы замерли над мышкой.

У меня возникает искушение протянуть руку и надавить на ее палец сверху, чтобы она наконец нажала на эту чертову кнопку. Как только это произойдет, на экране откроются материалы по делу Джиджи.

Я вздыхаю.

– Я уже говорила тебе. Ее убили. И я думаю, что знаю, кто это сделал, просто… Ну, я не знаю о нем ничего, кроме его имени и того факта, что он ее преследовал.

Дайя смотрит на меня, но в конечном итоге сдается. Она кликает мышкой – наконец-то – и открывает фотографии с места убийства Джиджи.

Они выглядят довольно тревожно. Джиджи обнаружили в ее постели, с перерезанным горлом и сигаретным ожогом на запястье. Из-за недостаточного количества улик убийца так и не был найден.

Многие обвиняли в этом полицейских, приехавших на вызов, ссылаясь на то, что те затоптали все следы на месте преступления. Улики были либо утеряны, либо испорчены полицией, однако в конечном итоге никто так и не понес за это ответственность.

Дайя перелистывает фотографии, каждая из которых тревожнее предыдущей. Фотографии раны на шее крупным планом. Ожога на запястье. Лица Джиджи, застывшего в страхе, с мертвыми глазами, уставившимися в камеру. И ее фирменная помада, размазанная по щеке.

Я сглатываю, это зрелище резко контрастирует с фотографией, на которой она была в безопасности. С ее широким, улыбающимся лицом, полным жизни и огня. А теперь я вижу ее холодное мертвое тело, застывшее в страхе.

Кто бы ее ни убил, он сильно испугал ее. В моем затылке шевелится неприятное предчувствие. Судя по записям Джиджи, ее преследователь никогда не пугал ее. На самом деле он, похоже, делал прямо противоположное.

Я выбрасываю эту мысль из головы. Он был одержим ею, и незадолго до ее смерти в дневнике было несколько заметок, в которых она упоминала, что они не ладили из-за его ревности к ее мужу.

Его одержимость, должно быть, имела смертельно опасный характер.

Затем Дайя переходит к полицейским отчетам. Не только тем, что были преданы огласке, но и материалам расследования, которые являлись конфиденциальными.

Формально расследование все еще открыто. Просто оно зашло в тупик.

Мы не спеша читаем документы, но в итоге единственное, что мы выясняем, – это время смерти и тот факт, что Джиджи сопротивлялась, и сопротивлялась изо всех сил.

Моего прадеда, Джона, сразу исключили из числа подозреваемых, так как несколько свидетелей видели его в продуктовом во время убийства.

Я закусываю губу, эта мысль вызывает чувство вины, но я не могу не думать об этом.

Что, если он все же был сообщником?

Я отметаю эту догадку. Нет. Быть того не может. Мой прадед любил Джиджи, несмотря на то, что их брак трещал по швам.

Это наверняка был ее преследователь.

Это самое очевидное объяснение. Преследователь завоевал доверие Джиджи – каким-то образом – и заставил ее чувствовать себя настолько комфортно рядом с ним, что она потеряла бдительность. А затем убил ее.

– Та вырванная страница определенно должна иметь какое-то значение, – бормочу я, все больше расстраиваясь из-за отсутствия улик. Я ни за что не смогу стать детективом и заниматься подобным дерьмом каждый день.

– Может быть, ее вырвал убийца, – предполагает Дайя, бездумно прокручивая фотографии.

Я поджимаю губы, обдумывая это, но затем качаю головой.

– Нет, это не имеет смысла. Зачем ему было вырывать только одну страницу вместо того, чтобы просто избавиться от всех дневников? Они все уличающие. Был ли это преследователь или кто-либо другой, Джиджи писала, что за ней охотятся. И если это был не преследователь, то он легко бы мог свалить вину на Роналдо и покончить с этим. Кто бы это ни был, он не мог знать о дневниках. Джиджи вырвала страницу сама, прежде чем спрятать их.

Дайя кивает головой.

– Ты права. То, что находится на этой пропавшей странице, важно, но полагаться на нее мы не можем.

– Нам нужно выяснить, кто такой Роналдо, – заключаю я.

Дайя снова кивает, выглядя немного уставшей от всех этих размышлений. Не могу отрицать, что я тоже устала.

– И нам совсем не от чего отталкиваться. У нас нет никаких упоминаний о его фамилии. И он почти никак не описывается.

– У него был шрам на руке, – вспоминаю я, перебирая все упоминания о нем в дневниках Джиджи. – И он носил золотое кольцо.

– Она писала о его социальном положении? Работе, может быть? О чем-нибудь, что могло бы подсказать нам, кем он являлся?

Я кривлю губы:

– Мне придется поискать еще раз. Я помню, она писала, что он был замешан в чем-то опасном, но у меня еще не было возможности прочитать все до конца.

Она кивает и издает тяжелый вздох.

– Думаю, до тех пор мы в тупике – пока не найдем Роналдо или ту пропавшую страницу.

Я вздыхаю, мои плечи опускаются.

– Они могут оказаться буквально где угодно или даже больше не существовать.

Дайя смотрит на меня сочувствующим взглядом.

– Мы продолжим пытаться всеми возможными способами. На данный момент я заинтригована не меньше тебя.

Я благодарно улыбаюсь ей, а затем снова смотрю на фотографии с места преступления.

Это, вне всякого сомнения, было преступлением, совершенном на почве страсти, а если я что-то и понимаю в этом, то преследователи, как правило, весьма сильно увлекаются объектом своей страсти.

Я резко просыпаюсь, на кончике моего языка дрожит вздох. Пот покрывает мою кожу, а волосы липнут к щекам, шее и спине.

Не помню, что мне снилось, но что-то меня разбудило.

Сердце бешено стучит, и мои затуманенные сном глаза блуждают по темной комнате. Через балконные двери проникает достаточно лунного света. Мебель в спальне отбрасывает тени, создавая фигуры, которых на самом деле здесь нет. Я не возражаю против призраков, танцующих по моей комнате, но то, что меня разбудило, определенно обладает реальным телом. Душой.

Справа от меня, за дверью моей спальни, скрипят половицы. Я поворачиваю голову в том направлении и резко втягиваю воздух. Мои волосы встают дыбом, словно у испуганной собачонки, забившейся в угол.

Я задерживаю дыхание в легких, стараясь не издавать ни звука на случай, если снова услышу этот скрип. В доме воцаряется тишина. Здесь даже слишком тихо. Мои пальцы судорожно сжимают одеяло на коленях, а сердцебиение все учащается.

За дверью моей комнаты кто-то есть.

Но как?

Как, черт возьми, он смог пробраться мимо сигнализации?

До меня доносится еще один скрип, за которым следуют тяжелые шаги. Медленные и целенаправленные. Преднамеренные.

Я медленно сползаю с кровати и на цыпочках отступаю назад, пока не упираюсь спиной в прохладную каменную стену, тем самым увеличивая расстояние между злоумышленником за моей дверью и мной.

Несмотря на все мои усилия, я все же испускаю дрожащий вздох. Дышу мелко и учащенно, когда шаги начинают приближаться.

Я замираю. Моя спина так тесно прижимается к камню, что я становлюсь его частью, не позволяя себе ни шевельнуться, ни спрятаться.

Шаги останавливаются у моей двери.

Я в отчаянии обвожу взглядом комнату. Он останавливается на одинокой отвертке, лежащей на сундуке у кровати. Я небрежно оставила ее там после того, как собрала свой туалетный столик, и теперь она лежит на сундуке, словно маяк надежды. Возможно, это единственное, что поможет мне выжить этой ночью.

Давай, Адди. Шевелись, мать твою.

Мои конечности высвобождаются, и я бросаюсь к отвертке, хватая ее своими скользкими руками. Мои глаза прикованы к дверной ручке, в ожидании, что та повернется. Я тихо пробираюсь к двери, прижимаясь к стене.

Я подожду, когда он войдет, а затем нападу. Надеюсь, мне удастся воткнуть отвертку ему в шею до того, как он поймет, что происходит.

Итак, затаив дыхание, я жду. Ручка не поворачивается, но я всеми костями чувствую, что там кто-то есть. Неужели он меня ждет? Он не в своем уме, если думает, что я открою эту дверь. Наверное, так оно и есть, раз уж он вломился в мой дом и решил задержаться у двери моей комнаты.

Наступает самая длинная минута в моей жизни. Кажется, будто прошли часы, прежде чем я снова слышу скрип. А потом удаляющиеся шаги. Все дальше и дальше – они затихают, пока в конце концов не стихают.

У меня закладывает уши, и, как я и предполагала, слышу, как закрывается моя входная дверь. Мягкий щелчок, который в безмолвном доме звучит подобно грому. Я тут же распахиваю дверь и бегу через весь коридор в спальню, окна которой выходят на подъездную дорожку.

Прижавшись к стене, я выглядываю сквозь занавески и жду, когда кто-нибудь появится на крыльце.

Кажется, проходит целая вечность, но я предполагаю, что это длилось всего несколько секунд, прежде чем я замечаю какое-то движение. С моих губ срывается вскрик, когда со ступенек спускается крупный мужчина, который выходит на мою подъездную дорожку. Он одет во все черное, на его голову глубоко надвинут капюшон.

Он высокий – очень высокий, но не грузный. И даже под его одеждой я вижу, что его тело невероятно смертоносно. Худощавое, но сплошь состоящее из мускулов. Его толстовка плотно облегает тело, лишь подчеркивая широкие плечи, мощные руки и крепкую талию.

Боже, он мог бы раздавить меня, если бы захотел. Его рука выглядит достаточно большой, чтобы полностью накрыть мое лицо. Или обхватить мою шею.

Сделает ли он так, чтобы причинить боль или удовольствие? Чего желает моя тень: навредить мне или любить меня?

Он замирает, стоя ко мне спиной. Чувствует, что я наблюдаю за ним, так же, как я почувствовала его за своей дверью.

Ловлю себя на том, что еще глубже прячусь в тень, стараясь скрыться из виду. Мое сердце все еще колотится, но теперь уже по совершенно другой причине.

Что-то в нем заставляет меня хотеть прижаться лицом к оконному стеклу. Я хочу рассмотреть его. Хочу увидеть человека, который пробирается в мой дом, оставляет мне цветы и калечит любую ничего не подозревающую душу, осмелившуюся прикоснуться ко мне.

Держал ли он руку на ручке двери, собираясь войти? Что его остановило?

Словно услышав мои мысли, он слегка качает головой. Я пристально наблюдаю, как он медленно поворачивает голову в сторону. Слегка приподнимает подбородок, и в лунном свете я вижу его широкую и суровую челюсть.

Я еще глубже вжимаюсь в стену, ощущая на себе его взгляд. Он никак не может меня увидеть отсюда. Но почему-то я все равно чувствую, как меня пронзает его взгляд. Словно маленькие острые ножи, царапающие мою кожу, а затем проникающие внутрь меня.

А потом он ухмыляется, его рот растягивается в зловещую улыбку. Мое дыхание сбивается, а легкие наполняются огнем.

Тебе смешно, придурок?

Прежде чем я успеваю сообразить, что мне делать и что чувствовать, он поворачивается и уходит, исчезая за линией деревьев. Медленно и целеустремленно – так, словно ему нет дела ни до чего на свете.

18-е сентября, 1944

Он вернулся. Роналдо вернулся.

Когда он появился, он был весь в синяках и ссадинах. Его красивое лицо омрачали царапины. На его коже живого места не было.

Я была так рада видеть его, что бросилась к нему в объятия. Только тогда я заметила, что ему больно.

Я чуть не заплакала, видя его боль.

Он не рассказал, что случилось. Но думаю, разлука повлияла на нас обоих, потому что мы…

Я возлегла с другим мужчиной. Мужчиной, который не является моим мужем. И мне очень тяжело думать об этом. Я обесчестила себя, я чувствую это. Но я не сожалею.

На самом деле, все, чего я хочу, – сделать это снова.

Глава 11

Манипулятор

Дайя шутила, что бабушка была чокнутой, но теперь я начинаю подозревать, что ее мать тоже была чудачкой. Я листаю дневник, перечитывая ее слова.

Я сижу в том же кресле-качалке, в котором сидела Джиджи, когда делала записи в своем дневнике, пока за ней в это время подсматривал ее поклонник. Пока она позволяла ему смотреть на нее и, видимо, тоже получала от этого удовольствие.

Захлопнув книгу, я бросаю ее на стоящий передо мной пуфик, и он качается под ее тяжестью.

Я тяжело вздыхаю и стискиваю переносицу, чтобы избавиться от расцветающей головной боли.

О чем она только думала? Позволить незнакомому мужчине подсматривать за собой, а затем пустить его в свой дом и давать ему трогать себя? Это безумие. Определенно безумие.

Что действительно безумно, так это то, что я обнаружила этот дневник и что преследователь разыскал меня в одну и ту же ночь. Я не хочу даже думать о том, что это все может значить.

За окном, дребезжа стеклом, дует ветер. Надвигаются штормовые тучи – неизменная погода, от которой Сиэтл страдает, словно от угревой сыпи. Как только начинает казаться, что будет прекрасный солнечный денек, и вдруг ниоткуда тут же появляется грозовая туча, готовая вот-вот испражниться.

Ладно, это было мерзко, Адди.

Из кухни раздается громкий стук, заставляющий меня практически подскочить со своего места. Сердце бешено колотится в груди, я смотрю в ту сторону, но не замечаю ничего странного.

– Эй? – зову я, но никто не отвечает.

Пытаясь восстановить дыхание, я разворачиваюсь обратно, и тут краем зрения замечаю движение за оконным стеклом. Я сразу устремляю взгляд в это самое место. На улице кромешная тьма, если не считать лунного света и одинокой лампочки у входной двери.

Еще одно шевеление снаружи заставляет меня практически прижаться лицом к стеклу. Это человек, который идет к моему дому, вынырнув из-за двух больших деревьев. Когда человеческие очертания становятся более отчетливыми, мои глаза сужаются в тонкие щелки.

Он вернулся.

После двух ночей ничегонеделания этот сукин сын таки вернулся.

Моя рука опускается на стоящий рядом столик и нащупывает разделочный нож, который я повсюду ношу с собой с тех самых пор, как он вломился в мой дом в последний раз. Мои камеры наблюдения против него оказались бесполезны. Как только он ушел, я сразу же просмотрела записи, чтобы выяснить, что его они не засекли.

Когда на видео взглянула Дайя, ее лицо побледнело, а глаза сделались круглыми от ужаса. Он сумел подключиться к камерам. Взломал их и создал видимость, что, пока он ходил по моему дому, а я спала, ничего не происходило.

Она сказала, что он не просто подключился к камерам, но и сделал это так чисто, что его никак не удастся отследить. Единственная причина, заставившая Дайю прийти к такому выводу, состоит в том, что она прекрасно разбирается в подобных вещах и делает то же самое на своей работе.

Этот парень представляет угрозу – не только своей склонностью к насилию.

Я стискиваю ручку ножа в кулаке и опускаю его на колени. Мое сердце колотится в груди, вторя каждому его шагу по направлению ко мне, пока он приближается.

Я встаю и подхожу к окну вплотную. Я не знаю, что именно делаю. Провоцирую его? Чтобы он снова вошел в мой дом? Если он так поступит, у меня будет полное право защищаться.

Человек останавливается примерно в пяти метрах от меня, его лицо снова скрыто капюшоном. Он меняет позу, словно устраиваясь поудобнее, засовывает руку в карман толстовки и достает что-то, чего я не могу рассмотреть. А потом я вижу, как он чиркает зажигалкой, освещая его невероятно резкую линию челюсти и сигарету, торчащую изо рта. Он прикуривает сигарету, а затем пламя гаснет, оставляя лишь его силуэт, озаряемый лунным светом, и яркую вишневую точку.

Он пристально смотрит на меня.

И я смотрю в ответ.

Не отводя взгляда, беру свой телефон со столика. Я послушалась его и не стала звонить в полицию, когда он прислал мне ту поганую коробку с руками, но он не говорил, что мне нельзя звонить им, когда он стоит в пяти метрах от моего окна.

Я опускаю глаза, чтобы разблокировать телефон, а когда поднимаю взгляд, мой большой палец замирает.

На его силуэт льется лунный свет. И я отчетливо вижу, как он медленно качает головой из стороны в сторону. Предупреждая меня не делать того, что собираюсь.

Бросаю взгляд на свою входную дверь, и в мое тело с ужасающей скоростью просачивается страх. Она заперта, но он уже продемонстрировал, что это бессмысленно. Я вычисляю расстояние между ним и дверью. Сколько времени ему понадобится, чтобы до нее добежать, вломиться в дом и добраться до меня? Как минимум секунд тридцать точно.

Я же успею набрать 911 и сообщить, что кто-то пытается навредить мне, верно? Но это было бы бессмысленно. Полиции понадобится не меньше получаса, чтобы попасть в особняк.

Словно услышав мои мысли, он делает несколько шагов ближе, его рука то и дело вынимает изо рта сигарету, когда он делает очередную затяжку.

Он… бросает мне вызов? Мой позвоночник выпрямляется, и раскаленная добела ярость застилает мне глаза. Кем, черт возьми, этот парень себя возомнил?

Злобно зарычав, я бросаюсь к своей двери, отпираю ее и распахиваю настежь. Он поворачивает голову ко мне, и на какое-то мгновение я едва не теряю рассудок и не бегу обратно в дом.

Держа спину прямо, я сердито топаю по ступенькам и направляюсь к нему.

– Эй, козел! Если ты не уберешься с моей собственности, я вызову полицию.

Позже я спрошу Бога, почему Она создала меня такой, какая я есть, но сейчас все, что я могу сделать, когда оказываюсь достаточно близко к нему, – это опустить обе свои руки на его грудь и оттолкнуть. Я запрещаю себе обращать внимание на рельефные мышцы под его толстовкой – потому что сосредотачиваться на этом сейчас могла бы только душевнобольная.

Этот огромный мужчина не сдвигается ни на сантиметр.

Он ничего не говорит. Не реагирует. Не делает вообще ничего.

Из моего носа, словно у быка, вырывается резкий, сердитый выдох, пока я смотрю на человека в капюшоне. Я не вижу лица, кроме нижней его части, но чувствую, как его глаза прожигают меня насквозь. В скором времени мое тело начнет дымиться, и от него останется лишь пепел, развевающийся на холодном ветру.

– Что ты от меня хочешь? – шиплю я, сжимая руки в кулаки, но только для того, чтобы унять дрожь. Все мое тело начинает вибрировать от гнева и страха. Но еще и от чего-то другого. Чего-то настолько тревожного, что я отказываюсь называть это.

Он не отвечает, но усмехается – медленным, порочным изгибом губ, от которого у меня по позвоночнику пробегают искры.

Он неторопливо высовывает язык и облизывает нижнюю губу. Мои глаза цепляются за это движение. Этот поступок выглядит первобытным. Он звериный. И чертовски страшный.

Мое сердце начинает подниматься к горлу. Проглотив его, я сужаю глаза и открываю рот, чтобы еще раз крикнуть на него.

Но прежде, чем я успеваю это сделать, он делает шаг назад. И хотя я не могу этого видеть, я знаю, что он смотрит на меня. Затем поворачивается и уходит.

Просто уходит.

Без единого сказанного слова. Без каких-либо объяснений. Без даже сумасшедших признаний о том, как он хочет, чтобы мы были вместе, или еще какого-нибудь подобного дерьма.

Молча.

Я стою и слежу за удаляющимся обликом, возвращающимся в тот адский портал, из которого он выполз. Я смотрю до тех пор, пока он не исчезает из виду, и начинаю раздумывать, не сошла ли я с ума и не привиделось ли мне все это.

Разумеется, я бы не стала так глупо противостоять психопату. Психопату, который отрезал человеку руки и оставил их у меня на пороге.

Но это именно то, что я сделала. А он ничего не сделал в ответ, разве что облизал губы, словно собираясь полакомиться мной.

О нет, что если меня преследует второе пришествие Джеффри Дамера[6]?

С замиранием сердца я разворачиваюсь и спешу обратно в дом, с таким чувством, будто сами гончие Люцифера кусают меня за задницу. И когда я закрываю и запираю за собой дверь, я бросаю взгляд на кресло-качалку, в котором сидела, и вижу нож, валяющийся на полу рядом с пуфиком.

Боже.

Я выбегаю к психопату и вместо того, чтобы взять нож с собой, просто бросаю его на пол.

Боже, зачем ты создала меня такой?

Может, в следующий раз ты сработаешь не так дерьмово?

В награду за то, что я дописала свою рукопись и отправила ее редактору, я позволяю себе заняться расследованием убийства.

Дайя отправила мне еще материалы, которые откопала в базе данных полиции. С каждой минутой на мою электронную почту приходят все новые письма с новыми подробностями. Большинство из них – это рапорты, написанные от руки людьми, у которых был отвратительный почерк.

И из-за неаккуратного осмотра места преступления нам, по сути, не на что опереться.

В одном из отчетов мой прадед упоминает, что Джиджи вела себя странно на протяжении нескольких месяцев, предшествовавших ее смерти.

Она была отстраненной. Не такой разговорчивой. Испытывала паранойю. Была раздражительной с бабушкой, и несколько раз опаздывала, когда забирала ее из школы, без объяснения причин.

Джиджи не желала обсуждать это со своим мужем, что неоднократно приводило к ссорам между ними. В отчетах он признавался, что в последние два года их отношения непрерывно ухудшались. Он умолял Джиджи поговорить с ним об изменениях в ее поведении, но она утверждала, что с ней все в порядке.

Я часами изучала дневники Джиджи и искала скрытый смысл во всем, что она писала. Выискивала записи, в которых она выражала страх и озабоченность чем-либо.

Но чего бы она ни боялась, это пугало ее настолько сильно, что она даже не могла выразить свой страх словами.

Я даже жалею, что эти дневники не были найдены во время расследования. В этом случае я бы никогда их не прочитала, но, возможно, они помогли бы раскрыть ее дело.

Вздыхаю и запускаю руки в свои густые волосы. Мои плечи начинают гореть от сгорбленного положения, а глаза устают от чтения.

В висках расцветает головная боль, зрение теряет остроту, пока я не перестаю видеть и соображать.

Я откидываюсь в кресле-качалке и смотрю в окно.

И воздух пронзает мой сдавленный вскрик, когда я вижу, что преследователь снова стоит на том же месте, что и прежде, и попыхивает своей дурацкой сигаретой. С тех пор как я вышла к нему на улицу, прошло три дня, и все это время я нахожусь в состоянии повышенной готовности. В ожидании, что он снова проникнет в дом и на этот раз уже точно войдет в мою комнату, пока я сплю.

Мое сердце бешено колотится в груди. В животе разгорается слабый жар, а во рту пересыхает, когда жжение спускается к бедрам.

Я приклеиваюсь к креслу, задыхаясь от пьянящей смеси страха и возбуждения. Мои щеки горят от стыда, но это чувство не проходит. Я должна закрыть шторы – сделать себе одолжение и избавить нас обоих от нашей молчаливой войны.

Но по какой-то непонятной причине я не могу заставить себя двигаться. Поднять телефон и позвонить в полицию. Сделать все, что могло бы классифицировать меня как умного и обладающего здравым смыслом человека.

Всего этого не существует, пока я смотрю на человека за окном. Какие бы привидения ни обитали в этих стенах, они больше не имеют значения, раз здесь обитает кое-что гораздо более опасное.

Будто услышав меня, сверху раздаются легкие шаги. Я поворачиваю голову и поднимаю глаза к потолку, провожая призрачные шаги до тех пор, пока они не исчезают.

А когда я оборачиваюсь, мой маньяк оказывается на несколько шагов ближе. Будто ему интересно, на что я смотрю, и он спрашивает, что могло отвлечь мое внимание от него.

Гадает, не другой ли это мужчина, я уверена. Может быть, он думает, что это вернулся Грейсон. Что тот зовет меня присоединиться к нему в моей постели, голый и возбужденный.

Может быть, он даже думает, что мы только что потрахались, и мои бедра все еще покрыты семенем другого мужчины.

Неужели это его бесит?

Конечно, бесит. Он изуродовал и убил человека только за то, что тот прикоснулся ко мне. Что бы он сотворил с мужчиной, который меня трахнет?

Что бы он сотворил со мной?

Неважно, насколько это далеко от правды. Тот факт, что эти мысли могут роиться в его голове и сводить его с ума, вызывает на моих губах легкую улыбку.

Я поворачиваю голову и делаю вид, что что-то отвечаю, просто чтобы позлить его.

– Что ты делаешь? – вслух спрашиваю я призрака, который никогда не ответит.

Оглянувшись на свою тень, я вижу, как он достает свой телефон, и голубой луч света теряется в глубинах его капюшона, пока он что-то разглядывает. Несколько секунд спустя он убирает его в карман, достает из пачки еще одну сигарету и прикуривает ее. Заядлый курильщик. Гадость.

Он торчит здесь еще пятнадцать минут. И все это время я почти не смотрю по сторонам. Это напоминает игру, а я никогда не любила проигрывать.

Я благодарю бога, что мне не нужно никуда ехать на эту раздачу автографов. Ее проводит еще один выдающийся автор романов, и, к счастью, мероприятие проходит в старом добром Сиэтле.

Когда я в последний раз бросаю взгляд в зеркало, мою кожу покрывает тонкий слой пота.

– Ты уже миллион раз делала это, подружка. У тебя все будет хорошо, – уверяет Дайя позади меня.

На мне красная блузка, которая прекрасно демонстрирует мое тело, но не слишком откровенно или неуместно, и рваные черные джинсы. Я накрасила губы и надела удобные клетчатые кеды.

Мои светло-каштановые волосы уложены свободными волнами, завершая непринужденный, но шикарный образ. Обычно я не люблю наряжаться для таких мероприятий. Но мне весь день придется сидеть на одном месте, поэтому я постаралась выглядеть достаточно хорошо, чтобы получиться на фото, а все остальное я оставлю на потом.

Я нюхаю подмышку, еще раз проверяя, не наврал ли мне мой дезодорант и что он действительно борется со стойкими запахами.

– Знаю, но от этого не легче, – ворчу я.

– Как ты там себя называешь? – спрашивает Дайя, бросая на меня косой взгляд.

Вздыхаю.

– Искусный манипулятор.

– И почему?

Я закатываю глаза.

– Потому что манипулирую эмоциями людей с помощью своих слов, когда они читают мои книги, – сварливо отвечаю я.

– Именно. То есть это то, что ты обычно и делаешь, только слова будет произносить твой рот, а не пальцы. Притворяйся, пока не получится, детка.

Я киваю головой, со всех сторон оглядывая свои подмышки в зеркале. Может, мой дезодорант и борется с неприятными запахами, но на рубашке не было указано, что она устойчива к пятнам.

Вздохнув еще раз, я опускаю руки.

– Дело не в том, что я не люблю встречаться со своими читателями, просто я не очень хорошо себя чувствую в толпе и при социальных взаимодействиях. Я слишком неловкая.

– А еще ты отличная лгунья. Это то, чем ты зарабатываешь на жизнь. Так что улыбнись и притворись, что у тебя нет панической атаки.

Я снова закатываю глаза, подхватывая свою сумочку с кровати.

– Ты так здорово подбадриваешь, – сухо комментирую я. В ответ она фыркает.

Дайя не умеет подбадривать, и она это знает. В нашей дружбе она отвечает за логику, а я – за эмоции. Она предлагает пути решения, в то время как я предпочитаю кататься в ужасе и тревоге и разглагольствовать об этом.

Пожалуй, я похожа на свою мать больше, чем думала.

Но я никогда не признаю этого вслух.

Мероприятие, как всегда, проходит на ура. Если я настраиваюсь на подобные встречи, мне уже никогда не хочется уходить, когда они заканчиваются.

Возможность встретиться с другими друзьями-писателями и попытаться удрать в итоге со всеми подписанными ими книгами, смеясь при этом от души, – вот что приносит в мою жизнь настоящее умиротворение.

Видеть множество улыбающихся лиц, жаждущих встретиться со мной и получить книги с моим автографом, – это действительно счастье.

Мне нравится моя карьера профессионального манипулятора. Мне повезло заниматься тем, чем я занимаюсь.

Я немного пьяна от выпивки в баре после вечеринки, поэтому Дайя отвозит меня домой на моей машине. Мы смеемся и хихикаем над забавными эпизодами и даже сплетничаем о безумных драмах, которые все время бурлят в книжном сообществе.

Мы кайфуем от того, что хорошо провели время, но наши улыбки гаснут, когда она подъезжает к дому.

В эркере одиноко горит свет. Когда мы уезжали, я выключала весь свет в доме.

Практически выскакиваю из машины, но меня останавливает крепкая хватка Дайи на моей руке.

– Он все еще может быть там, – с нажимом произносит она, сильнее сжимая руку и причиняя мне боль.

– Лучше бы ему там, черт возьми, и оказаться, – рычу я и вырываюсь из ее рук. Выпрыгиваю из машины, прежде чем Дайя снова попытается меня остановить, и направляюсь к поместью.

– Адди, постой! Ты ведешь себя глупо!

Так и есть, но алкоголь только усиливает мой гнев. И прежде, чем Дайя успевает остановить меня, я отпираю входную дверь и врываюсь в дом.

Над кухонной раковиной горит единственная лампочка, слишком слабая, чтобы осветить парадную поместья как следует.

Меня никто не поджидает, поэтому я начинаю включать все светильники, чтобы убрать зловещую атмосферу, висящую в воздухе.

– Выходи, урод! – кричу я во все горло, врываясь на кухню и хватая самый большой нож, который только попадается. Когда я оборачиваюсь, Дайя стоит в дверях, оглядываясь вокруг с встревоженным выражением на лице.

Я так отчаянно вознамерилась убить этого ублюдка, что даже не потрудилась оглядеться.

Вся моя гостиная усыпана красными розами. Мой рот открывается, а слова на языке застревают и испаряются.

Поворачиваюсь и на стойке вижу пустой стакан из-под виски, на его дне – остатки выпивки, а на краю отчетливый отпечаток губ.

Рядом со стаканом лежит одна красная роза.

Мои широко распахнутые глаза натыкаются на взгляд Дайи. Все, что мы можем сделать, это просто потрясенно таращиться друг на друга.

– Мне нужно проверить остальную часть дома, – выдавливаю я с бьющимся в горле сердцем.

– Адди, он все еще может быть здесь. Нам нужно позвонить в полицию и уезжать. Сейчас же.

Я закусываю губу, внутри меня борются две противоположности. Я хочу разыскать его, встретиться с ним лицом к лицу и несколько раз ткнуть ему ножом в глаз. Но я не могу подвергать Дайю еще большей опасности, чем уже подвергла. Я не могу продолжать вести себя так глупо.

Смирившись, киваю головой и выхожу вслед за ней из поместья. Сквозь лед, сковавший мои кости, не проникает даже бодрящий воздух.

Что еще он сделал? У меня вырывается рычание, когда я понимаю, что он наверняка заходил в мою спальню. Трогал мое нижнее белье. Может быть, даже украл что-нибудь из него.

Мои мысли прерывает голос оператора. Я была настолько погружена в свои мысли, что даже не заметила, как Дайя позвонила в полицию.

Она описывает ситуацию, и через несколько минут оператор отправляет к нам офицера, предупреждая, что ему понадобится двадцать минут, чтобы добраться в поместье.

Я уже знаю, что преследователя здесь нет. Я чувствую это всеми своими костями. Но надеюсь, что он все-таки преступник и числится в базе, тогда его личность смогут опознать по ДНК на стакане из-под виски.

Но точно так же, как я уверена, что его здесь уже нет, я знаю, что поймать его будет не так-то просто.

– Сегодня останешься у меня, – говорит Дайя.

Мы обе устали и совершенно протрезвели после двухчасового разговора с полицией.

Они обыскали дом, но его нигде не было. Еще они сняли отпечатки пальцев со стакана, чтобы выяснить, есть ли совпадения.

Я устала, поэтому лишь киваю головой.

Ее дом в двадцати минутах пути отсюда, хорошо, что все это время я следовала за ней, иначе я бы просто потеряла ориентиры и уехала бы неизвестно куда.

Дайя живет в причудливом домике в хорошем, тихом районе. Она припарковывает машину, и мы вваливаемся в ее жилище.

Ее дом кажется почти пустым, если не считать кое-какой мебели и множества компьютеров, разбросанных повсюду. Она относится к своей работе очень серьезно, и хотя она не слишком распространяется о ней, я знаю, что она занимается довольно серьезными вещами.

Она как-то упоминала, что имеет дело с даркнетом и торговлей людьми. И одного этого уже достаточно, чтобы вызвать ночные кошмары.

Судя по всему, ее начальник строго следит за сохранением конфиденциальности, однако случалось и такое, что Дайя выглядела куда более жутко, чем поместье Парсонс.

Когда я спросила, зачем ей это все, она ответила, что спасает невинные жизни. Это все, что мне нужно было знать, чтобы понять, что Дайя – героиня.

– Где находится гостевая спальня, ты знаешь, – говорит Дайя, лениво тыча пальцем в ее направлении. – Составить тебе компанию? Уверена, ты очень напугана.

Я заставляю себя улыбнуться.

– Я люблю тебя за то, что ты это предложила, но думаю, нам обеим сейчас просто нужно поспать, – отвечаю я.

Дайя кивает и, пожелав мне спокойной ночи, удаляется в свою спальню.

Я плюхаюсь на белое одеяло в ее гостевой спальне. Как и во всем ее доме, здесь пустовато. Светло-голубые стены, украшенные картинами с изображением океана, и белые тюлевые занавески.

Мой взгляд задерживается на них.

Не на шторах, а на том, что за ними.

Во второй раз за сегодняшний день мое сердце застревает в горле, отдаваясь в голосовые связки и не давая мне издать ни звука.

За окном виден силуэт мужчины. Смотрящего прямо на меня.

Я делаю шаг назад, собираясь уже развернуться и позвать Дайю. И вздрагиваю, застывая на месте и почти задыхаясь от страха, когда пикает мой телефон.

Не сводя с него глаз, достаю телефон из кармана и вижу новое текстовое сообщение.

«Тебе не понравились мои цветы?»

19-е ноября, 1944

Я не могу им насытиться. Мне стыдно даже признавать это. Это длится уже месяцы, но каждый раз все еще ощущается по-новому.

Фрэнк и Джон сегодня собираются на рыбалку, и мне неловко говорить это, но я не могу дождаться, когда они уйдут. Джон не подозревает меня в измене, несмотря на все изменения в моем поведении.

Это ужасно, но я не сожалею о своей любви.

Роналдо заставляет меня чувствовать себя красивой. Желанной. Я не ощущала этого с тех пор, как появилась Сера. Он видит во мне женщину, а не кого-то, кто слушается его и готовит ему пищу.

И уж точно не хрупкую фарфоровую чашку, а женщину, которой нравится, чтобы ее как следует ублажили.

Я изо всех сил пытаюсь не думать о нем, когда Джон дома. Ведь я не могу сдержать улыбки на своем лице. А Джон так давно вызывал у меня улыбку, что, боюсь, это вызовет подозрение.

Глава 12

Тень

– Там еще одно видео, – говорит Джей по телефону, его голос звучит мрачно. Я поднимаюсь с дивана и иду в свой кабинет.

Вдоль трехметрового стола тянется длинный ряд мониторов и прочие мои противозаконные игрушки: глушилки, маячки, кнопки, которые приведут в действие взрывчатку в нескольких разных точках, если кто-нибудь меня предаст, и так далее.

Одна только эта комната стоит миллионы со всем тем дерьмом, что у меня здесь.

Это и мое любимое место, и мой ночной кошмар одновременно.

Именно здесь я меняю мир к лучшему. Здесь я нахожу женщин и детей, которых необходимо спасти, и здесь же я становлюсь свидетелем пыток, которым их подвергают эти больные существа.

Чтобы проникать в здания строгого режима, спасать девочек и обеспечивать им убежища и безопасность, нужны деньги.

Большие корпорации платят мне просто немыслимые суммы за то, чтобы я взламывал их конкурентов по каким-то их дурацким причинам, будь то просто конкуренция и желание разнюхать, чем занимаются другие, или судебные иски друг против друга и необходимость раздобыть информацию.

Мне плевать, какие у них там между собой разборки. Меня волнует лишь то, что они должны получить желаемое, для чего меня и наняли.

В конце концов кто-то богатый всегда оказывается в дураках, мой клиент получает огромную прибыль, а я – проценты. Это грязно, но я никогда не стремился сохранить свои руки в чистоте.

И это позволяет мне посвящать свою жизнь борьбе с торговлей людьми.

– Где? – бросаю я, а мои пальцы уже порхают по клавиатуре.

– Зашифровано и отправлено на твой ящик.

Я кручу шеей, разминая мышцы, готовясь к чему-то такому, от чего стейк, который я только что съел, осядет в моем желудке, как потерпевший крушение корабль в океане.

Видео включается, и, несмотря на то что мои инстинкты кричат мне не делать этого, я увеличиваю громкость, чтобы слышать все.

Это зернистая видеозапись какого-то гребаного сатанинского ритуала. Тот, кто записывает, тяжело дышит, скорее всего, из-за риска быть пойманным за этим крайне опасным занятием.

Четверо мужчин в рясах стоят над каменной плитой, к которой привязан корчащийся маленький мальчик.

Он раз за разом кричит, чтобы его отпустили. Его тоненький голосок срывается, пока он взывает о помощи.

Когда ему в грудь вонзают изогнутый нож, я провожу рукой по лицу. Они наполняют металлические кубки его кровью и осушают их одним махом.

Я заставляю себя смотреть и терпеть боль вместе с этим мальчиком. Потому что, хотя этой невинной души больше нет, это не значит, что я не сделаю все, что в моих силах, чтобы восстановить справедливость ради него.

Когда видео заканчивается, мне приходится отвернуться и отдышаться, чтобы перебороть рвотные позывы.

– Зед?

Я и забыл, что Джей все еще на связи.

– Что? – отвечаю я хрипло и едва слышно.

– Я… я не смог это досмотреть, чувак. Просто не смог.

Я закрываю глаза и глубоко дышу.

– Все в порядке, – говорю я. – Тебе и не нужно.

Джей знает, как тяжело я воспринимаю подобные вещи, но он также в курсе, что я не желаю от них отворачиваться. Так поступает большинство, когда речь заходит о торговле людьми. Все знают, что она существует, и большинство из них стараются узнать, как ее избежать, но, когда дело доходит до реальности, они не в состоянии на это смотреть. Не могут слушать. Не могут взглянуть на эту порочность. Потому что, пока они не смотрят, они могут продолжать жить своей обычной жизнью – жить дальше, будто бы каждый день не умирают тысячи людей.

Джей не из таких, он делает все, что может. Но у него также не хватает сил на это смотреть, и я не могу его винить.

Потому что у меня тоже их не хватает. И если быть честным, люди, у которых они есть, – это как раз те, кто торгует другими и совершает подобные преступления.

– Это те четверо, которых мы выслеживали? – спрашиваю я.

Джей вздыхает.

– Нет, когда была сделана видеозапись, Марка в это время вчера вечером видели в ресторане с женой. Похоже, это другие, но пока вычислить их не удалось. Полагаю, они проводили ритуал только один раз.

Я киваю, мой разум мечется, пытаясь понять, какого хрена я собираюсь с этим делать.

Около шести месяцев назад в даркнет просочилось видео, на котором четверо мужчин в черных одеждах проводят ритуал над маленькой девочкой. Я не уверен, было ли это самонадеянностью с их стороны или чем-то еще, но эти люди держали свои капюшоны опущенными, не беспокоясь о том, что зрители узнают их.

Даже несмотря на низкое качество видео и тусклое освещение, я сразу же смог их опознать.

Сенаторы Марк Сайнбург, Миллер Форман, Джек Бэрд и Роберт Фишер.

Они окружили девочку, лежащую на цементной плите, резали ее, а затем пили ее кровь. Девочка была еще жива, извивалась и кричала во всю силу своих легких, пока они монотонно пели, стоя вокруг нее.

Это был точно такой же ритуал, через который прошел маленький мальчик и который до сих пор воспроизводится на экране моего компьютера. Только теперь четверо мужчин, окружающих ребенка, надели на головы высокие остроконечные капюшоны, скрывшие их лица.

Я чувствую, как снова проваливаюсь в ту черную дыру, в которой оказался шесть месяцев назад и выползти из которой мне удалось лишь не так давно. В результате я оказался в одном из самых темных мест, где я когда-либо был.

После просмотра того первого видео я заперся в комнате и не выходил оттуда двадцать шесть часов. Я физически не мог продолжать жить обычной жизнью, зная, что подобное происходит с детьми.

И пока я обшаривал даркнет и находил тысячи видеороликов, на которых родители насилуют своих детей, эта беспомощность росла. Я видел миллионы других видео с пытками, каннибализмом и даже с некрофилией. Действие многих из этих видео происходит в «красных комнатах», где покупатели могут сами выбрать, как именно они хотят, чтобы жертву пытали, насиловали и убивали.

И это только ролики с участием детей.

Именно такие видео и подтолкнули меня к созданию «Зед» пять лет назад. У меня с детства была тяга к компьютерам, и я превзошел лучших хакеров в правительственных организациях.

А в даркнете я оказался и наткнулся на эти видео совершенно случайно. Но это изменило всю мою гребаную жизнь.

Я не могу спать с тех пор, как узнал, что больные люди платят деньги за то, чтобы сотни тысяч детей подвергались пыткам. Еще хуже знать, что люди, совершающие это, делают подобное не только ради денежной выгоды, но и ради собственного удовольствия.

И что женщины и дети продолжают пропадать без вести каждый день – чтобы их могли подвергнуть тому же самому.

Тогда я решил найти и убить всех ублюдков. Я убил уже сотни людей. Я выслеживаю этих хищников, и у меня есть стопроцентные доказательства их причастности к торговле людьми.

Теперь же я собираюсь проредить правительство, начав с четырех политиков из первого видео, а затем пройдусь по всем остальным.

Я точно знаю, где они живут. Что они едят, где спят, гадят и работают. Но вот к чему они меня пока не привели, так это к месту проведения этих ритуалов.

И с каждым днем отсутствия этой информации эти ритуалы будут проводиться все чаще.

– У нас есть IP-адрес того, кто слил видео? – спрашиваю я Джея, хотя уже и так знаю ответ.

– Нет, они замели следы. Тот, кто слил видео, знал, что делал, – отвечает Джей.

Я снова разминаю шею, стискивая зубы от вспыхнувшей боли в напряженных мышцах.

Больше всего на свете мне хотелось бы почувствовать, как руки моего маленького мышонка разминают практически не проходящие узлы на моей шее и плечах. Но прежде, чем она сама согласится на это, пройдет какое-то время.

– Хорошо, посмотрим, что я смогу вытащить из этого нового видео, – говорю я в завершение разговора.

Проклятье. Мне нужно выпить.

И так случилось, что в доме моей маленькой мышки есть бутылка моего любимого виски.

По моей шее пробегает леденящий холод. Я с шипением выпускаю воздух сквозь зубы и поворачиваю голову, уверенный, что за моей спиной кто-то стоит. Но рядом никого, несмотря на стойкий холод, облепивший меня словно густой туман.

За время пребывания в поместье Парсонс я уже несколько раз сталкивался с подобными необъяснимыми вещами.

Но какой бы призрак ни забрался ко мне в задницу, он чертовски не вовремя.

– Отвали, – бормочу я сквозь стиснутые зубы, отворачиваясь. На удивление, это срабатывает. Что бы это ни было.

И возвращаюсь к бездумному созерцанию своего стакана.

Чей бы виски это ни был, он божественен. Цитрусовый привкус остается на языке, пока я потягиваю напиток из хрустального бокала. А наверху спит Адди, не зная, что я здесь, пью ее виски и мучаюсь из-за осиного гнезда, жужжащего внутри моего черепа.

Двое моих людей сами установили систему безопасности в ее доме, не подозревая, что она предназначается для того, чтобы не впустить сюда их босса. По сути, эту систему изобрел я, так что я более чем способен отключить ее одной-единственной кнопкой своего телефона.

Поначалу я просто взламывал замок на двери, чтобы попасть в дом, и возвращал все как было после своего ухода. Единственный хищник, которого я пущу в ее дом, – это я сам. Несмотря на ее дерьмовые замки, я бы ни за что не оставил ее без защиты.

Когда она поставила систему безопасности, даже если она и была направлена на защиту от меня, я почувствовал облегчение. Преодоление мной этих барьеров – это еще один урок, который ей предстоит усвоить. В конце концов, она поймет, что не сможет отгородиться от меня, так же, как поняла, что не может трахаться с другими мужчинами.

Она пыталась убедить меня в обратном на днях, но хватило и одного взгляда на ее камеры, чтобы понять, что она блефует. Пыталась вывести меня из себя. Это почти сработало, пока я не вспомнил, что не хочу торопиться с ней.

Вначале я так старался забыть ее. Пытался сбежать. Но я не смог выбросить ее из головы. Я шел домой из того книжного магазина и уговаривал себя. Но чем больше пытался успокоить зверя внутри себя, тем сильнее он бушевал.

И как только я начал узнавать о ее жизни, раскапывать все, что мог найти, одержимость ею только усилилась. Она превратилась в неоперабельную опухоль мозга, которая беспокоит меня каждую свободную минуту моей жизни.

Иногда мне кажется, если я попытаюсь вырезать ее из себя, я не выживу.

Сделав еще один глоток виски, кручу между большим и указательным пальцами красную розу, в том месте, где меня уколол шип, выступает капля крови. Не обращая на это внимания, я продолжаю перекатывать опасный стебель между пальцами, в моем животе бурлит вихрь гнева и тревоги.

В этот самый момент где-то пытают детей. В эту самую секунду, в эту миллисекунду, пока я сижу здесь и пью из хрустального бокала.

Прямо сейчас детей приносят в жертву. Делают им больно. Калечат их. Насилуют. Убивают. Садистские ублюдки кружат вокруг них и пьют кровь из их тел.

Мой телефон лежит на столешнице, и на его экране по кругу проигрывается жуткое видео.

Я не могу перестать смотреть его – вернее, перестать мучить себя. Это ничтожная цена за тот безоговорочный ужас, который пережил этот бедный ребенок. Моя потребность найти место проведения этих ритуалов все глубже врастает в меня, и это сводит меня с ума.

В данный момент я ничего не могу сделать. Я попытался отследить источник видео, но тот, кто сливает их, сделал домашнюю работу. Никаких зацепок, и я чувствую себя совершенно бессильным.

Я могу быть лучшим в своем деле, однако технологии имеют свои ограничения. Я научился вертеться и выуживать информацию практически из ничего, но иногда следов не остается. IP просто не находятся.

Мои мысли устремляются вниз по спирали, как и янтарная жидкость, скользящая по моему горлу.

Я кручу розу в пальцах все быстрее. В мою плоть вонзаются острые шипы. Боль приносит мне подобие разрядки.

Иногда, наблюдая за пытками, через которые проходят эти дети, мне хочется вспороть собственную кожу и испытывать боль вместе с ними. Я хочу облегчить их боль, создав свою собственную. Может быть, если я буду истекать кровью на алтаре рядом с ними, они не будут чувствовать себя такими чертовски одинокими.

Но я этого не делаю. Это желание не оправдано, и я понимаю это. Я осознаю, что мне нужно быть сильным, а не ослабевшим от потери крови и моего психического состояния, висящего на волоске.

Если я собираюсь спасти этих детей и покончить с торговлей людьми, то мне нужно быть на высоте. Им нужно, чтобы я оставался сильным и боеспособным, потому что они быть таковыми не могут.

Видео начинается заново. Я рычу, и вопли мальчика возобновляются, заполняя безмолвное пространство вокруг меня.

Я внимательно изучил видео, как и в предыдущий раз, в поисках хоть какой-нибудь зацепки. Но ничего не смог обнаружить. Ничего существенного, что привело бы меня к месту проведения этих ритуалов.

Просто четыре человека в черных одеждах, окруживших каменную плиту. Насколько я могу судить, все помещение на видео выложено камнем, имитируя своего рода пещеру.

Но я не настолько глуп, чтобы верить, что эти люди специально разыскали какую-то пещеру в горах, чтобы тайком пробираться туда. Это пещера, сооруженная человеком, где-то глубоко в недрах Сиэтла. Место, на которое случайный человек никогда не наткнется.

Причина, по которой я переехал в Сиэтл шесть месяцев назад, заключалась именно в этом подземелье. Родился и вырос я в Калифорнии. Но когда произошла утечка первого видео, я смог пропинговать IP-адрес того, кто его слил, и в качестве первоначального местоположения значился Сиэтл.

Эту ошибку дважды они не совершили.

Моя работа дает мне свободу жить там, где захочу, поэтому чтобы решиться на переезд в Вашингтон, где я смогу найти эту адскую дыру и уничтожить ее, мне понадобился всего один день.

И в подобные моменты, когда я нахожусь на самом дне, я не перестаю думать, что эта работа изменила мою жизнь в лучшую сторону. В конце концов, она привела меня к Адди.

Моя голова низко опускается, напряжение пронизывает каждую мою измученную мышцу в плечах.

Черное облако вокруг меня сгущается, засасывая меня еще глубже, когда видео включается сначала. Я гну розу, крепко сжимая ее в кулаке. Моя рука дрожит от боли и силы, с которой я сжимаю цветок.

Я продолжаю давить его, пока от него не остаются лишь сморщенные лепестки и сломанный стебель, окрашенный кровью, сочащейся из моей руки.

Я стискиваю зубы, едва сдерживая горестный стон, который грозит сорваться с моих губ.

Это… это и есть цена того, что я делаю.

Иногда с этим трудно жить. Иногда я едва держусь на ногах от тяжести жестокого мира, лежащего на моих плечах.

Но я знаю, что если я не продолжу, то моя жизнь окажется бесполезной, и эти дети умерли напрасно.

Глава 13

Манипулятор

– Я только что получила первую редактуру, – сообщаю я Мариетте по телефону. – Начну работать с ней сегодня вечером.

– Чудесно, сообщи мне, если тебе что-нибудь понадобится, – отвечает она.

Я иду по тускло освещенному коридору в свою спальню, как вдруг меня отвлекает какое-то движение. Замираю, мой палец как раз нажимает на кнопку отбоя, когда я вижу, как в дверном проеме чердака исчезает силуэт, напоминающий женщину.

Улыбка возникает на моем лице прежде, чем я успеваю остановиться.

За все годы, что я живу в этом доме, я видела призраков всего несколько раз. Гораздо чаще я слышу голоса, шаги, хлопанье дверей, ощущаю ледяные сквозняки, но мне редко удается увидеть что-то своими глазами.

Но я точно знаю, что я только что видела.

Женщину в белом платье с тугими белокурыми кудрями. Я не видела ее лица, но у меня есть стойкое ощущение, что это была Джиджи.

Едва не выронив телефон, я бегу за ней по коридору и распахиваю дверь на чердак. На лестнице кромешная тьма, и у меня начинает щекотать нервы, однако это меня не останавливает.

Я включаю фонарик на телефоне и стремительно взбегаю по лестнице. На мои плечи давит тяжелый груз предчувствия, но я пересиливаю его. Кто бы это ни был, она хотела, чтобы я ее увидела. Я дрожу от страха и от восторга.

Как только ступаю на лестничную площадку, мне начинает казаться, будто я дышу под водой. Воздух здесь удушливый и тяжелый, пропитанный чем-то зловещим.

Будто это место поглотило нечто темное. И ему не нравится, что я здесь. Я чувствую, как оно смотрит на меня из каждого угла.

Где-то здесь висит одинокая лампочка на длинном проводе. Я свечу фонариком, пока не замечаю ее.

Она раскачивается туда-сюда на чердаке, где нет никакого воздушного потока и где атмосфера кажется еще более плотной, чем в лесу за стенами поместья.

Я бросаюсь туда, хватаю раскачивающийся шнур и дергаю за него, включая лампочку. Сквозь тишину прорывается жужжащий звук, придающий происходящему дополнительную нотку жути.

Прищуриваюсь, готовясь увидеть какого-нибудь страшного монстра, прячущегося в углу, но здесь ничего нет.

По крайней мере, я ничего не вижу.

– Зачем ты привела меня сюда, Джиджи? – спрашиваю я вслух, оглядываясь по сторонам и пытаясь понять, что я должна здесь увидеть.

Разумеется, ответа нет. Это никогда не происходит так просто.

Мой взгляд окидывает каждый пыльный предмет, загромождающий чердачное пространство. Я категорически избегала подниматься сюда до сего момента и даже не стала делать тут ремонт. Не знаю почему, но я ощущала, что если я так поступлю, то отсюда наружу вырвется что-то злое.

У меня и так достаточно монстров, преследующих меня.

В углу стоит старое, треснувшее зеркало, поверх которого частично накинута белая простыня. Я во что бы то ни стало стараюсь не заглядывать в него. Мне нравится чувство страха, но у меня нет никакого желания увидеть в зеркале демона, стоящего за моей спиной.

По всему чердаку разбросаны груды пыльных коробок и ящиков. Здесь довольно просторно, поэтому есть на что посмотреть.

Сунув телефон в карман, я делаю глубокий вдох, чувствуя себя так, словно только что набрала полные легкие токсичных отходов. А затем подхожу к одному из ящиков и начинаю раскопки.

Все в паутине, и я почти подумываю о том, чтобы спуститься и найти пару хозяйственных перчаток. Но мне не хочется останавливаться. Если окажусь подальше от зловещего присутствия, то наверняка уговорю себя больше не возвращаться наверх.

Не обращая внимания на пауков, разбегающихся от ящиков, продолжаю копать. Я нахожу лишь старую одежду, обувь, безделушки и прочие мелочи.

Ничего важного, впрочем, некоторые из этих вещей могут оказаться ценными.

Сзади меня раздается громкий стук, и на этот раз я кричу во весь голос. Эхо моего крика гулко отдается от стен, когда я разворачиваюсь лицом к тому, что произвело этот шум.

Это оказалась болтающаяся деревянная доска, держащаяся теперь на одном-единственном гвозде. Весь чердак состоит из таких досок, большинство из них сгнили или погрызены мышами. Там, где когда-то была приколочена доска, зияет бездонная черная дыра.

– Ты хочешь, чтобы я сунула туда руку, да? – сухим тоном спрашиваю я, оглядываясь по сторонам, чтобы увидеть хотя бы еще один признак Джиджи. Но все еще избегаю смотреть в это гребаное зеркало.

Держась рукой за свое колотящееся сердце, осторожно подхожу к все еще качающейся деревяшке. Достаю телефон и снова включаю фонарик, светя в дыру.

Там платформа, а в глубине отверстия, похоже, два смятых листка.

Я громко охаю.

– Черт, ты действительно хочешь, чтобы я сунула туда руку?

Обычно жуки меня не пугают. В этом мире не так много вещей, которые действительно способны напугать меня до глубины души. Но это не значит, что мне нравится совать руки в кишащие насекомыми дыры. Более того, я даже не удивлюсь, если какая-нибудь неведомая сущность, обитающая здесь, решит поиздеваться надо мной и схватит меня за руку.

Признаюсь, тогда я, скорее всего, немного описаюсь.

Вздохнув, я сую руку в отверстие, выхватываю бумагу и выдергиваю руку обратно – и все это менее чем за секунду.

Я почти открываю рот, чтобы позлорадствовать, но решаю, что лучше не злить то, с чем я живу в одном доме.

Разворачиваюсь, бросаюсь к шнуру, выключаю свет и мчусь вниз по лестнице так, словно за мной гонится девочка из «Звонка»[7].

Захлопнув дверь на чердак, я глубоко вдыхаю чистый воздух. Здесь намного светлее. Такое ощущение, будто на меня рухнул весь дом, а я только что выползла из-под его останков.

Я разглаживаю листки и прищуриваю глаза, чтобы разобрать аккуратные, но не слишком разборчивые строчки на первом из них.

Мне пришлось сделать то, что мне сказали. Потому что иначе после нее убили бы меня. Так что это мое признание. Мне пришлось помочь ему скрыть ее убийство. Мне так жаль.

Мое сердце начинает биться чаще, пока я перечитываю слова снова и снова. Кто бы это ни написал, он имеет в виду убийство Джиджи. Наверняка это так. Кто же помог ему скрыть убийство? Кому – «ему»?

Я перехожу ко второй записке, и только через секунду понимаю, что это страница, вырванная из ее дневника. Я торжествующе улыбаюсь, но улыбка быстро сходит с лица, когда читаю ее беспорядочные слова.

Мне нужно спешить, он сказал, что уже в пути, и я в ужасе. Если я убегу, он поймает меня, поэтому я пишу это в надежде, что кто-нибудь найдет эту записку. Если со мной что-то случится, Джон, это б…

Записка обрывается на полуслове. Мой рот открывается, и я таращусь на нее в полном недоверии.

– Да ты издеваешься надо мной, Джиджи! Ты оставила это там? Это ты хотела мне показать? Записку, где ты собираешься рассказать, кто это был, но не рассказываешь? – я заканчиваю свою тираду громким криком, топаю ногой и широко развожу руки в стороны.

Конечно же, она мне не отвечает.

С рычанием я топаю в спальню и захлопываю за собой дверь.

Я злюсь на нее. И лучше бы ей здесь не появляться, иначе я сама вышвырну ее.

Он снова стоит за окном. Наблюдает за мной, в лунном свете горит ярко-красный вишневый огонек.

Пристально смотрю на него в ответ. Меня знакомо обвивают в своих путах щупальца страха. Но в то же время в моем животе оседают камни, опускаясь все ниже…

Я жую губу, раздумывая, стоит ли мне снова выйти к нему лицом к лицу или нет. Взять телефон и заявить на него было бы логичнее всего.

Но полиция ничего не сможет сделать. Пока они приедут, он уже исчезнет.

И что толку от заявлений в полицию, если они снова пропадут, как и в прошлый раз? С его очевидными навыками взлома и проникновения, не говоря уже о хакерстве, он явно может исказить информацию как ему хочется. Но, наверное, это не имеет значения. Шериф Уолтерс в курсе, что у меня есть преследователь, даже несмотря на то, что у них, по его словам, нет никаких заявлений об этом.

Может быть, это еще одна причина для звонка в полицию.

Возможно, он планирует убить меня прямо сейчас, так же, как убил Джиджи ее преследователь. Последние три ночи я перечитывала ту записку и прочесывала ее дневники, но так и не нашла никаких доказательств того, что ее убийцей был преследователь.

Но я уверена, что права.

Поглядывая на него, беру телефон, встаю прямо перед окном и прикладываю трубку к уху. Я даже не набирала номер полиции, я просто хочу посмотреть, что он сделает.

Потому что, судя по всему, со мной что-то не так.

Я играю с огнем. Чем больше я его провоцирую, тем больше вероятность, что он придет за мной. Но я не могу удержаться. Я не могу остановить острое возбуждение, которое испытываю каждый раз, когда наношу ему ответный удар.

Это столь же увлекательно, сколь и глупо.

Я не вижу его лица под надвинутым капюшоном, но уверена: он улыбается. Однако это знание вызывает у меня неправильную реакцию. Мне должно быть противно. Мне должно быть страшно. Наверное, я опасаюсь того, что на самом деле мне хочется улыбнуться в ответ.

У моего уха пиликает телефон. Вскинув брови, я нерешительно отодвигаю его и смотрю на входящее сообщение.

«Мне полагается поверить, что ты звонишь в полицию? Я думаю, что моя маленькая мышка – лгунья».

О нет, он не купился.

Я сердито набираю ответное сообщение:

«Хочешь проверить?»

«Да, вообще-то, хочу. Я бы с удовольствием наказал тебя за это потом».

Мои пальцы замирают над кнопками. Последнее наказание было ужасным и отвратительным.

«Что, дальше ты отправишь мне пальцы ног?»

«Зависит от того, продолжишь ли ты пытаться трахаться с другими парнями. Или ты снова собираешься кричать на призраков в своем доме?»

Поднимаю голову и вглядываюсь в глубины его капюшона. Его телефон зажат в руке, он ждет моего ответа. Яркость телефона совсем низкая, но тусклое мерцание отбрасывает достаточно света, чтобы продемонстрировать мне его острую линию челюсти и кусочек ухмыляющихся губ.

Я поднимаю руку и показываю ему средний палец.

Можешь отлизать, козел.

Его большой палец начинает двигаться, улыбка становится шире.

«Я планирую это».

Я рычу от его дерзости. Черта с два он ко мне прикоснется.

«Только подойди ко мне, и я пырну тебя ножом. Я звоню в полицию, если ты сейчас же не уберешься».

«Так сделай это, мышонок».

Я не могу понять: он предлагает мне пырнуть его или вызвать копов? Я с удовольствием сделала бы и то, и другое. И мне не нравятся его намеки на то, что я – мышь, а он – кот. Это подразумевает, что он охотится на меня. А я меньше всего хочу, чтобы на меня охотились.

Проклятье. Я колеблюсь. Мне нужно звонить в полицию. У меня нет выбора. Но я не могу заставить свои пальцы двигаться. Он бросает мне вызов, и я ненавижу то, что мне страшно узнать, что он намерен предпринять, если я это сделаю. Ненавижу то, что хочу этого.

С замиранием сердца набираю номер. Он внимательно наблюдает за мной, пока я жму на кнопку вызова и подношу телефон к уху.

– 911, что у вас случилось?

Я делаю глубокий вдох.

– Меня преследует один человек. Он вломился в мой дом неделю назад. А теперь стоит снаружи и наблюдает за мной.

– Он стоит снаружи прямо сейчас? – спрашивает оператор. Я слышу, как на заднем плане набирается текст, сопровождаемый чавканьем ее жвачки.

– Да, – шепчу я.

– Мэм, он что-нибудь делает? У него при себе есть какое-нибудь оружие? – спрашивает она.

– Нет, насколько я знаю. Вы можете отправить сюда кого-нибудь?

Снова звук клавиш.

– Какой у вас адрес, мэм?

Я диктую адрес. Она задает еще несколько бессмысленных вопросов и сообщает, что патрульный автомобиль будет примерно через пять минут. Она просит меня оставаться на линии, но я кладу трубку.

Моя маленькая тень не задержится здесь надолго, чтобы его не поймала полиция. Он исчезнет в лесу, из которого вышел, и его ни за что не найдут. Я знаю это.

Я не вижу его глаз, но все равно встречаю его взгляд. Улыбнувшись напоследок, он набирает быстрое сообщение. Мой телефон пиликает, но я не сразу смотрю на него.

Мне слишком страшно.

И он, не проявляя ни малейшего беспокойства, медленно разворачивается и уходит. Тьма протягивает к нему свои лапы и поглощает в свои глубины, пока он полностью не исчезает из виду.

Когда появляется патруль, я понимаю, что хочу, чтобы он уехал. По причинам, которые не могу объяснить, я жалею, что вызвала полицию. Я просто… хочу, чтобы он исчез – этот коп, полноватый мужчина с короткими светлыми волосами и румяным лицом.

Он выглядит так, будто хочет оказаться где угодно, но только не здесь.

Я чувствую себя точно так же.

– Что здесь стряслось, мэм? – спрашивает он, пыхтя и отдуваясь, пока поднимается на крыльцо.

– За моим окном был мужчина, – коротко отвечаю я.

– Лааадно, – говорит он, растягивая слова. – Такое уже случалось?

Я сообщаю ему, что подавала несколько заявлений в полицию, которые ничего не дали, но этот человек приходил и вламывался в мой дом в течение последних нескольких месяцев. После моего рассказа, он достает блокнот и начинает составлять рапорт.

– Вы сказали, вас зовут Аделин Рейли, верно?

– Да.

Он делает паузу и смотрит на меня так, будто видит перед собой совершенно другого человека.

– А это не у вас с крыльца пропал Арчибальд Талаверра? – спрашивает он, оглядывая меня с ног до головы, на секунду задерживаясь глазами на моей груди, будто мои сиськи должны дать ему ответ.

– Да, – бросаю я. Мое терпение подходит к концу.

Он хмыкает в ответ и возвращается к рапорту.

– Думаете, это был один и тот же парень?

– Было бы очень хреново, если бы это оказался другой, – бурчу я. Когда коп бросает на меня косой взгляд, я вздыхаю. – Да, я так думаю.

После этого он прекращает писать и задает мне еще несколько стандартных вопросов. Можете ли вы его описать, знаете ли, кем он может быть, и так далее. Я сообщаю ему всю имеющуюся у меня информацию, кроме самой важной.

Я ничего не говорю ему о текстовых сообщениях. Не знаю почему, но они кажутся… личными. Что чертовски глупо. Это не имеет смысла, но я не могу заставить себя рассказать о них. Полицейский уходит, не сообщив мне абсолютно ничего полезного. Но уходит с полицейским протоколом, а это самое главное.

И только после того, как я принимаю горячий душ и устраиваюсь в кровати, я читаю его сообщение.

«Чем чаще ты меня не слушаешься, тем суровее будет твое наказание».

– Я отыщу этого заморыша, – гневно заявляет Дайя, практически колотя по клавишам своего ноутбука, пока она набирает там бог знает что. Я только что изложила ей подробности прошлой ночи.

Я делаю глоток из своего стакана. Мне кажется мало, а потому я отпиваю еще. И в итоге приканчиваю все.

Мы обе занимаемся своими делами, но теперь, когда моя тень начал общаться активнее, она не захотела оставлять меня в доме одну.

– Заморышем он не выглядел, – произношу я.

Она поднимает глаза, и на ее лице отражаются все мои мысли с прошлой ночи. Что с тобой не так?

Я пожимаю плечами.

– Просто сказала. Ты назвала его заморышем.

Она закатывает глаза, игнорирует меня и снова начинает печатать что-то на своем ноутбуке. Наверное, что-то взламывает. Хотя я понятия не имею, что она может взламывать. Надеюсь, не мой мобильник. У меня там пара нюдсов.

Я бледнею. О боже, что если он взломает его и найдет их? Я в спешке хватаю телефон, удаляю все пикантные фотографии, а затем удаляю их во второй раз – уже из папки «корзина».

Моя тревога немного ослабевает, но не полностью. Он мог уже хакнуть его, насколько я понимаю.

Теперь я буду думать об этом всю оставшуюся жизнь.

Заметив мой душевный кризис, Дайя обращает на меня внимание, озабоченно сдвигая брови.

– Ты в порядке, подружка?

Я откашливаюсь.

– Насколько вероятно, что он сможет взломать мой телефон и получить мои фотографии?

Ее губы подергиваются, и я в двух секундах от того, чтобы отвесить ей подзатыльник.

– Детка, этот мужик, наверное, уже тысячу раз видел, как ты раздеваешься в своей комнате.

Мои глаза расширяются еще больше, поскольку об этом я пока не задумывалась.

– О боже.

– А почему ты спрашиваешь? – с подозрением спрашивает Дайя.

Я складываю губы вместе, раздумывая. На данный момент единственное, что удерживает меня от того, чтобы рассказать Дайе о его сообщениях, – это ее грядущий гнев.

Наконец, набравшись храбрости, я поспешно спрашиваю:

– А ты сможешь отследить неизвестный номер?

Ее глаза сужаются.

– Он написал тебе с такого?

В мою душу закрадывается стыд. Я должна была рассказать ей об этом раньше, но у меня была эта странная защитная необходимость сохранить сообщения в секрете, как и в случае с полицейским. Теперь же я понимаю, насколько это было глупо, ведь Дайя – один из лучших хакеров в мире. По крайней мере, так она говорит.

Я смущенно киваю и протягиваю ей телефон с уже открытым диалогом. Она выхватывает его у меня из рук, бросает на меня яростный взгляд и читает.

Когда она поднимает на меня глаза, в ее зрачках пылает огонь.

– И ты только сейчас показываешь мне их?

У меня вырывается стон.

– Я знаю, я тупая сучка. Просто… Я не знаю, Дайя. Честное слово, не знаю. Ты можешь их отследить?

– Я еще не простила тебя, но давай посмотрим.

Я не переживаю из-за ее гнева. Дайю может укусить змея, и она сразу же простит ее. Сейчас она просто играет в обиду.

На ее лице появляется выражение, похожее на разочарование. Ее губы кривятся, и по мере того, как идут секунды, ее хмурый взгляд становится все мрачнее. Она наклоняется к экрану ближе, продолжая печатать со скоростью тысячи знаков в секунду.

Несколько минут спустя она хлопает ладонями по столу и откидывается назад, на ее лице отчетливо читается гнев.

– Не отследить, – вот и все, что она говорит.

Мое беспокойство возвращается.

– Значит, этот человек может взламывать мои камеры слежения, обходить их и писать мне смс с неотслеживаемых номеров. Что означает, что он, вероятно, хакнул и мой телефон и уже получил мои нюдсы.

Она смотрит на меня, и я уже знаю ее ответ.

– Это возможно, – говорит она, хотя ее тон говорит о том, что это скорее всего.

Я роняю голову на свой ноутбук, наверное, нажимая сразу на кучу клавиш, но сейчас мне все равно. Мои нюдсы предположительно видел жуткий мужик. Хуже того, скорее всего, у него есть видеозаписи, на которых я голая. Думаю, это не самое худшее, что могло бы случиться, – мое тело великолепно. Но я буду очень расстроена, если они попадут в сеть.

Что, если он использует их для шантажа? Никогда не думала, что буду надеяться, что он слишком одержим мной, чтобы сливать их. Он уже зарекомендовал себя как собственника. Если уж другому мужчине нельзя даже дотронуться до моего бедра без того, чтобы ему не отрубили руки, то он точно не станет выставлять мое обнаженное тело на всеобщее обозрение, ведь так?

– Ты удалила их?

Я киваю, ударяясь лбом о клавиши еще раз. И морщусь от произведенного шума. Если я не перестану, моя здоровенная тупая голова испортит мой ноутбук.

Поднимаю голову, беру стакан Дайи с водкой и ананасовым соком и пью. Она не возражает. На самом деле, она даже придвигает ко мне всю бутылку.

– Не зацикливайся на этом. Если он еще ничего не упомянул о них, то велика вероятность, что их у него нет.

Ее слова мало помогают мне почувствовать себя лучше, но я все равно благодарна ей за них.

– Кому ты вообще отправляла свои нюдсы? – спрашивает она, забирая у меня из рук бутылку после того, как я делаю большой глоток.

– Я никому не отправляю обнаженку с тех пор, как мне исполнилось двадцать. Я делаю нюдсы, потому что мне нравится мое тело и я хочу смотреть на него сама.

Дайя смеется.

– Я чертовски тебя люблю.

К сожалению, не она одна.

Экран ее телефона загорается. Я инстинктивно бросаю на него взгляд, и от моего внимания не ускользает то, как быстро она хватает его, словно ее телефон и в самом деле загорелся.

Я вскидываю бровь, наблюдая, как нервно она посмотрела на меня.

– Ты не прощаешь мне секреты, но сама делаешь так же, – сухо констатирую я.

Она сдувается, теперь она похожа на собаку, которую застукали с туалетной бумагой во рту.

– Я не хочу тебя волновать, – бормочет она.

– Насчет чего? – рявкаю я, протягивая руку за телефоном.

Она стонет, еще сильнее прижимая его к груди.

– Люк… он писал мне, – начинает она.

Мои глаза увеличиваются, в них появляется тревога.

– Писал тебе что? Предлагал еще раз переспать?

Медленно она качает головой.

– Он донимал меня насчет тебя и того, что случилось той ночью с Арчем. Я сказала ему то же самое, что ты рассказала полиции. Что кто-то постучал в дверь, и после этого Арч пропал. Думаю, он пытается разобраться, кто бы это мог быть.

– Твою мать, – ругаюсь я, утыкаясь лицом в ладони.

– Судя по всему, Макс в ярости, – со вздохом признает она. – Погиб не только его лучший друг, но и вся его семья. Они этого не говорили, но я не уверена, что они поверили в то, что клан Талаверра убрали их конкуренты. Я сказала Люку, что ты не имеешь к этому никакого отношения. Думаю, он купился.

Кое-что остается недосказанным, поэтому я произношу это за нее:

– Пока что.

Ее губы поджимаются, и я понимаю, что моя тень только что нажил мне опасных врагов.

14-е января, 1945

Холодная тоскливая погода повергает меня в уныние, не уступающее льду, налипшему на мои окна.

Даже Фрэнк заметил мое кислое настроение, когда заходил сегодня.

Он пытался развеселить меня своими шуточками. Признаю, раз или два я улыбнулась, но больше я ничего не смогла из себя выжать.

Я и Роналдо вчера поругались.

Он сказал, что не понимает, почему я до сих пор остаюсь с Джоном. Он становится все более ревнив. И я не могу сказать, что виню его. Когда я думаю о нем с другой женщиной, я едва не слепну от ярости.

Однако жизнь Роналдо до сих пор остается для меня загадкой. Он говорит, что не желает подвергать меня тем опасностям, что сулит его жизнь, и я не уверена, что даже понимаю, что он имеет в виду.

Как я могу обеспечить будущее моей дочери с мужчиной, чья жизнь опасна и до сих пор мне неизвестна?

Я в замешательстве.

Глава 14

МаниПулятор

Дайя поставила на мой телефон какой-то блокиратор, чтобы предотвратить дальнейшие взломы. В то время как мой мозг постоянно вертелся вокруг нюдсов, Дайя в принципе забеспокоилась о том, что у этого типа есть какой-либо доступ к моему телефону. Он мог просматривать все мои сообщения, иметь доступ к моей банковской информации, отслеживать мои звонки и находить меня везде, куда бы я ни пошла.

Кажется, с каждым днем я начинаю ценить Дайю все больше. Она обеспечила мне чувство безопасности, которого, я даже не подозревала насколько, мне не хватало.

Думаю, я сделаю ей предложение или что-нибудь в этом роде.

Тем не менее, я больше никогда в жизни не буду делать свои голые фото, но это не такая уж большая цена. Чтобы обеспечить себе хоть какое-то подобие комфорта, я решила убрать камеру из своей комнаты. Мне просто придется воздержаться от хождения по дому голышом, пока с этим гадом что-нибудь не сделают.

А если бы еще лучшие друзья Арча не были занозами в моей заднице, то, быть может, по ночам я смогла бы спать час-другой.

Остаток дня мы провели в тишине, работая.

Пока Дайя занималась своими делами, я вытащила все фотографии в этом доме и перебрала их. Понятия не имею, что на самом я деле ищу. Может быть, фото Джиджи с каким-нибудь другим мужчиной, кроме моего прадедушки.

После часа поисков я выяснила, что она всегда указывала на обратной стороне фотографии имена людей, запечатленных на снимке, и год, в который он был сделан.

Я искала имя Роналдо, но так и не нашла его.

– Скоро Хэллоуин. Мы ведь пойдем в этом году на ярмарку привидений? – спрашивает Дайя. Она стоит у моей входной двери, собираясь возвращаться домой на ночь.

Я смотрю на нее с укором.

– Хэллоуин – это вся моя жизнь, Дайя. Конечно, мы пойдем на гребаную ярмарку привидений.

Сколько себя помню, Хэллоуин всегда меня завораживал. Эти существа и жуткие лица. Выпрыгивающие страшилы из-за угла и надвигающийся ужас от того, что должно произойти что-то кошмарное. У меня какая-то нездоровая одержимость всем этим.

Мама отправляла меня на психотерапию именно из-за моего увлечения страшными фильмами. Она думала, что я психопатка. Но на самом деле я просто получаю удовольствие от чувства страха.

Я считаю, что это на шаг выше, чем иметь психические отклонения, но терапевт с этим не согласилась.

Я слишком часто слышала, как мама говорила отцу, что я ненормальная. Что со мной что-то не так. Никому в здравом уме не нравится быть испуганным.

Но не мне.

Я люблю это.

Вот почему иметь преследователя – самое ужасное для такого человека, как я. Я склонна слишком сильно наслаждаться страхом. Моя любовь к ужасам однажды приведет к тому, что меня убьют. Я словно создана для того, чтобы меня преследовали.

Маленькая мышка.

Это имя теперь всегда будет преследовать меня.

Я не добыча. Нет.

– «Сатанинские связи» снова приезжают в город, и у них появились новые дома с привидениями, – напоминает Дайя, возвращая меня в настоящее.

«Сатанинские связи» – это передвижная ярмарка, которая приезжает в город ежегодно; она остается здесь на две ночи, а затем отправляется в следующий город. Они ставят кучу аттракционов и домов с привидениями. Мы с Дайей ходим туда исключительно по религиозным соображениям.

После первых нескольких лет посещения подобных мест стали предсказуемыми. Они меняют их каждый год, и в настоящее время у этой передвижной ярмарки одни из самых лучших домов с привидениями в стране.

– Ты уже знаешь, что я буду первой в очереди к ним.

– Да, мы это знаем, ненормальная, – дразнит она. Несмотря на то, что раньше это слово было любимым оскорблением моей матери, я больше не обращаю на него внимания.

Множество мужчин называли меня им, после чего отчаянно умоляли позволить трахнуть меня снова. Слово «ненормальная» для меня давно приобрело совершенно новое значение. Сейчас мне нравится это имя.

Дайя уходит, как только мы утверждаем планы на вечер Хэллоуина. Ярмарка приедет лишь через несколько недель, но у праздника есть свои ярые поклонники, которые собираются каждый год. Доходило до того, что как-то пришло так много людей, что организаторам пришлось ограничить количество мест.

И теперь ярмарка проходит как концерт, чтобы избежать образования очередей за пределами ярмарочного комплекса. Как только билеты будут распроданы, туда уже не попасть. К счастью, на моей стороне есть компьютерный гений, и она достает нам билеты еще до того, как они поступают в продажу.

Как только за Дайей захлопывается дверь, у меня звонит телефон. Думая, что это пишет Дайя, что она что-то забыла, я вытаскиваю мобильник и открываю сообщение, не обратив внимания на его отправителя.

И как только я вижу сообщение, мое сердце падает.

«Готова к наказанию, мышонок?»

Я поднимаю взгляд и подбегаю к окну. Снаружи его нет. Дайя как раз выезжает с подъездной дорожки, ее автомобиль набирает скорость и задние фары исчезают среди деревьев.

Я разворачиваюсь, переживая, что он обнаружил другой способ проникнуть в мой дом. Или что он уже в доме и был тут все это время.

«Зачем ты это делаешь?» – пишу я.

Его ответ приходит не сразу. Я жду с затаенным дыханием, а когда понимаю, что не свожу глаз с телефона, едва не швыряю его от себя через всю комнату. Наверное, он специально заставляет меня ждать.

Наконец, мой телефон пищит. Я заставляю себя подождать минуту, прежде чем открыть сообщение, просто чтобы позлить его.

«Ты водишь. Будет справедливо, если я позволю тебе ощутить это чувство».

Я сглатываю, через меня пробегает нервный импульс, пока я решаю, что ответить.

«Ты так красива, когда напугана».

Я роняю телефон. Испытывая смущение и молясь, чтобы он не заметил моего промаха, я снова бросаю взгляд в окно. Там по-прежнему никого нет.

Где же он, черт возьми?

Как будто читая мои мысли, он присылает еще одно сообщение.

«Я так близко, что чувствую твой запах».

Мои руки дрожат, пока я читаю его смс снова и снова. От паники слова начинают расплываться перед глазами. Он где-то здесь, в моем доме. Я бросаюсь на кухню, хватаю свой верный нож и мчусь обратно в гостиную.

Он еще не появился, но я уверена, что он это сделает.

С колотящимся сердцем и дрожащими руками я сажусь на край кресла-качалки, предопределяя свою судьбу.

На экране появляется сообщение, и я тут же жалею об этом.

«Хватит быть трусишкой, давай выходи».

Мне хочется отмотать время назад.

Сверху, надо мной, раздаются шаги. Я сглатываю и поднимаю голову, словно могу видеть сквозь потолок. Шаги направляются в сторону моей комнаты.

Телефон жужжит.

«Найди меня».

В этот самый момент я начинаю сомневаться в своем рассудке. Не раздумывая, я поднимаю свою задницу и делаю шаг в сторону лестницы. Чутье подсказывает мне бежать навстречу опасности, а не прочь от нее.

Бог? Это снова я. Нам правда стоит поговорить о поступках, которые ты заставляешь меня совершать.

Я даже не уверена, что верю в Нее, но если Она существует, то кто-то обязан набить ей морду за то, что Она сделала меня такой, какая я есть.

К счастью, здравый смысл возвращается, и я не даю себе подняться на второй этаж и отправиться на поиски сумасшедшего в своем доме. Разумнее всего было бы позвонить в полицию.

Он не сможет выбраться незамеченным отсюда. Единственный выход из поместья – через лестницу. Он не сможет прятаться вечно. В данный момент меня даже не волнует, что полицейские могут не поймать его. Если его увидит кто-то еще, этого будет достаточно, чтобы они наконец восприняли мои слова всерьез.

Телефон снова вибрирует.

«Слишком напугана, маленькая мышка?»

Словно бросая мне вызов, он хлопает дверью. Я вздрагиваю от шума, сердце подскакивает к горлу. Даже если бы я хотела закричать, я бы не смогла произнести ни звука.

Моя грудь беспорядочно вздымается, страх становится все сильнее.

«Я звоню в полицию», – набираю я.

Даже сквозь стены я чувствую осуждение. Вот она я, называю его слабаком и требую, чтобы он вышел. А потом, когда ситуация меняется, я угрожаю вызвать полицию.

Потому что это умный поступок, тупица.

Так какого хрена я чувствую себя настолько глупо, делая это? Как такое возможно?

«Помнишь, что я сказал в прошлый раз?»

Разве я могла забыть? Чем больше я его не слушаюсь, тем тяжелее мое наказание. Я закусываю губу, всерьез раздумывая о том, чтобы подняться наверх и пойти искать его. Испускаю дрожащий вздох.

Передо мной стоит выбор, и я уже знаю, что выберу неправильный вариант.

Я сдаюсь и начинаю печатать.

«Я иду, козел».

В одной руке держу телефон, в другой – нож. Я ни в коем случае не собираюсь снова оказаться идиоткой и бросить свое единственное оружие. Он будет зажат в моей руке так же крепко, как и воткнут в его лицо, когда я его найду.

Я тихо поднимаюсь по ступенькам. Хотя не уверена, имеет ли значение, слышит он меня или нет. У меня жуткое предчувствие, что, хоть я сейчас и иду его искать, он найдет меня первым.

В моем желудке появляется знакомое пьянящее чувство. Оно бурлит, словно алкоголь в пустом желудке. На лбу выступает пот, а во рту такое ощущение, будто я наглоталась песка.

Я чертовски напугана.

Ряд бра по обе стороны коридора отбрасывает достаточно света, чтобы понять, что он пуст. Включаю фонарик на своем телефоне и начинаю с первой комнаты.

Медленно прокрадываюсь в каждую из них, оглядываясь по сторонам, прежде чем продолжить поиски. Проверяю за дверями и в каждом углу.

Самая страшная часть – это шкафы. Открывая двери, я знаю, что могу очутиться лицом к лицу со страшным незнакомцем.

Мужчиной, который хочет наказать меня.

На глаза наворачиваются слезы, когда я обнаруживаю, что первый шкаф пуст. Мое бедное сердце в данный момент даже болит от сильного сердцебиения. Не думаю, что столько ужаса в моей крови полезно для здоровья.

Тем не менее, я иду дальше и выясняю, что две следующие комнаты тоже совершенно пусты.

На втором этаже остались еще две комнаты и ванная. И, наконец, дверь в самом конце коридора, ведущая на чердак.

Если он там, то пусть там и остается. Я ни за что не полезу на чертов чердак искать его. Я с радостью приму поражение.

Сделав глубокий вдох, останавливаюсь перед своей спальней. За исключением чердака, это единственная комната в коридоре с закрытой дверью.

Что он сейчас испытывает? Стоя по ту сторону, пока ждет, когда я войду. Роли поменялись, и на этот раз я замираю за дверью. Тем не менее, в ужасе остаюсь я, а он спокойно ожидает меня. Предвкушая все то, что он собирается мне сказать. Что собирается сделать со мной.

Как он собирается причинить мне боль. Наказать меня.

Выпрямив спину, я поворачиваю ручку и открываю дверь. К моему горлу подбирается крик, когда она распахивается.

Он даже не пытается спрятаться.

Мои балконные двери широко распахнуты, и в спальню льется лунный свет. Там, окутанная белым светом, стоит темная фигура – моя тень. Он смотрит на меня со зловещей улыбкой на лице и сжимает в руке нож.

13-е марта, 1945

Роналдо взял меня с собой в мини-отпуск.

Я сказала Джону, что у меня девичий уик-энд с подругой из школы Серы. Учитывая, что я уже проводила так выходные, он мне поверил.

Я чувствую себя виноватой. Но не настолько, чтобы остаться дома.

Я так счастлива, когда я с Роналдо.

Так увлечена.

Эти выходные были совершенно волшебными. Хотела бы я, чтобы Сера была вместе с нами. Но это ужасно с моей стороны, так ведь?

Я люблю Джона, и я бы ни за что не хотела, чтобы Сера лишилась его. Он чудесно к ней относится, и моя Сера будет чувствовать себя одиноко без него. Я не отберу ее у него.

Но иногда мне хочется, чтобы она узнала и Роналдо.

Глава 15

Манипулятор

Я застыла под его пристальным взглядом. Могу только представить себе выражение моего лица в этот момент.

Над моей кроватью приглушенным светом горит бра. Этого достаточно, чтобы я могла хорошенько его разглядеть. Одет во все черное. Кожаные ботинки, джинсы, плотно обтягивающие широкие бедра, и соответствующая толстовка, которая кажется слишком маленькой из-за того, что сильно его обтягивает.

Тем не менее, я не вижу его лица – из-за этого проклятого капюшона.

Мой язык высовывается изо рта, смачивая пересохшие губы.

– Сними капюшон, – с легкой дрожью в голосе говорю я.

Он не двигается. И ничего не говорит.

Под моим страхом начинает нарастать гнев.

– Ты же хотел, чтобы я тебя нашла, котеночек. Я нашла. Так что снимай свой гребаный капюшон и покажи мне свое лицо, – требую я, мой голос становится все выше, вместе с гневом.

На его губах появляется коварная улыбка, когда он слышит свое новое прозвище. Он думает, что это игра в кошки-мышки. Что ж, если он хочет поиздеваться надо мной, давая мне клички, будет справедливо, если я буду отвечать тем же.

Он медленно поднимает руку и стягивает с головы капюшон, нож в его руке сверкает, словно насмешка. У меня тоже есть нож.

Все торжество, которое я испытала от своей маленькой колкости, тает, как масло на раскаленной сковородке.

А страх, который я ощущала, увеличивается втрое. Его лицо… не похоже ни на одно из тех, что я видела. Но в том-то и дело, что мне уже доводилось видеть его раньше. Его выдают разные глаза.

В том книжном магазине я видела только часть его лица. Тогда он показался мне в меру притягательным. Но теперь, когда я вижу все части как единое целое, он выглядит ужасающим.

Его правый глаз темнее полуночного неба, тогда как другой – полная его противоположность, настолько лишенный цвета, что практически белый. Начинающийся от середины его лба и проходящий прямо через белый глаз до середины щеки шрам – это то, что я не могу забыть с тех самых пор, как увидела его в книжном магазине.

Несмотря на все уродство шрама, он только подчеркивает его необыкновенную красоту. Линия его челюсти настолько резкая, что он мог бы огранять ею бриллианты. Прямой, аристократический нос. Полные губы. И черные волосы, короткие и все же достаточно длинные, чтобы пропустить сквозь них пальцы.

Это неправильно. Очень неправильно.

Мой преследователь не должен меня привлекать.

Его присутствие настолько подавляет, что кажется, будто ростом он по меньшей мере метра три, а его тень ползет по потолку, направляясь ко мне. Комната кажется крошечной, когда в ней находится он. Я сама чувствую себя крошечной, когда он здесь.

Он делает ко мне шаг; на его лице все еще остается едва заметная ухмылка – один легкий изгиб губ.

Делаю шаг назад. Мои инстинкты наконец-то ведут себя так, как им полагается, и этот шаг – мой первый умный шаг за эту ночь.

– Неужто кот завладел твоим язычком, мышонок?

На мгновение я закрываю глаза. Его голос омывает меня, оставляя после себя мурашки на коже. Он так же глубок, как и его черный глаз.

Я снова сглатываю, едва не подавившись. Ощущение, будто мой язык раздулся вдвое.

– Чего ты от меня хочешь? – выдавливаю я.

Он приближается ко мне. Моя спина напрягается, но, несмотря на потоки страха, бурлящие через клапаны моего сердца, я остаюсь на месте. Когда он подойдет достаточно близко, я воткну в него нож.

Целься в горло, Адди.

Мои глаза встречаются с его глазами, и мысли покидают меня. Он прижимается всем своим телом к моему. Бесстыдно. Беззастенчиво. Безо всяких «давай я угощу тебя выпивкой, прежде чем прижмусь к тебе своей мужской грудью».

От такой смелости я чуть не прикусываю язык от удивления.

Проходит несколько секунд, прежде чем мое тело становится способным двигаться. Я собираюсь замахнуться на него ножом, не успев подумать о том, что делаю, однако, пытаясь поднять руку, встречаю сопротивление.

Я в замешательстве смотрю вниз и вижу, что лезвие ножа обхватила его ничем не защищенная рука. На его ладони выступает кровь, и тоненькая струйка крови стекает прямо ко мне.

Я судорожно вдыхаю, мои глаза расширяются и снова обращаются к нему. В его глазах нет ни следа боли. Ни малейшего проблеска.

Он одним рывком вырывает лезвие его из моей слабой хватки и не глядя зашвыривает нож за спину.

Нож с громким стуком ударяется обо что-то и падает на пол, отдаваясь в тихой комнате вибрирующим звуком. Тишину, окружающую нас, не нарушает ничто, кроме моего тяжелого дыхания. Его присутствие – это вихрь, неуклонно уничтожающий кислород в комнате и в моем мозгу в том числе.

Потому что я не могу мыслить здраво, когда его тело так близко к моему. Страх плотно обволакивает меня, обращая мое тело в камень. Я бесполезна. Бессильна. Все в моей голове бушует против невозможности бороться, мои инстинкты выживания говорят мне делать хоть что-нибудь, но тело отказывается двигаться.

И тут его окровавленная рука обхватывает мою шею и снова прижимает мое тело к своему. Я содрогаюсь от ощущения, что с его руки стекает эссенция его жизни. Кровь, словно угрожающие пальцы, ползет по моему позвоночнику, окрашивая мою кожу и ставя на ней клеймо.

К моему ужасу, он поднимает другую руку, в которой все еще держит нож – выглядящий гораздо более устрашающим, чем был мой, – и подносит острие лезвия к моему подбородку.

Он надавливает, чтобы заставить мой подбородок подняться выше, и металл вгрызается в мою кожу. Легкий изгиб его губ останавливает дыхание в моих легких. Это действие говорит о чем-то пугающем. О чем-то обрекающем меня.

– Вблизи ты еще прекраснее, – бормочет он, впиваясь своими порочными глазами в мое лицо.

Я хмурюсь и упираюсь руками в его грудь, не обращая внимания на скрывающуюся под его плотью чистую сталь, и пытаюсь оттолкнуть его. Но он не поддается, его зубы обнажаются в рычании.

На глазах у меня выступают слезы, а отчаяние – растет.

– Пожалуйста, просто уйди. Я… я не хочу, чтобы ты был здесь. Я не хочу тебя. Оставь меня в покое, – умоляю я. Мне хочется запустить руку в грудь, выдернуть оттуда свою гордость и выбросить ее на пол. Но в этот самый момент мне плевать на свою гордость.

Я просто хочу, чтобы этот человек, мать его, ушел.

Он прижимается еще ближе.

– Будешь плакать, Адди? – дразнит он. Мои руки все еще лежат на его груди. Его сердце бешено колотится под моими ладонями, что заставляет меня задуматься. Если бы я ничего о нем не знала, то решила бы, что он не так уж и безучастен, каким пытается казаться.

– Нет, – вру я.

У меня точно не возникнет никаких сложностей с тем, чтобы выплакать все глаза после его ухода. Но я отказываюсь проявлять перед ним еще одну слабость.

Он одаривает меня дикой, зубастой улыбкой, убирает лезвие от моего подбородка и руку с моей шеи.

Когда он отступает, я чувствую смесь холода и облегчения. Но он тут же возвращается.

Его взгляд приковывает меня к месту, когда он подходит ко мне вплотную, моя рука снова касается его груди. От него пахнет кожей и дымом. Это пьянит. Он пьянит.

У страха есть вкус. Едкого жженого металла. От него немеет язык. И не только язык, но и все мое существо.

Мне очень, очень страшно.

Но в то же время я так… поглощена им.

Я держу голову прямо, не спуская с него глаз. Он наклоняется ко мне, наваливаясь на меня всем своим весом. Я борюсь с его силой. Вместо того, чтобы оттолкнуть его, я погружаюсь в него. Его горячее дыхание обжигает мою кожу, когда он обводит губами внешний край моего уха. По моему позвоночнику опять пробегает дрожь.

– Я хочу поглотить тебя без остатка, – шепчет он.

Мои губы дрожат. Я закусываю предательскую губу зубами, только бы она перестала выдавать мою слабость. Когда я решаюсь взглянуть на него, его глаза устремлены на мой рот.

– Ты здесь, чтобы убить меня? – тихо спрашиваю я, изо всех сил стараясь подавить дрожь, пробирающую мое тело.

Мне это не удается.

Медленно он качает головой.

– Зачем мне это делать?

Я не совсем понимаю, как на это ответить. Он продолжает:

– Я бы не стал убивать тебя, мышонок. Я хочу оставить тебя себе.

– А если я не хочу?

Он улыбается.

– Ты захочешь.

Я открываю рот, готовая поведать ему о том, где я видела его мать, но слова замирают у меня на языке, когда он протягивает руку и проводит по моей нижней губе своим большим пальцем.

– Ммм, – с наслаждением рычит он. – Вот что сейчас произойдет. Я дам тебе еще раз убежать и спрятаться от меня. Если я тебя найду, то ты получишь свое наказание. Но если нет, то ты избежишь его, и я уйду.

Я зажмуриваю глаза, сквозь мою истерику пробивается маленькая ниточка надежды. Я знаю этот дом как свои пять пальцев. Я отлично знаю, где можно спрятаться.

Внизу есть еще две спальни. В одной из них есть крошечный уголок в глубинах шкафа. Я едва умещусь в нем, но, когда мы с бабушкой играли в прятки, я всегда пряталась там.

– Идет, – шепчу я. – Как долго ты будешь искать меня, прежде чем я выиграю?

Он улыбается.

– Я дам тебе пять минут, прежде чем твоя задница окажется перегнутой через мое колено.

Я отшатываюсь от его лица, рассерженная. Он меня отпускает, но улыбка на его лице становится шире.

– Время пошло, Аделин. Лучше бы тебе поторопиться.

Я не медлю ни секунды. Развернувшись, выбегаю из комнаты и захлопываю за собой дверь. Я не могу не заметить радости на его лице, пока он наблюдает за мной, но я не позволяю себе беспокоиться об этом.

Несусь прямиком к лестнице, стараясь не слишком шуметь, пока мои маленькие ножки с ужасающей скоростью несут меня вниз по ступенькам. Я едва не падаю лицом вперед с лестницы, с трудом успев зацепиться за перила, и не даю вырваться наружу громкому писку.

Меня тошнит от адреналина и страха, они гложут мои нервы.

Повернув налево, попадаю в коридор и проскальзываю в первую спальню как раз в тот момент, когда наверху раздаются тяжелые шаги.

Мое сердце колотится невероятно быстро, а руки яростно дрожат, пока я открываю дверцу шкафа. От моей неуклюжести металл дребезжит. Легкий, пустяковый звук, который словно гром прокатывается по всем стенам дома.

Сделав глубокий вдох, я заставляю свое тело замедлиться, закрываю за собой дверцу шкафа и торопливо ныряю в уголок.

Я в панике.

В груди щемит, и у меня возникает странное желание закашляться. Возможно, это оттого, что мое горло пересохло и постоянно сжимается. Мне хочется вцепиться в шею ногтями, чтобы заставить мышцы раскрыться и впустить кислород, в котором я так отчаянно нуждаюсь.

Это все в твоей голове. Дыши, Адди, дыши. Он не найдет тебя здесь. Бабушка ни разу не нашла.

Его шаги наверху исчезают, а значит, скорее всего, он спустился вниз. Я сильно закусываю губу, и мой рот заполняет терпкая медь. И все же я продолжаю кусать.

До меня доносятся шаркающие и отчетливые шаги. Текут минуты, и мое дыхание начинает успокаиваться.

Но затем я слышу, как медленно открывается дверь, и мое дыхание сбивается. Я зажимаю рот рукой, не давая себе испустить ни звука, даже если это убьет меня буквально.

Дверь шкафа открывается, и крошечное пространство заполняет его запах. Кожа. Намек на дым. И что-то еще. Что-то, от чего я закатила бы глаза, если бы сейчас не было так чертовски душно.

– Теперь ты можешь вылезать, детка, – выдыхает он, и его голос звучит хрипло и глубоко.

О нет. Нет, нет, нет.

Я не двигаюсь с места, надеясь, что он просто блефует.

– Я чувствую твой запах, – произносит он. И если это не самая жуткая вещь, которую я когда-либо слышала, то я не знаю, что может быть еще страшнее.

Рискнув выглянуть из-за угла, я вижу, что он стоит у двери шкафа. В мою сторону он не смотрит. Его голова опущена, он пристально вглядывается в какую-то точку на полу.

– У тебя десять секунд, прежде чем я подойду сам и вытащу тебя отсюда.

Он отступает на один шаг, и я просто решаюсь на это.

Я выныриваю из своего укрытия, проскальзываю мимо него и несусь к двери. Он разражается глухим жестоким смехом. Этот звук я буду слышать в своих кошмарах до конца своих дней.

Но я не останавливаюсь. Бегу по коридору к входной двери и задыхаюсь, когда понимаю, что она заперта.

– Откроешь эту дверь, и это повлечет за собой последствия, – предупреждает он. Я вздрагиваю от того, насколько близко слышится его голос. У меня не хватит времени, чтобы снять засов, отпереть замок и спустить цепочку. Он слишком близко.

Солнечная комната. Там есть задняя дверь, ведущая на улицу. Разворачиваюсь и краем глаза вижу, как моя тень огибает угол коридора, из которого я появилась чуть раньше.

Я бегу через гостиную, затем кухню и направляюсь к двери, ведущей в дальнюю часть коридора. Молясь, чтобы он был не там, распахиваю дверь и обнаруживаю, что коридор пуст. По крайней мере, в радиусе полутора метров от меня – дальше не вижу из-за темноты.

Я врываюсь в дверь стеклянной комнаты и вижу его там, прислонившегося к двери, через которую я собиралась выбраться.

Поскальзываюсь, пытаясь затормозить, и влетаю прямо в его подставленные руки. Я отшатываюсь назад, моя грудь вздымается, а мысли бешено несутся вскачь.

Он цокает языком.

– Ты очень предсказуема, маленькая мышка. Нам придется поработать над этим.

Я замираю на месте, понимая, что мне не выбраться из этого дома. Он невероятно быстр, но самое пугающее то, что я не услышала ни единого его гребаного шага. Я топала как слон, в то время как он был тише мыши.

– Ты и пальцем не тронешь меня, – шиплю я, и мой голос дрожит от непролитых слез.

– Уговор есть уговор, мышонок, – он смотрит вверх на ночное небо. – А здесь красиво. Думаю, будет уместно, если наказание произойдет здесь, как думаешь? Ощущение, будто мы прошли полный круг.

Зарычав, я наконец-то заставляю свое тело работать и бегу обратно по коридору к лестнице.

Может быть, я смогу найти место, где все же смогу спрятаться. Где-нибудь, где на этот раз он меня не найдет. Мой разум перебирает все возможные варианты, пока я цепляюсь за перила и взбегаю по ступенькам.

Чувствую бедрами движение воздуха, и, оглянувшись назад, вижу его прямо за собой.

Я издаю еще один крик и ускоряю бег. Миную лестницу и несусь по коридору, а отчаяние и паника туманят мне голову. Я не могу думать, могу лишь бежать.

Я успеваю преодолеть половину коридора, когда меня за талию обхватывает стальная рука, которая поднимает мое тело в воздух.

– Нет! – кричу я, борясь с его хваткой.

– О да, детка, – рычит он, разворачивая наши тела к стене. Я хриплю от удара, упираюсь спиной в стену и использую ее как рычаг, чтобы лягнуть ногой этого ублюдочного мерзавца.

– Отпусти меня, ты, гребаный жуткий…

– Продолжай – и сделаешь только хуже.

Я визжу, задыхаясь и становясь все слабее, пока он пришпиливает мое бьющееся тело к стене.

– У нас был уговор, разве нет?

Из моего глаза выкатывается слезинка. Потом еще одна и еще, пока я не начинаю рыдать.

– Не плачь, мышонок, – воркует он. – Иначе будет намного хуже.

Его дыхание скользит по моей щеке, и он еще глубже вжимается в мое тело. Он намного больше меня, его тело прямо-таки обволакивает мое, и все, что я могу видеть, чувствовать и обонять, – это он. Тепло, кожа, тот необычный запах, который принадлежит только ему одному, и его обтянутое черным тело, окружающее меня со всех сторон.

– Мне нравится, когда ты боишься, – шепчет он, вызывая дрожь по всему моему позвоночнику. – Нравится, когда ты умоляешь и просишь. Взываешь к Богу, чтобы он тебя спас, – я чувствую прикосновение его руки на лице и вздрагиваю. Его пальцы легонько проводят по моей скуле до волос и заправляют выбившиеся пряди за ухо. – Мне нравится, как ты дрожишь против воли под моими прикосновениями.

– Ты больной, – огрызаюсь я, делая именно то, о чем он говорит. Меня трясет с головы до ног, и я не могу остановиться.

– Ты думаешь, что умоляешь только потому, что сражаешься за свою жизнь, но в этом ты ошибаешься. Единственный способ, которым я отправлю тебя на небеса, – это мой член, – он издает глубокий смешок. – И, разумеется, язык и пальцы тоже.

– Этого никогда не случится, – шиплю я, глядя на него со всей ненавистью. По крайней мере, я так думаю.

Его глаза затенены тусклым светом, излучаемым бра. Это похоже на дальнозоркость. Когда лицо так близко к чему-то, что отчетливая картинка ускользает от глаз. Тени – это часть его сущности. Он носит их на себе.

– Настала пора наказать тебя, и я придумал множество способов, как я могу это осуществить, – заявляет он, не обращая внимания на мой выпад. То, что он считает отсутствие моего согласия таким несущественным, злит меня только больше. Оно для него такое… ненужное.

– На этот раз я буду милым, – я открываю рот, но он обрывает меня глубоким предупреждающим рыком. – Но только если ты тоже будешь хорошо себя вести, Аделин.

Раздается клацанье моих зубов, и он снова хмыкает от удовольствия. Моей гордости приходится пережить этот удар, мне хочется двинуть ему коленом по яйцам, но я не могу поднять ногу ни на сантиметр, даже если бы попыталась.

– Что ты собираешься сделать? – выдавливаю я спотыкающиеся, как и мое сердце, слова.

Его горячее дыхание разливается по моей щеке, и я чувствую, как его губы скользят по моей челюсти. Я сглатываю, но едва не задыхаюсь от того, как пересохло мое горло. Эти губы спускаются к моей шее, скользят по ней, пока он не останавливается на месте прямо под моим ухом.

– Я собираюсь заявить на тебя права, – говорит он перед тем, как сомкнуть зубы.

Моя спина непроизвольно выгибается, отвращение и удовольствие соединяются в моих нервных окончаниях, посылая в мой мозг неправильные сигналы. В результате мой разум покидают все связные мысли, и остаются только базовые инстинкты.

Он стонет, его зубы пронзительно впиваются в мою плоть, а язык ласкает ее. Мой рот открывается и наружу вырывается беззвучный крик, когда его рот делает то же самое и втягивает меня в себя, словно выпивая жизненную силу из моего тела. А потом он отстраняется, проводит зубами по моей коже и отпускает, оставляя после себя место, которое болит.

Мои руки упираются в его грудь, чтобы, я не уверена, притянуть его ближе или оттолкнуть. Хотя мой вопрос быстро получает ответ, когда, движимая инстинктом, я сжимаю руки и крепко вцепляюсь в его толстовку, прижимаясь к нему так, словно он мой спасательный круг. Хотя на самом деле он – тот, кто убивает меня.

Мое тело сотрясает сильная дрожь, он вылизывает влажную дорожку на стыке моей шеи. Он замирает, и мне кажется, что мое тело висит над острием ножа. Я задерживаю дыхание, и мои кости трепещат от предвкушения.

А потом он снова прикусывает, извлекая из глубин моей груди звериный звук. Он делает это снова и снова, оставляя на моей шее и плечах дорожку синяков.

Когда он отстраняется, я задыхаюсь.

– Хорошая девочка, – выдыхает он, его собственный голос звучит спокойно. Почему-то от этого я чувствую себя еще хуже. Я хочу, чтобы он ненавидел это так же сильно, как и я.

Не могу объяснить, почему я делаю то, что делаю дальше. Я спрошу Бога об этом попозже. Но в этот момент меня захлестывает такое цунами эмоций, что я встаю на цыпочки и кусаю его за щеку.

Сильно.

Во рту появляется привкус крови, но мне все равно, я лишь кусаю сильнее.

Может быть, я хочу сделать больно ему в ответ. Дать ему попробовать его собственное лекарство. Заставить его почувствовать то же, что чувствую я.

Независимо от причин, он не реагирует на это. Его рука обхватывает мое горло, отталкивая меня назад, пока он вырывает от меня свое лицо. Моя голова ударяется о стену, и это место отдается тупой пульсацией.

Он крепко сжимает мою шею, но мне все равно. Я чувствую себя отомщенной. Если он убьет меня здесь и сейчас, по крайней мере, я смогу сказать, что оставила на нем метку напоследок.

Он низко рычит, это звук разочарования и чего-то еще, чему я не могу подобрать названия.

Я пристально смотрю на него, на моем языке ощущается кровь, которая стекает по подбородку. Не очень много. У меня не было возможности разорвать его лицо в клочья, как я бы хотела. Но эти маленькие кровавые точки на его лице все равно придают мне бодрости.

– Я начинаю думать, что тебе нравится, когда тебя наказывают, а это значит, что мне просто придется делать это получше.

Прежде чем я успеваю отреагировать, он поднимает меня и перекидывает через плечо, словно мешок с картошкой.

– Ублюдок! – кричу я, стуча кулаками по его спине. Я ему не картошка.

Его единственный ответ – резкий шлепок по моей заднице.

Он несет меня вниз по лестнице, сворачивает в коридор налево и направляется в стеклянную комнату. Все это время я борюсь, пинаюсь и колочу его, однако он ведет себя так, будто на него напала бабочка.

– Детка, даже ветер может нанести больше вреда, чем то, что ты сейчас делаешь.

– Хочешь снова увидеть мои зубы, козел? Я сделаю твое лицо еще уродливее.

– Продолжай повторять это себе, но мы оба знаем, что мои шрамы заставляют тебя мокнуть, – отвечает он, развлекаясь. Я рычу, расстроенная тем, насколько он, черт возьми, невозмутим. И еще тем, что он не совсем ошибается.

Нет, тупица, еще как ошибаешься.

Из моего рта продолжают вылетать проклятия, однако все они обрываются, когда он стаскивает мое тело вниз, пока мои ноги не оказываются на его талии, а он не прижимает меня к своей груди.

О, да чтоб тебя.

Я поднимаю руки, чтобы расцарапать ему лицо, а может быть, даже выколоть глаза, но вместо этого просто визжу. Он швыряет меня на пол, опрокидывая на спину, и мой живот ухает вниз. Он встает передо мной на колени, его руки оказываются по обе стороны от моей головы, а сам он нависает надо мной.

Над ним ярко мерцают звезды, а почти полная луна заливает комнату мягким белым светом.

Я вижу обреченность в том, что небо сегодня совершенно безоблачно. Сиэтл постоянно мучает пасмурным небом.

Я сглатываю, слезы застилают мне глаза.

– Ты такой джентльмен, раз позволяешь мне смотреть на звезды, пока убиваешь меня, – произношу я, с трудом проталкивая слова через сжатое горло.

Мне действительно нужно заткнуться. Но я не могу остановить себя. Очевидно, что, когда я нахожусь в такой опасной для жизни ситуации, все, что я могу сделать, это только усугубить ее.

Кто-то назовет это бесстрашием, но я называю это глупостью.

Он опирается на одну руку, а другой тянется себе за спину. Я открываю рот, собираясь продолжить оскорблять его, как вдруг его рука появляется снова, а в ней – пистолет.

Раздается еще один отчетливый стук моих зубов, и я снова задыхаюсь от страха.

– Ты позволила другому мужчине трогать себя здесь. Заставить тебя кончить, – ровным тоном заявляет он. – В обычной ситуации я бы заменил его пальцы своими, но, думаю, что тебе нужно кое-что другое, чтобы преподать тебе урок.

– Ладно-ладно, прости, – поспешно произношу я, мои глаза расширяются, когда он направляет пистолет мне в грудь. – Мне… мне правда жа…

– Тише, – шипит он. – Ты еще не пожалела, маленькая мышка. Но ты будешь жалеть.

14-е апреля, 1945

Фрэнк пригласил нас с Джоном на ужин, который он устраивает в полицейском департаменте. Обычно мы хорошо проводим время на подобных мероприятиях.

Фрэнк скоро заедет за нами, и мы с Джоном ждем в напряженном молчании. Сера сегодня осталась на ночь у подруги, и прямо сейчас мне очень хочется, чтобы она была здесь.

В последнее время она выступает неким связующим звеном между нами двумя.

Не знаю, заметила ли она изменения, которые возникли в наших отношениях. Теперь мы просто сосуществуем рядом.

Я разбила ему сердце. Я точно это знаю.

Но почему это ощущается так, будто мое сердце, наоборот, исцелилось?

Фрэнк приехал. Слава богу.

Глава 16

Манипулятор

В моей голове проносятся миллионы мыслей о том, что я могу сказать, чтобы выпутаться из этой ситуации. «Мне жаль» явно недостаточно.

– Ты меня застрелишь?

Мой мочевой пузырь грозит взорваться, и от осознания того, что я могу умереть в луже мочи, на глаза наворачиваются слезы.

– Я уже сказал, что не собираюсь тебя убивать, – отвечает он, и в его тоне сквозит нетерпение.

Он подкрепляет свои слова тем, что проводит концом пистолета по ложбинке моей груди. Пистолет продолжает свой путь вниз по моему животу, останавливаясь на резинке моих леггинсов.

– Сними это.

Мои губы дрожат, и по виску скатывается одна слезинка.

– Пожалуйста, не надо.

Он вскидывает бровь, и это вызывает во мне ужас. Он чертовски не впечатлен моими мольбами, и следом скатывается еще одна слеза.

– Быстрее, Аделин.

Шмыгнув носом, я, наконец, слушаюсь. Подцепив большими пальцами пояс своих леггинсов, стягиваю их вниз. Мне удается достичь только середины бедра, прежде чем на моем пути оказывается его тело.

Он понимает намек, приподнимается и срывает их до конца.

По моему лицу текут слезы.

– Теперь майка, – велит он, указывая пистолетом. Я приподнимаю тело и стягиваю футболку через голову, с хрипом ложась обратно.

– Чертовски красива, – бормочет он, окидывая взглядом изгибы моего тела. Ублюдку повезло, сегодня на мне мой черный кружевной комплект.

Он этого не заслуживает.

Он снова наклоняется ко мне, его рот оставляет на моем плече последний засос.

– Знаешь, что они означают? – шепчет он, целуя следующий синяк. Я вздрагиваю от его прикосновений, электричество вспыхивает в месте его касаний и танцует по моей коже.

Я не отвечаю, но он, кажется, не возражает.

– Они означают, что ты принадлежишь мне. Я пометил тебя как мою собственность.

Кончик его языка выныривает, проводя по моей коже, пока он движется вниз к моей груди.

– Не…

Его зубы вонзаются в левую грудь, прежде чем я успеваю закончить свое бессмысленное требование. Я вскрикиваю, зажмуривая глаза, когда он оставляет еще одну отметину на моей коже.

Когда он насыщается, он возобновляет свой путь ртом, оставляя засосы на обеих моих сиськах и несколько на животе. И все, что я могу делать, это просто терпеть его. Потому что пистолет в его руке делает меня податливой – как он и планировал.

Когда мое тело измучено его зубами и языком, он приподнимается и раздвигает мои бедра. Я напрягаюсь, сопротивляясь ему, но в итоге мне становится только больнее. Он слишком силен.

Его указательный палец поддевает край моих стрингов, проводя по подкладке от стыка бедер вниз, к центру. Прежде чем он достигает моего клитора, он оттягивает материал и водит пальцем под тканью вверх и вниз, оставляя палец всего в сантиметре от моей киски.

Мне хочется закрыть лицо, потому что я знаю, что он ощущает предательство моего тела.

– Они насквозь мокрые, – произносит он, его губы все еще блестят от слюны.

– Это называется разрядка, – огрызаюсь я, надеясь, что моя ложь его оттолкнет.

Он улыбается в ответ.

– Как бы мне ни было неприятно сообщать тебе об этом, я не новичок в женских кисках и в том, что они испытывают, когда плачут по мне.

Я кривлю губы от отвращения.

– Насколько я знаю, большинство девушек плачут, потому что они расстроены. Возьми на вооружение.

Он усмехается.

– Именно это я и делаю, мышонок.

Затем он оттягивает мои стринги в сторону, обнажая перед ним мою киску и возбуждение, сверкающее внутри. Он бормочет себе под нос проклятия, а его глаза пожирают каждый кусочек меня. Еще один трепет моих губ заставляет меня закусить предательскую плоть.

Держа один палец в моих трусиках, он направляет другой рукой пистолет мне в лицо. Я сжимаюсь, зажмуриваю глаза и испуганно вскрикиваю.

– Расслабься, я просто хочу, чтобы ты пососала его.

На осмысление его слов у меня уходит несколько секунд. На понимание того, что он не нажал на курок, и я не умерла. Когда это происходит, мои глаза распахиваются, и я смотрю на него в недоумении.

– Какого хрена…

Он постукивает кончиком пистолета по моему рту, фактически прерывая меня. Мои слова рассеиваются, когда он проводит пистолетом по моим губам, словно красит их помадой.

– Соси, – приказывает он, его тон становится все решительнее и глубже.

Закрыв глаза от слез, я открываю рот и позволяю ему поместить пистолет между моих зубов. Я крепко сжимаю веки, водя языком по холодному металлу, кривясь от неприятного вкуса.

– Такая хорошая девочка, – говорит он, вытаскивая из моего рта пистолет, за ним тянется ниточка слюны, которая затем обрывается.

Мое тело замирает, когда я чувствую, как прохладный металл упирается в мой клитор. Я вздрагиваю от чужеродного прикосновения невероятно опасного оружия.

Меня охватывает чистейший ужас, и мне требуются все мои силы, чтобы не зарыдать. Пистолет у моей головы был гораздо менее пугающим, чем когда он между моих ног. Выстрел в голову означает мгновенную смерть, но это? Это будет медленно и болезненно. Мучительно.

Он наклоняется, достаточно близко, чтобы меня обдало его горячее дыхание. Я приподнимаюсь, чтобы лучше видеть, и он смотрит на меня сквозь длинные, густые ресницы, его разноцветные глаза сверкают от восторга. Когда я открываю рот, чтобы спросить, что он делает, он высовывает язык, и с его кончика на мою киску капает слюна.

– Слишком мокро никогда не бывает, правда, мышонок?

Он садится и обводит мой вход кончиком пистолета, скользя металлом по коже.

– О боже, пожалуйста, не делай… – на этот раз мои слова обрываются от ощущения того, как он погружает ствол в мои складочки. Всего лишь кончик, но и этого достаточно, чтобы заткнуть мне рот, позволяя вырваться лишь изумленному писку.

Он жестоко смеется.

– Ты даже звучишь как мышка.

Если бы я не была так скована, то бросилась бы на него. Я не могу отвести взгляда и просто смотрю, как он вводит в меня пистолет, и мои округлившиеся глаза с трудом воспринимают то, что я вижу. Что я чувствую.

Медленно он погружает пистолет в меня, извлекая одновременно и удовольствие, и боль. Я сжимаю челюсти, содрогаясь от его движений, но не испускаю ни звука. Я не доставлю ему такого удовольствия.

Он вводит оружие наполовину, после чего почти вынимает пистолет. Это дает мне передышку, прежде чем он полностью погружает в меня весь ствол. Я резко втягиваю воздух и откидываю голову назад, не имея больше сил на это смотреть.

Это очень, очень жутко. Непостижимо жутко.

Но когда ствол вытаскивается и снова погружается в меня, сквозь панику прорывается волна удовольствия.

– Хорошая девочка, – выдыхает он. – Раскройся пошире, детка, – рука, все еще удерживающая мои стринги сбоку, толкает мое бедро в сторону. Не задумываясь, я инстинктивно раздвигаю бедра еще больше.

Следует еще одна похвала, но я едва слышу ее за биением своего сердца.

– Я чувствую, какая тугая у тебя киска. Как она обхватывает мой ствол, когда я вынимаю его, – чертовски красиво.

Я закусываю губу, но этого оказывается недостаточно, чтобы сдержать следующий стон. Или следующий за ним. Я слышу всасывающие и хлюпающие звуки, пока он трахает меня своим пистолетом, и меня пронизывает чувство стыда.

Он почти пересиливает страх. Но ни то, ни другое не оказывается сильнее того удовольствия, которому вынуждено поддаться мое тело.

Он наклоняет пистолет и попадает в такую точку внутри меня, что мои глаза сами собой закрываются, а наружу вырывается несдержанный стон.

Он рычит в ответ, и моя спина выгибается, когда он продолжает делать это. Стринги становятся невероятно тесными, впиваясь в мою плоть, прежде чем они срываются с моего тела, и звук рвущейся ткани теряется в очередном моем крике.

Трусики летят в сторону, позволяя его руке сильно сдавить бедро.

Мое сердце подпрыгивает, когда он наклоняется надо мной, но он лишь сжимает зубы на внутренней стороне моего бедра. Я вскрикиваю от ощутимого укуса, но он быстро превращается в удовольствие, когда тень снова припадает к этому месту.

Его рот сосет мою кожу, а движения пистолета ускоряются, пока не появляются зачатки оргазма, зарождающегося в глубине моего живота.

– Пожалуйста, – умоляю я, но не знаю, о чем именно.

Он отрывает рот, чтобы снова прижаться ко мне – на этот раз ниже, но все еще далеко от моего центра.

Слишком далеко.

– Расскажи мне, чему ты научилась, Аделин, – требует он, глядя на меня снизу вверх, его рот влажно блестит. От этого взгляда мое сердце падает глубоко в живот, прямо туда, где в меня вонзается пистолет.

– Не кусать тебя за щеку? – дрожащим голосом предполагаю я.

В ответ он карающе кусает меня за бедро. Я вскрикиваю, ослепнув от боли. Он разжимает челюсти, позволяя боли перетечь в удовольствие. Когда он глубоко проталкивает в меня пистолет, он издает первобытный звук.

– Ты хочешь, чтобы я спросил еще раз?

Открываю рот, но ничего не могу ответить. Мое молчание позволяет мне расслышать его предупреждение громко и четко. Он взводит пистолет.

– Ладно, ладно, черт, – уступаю я в испуганной тишине. – Я научилась не позволять другим мужчинам трогать меня.

От этих слов у меня на глаза наворачиваются слезы. Потому что, произнося их вслух, я чувствую себя пойманной этим мужчиной.

– Кому единственному можно прикасаться к тебе, Аделин?

Я закрываю глаза, ненавидя ложь, которая вот-вот сорвется с моих губ так же, как слезы, вытекающие из моих глаз.

– Тебе, – шепчу я, и горький вкус этих слов забивает мне горло.

В моем теле бушует битва. Одна часть хочет, чтобы он заставил меня кончить, а вторая хочет, чтобы он направил пистолет на себя и выстрелил.

Я поднимаю на него взгляд и замечаю, как он смотрит на меня. И я с ужасом понимаю, что он не верит в мою ложь.

– У тебя еще десять секунд, мышонок. Не больше, – предупреждает он, прежде чем снова укусить меня за бедро. – Потереби свой клитор, детка.

Я колеблюсь. Последнее, что я хочу сделать, это позволить этому мужчине получить удовольствие от того, что он заставил меня кончить, и, что еще хуже, помочь ему сделать это.

Он чертовски этого не заслуживает. И хотя мое тело напряжено от отчаяния, мой мозг восстает против самой этой мысли.

– Сейчас же, – рычит он, его глаза пылают чем-то хищным и опасным.

Мысленно ругнувшись, я тянусь вниз и провожу пальцами по своему клитору, слишком напуганная обещанными последствиями. Если уж выбирать между оргазмом и пулей, мне придется выбрать тот вариант, который причинит мне наименьший ущерб.

– Хорошая девочка, – шепчет он.

Мне требуется еще два толчка пистолетом, прежде чем я откидываюсь назад, а моя задница отрывается от пола, и меня пронзает оргазм.

Я громко кричу. Чувствую, как в моем горле вибрирует звук. Чувствую, каким хриплым он становится. Но не слышу. Не сейчас, когда все мое существо охвачено льдом и пламенем, и единственное, что я могу видеть, – это небеса.

Пистолет входит в меня все быстрее и глубже, затягивая оргазм до тех пор, пока я буквально не начинаю умолять его остановиться.

Он выдергивает из меня оружие, и мои бедра сразу же смыкаются, пока угасают последние остатки оргазма.

Я остаюсь вздрагивать от затихающих конвульсий, а он встает надо мной, возвышаясь.

Я смотрю вверх полуприкрытыми глазами, все еще содрогаясь, когда он поднимает пистолет и засовывает ствол себе в рот. Это похоже на какой-то внетелесный опыт, я наблюдаю, как он вылизывает оружие дочиста, а затем засовывает его за пояс своих джинсов.

Мое тело переполнено яростью, унижением и стыдом – я чувствую это. Но мой мозг словно не может обработать эти эмоции, поэтому он просто предпочитает ничего не чувствовать.

Это и называется травма? Когда ты понимаешь, что тебя изнасиловали, но твое тело выбирает оставаться онемевшим?

Его рука, как по волшебству, снова появляется в поле зрения – с розой, которая, должно быть, лежала у него в заднем кармане. Лепестки помяты, вероятно, в результате нашей схватки, но ему, похоже, все равно. Он вертит розу в руках, прежде чем бросить ее мне, и цветок вздрагивает вместе с моим животом.

Бросив последний долгий взгляд, он разворачивается и уходит, не сказав мне ни слова.

И наконец плотина прорывается, эмоции захлестывают мое тело и выплескиваются из глаз.

Следующие три ночи моя тень просто стоял за моим окном. Глядя на меня и полыхая красным огоньком своей сигареты в ночи. Мне хотелось сказать ему, как чертовски отвратительно то, что он курит.

Но жару между моих бедер нравится, как он выглядит. Думаю, что моя сраная вагина могла даже приревновать его к сигарете. Видимо, она неравнодушна к неодушевленным предметам.

И это напоминание жутко меня злит. Настолько, что я мчусь на кухню и наливаю себе целую кружку вина. Вино исцеляет все на какое-то время.

Гнев.

Травму.

Но сейчас, когда вино закончилось, мои руки заставляет дрожать ярость от воспоминания о том, как он бросил меня на полу, швырнул на меня розу, словно мусор, а потом ушел. Я никогда не чувствовала себя более униженной как человек до того момента. Более оскорбленной.

С тех пор он больше не писал мне. Не пытался приблизиться и снова махать пистолетом перед моим лицом. Он просто торчит за окном.

А я смотрю в ответ.

Это стало нашей чертовой обыденностью.

Он не появляется днем, и пока я не позволяю мужчинам лапать меня и засовывать руку в мои штаны, он больше не пишет мне угрожающих сообщений.

Я не стала рассказывать Дайе о нашей встрече, и уж тем более о том, чем закончилась та ночь. Если моя тень не убьет меня первой, то это сделает Дайя.

Я повела себя невероятно глупо. Никогда не пыталась отрицать этого факта. Особенно сейчас.

Просто объяснить реакцию, которую он вызывает во мне, невозможно. Я бы хотела притвориться, что противостоять страшным мужчинам – это так похоже на меня, но все с точностью наоборот. Я паникую, если мне необходимо обратиться с вопросом к совершенно незнакомому человеку.

Так почему же каждый раз, когда он появляется, я впадаю в безумие?

– Почему ты в водолазке? – с презрением спрашивает Дайя, отправляя в рот кусочек салата.

Мы встретились «У Фионы», чтобы перекусить.

Мне нужно было выбраться из дома. Отчаянно нужно. Меня возвращали в ту ночь даже самые незначительные вещи. И каждый раз, когда я смотрелась в зеркало, меня охватывали воспоминания о том, как его зубы впиваются в меня. После этого я чувствовала во рту металлический привкус.

Я откашливаюсь.

– Пробую что-то новое, – бормочу я.

Это была единственная вещь, которая позволила скрыть метки на моем теле. В виду острой необходимости мне пришлось заказать сразу несколько штук разных цветов через «Амазон Прайм».

Я не могу позволить, чтобы Дайя увидела эти засосы. Так же как никогда не смогу признаться в том, что мой преследователь придал траханью пальцами новое значение.

Она пожимает плечами, возвращаясь к своему салату.

– Только ты можешь заставить водолазку, мом-джинсы[8] и ремень выглядеть стильно.

Хмуро оглядываю свой наряд, не соглашаясь с ее оценкой. Я ненавижу это облачение, но, возможно, я ненавижу лишь то, что оно собой олицетворяет – что-то, созданное исключительно для того, чтобы скрыть кровоподтеки, покрывающие мое тело. Под этими вещами скрывается карта фиолетовых засосов.

– А что насчет любовничка? Что-нибудь еще происходило?

Я надеюсь, что румянец, ползущий вверх по моей шее, останется незаметен. Если нет, то, возможно, я смогу свалить его на эту чертову водолазку.

– Я бы предпочла поговорить о Джиджи, – говорю я, глядя на палочки моцареллы на столе между мной и Дайей. Я съела уже четыре и хочу последнюю. Заметив мой взгляд, Дайя закатывает глаза и машет рукой, разрешая мне ее забрать.

Я делаю это с широкой улыбкой на лице.

– У меня есть новости о Роналдо.

Обе брови Дайи взлетают вверх, призывая меня продолжать.

– Вчера вечером я листала дневники, чтобы что-нибудь найти о нем. Джиджи часто упоминала, что он носил хорошие костюмы и золотое кольцо, следовательно, он принадлежал к среднему или высшему классу. И там была одна запись, где, кажется, на него напали. Он пришел весь в синяках и крови, но не стал об этом рассказывать. Думаю, он был вовлечен в какую-то преступную деятельность. Он был очень скрытен в том, что касалось его жизни, и в какой-то момент сказал ей, что не позволит своему опасному образу жизни повлиять на нее.

– Думаешь, он был кем-то вроде босса мафии?

Я качаю головой.

– Нет, я думаю, что его босс был боссом мафии. Когда его избили, Джиджи писала о нем так, будто он был за что-то наказан. Она процитировала, что он сказал только: «Я заслужил». Джиджи несколько раз пишет, что она продолжала его расспрашивать, беспокоясь о его благополучии. В конце концов он сказал ей, что у него очень строгий начальник и что он не должен о ней узнать.

Дайя кивает головой, в ее шалфейных глазах вспыхивает азарт.

– Я поищу информацию о преступных кланах сороковых. Посмотрим, смогу ли я отыскать кого-нибудь, кто подходит под его описание.

Улыбаюсь, ощущая в себе ту же искру надежды. Это чувство длится в общей сложности секунд пять, прежде чем глаза Дайи расширяются, и она останавливает взгляд на ком-то позади меня.

Мое сердце падает, а волосы на затылке встают дыбом. Моя тень не появился бы здесь сейчас, ведь так? Не перед Дайей.

– Привет, дамы.

Мои глаза увеличиваются, как и глаза Дайи. Ее взгляд встречается с моим, и за две секунды мы успеваем обменяться миллионом слов. Например, что нам нужно быть чертовски осторожными.

Он садится рядом со мной, его тело расслабленно откидывается на спинку стула, а сам он смотрит на меня с широкой улыбкой, которой в его глазах нет и в помине.

Я прочищаю горло и заставляю себя улыбнуться.

– Привет, Макс. Друг Арча, правильно?

– Единственный и неповторимый, – отвечает он, его каменный синий взгляд неотрывно прикован к моему лицу. Чувствую, как от его взгляда я начинаю краснеть.

– Чем могу помочь? – небрежно спрашиваю я, отпивая свою быстро заканчивающуюся «маргариту». Вскоре придется позвать официантку, потому что мне понадобится еще одна, чтобы пережить этот разговор, и следующая, чтобы пережить его последствия.

Вечером мне придется вызывать такси, я уже чувствую это.

Он облокачивается на стол, переплетает пальцы и смотрит на меня так, будто ему в самом деле очень любопытно. При этом держится он откровенно враждебно.

– Я бы хотел, чтобы ты рассказала мне, что именно произошло, когда Арч пропал, – его губы кривятся в жестокой улыбке, когда он добавляет, – прямиком с твоего порога.

Я нахмуриваю брови.

– Разве ты уже не знаешь об этом из полицейских сводок?

Он сужает глаза, на его ледяном лице застывает улыбка.

– Я хочу услышать это от тебя, мисс Рейли.

Изо всех сил стараюсь сохранить лицо невозмутимым, но я не уверена, насколько хорошо у меня это получается. Не могу сказать, что у меня большой опыт в искусстве общения с преступниками. На самом деле, опыт три ночи назад доказал, что я вообще не умею общаться с преступниками.

Он назвал мою фамилию, чтобы продемонстрировать, что изучил меня. Но это – единственная вещь, к которой я уже привыкла. К слежке за мной.

– Мы отправились ко мне домой и немного повеселились, – начинаю я. В глазах Макса появляется блеск, когда я произношу это. – Мы как раз были в разгаре процесса, когда кто-то очень сильно постучал в мою входную дверь…

– Такое уже случалось?

Мои нервы накаляются, потому что это вопрос, на который я не знаю, как ответить.

– Нет, – говорю я наконец, воздерживаясь от столь необходимого мне глотка. Я очень хочу снова взять свою «маргариту», но мои руки так дрожат, и не думаю, что мне удастся это скрыть.

Поэтому я веду себя как слабоумная и наклоняю голову, чтобы отпить прямо из стоящего на столе бокала.

Он хмыкает.

Макс должен быть в курсе, что у меня есть преследователь. Шериф Уолтерс упоминал, что они установят за мной слежку, и я просто не могла не сообщить в тот вечер, что меня кто-то преследует. Макс должен был видеть рапорты об этом. Но одно я знаю точно: я ничего не сообщала о руках, найденных на моем пороге.

– Адди, я просто не могу понять мотива, ты понимаешь, да? Например, зачем недругам Арча появляться у тебя на пороге в тот момент, когда Арч мочит свой член?

Я вздрагиваю от его непристойных слов, ощущая почти стыд за то, что вообще позволила Арчу дотронуться до себя.

– Макс! – одергивает Дайя. Его холодные глаза перемещаются на нее, но она не трусит. – Я уже миллион раз сказала вам, мать вашу. Адди не имеет к этому никакого отношения.

Его взгляд снова сужается, и он еще больше облокачивается на стол, устремляя на Дайю пристальный взгляд.

– В этом-то и проблема, Дайя. Я, мать твою, тебе не верю.

Она рычит, и ее руки сжимаются в кулаки.

– Если тебе нужны ответы, Макс, ты ищешь их не в том месте, – вклиниваюсь я, прежде чем спор разгорится, и Макс прикончит нас прямо здесь и сейчас.

– Я так не думаю, – отвечает он, снова разворачиваясь ко мне. – Потому что следующим утром на пороге твоего дома оказались руки Арча. И если бы я ничего не знал, то решил бы, что это из-за тебя. Так как же руки Арча связаны с тобой, а?

Он победно улыбается, когда мои глаза округляются от удивления.

– Откуда ты это знаешь?

– Что-то не сходилось в том, что Арч пропал из твоего дома. И мы послали человека осмотреть твою собственность на следующее утро. Как раз в тот момент, когда Дайя забрала окровавленную коробку и уехала вместе с ней. За ней проследили и после того, как она закопала коробку, ее просто выкопали. Представь себе наше удивление, когда я обнаружил в этой коробке руки моего лучшего друга. И представь мое удивление, когда мои люди сказали мне, что ее подарили тебе.

Я не смотрю на Дайю. Я не хочу, чтобы Макс увидел, насколько я встревожена.

Мои глаза сужаются.

– Может быть, ее поставили на моем пороге, потому что тот, кто это сделал, решил, что я как-то связана с делами Арча.

Он смеется.

– Думаешь, наши конкуренты подумали, что ты сучка Арча? И что ты связана с нашим бизнесом?

– Может быть, – бросаю я. – Разве они узнали бы, если бы я ею не была?

Он не отвечает. Он просто таращится на меня, изучая. А я пялюсь в ответ, позволяя ему рассмотреть гнев на моем лице. Недовольство.

– Почему ты попросила Дайю закопать их, Адди? Почему не сказала полиции?

Я прикидываю варианты и решаю, что сказать частичную правду – мой лучший вариант.

– Потому что внутри была записка с угрозой моей жизни, а также всех полицейских, если я им позвоню. К тому времени мне уже было известно о… деятельности Арча, и я решила, что лучше просто послушаться и не вмешиваться. В то, к чему я, кстати, не имею никакого отношения.

И снова он просто смотрит на меня. Мое сердце вырывается из груди, и, судя по выражению глаз Макса, я все еще не могу быть уверена, что он поверил в мою невиновность.

Часть меня хочет просто признаться ему, что меня преследует маньяк. Какая разница, в конце концов? Теперь, когда Макс знает про руки Арча, держать это в секрете нет причин.

Но они есть.

Если Макс узнает, что у меня есть преследователь, жестокий и явно опасный, он может использовать меня как инструмент, чтобы выманить его и отомстить.

Я стану заложницей. И совсем не уверена, что мне удастся остаться в живых.

По крайней мере, сейчас есть шанс, что Макс оставит меня в покое, если решит, что я просто случайная девушка, попавшая под прицел бандитских разборок.

Макс снова хмыкает и встает, поправляя пиджак и застегивая пуговицы. От его костюма веет роскошью и деньгами, и что-то подсказывает мне, что теперь Макс возглавил бизнес Талаверра.

В городе появился новый криминальный авторитет, и он в ярости. Особенно из-за меня.

– Наслаждайтесь остатками ужина, дамы.

Он уходит, унося всю свою зловещую ауру. В воздухе сразу становится легче, но она все равно оставляет у меня во рту пепельный привкус.

– Они станут проблемой, – тихо говорит Дайя.

Я киваю и подзываю официантку.

– Запишем это в гребаный список.

15-е апреля, 1945

Вечер прошел ужасно. Джон много пил, а когда он пьет, он становится плохим.

Фрэнк отвез его домой и уложил в постель.

Я была так зла, что даже не стала помогать ему раздеться.

Он наконец сорвался и обвинил меня в том, что я ему изменяю. В этот момент Фрэнк был с нами и посмотрел на меня так, словно я убила его пса. Все коллеги Фрэнка были там.

Это было унизительно. Но я заслужила.

Конечно, я все отрицала, чтобы он успокоился.

Когда Фрэнк уложил Джона в постель, он спросил меня, правда ли это.

Я сказала, что нет, но, кажется, он мне не поверил.

Он сразу же вылетел из дома.

Понятия не имею, что я такого сказала, что он так расстроился.

Глава 17

Тень

Черт. Она так красива, когда думает, что ее никто не видит.

Моя маленькая мышка пробирается в свою спальню, волоча свои потрепанные тапочки по гладкому каменному полу. Она устала. Под ее глазами начинают появляться темные круги.

Я хочу разгладить их – только чтобы они возникли снова. Но я хочу, чтобы она устала от того, что не спала всю ночь, принимая в свое тело мой член до полного изнеможения. Но даже после этого я все равно продолжу трахать ее.

В прошлый раз я лишил себя этого. Отказался прикасаться к ней своими руками, ведь она еще не заслужила ничего подобного. Но смотреть, как этот ствол входит и выходит из ее киски, было для меня не менее мучительно.

Я едва успел дойти до машины, перед тем как кончил в руку, и сладкая мелодия ее дымных криков эхом отдавалась в моей голове.

Один только голос этой женщины может поставить на колени любого мужчину.

А сейчас на ней только длинная белая футболка, мягкий хлопок которой доходит лишь до середины бедра. Ее розовые сосочки проступают сквозь тонкий материал, и мой рот переполняет желание накрыть один из них и сосать его до тех пор, пока она не начнет подо мной извиваться.

Я облизываю губы. Скоро.

Ее манящая, кремовая кожа выставлена напоказ, и я улавливаю намек на ее красные хлопковые трусики, когда она наклоняется. Например, когда она откидывает одеяло и бьет своим маленьким кулачком в подушку, чтобы взбить ее.

Мне открывается весь вид на ее задницу, когда она вынимает ноги из тапочек, а затем наклоняется, чтобы аккуратно поставить их перед тумбочкой.

Мой член твердеет от вида ее идеально круглой попки, обтянутой нижним бельем. Ее киска находится у меня на виду. Всего лишь тонкий кусочек ткани отделяет ее от моего языка.

Я закрываю глаза и пытаюсь восстановить контроль.

Мне нужно вести себя тихо.

Она не знает, что я прячусь в ее шкафу. Жду, когда она уснет, чтобы спокойно полюбоваться ее красотой.

Сейчас она боится меня. И вполне заслуженно.

Я опасный человек, я каждый день убиваю людей. И не просто убиваю, но и наслаждаюсь этим.

Она должна бояться меня, но только потому, что, когда она окончательно покорится мне, у нее не будет ни малейшей возможности сбежать от меня.

Это уже происходит, и она просто еще не осознала этого.

Я никогда не был влюблен ни в кого, кроме своей работы. Я даже не трахал одну женщину больше года подряд. У меня просто нет времени на это. Это всегда был быстрый перепих, а потом я уходил, и разрядка редко приносила мне облегчение.

После множества слез и отчаянных попыток заставить меня остаться я устал от подобного.

Как только я увидел ее, сидящую в книжном магазине и пытающуюся спрятать свои волнения и тревоги, я – взрослый мужчина – втрескался в нее с первого взгляда.

А сейчас я чувствую себя пятнадцатилетним мальчишкой, который только что открыл для себя, что такое киска. Каждый раз, когда я смотрю на нее, я готов кончить в свои джинсы только от одного лишь взгляда на нее.

Я хочу прикасаться к ней, целовать ее и сделать ее своей во всех смыслах этого слова. Пометить ее тело было недостаточно. Но у меня такое чувство, что я никогда не смогу почувствовать, что насытился Аделин Серафиной Рейли. По крайней мере, в теории.

И мне ни хрена не стыдно. Я никогда не утверждал, что я хороший человек.

Она забирается в свою кровать, сворачивается калачиком под одеялом и берет в руки старую кожаную книгу.

Дневник ее прабабушки.

После того, как Адди однажды ушла по делам или еще куда-то, я его пролистал.

У ее прабабушки тоже был преследователь. Это заставило меня улыбнуться, когда я понял, что история повторяется.

Адди листает дневник целый час, на ее напряженном лице меняются неразборчивые эмоции, пока она впитывает самые глубокие, самые темные секреты Джиджи. Похоже, она ищет ответы, и единственное, что может дать ей ясность, – это слова ее прабабушки.

Частично дневники вызывают у нее тревогу. Но большая ее часть кажется очарованной. Захваченной. Будто она пытается представить, каково это – влюбиться в своего преследователя, и эта мысль одновременно возбуждает ее и вызывает глубокий ужас.

Мне хочется посмеяться над этим. Потому что именно это, черт побери, и произойдет.

Я заставлю ее влюбиться в каждую мою чертову часть. Я хочу, чтобы эта девушка увидела мою самую порочную сторону. Я хочу, чтобы она ощутила истинную тьму, живущую в моей душе.

Когда ты заставляешь кого-то влюбиться в самую темную версию себя, ты больше не в силах сделать ничего, что могло бы его отпугнуть.

Человек становится твоим навсегда, потому что он уже любит все твои самые отвратительные части.

Ее глаза начинают закрываться, голова опускается, и дневник выскальзывает из ее испачканных чернилами пальцев.

Она резко просыпается, ее глаза округляются, и она успокаивается. Я прикусываю губу; слишком много чувств сейчас теснится в моей груди.

Отказавшись от своих попыток, она захлопывает дневник, кладет его на тумбочку и выключает свет. Комната мгновенно становится темной. Лунный свет, проникающий через балконные двери, рассыпает тени по всей спальне, превращая деревянную мебель в чудовищ.

Но единственный настоящий монстр в этом доме – я.

Когда ее дыхание становится глубоким, я медленно открываю дверцу шкафа и жду, чтобы убедиться, что она не проснулась.

Как только я собираюсь сделать шаг, на мою шею обрушивается ледяная волна. По коже бегут мурашки, и я поворачиваю голову и обшариваю взглядом шкаф, борясь с желанием клацнуть зубами.

Это неестественный холод, и я чувствую его уже не в первый раз. Но что бы ни дышало мне в затылок, это меня не остановит. Я чувствую на себе его взгляд и надеюсь, что встречусь с ним, чтобы оно убедилось, что я ни капельки не боюсь.

Ничего не обнаружив, я разворачиваюсь и делаю шаг в комнату. Холод отступает, когда я подхожу к ее кровати. У меня возникает искушение отвести ее волосы от лица, но я знаю, что это ее разбудит.

Она легко чувствует опасность, и уверен, что скоро она меня застукает.

Какая-то часть меня хочет, чтобы это произошло. В моем подсознании есть что-то, чему доставляет удовольствие видеть ее напуганной. Я хочу видеть, как она кричит, потому что знаю, что каждый раз, когда она пугается, моя маленькая мышка еще и возбуждается. Это заставляет кровь мгновенно прилить к моему члену, и больше всего на свете я хочу показать ей, как сильно я могу заставить ее кричать.

Но более чувствительная часть меня хочет наблюдать, как она спокойно спит. Особенно из-за того, что я знаю, как мало ей дам, когда она проснется.

Вынув розу из кармана, кладу ее на ее тумбочку. Утром она испугается, и я обязательно пересмотрю видео, чтобы найти радость в ее ужасе.

Она вздрагивает, и раздается громкий шум.

Что-то среднее между храпом и хрюканьем, как у поросенка.

Я подношу кулак ко рту и закусываю его, чтобы не дать вырваться смеху. Я сразу же разворачиваюсь и выхожу из комнаты, с огромным трудом не нарушив тишину.

Не думаю, что когда-либо слышал подобный шум от человека, не говоря уже о ком-то, кто выглядит так же мило, как Адди. Я пытал и убивал многих людей, но это… это не похоже ни на что, что я когда-либо слышал.

Только когда выхожу из дома, я начинаю смеяться.

Но мой смех обрывается, когда в кармане вибрирует телефон. Я достаю его и вижу, как на экране высвечивается имя Джея.

– Что? – отвечаю я, мои шаги ускоряются. Иду к своей машине.

Джей звонит мне только по работе. И обычно это заканчивается тем, что мне приходится застрелить от одного до двенадцати человек.

– Марк Сайнбург в городе, – начинает он, сразу переходя к делу. Это то, что мне больше всего нравится в Джее. Он всегда говорит по существу. – Вместе со своими коллегами Миллером Форманом, Джеком Бэрдом и Робертом Фишером.

Я открываю дверь своего автомобиля и опускаюсь на кожаное сиденье. Завожу двигатель, но не тороплюсь уезжать.

– Где они? – спрашиваю я.

– Я получил совпадения в казино, паре баров высокого класса и частном джентльменском клубе. Вход только для членов клуба. Все места с серьезной охраной.

– Охрана означает, что им есть что скрывать, – говорю я. – Для меня они не проблема.

Это не высокомерие, это просто факты. Моя уверенность в своих навыках – единственное, что помогает мне выжить.

Нельзя войти в львиное логово с уверенностью газели. Туда нужно идти, зная, что выйдешь обратно с их кровью на руках и их головами, покатившимися по земле.

Только так можно выжить.

– Это само собой, – соглашается Джей. – Хотя штурмовать их притоны еще слишком рано. Я достал тебе доступ в пару клубов, в которых они бывают. Думаю, они станут нашим лучшим источником информации. Просто сходи туда, понаблюдай, начни появляться там почаще и завоюй их доверие. Посмотрим, нет ли там чего-нибудь необычного.

Смех, вызванный Адди, давно стих. Мне кажется, что я никогда не испытывал таких… радостных эмоций, какие испытал всего несколько минут назад. Придурки, торгующие невинными детьми, еще не то с тобой сделают.

– Черт, Джей, ты хочешь, чтобы я водился с кучкой насильников? Я могу хакнуть их камеры.

– Хакнув камеры, далеко не уедешь.

Я вздыхаю, потирая напрягшуюся мышцу в плече. Он прав. У их камер нет аудио, а подслушивая разговоры, можно узнать гораздо больше.

– А сейчас у нас ничего нет, – продолжает Джей, доводя свою мысль до конца.

Я киваю, хоть он меня и не видит. Подружившись с педофилами, я могу получить приглашение на ритуал. Судя по видео, он наверняка проводится подпольно. Получить доступ будет невероятно сложно, но для меня нет ничего невозможного.

Кроме того, на моем радаре появится больше людей, которых нужно будет уничтожить.

Это гребаная сеть педофилов, и если ты встретишь одного, то обнаружишь еще сотню. Это чертовски утомительно – бесконечный список людей, которых нужно убить, никогда не заканчивается.

Но я очень терпеливый человек.

– Знаю, – соглашаюсь я. – Я заведу нужные связи.

Я найду это место, и как только найду, убью всех до единого ублюдков, связанных с этой адской дырой.

К тому времени, когда я закончу, все правительство будет уже ликвидировано.

Глава 18

Манипулятор

«Ты так красива, когда спишь».

Мое сердце падает, когда я читаю это сообщение.

Я уже поняла, что этот ублюдок был в моем доме, по розе, найденной на моей тумбочке, но его бесстыдство приводит меня в ярость. Внутри меня поднимаются гнев и смущение, и я чувствую, как к моим щекам приливает кровь.

Прошлой ночью меня просто вырубило, и я ненавижу, что, пока я мирно спала, этот урод стоял надо мной и наблюдал. От этой мысли у меня по позвоночнику пробегают холодные мурашки.

После того как Макс испортил нам ужин, мы с Дайей заметно напряглись – наше настроение упало. Мы попытались справиться с этим, отправившись в рейд по барам. Мы наугад заказывали друг другу коктейли из меню, и к концу ночи обе изрядно напились.

Я весь вечер старалась не думать о Максе, однако его угрозы все равно не давали мне покоя. Они маячили на задворках моего сознания, напоминая о себе каждый раз, когда у меня появлялась минутка для размышлений.

И лучше не стало.

Я весь день пыталась что-нибудь написать, но едва осилила больше тысячи слов. А потом сдалась и отправилась в свою комнату бездумно пялиться в телевизор.

«Ты будешь отлично выглядеть после того, как я воткну в тебя нож».

Я даже не знаю, зачем я ему отвечаю. Мне следует остановиться и заявить в полицию. Они решат, что я его подстрекаю.

Господи, я же действительно его подстрекаю.

Но после угроз Макса вызывать еще больше подозрения с его стороны, сообщая о маньяке, мне нежелательно. Надеюсь, заявления, которые я сделала после исчезновения Арча, пропали, как и предыдущие.

Никогда не думала, что захочу, чтобы единственная улика против моей тени исчезла, но угрозы Макса странным образом пугают меня больше.

Может быть, я обманываю себя ложным чувством безопасности, учитывая наш предыдущий опыт. Он напугал меня до смерти, но не пытался причинить мне физическую боль. На самом деле, он сделал прямо противоположное, и от этого знания мне становится плохо.

Макс, с другой стороны, я уверена, захочет сделать мне больно.

«Пистолета тебе было недостаточно? Интересно».

Я бросаю телефон на кровать, а затем хватаюсь за голову. Но когда я напоминаю себе, что этот ублюдок наблюдал, как я спала прошлой ночью, моя голова поднимается. Это значит, что он был в моем доме снова.

Вся кровь отливает от лица, когда я понимаю, что он мог находиться тут еще до того, как я легла спать.

Именно так он и поступил в прошлый раз, а прошлой ночью я была совершенно не в себе. Я помню, что немного почитала дневник Джиджи, но не уверена, что помню хоть слово из прочитанного.

Мой взгляд устремляется к дверцам шкафа, как магнит к холодильнику. Это большой шкаф с двумя дверцами, которые раздвигаются в стороны. Мои глаза сужаются, вглядываясь в крошечную щель между ними.

Мое тело движется само по себе. Я вскакиваю с кровати и бросаюсь к шкафу прежде, чем успеваю все обдумать. Понятия не имею, что я буду делать, если он окажется там.

Наверное, обделаюсь.

Я рывком открываю дверцы и замираю, когда передо мной предстает лишь гора одежды, которую я не ношу.

Ему негде спрятаться здесь. Это не слишком глубокий шкаф и уж точно недостаточно вместителен, чтобы я не заметила в нем двухметрового мужика. Но мои руки все равно роются среди одежды, ища его. И даже когда я убеждаюсь, что его там нет, я еще пристальнее озираюсь, перебирая вещи все с нарастающей агрессией.

Возьми себя в чертовы руки, Адди. Ты будто хочешь, чтобы он оказался здесь.

Я вздыхаю и отворачиваюсь, адреналиновый всплеск спадает. В этой комнате ему больше негде прятаться. Какой бы огромной ни была спальня, здесь открытая планировка и минимум мебели.

Теперь я чувствую себя просто идиоткой.

Я плюхаюсь на кровать, скрещиваю ноги и смотрю на свой телефон, словно это мышеловка с огромным куском сыра. Вкуснейшего подкопченого гребаного сыра гауда, если быть точнее.

Телефон подсвечивается от входящего сообщения, и вибрация от кровати пробегает прямо по моим ногам.

Я сразу же хватаю мобильник. Я просто охренеть как люблю сыр гауда, черт побери.

«Увидимся вечером, мышонок».

У меня вырывается рычание.

«Вне моего дома, и желательно, когда ты будешь в полицейских наручниках».

«Тебе не нужны копы, чтобы надеть на меня наручники, детка. Я позволю тебе сделать со мной все, что захочешь».

У меня случится сердечный приступ от столь сильного прилива крови. Моя киска начинает пульсировать от запретной мысли о нем, прикованном наручниками к моей кровати, с ухмылкой на лице, сочащейся пороком. И этими его чертовыми непохожими друг на друга глазами, смотрящими на меня так же, как когда он трахал меня своим пистолетом. Словно я маленькая мышка, попавшая в ловушку с полным ртом сыра гауда, которую он хочет сожрать.

Проклятье.

Мои руки трясутся, пока я пытаюсь выкинуть эту мысль из головы. Но она прочно засела там, и я не могу от нее избавиться.

Я выпрямляю ноги, сжимая бедра вместе. Но это не успокаивает ни пульсацию между моими стиснутыми бедрами, ни влажность, разливающуюся между ними.

Мое сердце бешено колотится, когда телефон вибрирует от очередного сигнала.

Я не хочу смотреть, что там, но у меня нет никакой чертовой силы воли.

«Играешь с собой, маленькая мышка? Ласкаешь свою сладкую маленькую киску при мысли о том, что я прикован наручниками к твоей кровати?»

«Ты отвратителен», – пишу я.

Но это именно то, что я начала делать. Как только я прочла эти слова, он словно овладел моим телом, чтобы сделать все так, как он просил. Моя рука пробралась вниз, в трусики, палец нежно водит по моему набухшему клитору. Даже пока я пишу ему свой язвительный ответ.

На мне только длинная футболка и удобное нижнее белье.

Под тонким хлопком я чувствую себя голой и неприкрытой. Когда мои ноги начинают раздвигаться, я отдергиваю руку, словно дотронулась до раскаленной печи, шипя на собственную глупость.

«А ты лгунья».

«Пошел. К черту».

«В следующий раз, когда ты скажешь мне идти к черту, твой клитор окажется у меня в зубах».

И тут моя нижняя губа оказывается между моих собственных. Я резко закусываю ее, потрясенная его наглостью. Незамутненной дерзостью, которой обладает этот человек. И в то же время она меня заводит.

Я стискиваю телефон в руке, ненавидя себя все больше и больше в ходе этого разговора.

Мои пальцы сводит от желания послать его к черту. Этот мудак, наверное, даже не подозревает, насколько я несговорчивая.

Скажи мне не делать что-то, и я только сильнее захочу так сделать.

А при такой угрозе я испытываю чертовски сильное искушение. Чувствую, как мое сердце снова начинает колотиться, ударяясь о грудную клетку, пока мой большой палец перебирает буквы.

Я смотрю на три коротких слова на экране, мой большой палец зависает над кнопкой «отправить». Моя тень уже доказал, что он выполняет свои угрозы.

Так почему же я так сильно хочу это сделать? Кто вообще подстрекает своего гребаного преследователя? Да еще и для того, чтобы он приложился ртом к их киске, не меньше.

Я бросаю телефон, как только мой большой палец касается кнопки. Сообщение отправляется, и я понимаю, что только что совершила нечто идиотское.

Черт, черт, черт.

Моя голова снова оказывается в моих руках, пальцы крепко стискивают волосы, пока я не ощущаю, как натягиваются пряди, и за этим следуют крошечные уколы боли.

Телефон вибрирует.

Мышца внутри моей грудной клетки вырывается на свободу и поднимается к горлу.

Я не могу взглянуть, что там. Резко подскакиваю на ноги, меня охватывает беспокойное возбуждение, я почти бьюсь в конвульсиях. Мне нужно… сделать что-нибудь. Отвлечься.

Схватив телефон, я спешу по коридору, спускаюсь по скрипучей деревянной лестнице и иду на кухню.

Здесь темно. И жутко. Но мое упрямство не позволяет мне зажечь свет.

Телефон снова вибрирует.

Пошатываясь, я наливаю в стакан дедушкин виски. А потом поднимаю графин, заметив, как мало там осталось.

Вот козел.

Залпом выпиваю спиртное. Вкус с дымком и нотками цитрусовых. Он обжигает сходу, превращая внутренности моего тела в инферно.

Как будто я и так не была в огне.

Налив себе еще порцию и проглотив ее, я набираюсь смелости и смотрю в свой телефон.

«О, маленькая мышка».

«Не могу дождаться, чтобы съесть тебя. От тебя ничего не останется, когда я закончу».

Черт побери.

По моему телу пробегает дрожь, и я роняю телефон. Он громко стукается о столешницу, тревожа напряженный воздух.

– Бог? Почему ты так чертовски ненавидишь меня? – спрашиваю я вслух в тишине.

Конечно же, она мне не отвечает. Она никогда не отвечает. Я даже не с Богом разговариваю. Я разговариваю с собой и призраками, обитающими внутри этого дома.

Мне не отвечают даже они.

К черту. Я иду спать.

Взлетаю по лестнице, выключаю телевизор и забираюсь обратно в кровать. Подключаю телефон к заряднику, и накрываюсь одеялом с головой.

Здесь, под одеялом, монстры меня не достанут. Я в безопасности. Неприкосновенна.

Я игнорирую пульсацию между ног и закрываю глаза, желая уснуть.

Несмотря на беспорядочные мысли, роящиеся в моей голове, мне удается погрузиться в беспокойный сон. Я ворочаюсь, одеяло согревает мое тело, но подсознание не позволяет мне выбраться из-под него.

Где-то посреди ночи я чувствую, как по моим рукам скользит грубая плоть. Мое подсознание начинает медленно отдаляться от моих снов, но ощущение все еще такое, будто я нахожусь в тяжелом тумане.

По моему запястью скользит что-то шершавое, и я начинаю просыпаться. Чувствую, как вокруг второго запястья затягивается грубая поверхность, и наконец я возвращаюсь в реальность. Окружающая обстановка наплывает на меня, и даже в полусонном состоянии я понимаю, что что-то не так.

Мое лицо ощущается стянутым, а тело незащищенным.

Я чувствую, как одеяло стекает с моей груди, спускается вниз по животу и бедрам. Когда на меня оседает прохладный воздух, превращая мои соски в острые бутоны, я окончательно просыпаюсь.

Мои глаза широко раскрываются, а дыхание застывает в горле, когда я вижу темную фигуру, устроившуюся между моих ног. Я тут же впадаю в панику. Мое сердце бешено колотится, а адреналин зашкаливает.

Я хочу закричать, но что-то зажимает мне рот. Мои глаза округляются – понимаю, что мой рот заклеен скотчем.

На меня обрушиваются сразу несколько осознаний. Мои руки подняты над головой и привязаны толстыми веревками к изголовью кровати. Я дергаюсь, отчаянно пытаясь выдернуть запястья из петель, но безуспешно.

Я изо всех сил сопротивляюсь, однако мое тело может двигаться крайне ограниченно. Меня крепко удерживают в тисках сильные бедра, а преследователь возвышается надо мной; его лица мне не видно.

Продолжаю бороться с веревкой, но в результате только натираю кожу.

– Что я тебе сказал, маленькая мышка? – спрашивает он, его глубокий голос едва громче шепота.

Я даже не удостаиваю его взглядом, мой панический взгляд приклеен к веревкам, которые делают меня совершенно беспомощной.

К черту то, что он мне сказал.

– Пусти меня! – кричу я под липкой лентой, но слова звучат приглушенно и неразличимо.

Он кладет руки мне на бедра и грубо вжимает меня в кровать. От его кожи к моей пробегают электрические разряды, и от этого ощущения я дрожу под его мозолистыми руками.

Паника полностью разрушает мой разум. Я больше не могу мыслить рационально. Мое тело переходит в режим выживания, и я изо всех сил сопротивляюсь его натиску.

Но это бесполезно. Он слишком большой. Слишком тяжелый. Слишком, мать его, внушительный.

Я кричу от возмущения, пытаясь оттолкнуть его. Он смеется над моей попыткой, и от его звонкого веселья у меня по позвоночнику пробегает лед.

Я замираю, пыхтя и задыхаясь под скотчем. Мои волосы растрепаны, и несколько прядей свесилось на лицо, что мешает мне видеть его.

Не то чтобы я так уж хотела видеть его лицо. Это же чертово оружие.

Он осторожно, с нежностью, убирает волосы с моего лица.

– Удивительно, что ты еще не усвоила, что я всегда выполняю свои угрозы, – шепчет он.

– Пошел к черту! – кричу я, выговаривая слова как можно четче под скотчем. Они заглушены, но он все равно понимает, что я сказала.

Он грубо хватает мое лицо в свои руки и приближает свое к моему. Меня обдает мятным дыханием и легким запахом дыма.

– Продолжай злить меня, Аделин. Мне нравится причинять тебе боль. Это музыка для моих ушей, когда я слышу, как ты плачешь.

Я сопротивляюсь ему, глотая ругательства, льющиеся из моего заклеенного рта.

Моих ушей достигает еще одна усмешка.

– Ты была очень плохой девочкой, маленькая мышка, – произносит он, вибрируя своим звучным тенором. – И мне очень нравится демонстрировать тебе, что случается с плохими девочками.

По моей спине течет пот. Я все еще в панике – дрожу от страха всем телом.

И понятия не имею, как, черт возьми, я собираюсь сбежать от него. Когда понимаю, что мне это не удастся, на мои глаза наворачиваются слезы.

Сквозь мою панику пробиваются его прежние слова: «Тебе от меня не убежать».

Его огрубевшие пальцы поднимают мою футболку, обнажая черные кружевные трусики и плоский живот. Я их не вижу, но чувствую, как его глаза пожирают меня. Он продолжает поднимать футболку, пока перед ним не обнажаются мои сиськи.

И я слышу резкий вздох, выдающий его желание. Мои соски напряжены и стали твердыми. Но этот засранец свихнулся, если думает, что это из-за него.

– Ты абсолютно восхитительна, – выдыхает он, его руки благоговейно скользят по моему животу. По исчезающим следам, которые он оставил на мне четыре ночи назад.

– Пошел к черту, – рычу я опять.

– Тогда не противься, если я так и сделаю, – отвечает он, и его голос окрашен желанием и предвкушением.

Мои глаза округляются, когда его пальцы пробираются под резинку моих трусиков – дразня мою чувствительную кожу и предупреждая о его намерениях. Я подавляю дрожь, решив сохранить достоинство, даже когда он рывком спускает их до колен.

Моя борьба возобновляется, я резко брыкаюсь, нанося ему хороший пинок в грудь. Он выдерживает удар и с силой отталкивает мою ногу назад, вызывая болезненные волны в ней.

Это потрясает меня на достаточное время, чтобы он успел снять мои трусики до конца. Однако вместо того, чтобы отбросить их в сторону, он комкает их и убирает в карман.

О… какая мерзость!

Из глубин моей груди снова вырывается рык, и я опять отчаянно лягаю его ногой. Обеими ногами, вкладывая в эти движения всю свою силу. Он перехватывает обе еще до того, как они добираются до его лица.

Проклятье!

Извиваюсь, выворачивая верхнюю половину своего тела.

Но он быстро обхватывает руками мои лодыжки, избегая нового удара ногой по лицу. Затем он раздвигает мои бедра, прижав колени к кровати, и добирается до моей киски.

То, что казалось мне вечностью, заняло всего пятнадцать секунд.

Я заставляю себя не шевелиться, моя грудь дико вздымается. Если я продолжу выгибаться, то только подставлю свою киску прямо под его тупое лицо. А этому засранцу только того и надо.

Меня захлестывает ярость, не похожая ни на что, что я когда-либо испытывала; она вытесняет страх и беспомощность. Я кричу под скотчем, яростно ругаясь и проклиная его, а его глаза в это время жадно пожирают просторы моей щели.

Лунного света недостаточно, чтобы он смог много разглядеть, но для него это не имеет значения. Он уже видел ее раньше.

Он глубоко вдыхает.

– Черт, ты пахнешь точно так же, как я запомнил. Так чертовски сладко.

Он наклоняется и нежно целует меня ниже живота. Я выгибаю спину, вдавливая свое тело глубже в матрас и отстраняясь от его губ. Я дышу тяжело, точно разъяренный бык.

Ненависть к себе во мне борется с ненавистью к нему. Я сама виновата. Я знаю это. Я подстрекала его – спорила с ним, даже когда он предупреждал меня о последствиях.

Мне было плевать. Я была чертовски глупа и твердолоба. Слишком кайфовала от того больного возбуждения, которым не могу насытиться.

Он хватает меня за бедра и грубо сдергивает ниже; путы на моих запястьях натягиваются, и он получает полный доступ к моей киске.

Следует еще один нежный поцелуй, на пару сантиметров выше моего клитора. Я не могу остановить хныканье, которое вырывается из моего рта, заклеенного скотчем.

Но лента не заглушает звуки так, как она заглушает слова. Я чувствую, как он приостанавливается, а затем он улыбается мне.

Вздрагиваю от его прикосновения, его горячее дыхание веером пробегает по моей самой чувствительной зоне. Мои колени дергаются вовнутрь в еще одной бесполезной попытке сомкнуть ноги.

И тут я чувствую их. Из моего глаза на свободу выскальзывает одна упрямая слезинка, когда его зубы скребут по моему бугорку. Я кричу и бьюсь, пытаясь избавиться от его зубов на моей коже, но мое тело снова оказывается у его губ.

Я задыхаюсь, на этот раз ощущая не только зубы. Его язык скользит по моему клитору, и из его горла вырывается дикий стон, когда он пробует меня на вкус. Неконтролируемо мои глаза закатываются, а голова откидывается назад, когда меня охватывает самое восхитительное на свете чувство.

Но я отказываюсь позволять этому затуманить мое сознание. С удовольствием соседствует и отвращение.

Отвращение к себе – к своему телу – за то, что я чувствую что-то еще. И отвращение к тому, что он берет то, что я отдала не по своей воле.

– Черт, – рычит он, и вибрация его голоса заставляет меня сделать глубокий вдох. Его глубокий тенор вызывает у меня в животе шквал бабочек. – Ты чертовски мягкая, – хрипит он.

Зажмуриваю глаза, ненавидя то, как пульсирует моя киска от его слов и его внимания. А еще больше я ненавижу, что он прав. Я чувствую запах собственного возбуждения, чувствую, как с меня стекают соки желания.

Я дрожу.

Дрожу, потому что не знаю, что еще он, черт возьми, сделает.

Сейчас я, как никогда, ненавижу себя и реакцию своего тела на адреналин и ужас.

Он облизывает всю мою щель, его язык неторопливо движется до того самого чувствительного узелка, прежде чем он засасывает мой клитор между зубами и зажимает его.

Как он и обещал.

Я кричу – от страха и от блаженства. Его укус достаточно силен, чтобы по моему клитору прокатилась волна боли, но не настолько, чтобы причинить мне настоящую боль.

Он медленно отводит голову назад, и мой клитор скользит между его зубов, пока не оказывается на свободе, с ощущением жжения.

Я пытаюсь вывернуться, но это приводит лишь к тому, что он заводит руки за мои колени и с силой прижимает их ко мне, вверх.

Я снова зажмуриваю глаза, и выскальзывает еще одна предательская слезинка, пока я бьюсь в своих путах, отчаянно пытаясь вырваться. В таком положении я гораздо более уязвима и беззащитна перед ним.

Но, как это обычно и бывает, возбуждение от чувства опасности посылает в мою душу очень нехорошее чувство.

Он так сильно загнул мое тело, что моя задница уже больше не лежит на кровати. Словно я и без того не испытывала стыд, я чувствую, как мое возбуждение сползает вниз по животу.

Он рычит, заметив желание, хлынувшее из моей дырочки. Я чувствую, как его тело напрягается, как по нему прокатывается волна энергии.

Он, не теряя времени, возвращает свои губы к моей киске и снова всасывает мой клитор в рот.

Я вздрагиваю, удовольствие возвращается, пока он терзает и посасывает мой бутон. Он больше не лижет меня, отказываясь применять свой язык – только зубы.

Каждый раз, когда я дергаюсь, он сжимает его сильнее. Я заставляю себя напрягаться, но давление не ослабевает. Даже наоборот, оно только усиливается, пока от моего клитора не начинает растекаться острая боль.

Я визжу от боли и приглушенно кричу через скотч проклятия в его адрес. И именно тогда, когда это становится для меня слишком, он отпускает. Я задыхаюсь от облегчения и тягучей боли, мой клитор пульсирует и болит.

Но он не позволяет мне страдать долго. Его средний палец проскальзывает внутрь меня, изгибаясь, чтобы попасть в ту самую сладкую точку. Мои бедра бьются о его руку, внутри меня разгорается иной вид наслаждения.

Блаженство, которое жжет и обжигает, но ощущение чертовски невероятное.

– Больно? – мягко спрашивает он, наклоняя голову, наблюдая за тем, как его палец входит и выходит из меня, на его ладони скапливаются мои соки.

Теперь, когда одна из моих ног свободна, я испытываю искушение заехать ему ногой в лицо. Но напоминание об укусе удерживает мою ногу на месте.

Я просто молча дышу, прожигая в нем дыру взглядом. Гнев словно распаляет меня изнутри.

Он хмыкает, разочарованный моим молчанием. Наклонившись, он захватывает зубами истерзанный бугорок и посасывает его, однако зубы не смыкает. Вместе с его пальцем, изгибающимся, чтобы попасть в нужное местечко, это заставляет меня перестать дышать.

Он осторожно водит зубами по чувствительной плоти. Снова и снова, пока это не сводит меня с ума как потребностью в большем, так и желанием его прикончить. Может быть, я отрежу ему руки, как он сделал это с Арчем. Выбью ему зубы, чтобы он больше не мог обращать мое тело против меня.

– Запомни, маленькая мышка, – бормочет он между покусываниями, – запомни, что твое непослушание приносит тебе боль.

Еще один укус. Мои бедра дергаются, но это бесполезно.

– Я знаю, ты вспомнила, как тебе было хорошо, когда мой ствол трахал твою киску. Представь, что мой язык внутри тебя – это мой член. Наслаждение, которое ты почувствуешь, будет ослепительным.

Его палец изгибается и подтверждает его слова, вызывая слепящее наслаждение во всем моем теле.

Я чувствую перелом. Момент, когда мое тело решает, что оно нуждается в том, что он мне дает, больше, чем в том, чтобы он останавливался.

Я борюсь с темной частью меня, желающей умолять его о большем. Темной частью, которая обрела голос и в этот самый момент пытается вырваться на свободу. Взять верх и отдаться этому мужчине, чтобы мы оба обрели облегчение. Я борюсь с ней, вступая в безмолвную битву и пытаясь вытеснить из нее жизнь, чтобы она никогда не появилась на свет.

Но потом он вынимает палец до самого кончика, проводит им вдоль моей щелки, а когда снова проникает в меня, то добавляет еще два пальца. Я закатываю глаза, пока он растягивает меня, лаская это сладкое местечко снова и снова, а его зубы опять впиваются в мой клитор.

Темная сторона побеждает, и я беспомощно наблюдаю, как мое тело возобновляет движение. Но на этот раз я позорно трусь об него. Он не дает мне того, чего жаждет мое тело, в чем оно нуждается, чтобы утолить удовольствие, нарастающее в глубине моего живота.

Он продолжает ласкать мой клитор зубами. Пощипывая и покусывая, но отказываясь подарить мне свой язык.

Разочарование нарастает до тех пор, пока полностью не переполняет меня. Я так зла, но теперь из-за того, что он отказывает мне в наслаждении.

– Ты скотина! – визжу я из-под скотча. Ответная улыбка у моей киски свидетельствует о том, что он меня услышал.

Поддавшись гневу, я изо всех сил бью ногой. Он уклоняется от удара всего на сантиметр.

Из его груди вырывается дикий рык, и он с силой прижимает мое колено к матрасу. В этом звуке звучит не желание, как раньше, а гнев.

Даже если бы меня заставили завтра предстать перед священником, то никакой страх Божьей кары не заставил бы меня признаться, насколько чертовски сексуальным показалось мне это рычание. Или как сильно запульсировала моя киска в ответ.

Я никогда не признаюсь в этом – даже себе самой.

Он ужесточает свою хватку до карающего зажима. У меня останутся отпечатки рук на внутренней стороне бедер. Они будут отлично сочетаться с засосами на моем теле.

– Чему ты научилась, маленькая мышка? – подначивает он, обдавая своим горячим дыханием мой клитор.

Я рычу, и очередная обиженная слеза стекает по моему виску в волосы.

– Ты собираешься снова послать меня к черту? – спрашивает он, стремительно лизнув меня. Он оказывается там и исчезает прежде, чем я успеваю испытать хоть какое-то удовлетворение.

Я кричу на него еще, пока он, наконец, не дотягивается и не срывает скотч с моего рта. Я выругиваюсь от вспышки боли на моем лице, а затем продолжаю выкрикивать проклятия – теперь, когда он наконец-то может меня, черт побери, слышать.

– Ты долбаный психопат, мать твою… – моя тирада прерывается очередным болезненным укусом в клитор.

– Еще раз. Ты собираешься снова послать меня к черту?

Я хриплю, пытаясь усмирить себя, но безуспешно.

Я даже не знаю, как обозначить эмоции, бушующие внутри меня. От силы их слияния в моей груди я готова взорваться.

– Я подумаю, – выдавливаю я сквозь стиснутые зубы.

Он усмехается мелодичным смешком, настолько мрачным, что, должно быть, он появился прямиком из произведений Эдгара Аллана По.

Он снова щиплет меня, но уже послабее и игривее.

– Ты понимаешь, что будет дальше, если ты это сделаешь?

Я смыкаю рот, отказываясь отвечать на такой глупый вопрос. Я прекрасно понимаю, что произойдет. Это просто вопрос послушания.

Не услышав моего ответа, он высовывает из меня пальцы, оставляя меня брошенной. Но прежде, чем я успеваю запротестовать, он снова лижет меня, на этот раз медленнее и томительнее. Он распластывает свой язык и лижет меня снизу в верх, особенно медленно двигаясь вдоль моего пульсирующего клитора.

Мои глаза прикрываются от этого ощущения, дыхание с шумом вырывается из моего горла. Остановить дрожь, которая охватывает мой позвоночник, невозможно. Нельзя остановить то блаженство, которое появляется в местах, где его язык ласкает мою вагину.

Я выгибаю спину, постанывая от того, как легко мое тело превращается в желе под его несправедливо искусным языком.

Но в тот момент, когда я начинаю позорно и бессовестно тереться о его рот, он останавливается.

– Ты. Поняла? – снова спрашивает он с превосходством.

По моему горлу поднимается разочарованный всхлип, но я проглатываю его. Проходит несколько вдохов, прежде чем я чувствую уверенность, что смогу разговаривать нормально, несмотря на то, что слова напоминают на вкус батарейную кислоту на языке.

– Отчетливо и чертовски ясно, котеночек.

Я ощущаю темную усмешку, и мне стыдно за то, как мое тело реагирует на нее. Моя задница изгибается навстречу его рту сама собой, в поисках того, что ей необходимо.

И его язык погружается в мою киску, вылизывая ее изнутри хищными росчерками.

С моих губ срывается крик, задыхающийся и невероятно громкий.

И пока он делает то, о чем я безмолвно умоляю, давление нарастает. Его идеально настойчивый язык пробирается к моему клитору, уделяя особое внимание его возбужденному бутону, а затем снова опускается вниз и проводит по стенкам моей киски.

По комнате разносится эхо от криков моего удовольствия, и теперь я вообще жалею, что мой рот больше не заклеен скотчем. Потому что я не хочу, чтобы он слышал, что делает со мной, но сдержать себя не могу.

Я отдаю себя. Ему и его языку на моем клиторе. Я не могу сопротивляться, так как спираль глубоко в моем животе болезненно сжимается.

Не могу остановить его от втягивания моего клитора в рот так же, как не могу обуздать оргазм, достигший своего пика.

Я резко вдыхаю, и из меня вырывается задушенный вопль; мое тело срывается через край. Он погружает в меня два пальца, как я и хотела, и блаженство становится катастрофическим. Я больше не пытаюсь сдерживать криков и не мешаю своим бедрам крепко сжимать его голову между моих ног.

Утони в моей гребаной киске. Сдохни там, мне все равно.

Накатывающая эйфория поглощает меня, окутывая так крепко, что все остальные пять чувств теряют свою силу.

Это не подъем на небеса. Это падение с небес.

Я уже никогда не смогу оправиться – мою душу вырвали из тела и утащили в ад. Я пала так глубоко, что оказалась в логове дьявола, где пировал сам темный бог.

Из моего горла рвутся стоны, и я слышу его ответный стон. Его руки цепляются за мои бедра, раздвигая их, и он продолжает ласкать мою пульсирующую щель дольше, чем может выдержать мое тело.

Он отрывает свой рот и ползет им вверх по моему телу, продолжая трахать меня своими пальцами. Я все еще в бреду, мой рот все еще открыт, и я все еще продолжаю стонать. Поэтому, когда он хватает меня за щеки, заставляя открыть рот шире, меня это почти не волнует. Его пальцы слишком хороши.

Его рот пробегает по моим губам, и я вижу дорожку слюны, стекающую из его рта в мой.

– Глотай свои соки, – хрипит он.

И я делаю это. Мое горло сжимается, когда на моем языке расцветает неповторимый вкус. Он исторгает из своей груди глубокий рык, прежде чем прижаться своими губами к моим.

Я позволяю ему. Позже я спрошу себя, почему. Но пока его пальцы все еще извлекают из меня удовольствие, даже несмотря на то, что мой оргазм уже угас, а туман застилает разум – я, черт возьми, позволяю ему.

И не просто позволяю, я целую его в ответ.

Его язык ныряет в мой рот, встречаясь с моим собственным. От наших соединенных губ искрят огонь и электричество, и это похоже на столкновение планет. Как будто в нас бурлит астрономическая энергия, и с каждым движением, с каждым касанием языка рождается новая звезда.

Время перестает существовать, пока он целует меня до синяков на губах, и я уверена, что больше никогда уже не смогу отдышаться. В какой-то момент он убирает пальцы и почти сладко обхватывает мое лицо ладонями. Разительный контраст с… ну, с ним и тем, как он пожирает меня.

Он отстраняется, когда наши тела начинают безжалостно скрежетать, и стоны вырываются на свободу, и я рада этому. Как только он отстраняется, время и четкость словно возвращаются, ударяя меня по голове так, будто кто-то только что врезал мне битой.

Я не открываю глаз, просто глубоко втягиваю воздух, задыхаясь после этого поцелуя. Его тело выскальзывает из пространства между моими бедрами, и я тут же свожу колени и опускаю ноги, прячась от его хищных глаз.

Быть поглощенной им – все равно что тонуть в воде, в которой находится провод под напряжением. Электрический разряд пронизывает тело до тех пор, пока ты не утратишь все силы. Весь кислород. Все мысли. Весь контроль.

А когда все заканчивается, он вытаскивает тебя из воды. Электричество все еще пляшет по твоей коже, между вашими телами проскакивают искры, но ты снова видишь и мыслишь ясно.

Все, что я ощущаю, – словно меня разорвали на куски. Будто химический состав моего тела был полностью изменен, и из воды я выбралась совершенно другим человеком.

И я ненавижу его за это.

Ненавижу так, как никогда и никого не ненавидела. Блаженство во мне исчезает, и вновь пробуждается знакомое чувство ярости и ненависти.

Он молчит, но я чувствую силу, бурлящую под его кожей.

Я чувствую его желание. Его жажду. Абсолютного хищного зверя, грозящего вырваться наружу.

Если это произойдет, то я больше не смогу довериться себе, чтобы остановить его. Чтобы он не поглотил меня целиком. И от этого осознания мне хочется плакать.

Я позволила этому, черт возьми, случиться снова. Сначала пистолет, а теперь это, так почему я продолжаю позволять этому происходить?

Он принуждает меня, мы оба это знаем. Но в конце концов, он заставляет меня хотеть этого так же сильно, как и он. Он заставил меня практически умолять об этом. Будь то его оружие, трахающее меня, или его язык – мои ноги подкашивались, когда все заканчивалось.

Не говоря уже о том, что мы целовались, словно два возбужденных подростка, собирающихся лишиться девственности.

Я не знаю, что мне, черт подери, делать с этой информацией. Или как, черт возьми, вообще ее осмыслить.

Проходит мгновение тишины, воздух нарушает только наше тяжелое дыхание.

У меня не хватает сил открыть глаза и взглянуть в лицо произошедшему. Я боюсь того, что сделаю, что скажу.

Впервые мудак в небе наконец прислушивается к моим мольбам и заставляет этого человека подойти, развязать мои веревки и свалить на хрен.

Я заставляю себя открыть глаза и смотрю, как он уходит, проглатывая яд, который грозит выплеснуться из моего рта. Если я выпущу его на волю, то, уверена, это приведет лишь к осуществлению очередной его угрозы.

Он останавливается у двери, поворачивает голову так, что лунный свет позволяет различить острую линию его челюсти, влажную кожу и намек на шрам.

Он ничего не говорит, но сильно прикусывает нижнюю губу, сдерживая любые бессмысленные слова на своем языке. Вместе со вкусом моей вагины.

Наконец, он поворачивается, и дверь за ним тихонько закрывается. Во второй раз я остаюсь одна. Уничтоженная и посреди руин. И снова, пока я пытаюсь собрать осколки себя, я позволяю своим слезам течь свободно.

19-е июня, 1945

Джон снова пьян. Я сказала ему, что мне требуется личное пространство, и, конечно же, улизнула к Роналдо.

Знаю, знаю.

Мой муж обижен и зол, и, чтобы не слышать его резких, но правдивых слов, я сбегаю от него к любовнику.

Боже, я ужасна. В самом деле ужасна.

Но я не знаю, как остановиться. И к тому же, в последнее время я не чувствую себя в безопасности. Джон все больше пьет, и, хотя он и пальцем меня еще не тронул, я боюсь, что это может произойти.

С каждым днем он становится все злее.

Он приходит с работы и срывается на Серу из-за простейших мелочей. Несколько раз он даже довел ее до слез.

Я пыталась объяснить ей, что мы проходим через сложный период. Ей уже пятнадцать, и она достаточно взрослая, чтобы понимать, что брак – это не только солнце и радуга.

Она умоляла меня поговорить с ним. Но я уже не уверена, что хочу. Даже ради блага Серы.

И я знаю, что это делает меня невероятной эгоисткой.

Глава 19

Тень

Я не сожалею. Так же, как когда вставил в ее щель ствол и заставил ее кончить.

Я знаю, насколько это отвратительно – брать что-то без согласия. Я знаю, что это то же самое, против чего я сражаюсь каждый день.

Она еще не ответила мне, но ответит. Я знаю мою маленькую мышку лучше, чем она сама себя знает. Она слишком упорно все отрицает, чтобы увидеть, как ее тянет ко мне. Если бы это было не так, то она не стала бы провоцировать меня, добиваясь, чтобы я ее укусил; она прекрасно знает, что я верен своему слову.

Если бы она действительно не была заинтригована, она бы вообще не ответила на мое сообщение.

Ее действия говорят совершенно о другом, нежели ее слова. Они говорят на языке, полном желания и мольбы, – просто она еще не научилась его понимать.

Это не делает меня правым и никак не оправдывает. Но я не могу заставить себя сожалеть о том, что вкусил что-то настолько чертовски сладкое, настолько чертовски совершенное. Даже если она и не хотела этого. Потому что она хотела.

Она знала, что я выполню свою угрозу, если она снова пошлет меня к черту, и она все равно сделала это. И это говорит о том, что моя маленькая мышка не может сдержать своих истинных чувств. Что бы она ни чувствовала, это чертовски увлекает меня.

Вначале она так сильно сопротивлялась мне, что ее гнев и ярость лишь превратили мою кровь в расплавленную лаву. И чем сильнее она боролась со мной, тем сильнее мой член выпирал из джинс.

Я так отчаянно хотел расстегнуть молнию и погрузиться поглубже в эту сладкую маленькую киску. Я был близок – слишком близок к тому, чтобы сделать это. Как только эти крики наслаждения достигли моих ушей, и она обхватила меня ногами, бесстыдно прижимая мое лицо к себе, я почти сорвался.

Единственное, что меня остановило, это выражение ее лица.

Когда она кончала мне на лицо, она не стыдилась. Но как только оргазм покинул ее тело и наш поцелуй прервался, она не испытывала ничего, кроме стыда.

«Это требует времени», – напоминаю я себе.

Я разминаю шею, испуская дрожащий вздох.

Я сижу в своем «мустанге», и мой член все еще болезненно давит на молнию. Как только я решаю послать все к черту – дрочить в машине – это наименьший из моих грехов, и это будет уже не первый гребаный раз – мой телефон вибрирует на консоли рядом со мной.

Сжимаю руку в кулак, мои мышцы напрягаются; я борюсь с непреодолимым желанием выбросить его в гребаное окно.

Кажется, мои яйца не были так раздуты со времен средней школы, когда Сара Фортон подрочила мне в раздевалке. Тогда девушка впервые прикоснулась к моему члену, и я даже не успел кончить, потому что тренер вошел до того, как я успел выплеснуть свой заряд на ее красивые сиськи.

Я хватаю телефон и подношу его к уху, даже не глядя.

– Что? – рявкаю я, мое разочарование кипит на очень опасном уровне.

– Не потрахался сегодня? – спрашивает Джей в трубку, в его голосе сквозит насмешливое веселье.

Я снова разминаю шею, рыча, пока мышцы не разжимаются, принося мне облегчение.

– Джей, – рычу я.

Я не собираюсь трогать свой член, пока разговариваю с ним по телефону. Как бы мне ни нужно было разрядиться, голос Джея заставит меня чувствовать себя извращенцем.

– «Сатанинские связи» приезжают в город, – начинает он. Я уже открываю рот, готовый спросить его, какого хрена это должно меня интересовать. – И я получил информацию, что в наличии есть билеты с именами четырех маленьких пташек, – продолжает он, и я захлопываю рот.

– Что они там забыли? – спрашиваю я, совершенно не понимая, на кой черт четырем взрослым мужикам идти на ярмарку с привидениями.

– Лучшие девочки на выбор, мой друг. И теперь есть билет и с твоим именем.

Я вздыхаю.

– Когда?

– Через три недели. Достаточно времени, чтобы походить по клубам и помелькать там своим красивым личиком.

Вздохнув еще раз, я беру с консоли пачку сигарет, подношу ко рту и вытаскиваю одну зубами.

Подношу зажигалку и прикуриваю, затягиваясь, когда вспыхивает вишневый огонек.

– Ты что, куришь? – спрашивает Джей. Я безразлично подтверждаю его догадку, опускаю стекло и выдыхаю дым наружу.

Яростный стояк уже прошел, но мой член все еще болит.

– Ты сказал, что собираешься бросить, – надоедает он. – Знаешь, сколько в них химии? Согласно…

– Джей, – огрызаюсь я, обрывая его на полуслове. Если я дам ему продолжить, он перечислит все компоненты сигареты, как перечисляет составляющие периодической таблицы.

Всем. Черт побери. Плевать.

Он вздыхает, как рассерженный подросток во время месячных.

– Неважно, – бурчит он.

– Сообщи мне, если всплывет что-нибудь еще, – говорю я и отключаю телефон.

Я снова затягиваюсь и обращаю внимание на ноутбук.

Начинка моего «мустанга» полна гаджетов. Ноутбук установлен на подвижной подставке, прикрепленной к приборной панели, чтобы я мог в любой момент подтащить его к себе или отодвинуть. Интерьер моей машины украшают приборные камеры, система оповещения для правоохранительных органов и прочее незаконное дерьмо.

Я подтягиваю ноутбук к себе и включаю его. По моим чувствительным глазам бьет яркий свет. Прищурившись, я открываю программу и приступаю к работе.

Хочу посмотреть, кто посетит эту ярмарку с привидениями, из чистого любопытства.

Она приезжает в город каждый год, но я ни разу не удосужился на нее сходить. Дома с привидениями меня не пугают. Я вижу настоящий ужас каждый день.

Пара выдуманных монстров не способна навести на меня больший ужас, чем настоящие чудовища, загрязняющие этот мир.

Людям нет необходимости украшать себя мрачным гримом и искусственной кровью, чтобы быть страшными. Именно наши души – тьма, скрывающаяся под поверхностью, – вот что по-настоящему чертовски страшно.

Именно это заставляет людей совершать чудовищные преступления каждый божий день. Это заставляет невинных маленьких детей умирать ужасной смертью без всякой, на хрен, причины.

Наши изнанки – это и заставляет меня жить дальше. Это единственная цель моей жизни, и без нее я был бы никем.

Я пролистываю список имен и замираю, когда вижу то, от которого у меня учащенно бьется сердце.

Аделин Рейли.

Улыбаюсь. Ну, раньше это была моя единственная причина жить. Но теперь… теперь я нашел новый смысл жизни.

«Я все еще ощущаю твой вкус, маленькая мышка».

Я дал ей передышку в два дня, прежде чем не смог больше сдерживаться.

Я долбил свой член так, словно это был противник в боксерском поединке, и я чертовски устал от ощущения собственной руки.

Сегодня я не жду от нее ответа. Уверен, что она все еще уютно сидит в том уголке своей головы, где ненавидит себя и убеждена, что никогда больше не удостоит меня своим вниманием.

Но этот уголок – фарс, и мы оба это знаем. Мой пистолет внутри нее напугал ее. Но воспоминания о моем языке в ее киске и о том, как сильно она кончила, чертовски будут преследовать ее.

Она немного поплачет, но вскоре снова поддастся искушению.

От Адди приходит сообщение: «Ты знаешь, что мою прабабушку убил преследователь?»

Мои брови вскидываются вверх.

Я не только не ожидал ответа, но и того, что она ответит настоящими словами, а не пустыми угрозами. Ее слова не всегда имеют такой вес, как мои.

«У тебя есть доказательства этого?»

Судя по тем немногим записям в дневнике, которые я прочитал, у ее прабабки и ее преследователя были весьма пылкие отношения. А еще он был связан с какими-то плохими ребятами, судя по заметке о том, что он приходил к ней с непонятными травмами. Не похоже, чтобы у него были признаки агрессии или одержимости насилием. Но кто действительно может знать?

Возможно, прабабушка Адди просто видела то, что хотела видеть, и он действительно убил ее.

А может быть, это ее муж застал ее за интрижкой и впал в ярость.

Оба варианта одинаково вероятны, так же, как и то, что любое дерьмо, в которое впутался ее преследователь, могло укусить его за задницу. И оно укусило – в то место, где ему было больнее всего.

В его одержимость.

После того, как я полистал этот дневник, мне стало любопытно, и я углубился в биографию ее прабабки. Тяга повторения истории оказалась слишком интригующей.

Место преступления было перерыто, а детективы, занимавшиеся этим делом, – полными имбецилами.

«Еще нет. Но я ищу их. И докажу свою правоту. Все преследователи – просто долбаные психопаты».

Я сжимаю губы, моя улыбка грозит вот-вот вырваться. Я позволяю ей поразмыслить над своим ответом несколько минут. Пусть подумает, что разозлила меня или обидела. В чем бы она там ни убедила себя относительно моей реакции.

Она думает, что уже раскусила меня, однако моя маленькая мышка слишком далека от истины.

Я преследую ее, потому что чертовски зависим. Меня завораживает каждое ее движение, каждое словечко, вылетающее из ее красивого розового ротика. А теперь я зависим еще и от ее запаха, вкуса и того, как она звучит, когда боится за свою жизнь, – так же сильно, как и от того, как она звучит, когда умоляет о большем.

Это невозможно объяснить. Когда я увидел ее, я, черт возьми, чуть не рухнул на колени от потребности в ней, и я получу ее.

Но не потому, что я псих или помешанный. Я не собираюсь делать из нее чертову святыню и убеждать себя в том, что нам суждено быть вместе по воле богов или еще какой-нибудь странной чуши, в которую люди верят в наши дни.

Она будет моей, потому что она – первое, что заставило меня ощутить что-то хорошее за долгое-долгое время, и я одержим желанием сохранить это.

В моей жизни не так уж много хорошего, и меня не волнует, если это делает меня эгоистом из-за желания удержать это.

Я смогу по-настоящему сохранить ее, только если она увидит меня с самой худшей стороны.

Я бы предпочел просто покончить с собой, чем обманом заставить Адди полюбить меня как доброго и хорошего парня, чтобы потом разбить оба наших сердца, когда она узнает, что я вовсе не хороший.

Так что моя одержимость ею просто… такая, какая есть.

«Это довольно категорично, тебе не кажется? Твоя прабабушка любила своего преследователя, насколько я знаю».

Она будет в бешенстве, когда узнает, что я рылся в дневниках ее прабабки.

Улыбаясь, я включаю на телефоне трансляцию с камер в ее доме и листаю, пока не нахожу Адди, сидящую на кровати и уставившуюся в свой телефон. Меня насторожило, когда она убрала камеру в своей спальне, но пробраться туда, пока ее не было дома, и установить свою собственную было несложно. Хотя мне не очень хорошо видно ее лицо, не нужно иметь телескоп, чтобы понять, что она смотрит в экран.

Она очень забавная, когда злится.

Ее пальцы начинают перемещаться со скоростью тысячи знаков в минуту, и я не могу удержаться от смеха, когда она швыряет телефон на подушку после того, как жмет кнопку «отправить».

Мой телефон жужжит секундой позже.

«Он обманул ее, точно так же, как ты пытаешься обмануть меня. А затем убил. Как, я уверена, в конечном итоге попытаешься сделать и ты».

Я закатываю глаза от ее драматизма и нажимаю кнопку вызова.

Она берет трубку, но молчит. Я слышу ее тихое дыхание в трубке, и мне хочется оказаться рядом, чтобы лизнуть ее пульс. Почувствовать, как он трепещет на моем языке.

Мне нравится, что я пугаю ее.

– Ты закончила драматизировать? – спрашиваю я, позволяя ей услышать веселье в моем голосе.

Она фыркает, и я представляю, как хмурится ее лицо. Мой член твердеет в джинсах, набухая до боли за считанные секунды.

– Драматизировать? Ты полагаешь, что убийство Джиджи ее преследователем – это драматично? Ты думаешь, что преследование – это то, к чему можно отнестись легкомысленно?

– Ну, конечно же, нет, – отвечаю я. – Люди постоянно умирают от рук сумасшедших преследователей.

Моя честность повергает ее в ошеломленное молчание.

– Адди, детка, ты умница, что испугалась. Большая умница. Но с чего бы мне хотеть, чтобы ты влюбилась во что-то ненастоящее?

Она хмыкает.

– Ты действительно думаешь, что я влюблюсь в тебя?

– Ты действительно собираешься притворяться, будто это не так? Если бы я подошел к тебе в книжном магазине и пригласил на свидание, я бы обхаживал тебя, очаровывал, фальшиво улыбался и обращался с тобой, как с королевой, и при этом лгал бы тебе в лицо. Тебе действительно хочется этого?

Меня снова встречает тишина. Она не может сказать «нет», и она это знает.

– Почему ты не можешь просто вести себя порядочно и перестать преследовать меня?

– Потому что тогда я не буду верен себе, мышонок. Мне нравится, что я пугаю тебя. Мне нравится, что ты пытаешься убежать от меня. Толчок и притяжение. Кошки-мышки. Я чертовски люблю это. И по-моему, часть тебя тоже любит такое.

Она презрительно усмехается.

– Ты гребаный сумасшедший, если думаешь, что мне нравится, когда ты меня пугаешь. Но я и так это знала.

Я улыбаюсь. Не помню, когда в последний раз я улыбался искренне перед тем, как влезть в жизнь такого прекрасного существа.

– Нет? Кажется, ты пытаешься скрыть тот факт, что твоя киска становится мокрой, когда ты пугаешься. Твои соски становятся такими чертовски твердыми, и ты так крепко сжимаешь свои бедра, будто это может уменьшить твою потребность ощутить мой член внутри себя.

Она ахает, тихо вдыхая воздух. Я скрежещу зубами от яростного желания пойти к ней домой и заставить ее издавать этот звук еще.

– Ты сделал это? – спрашивает она внезапно, так, будто вопрос вырвался против ее воли. Ее дыхание учащается. – Ты убил Арча?

Я закусываю нижнюю губу, на моем лице появляется улыбка. Я ждал этого вопроса. Удивительно, что ей потребовалось так много времени, чтобы набраться наглости и спросить, в то время как для того, чтобы ослушаться меня, его у нее было предостаточно.

– Думаю, ты уже знаешь ответ на этот вопрос, Аделин.

– Да. Вся его семья тоже мертва.

Я не удивляюсь, когда слышу, что она уже знает. В конце концов, это было в центральных новостях. Тела бесследно исчезли, и теперь, когда в криминальных кругах образовался некий пробел, разразилась небольшая война.

– Знаешь, к чему это привело, котеночек?

Я посмеиваюсь над прозвищем, которое она мне дала. Я скоро подправлю эту ее маленькую дурную привычку.

– Это нажило мне несколько довольно дерьмовых врагов.

Моя улыбка тает. Я слежу за друзьями Арчи. Но, очевидно, я следил за ними недостаточно внимательно.

– Макс? – предполагаю я. Слышал, что он прокладывает себе путь к вершине.

– Ага, – нахально говорит она, ставя на удержание.

Я хмыкаю, мысленно перебирая все способы, которыми собираюсь преподать урок Максу и его шайке. Я понадеялся, что они будут достаточно умны, чтобы оставить Адди в покое с ее исчезающими полицейскими рапортами. Она послушалась и не стала заявлять в полицию о руках Арчи. У Макса не было причин преследовать Адди.

А это значит, что он узнал о руках.

– И это все? Это все, что ты можешь мне сказать? «Хммм»? Из-за тебя за мной охотятся довольно опасные люди, понимаешь? Если я умру из-за твоей психопатической ревности…

– Позволь мне остановить тебя, детка. Потому что ты, кажется, забыла, что не так давно я держал пистолет в твоей киске. Ты думала, что научить тебя вести себя правильно – единственный урок, который я преподаю этим? – она затихает. – Если ты решила, что низкопробные преступники страшнее меня, значит, я недостаточно ясно выразился, разве нет? В следующий раз, когда ты оценишь их выше меня, я отправлю к твоему порогу их головы.

Я разминаю шею, и вспышка гнева проходит, когда Адди закрывает свой маленький хорошенький ротик. Она начинает усваивать уроки, но я надеюсь, что она никогда не перестанет отвечать мне.

Мне слишком нравится наказывать ее.

– Я… я даже не знаю, почему я с тобой разговариваю, – наконец заикается она. – Ты больной, ненормальный человек. И я уже подала на тебя еще одно заявление в полицию, придурок.

Ложь. Последнее заявление на меня она сделала в тот вечер, когда притворилась, что звонит, когда я стоял возле ее дома. Она хотела меня спугнуть, но как только я ее уличил, она сразу же исполнила свою угрозу. Моя девочка не отступает перед вызовом.

Я вернулся тогда к машине с напряженным членом и улыбкой на лице. Я тоже не отступаю.

Из моего горла, прежде чем я успеваю его остановить, вырывается смех.

– Это смешно?

– Это сексуально. Но мы оба знаем, что это неправда.

Я удаляю их с самого начала, как она начала их подавать, и послал своего человека, чтобы тот уничтожил все вещественные доказательства. Полицейские вспомнят, что ездили к ней домой, но когда они попытаются заняться расследованием – если они вообще поднимут свои задницы, то есть – им не на что будет опереться. В любом случае дела о преследованиях никогда не воспринимаются всерьез, и именно поэтому так много женщин оказываются убитыми.

Она рычит и бросает трубку, а я не могу сдержать гребаный смех. Особенно когда я открываю видео с камер и вижу, как она топает своими милыми маленькими ножками по дому, что-то бормоча про себя, вероятно, ругая себя за то, что вообще взяла трубку.

Веселье только начинается, маленькая мышка.

Глава 20

Тень

Все вокруг пронизывают басы играющей музыки. Ощущение, что ритм раздается прямо из моей груди. Я так и не смог привыкнуть к уровню громкости в клубах.

Я пробираюсь сквозь толпу мельтешащих парочек, пьяных девиц, трясущих задницами, и несносных придурков, на которых слишком много одеколона и геля в их волосах. О боже, один даже расстегнул пуговицы рубашки, чтобы продемонстрировать золотую цепочку, болтающуюся на его волосатой, слишком загорелой груди.

Лицо со шрамом – это образец для подражания, который мало кому удается воплотить в жизнь. Они могут полностью вымазать свое лицо в кокаине, но все равно не смогут продемонстрировать такого же изящества.

Я натягиваю капюшон на голову, чтобы скрыть свое лицо, пока поднимаюсь по металлической лестнице. По той самой металлической лестнице, по которой не так давно поднималась Адди с рукой другого мужчины, обвивающей ее.

Я наслаждался, отпиливая эту руку, и определенно сделал бы это снова.

Когда достигаю лестничной площадки, я останавливаюсь. На полупустом диване сидит Макс с раздвинутыми ногами и официанткой, подпрыгивающей вверх-вниз на его коленях; его голова откинута назад, глаза – закрыты. Ее юбка задрана, а стринги оттянуты в сторону, выставляя на всеобщее обозрение ее киску, лакомящуюся членом Макса.

Я вскидываю бровь, не впечатленный тем, как низко ей приходится подпрыгивать. У Адди никогда такой проблемы не возникнет.

По обе стороны от них сидят близнецы, которые получают полагающиеся им ласки от своих девушек.

Вздохнув, я отступаю в тень, достаю пистолет и прикручиваю глушитель. Басы здесь потише, но пуля, пролетевшая мимо уха, привлечет внимание любого.

Я целюсь и стреляю, пуля проходит в нескольких сантиметрах от головы Макса.

Он тут же ныряет в укрытие, отталкивая от себя бедную девушку, которая падает на пол. Она вскрикивает, прикрывая свое тело, поднимается и бежит прочь.

– Эй, – спокойно окликаю я.

Она замирает, а близнецы хватаются за свои пушки, в то время как Макс стремительно натягивает брюки, чтобы прикрыть свой теперь уже вялый член.

– Я буду благодарен, если вы уберете оружие обратно вместе со своими членами. Никто из вас не в моем вкусе. К несчастью для вас, у меня уже есть девушка. У нее красивые светло-карие глаза и склонность к опасным типам.

Один из близнецов не слушает и нацеливает пистолет прямо на меня, я делаю один аккуратный выстрел рядом с его головой. Он роняет оружие и поднимает руки.

Перевожу взгляд на девушек.

– Я хочу, чтобы вы, прекрасные дамы, проводили себя сами и никогда больше не вспоминали об этом, хорошо? У меня отличная память, особенно на лица.

Эти женщины никогда не увидят дуло моего пистолета, даже если они и проболтаются, но если они это поймут, то это, черт возьми, значительно усложнит мою жизнь.

Все они кивают и выбегают из комнаты так, словно в их голые задницы вцепился ротвейлер.

– Кто ты, мать твою, такой? Где, черт бы ее побрал, охрана? – выплевывает Макс, его рука нащупывает пистолет в заднем кармане брюк.

– Охрана этого клуба? – смеюсь я. – Знаешь, для того, кто имеет довольно сомнительные деловые контакты, ты наглый сукин сын, если у тебя нет своих чертовых охранников.

Макс негодующе фыркает. Я улыбаюсь шире, понимая, что он все еще не разобрался с лояльностью людей и этим досадным пробелом полномочий после уничтожения клана Талаверра.

– Не смог подобрать себе верных ребят?

– Не лезь не в свое гребаное дело, – огрызается он. – Кто ты и что тебе нужно?

Я пробираюсь к тому месту, где он сидит, и занимаю место рядом с ним, вздыхая так, словно только что уселся в шезлонг на частном острове с пина-коладой в руке.

А затем я прижимаю холодный металл глушителя к его виску. Я рассчитываю на то, что хотя бы эти двое недоумков проявят к нему каплю преданности.

– Тебя пугает, когда кто-то появляется из ниоткуда и угрожает твоей жизни? Признаюсь, я был немного более прямолинеен, но намерение то же самое.

Близнецы обмениваются взглядами.

– О чем ты, мать твою, говоришь?

– Я скажу, почему я здесь, когда вы втроем положите на стол те хорошенькие маленькие пистолетики, которые у вас сейчас в задницах, – говорю я, кивая головой в сторону стола.

Близнецы смотрят на Макса в ожидании указаний, и, когда он кивает, они слушают.

О! Хорошие ребятки. У него целых два человека, которые немного преданы ему. Посмотрим, как долго это продлится, пока кто-то, кто явно не справляется со своими обязанностями, руководит шоу.

По лбу Макса стекают капельки пота; он следует моим указаниям, едва не бросая оружие на стол от злости. Двое других следуют примеру: один из близнецов поднимает свой пистолет с пола, а второй вытаскивает пушку из заднего кармана брюк. Оба кладут оружие на стол рядом с пистолетом Макса. Медленно и осторожно. Видно, это не первое их родео, когда у их лица оказывается ствол.

– Аделин Рейли и Дайя Пирсон. Эти имена ничего не напоминают вашим пустым головам?

Глаза Макса слегка округляются, этого достаточно, чтобы выдать его понимание.

– Никогда не слышал…

– Что касается лжецов, – вклиниваюсь я. – Я их чертовски не люблю. Вообще-то, меня от них передергивает. Ты хочешь, чтобы я дергался, когда мой палец на спусковом крючке?

Губы Макса становятся одной жесткой линией.

– Твоя девушка замешана в деле, касающемся моего лучшего друга…

– А что касается предположений, – снова вклиниваюсь я, ухмыляясь, когда Макс раздраженно фыркает. – Они беспочвенны, и в большинстве случаев ты очень чертовски ошибаешься. Адди не имеет никакого отношения к смерти Арчи. А вот я – имею.

Макс дергает головой в мою сторону, но его останавливает пистолет, по-прежнему крепко прижатый к его виску. Он сжимает зубы, его грудь вздымается от ярости. Я улыбаюсь, глядя, как дрожит его тело.

– Что, Адди – твоя бывшая или что-то в этом роде? Ты ревнуешь, что она захотела Арча? – шипит Макс.

Боже, эти двое действительно были лучшими друзьями. Они говорят совершенно одинаково на смертном одре.

Я пожимаю плечами, меня это не беспокоит.

– Я приревновал, но она точно не бывшая. Твой лучший друг был дерьмовым человеком. Вы, жалкие куски дерьма, может, и получаете удовольствие от того, что бьете женщин, но я не могу сказать, что нахожу в этом удовольствие.

– Я, мать твою, убью…

– Ни хрена ты не убьешь, – перебиваю я в третий раз. – Ты головастик в океане с акулами и понятия не имеешь, кто я такой, но скоро ты узнаешь.

Когда глаза Макса встречаются с моими, я оскаливаю зубы, достаю свой телефон и нажимаю кнопку воспроизведения на ожидающем видео.

На нем отец Макса сидит в кресле с кляпом во рту. По его лицу стекают пот и слезы; он смотрит в камеру со всем страхом, который когда-либо знало человечество.

Эти двое близки настолько, насколько могут быть близки отец и сын, разделяющие интерес к наркотикам и избиению женщин ради забавы.

Его отец пытается выплюнуть кляп, умоляя спасти его жизнь. У меня нет планов убивать этого типа. Хоть он и дерьмовый человек, но мертвым он не принесет мне никакой пользы. Он будет мечом, занесенным над головой Макса.

Я был очень близок к тому, чтобы войти сюда и пристрелить их всех, но тогда мне пришлось бы поубивать и все их семьи, а моей девочке не нравится, когда я так поступаю.

Теперь, когда Адди на их прицеле, чем больше я их убиваю, тем больше врагов я наживаю не только себе, но и ей.

Пример А – придурок, который прижимается головой к моему пистолету, потому что я убил его лучшего друга.

У меня нет чертового времени разбираться с мелкой рыбешкой, когда в моем океане плавают большие белые акулы. К их сожалению, я гребаный мегалодон.

– Что ты с ним сделал?! – кричит Макс, дергаясь на мушке.

Я хватаю его за руку и прижимаю к стене, из его груди с силой вырывается воздух.

– Он не умер, так что успокойся. Не надо кричать, у меня чувствительные уши.

Из его рта сыплются цветистые ругательства, но я не обращаю на них внимания и стучу глушителем ему по подбородку достаточно сильно, чтобы он прикусил язык.

– Пока вы не трогаете Адди и Дайю, папаша будет жить долгой и здоровой жизнью. Я хочу, чтобы ни единого волоса не упало с их голов, понимаешь? Я знаю все о тебе, Макс, и о твоих двух помощниках тоже. Я знаю, где вы едите, спите и тому подобное. И я буду следить за тобой до тех пор, пока какой-нибудь другой жалкий засранец не всадит тебе пулю в мозг. Ты улавливаешь то, что я говорю?

Его голубые глаза сужаются в щели, с жаром глядящие на меня. Это равносильно тому, как если бы он швырнул в меня кроликом, но мне плевать, чувствует ли он себя Элмером Фаддом[9].

Я останавливаю видео с хнычущим отцом Макса и встаю, не спуская с него прицела. Точнее, с его члена. Большинство мужчин скорее умрут, чем предпочтут жить без члена.

– Мы договорились, Элмер?

Его брови взлетают при этом фамильярном обращении, но он не задает вопросов. Когда на твои фамильные драгоценности направлен пистолет, приоритеты иногда меняются.

– Да. Если ты его отпустишь.

Я широко улыбаюсь.

– Он уже на пути домой.

Я разворачиваюсь, чтобы уйти, и иду обратно к лестнице, когда его голос останавливает меня снова.

– Эй! Ты так и не сказал, кто ты, – окликает меня Макс со спины, его голос все еще полон безудержного гнева.

Оглянувшись через плечо, я усмехаюсь, и, подмигнув ему, произношу:

– Можешь звать меня Зед.

И тут я вижу себя со стороны, смеющегося от выражений на их побледневших лицах.

– Мистер Фортрайт, добро пожаловать в «Жемчужину», – произносит блондинка, ведя меня по тускло освещенному фойе. Она в строгом черном блейзере и юбке, на ногах туфли на каблуках, а волосы собраны в тугой пучок.

Эта хрень выглядит болезненно.

На ее лице безмятежная улыбка, но ярко-голубые глаза лишены блеска. В них нет жизни, и это первая подсказка о том, что она видела в этом месте слишком многое.

Вхожу в помещение, напоминающее гостиную с золотым кафельным полом, черными стенами и непристойной люстрой. На стенах в золотых рамках висят фотографии основателей клуба.

Или, другими словами, стены украшают изображения с лицами кучки гребаных насильников.

Все в деловых костюмах, улыбающиеся в камеру и, вероятно, все еще пребывающие под кайфом от изнасилования маленькой девочки или мальчика. Как по мне, все они, мать их, выглядят одинаково.

Иду по коридору, и жуткие мужики смотрят на меня с обеих сторон на протяжении всего пути, а откуда-то спереди доносится музыка с тяжелыми басами.

Я убираю наушник в пиджак – пока он мне не понадобится.

Чтобы попасть в это Богом забытое место, потребовалось пять минут: детектив Фингерс[10] из службы безопасности захотел тщательно обследовать мою задницу, и мне пришлось потратить несколько минут на то, чтобы объяснить ему, что произойдет, если его пальцы еще раз ее коснутся.

Пройдя по Аллее Насильников, вхожу в огромный зал, заставленный диванами и покерными столами. На диванах располагаются мужчины с женщинами, сидящими на их коленях или трясущими своими задницами и сиськами перед их лицами.

В дальнем углу на сцене девушка терзает шест, пока в нее бросают долларовыми купюрами. Слева от нее находится бар, где сидят несколько типов в деловых костюмах, распивающих алкоголь из бокалов. Вероятно, этот скотч стоит тысяч пятьдесят и на вкус как задница.

Но опять же, возможно, им нравится, поскольку они считают, что их собственные пуканы пахнут цветами.

По залу бродят женщины в откровенных нарядах, разнося напитки и делая вид, что смеются над их убогими шутками, и – что за хрень? – в метрах трех от меня за покерной стойкой стоит девушка с вытянутой рукой, а какой-то мудак тушит о ее кожу свою зажженную сигару. Мое лицо застывает, когда я вижу, что этот мудак – Марк, мать его, Сайнбург.

Черт его побери.

От ее плоти с шипением вьется дымок, но она не двигается ни с места. На самом деле, она даже не дрогнула.

В груди у меня закипает гнев. Я заставляю себя оставаться спокойным и подхожу к столу, делая вид, что игра интересует меня больше, чем девушка.

Когда я приближаюсь, замечаю, что у нее то же пустое выражение лица, как и у хостесс, которая меня приветствовала.

Вокруг пахнет горелой плотью. Один мудак даже демонстративно машет рукой перед своим носом, будто это ее вина, что так пахнет. Она опускает руку и продолжает стоять на месте, с остекленевшим взглядом. Замечаю, что вся ее рука покрыта шрамами от ожогов. Старыми и свежими. Все они на разных этапах заживления, и сегодняшних ожогов у нее множество.

Марк отпихивает ее, и она механически разворачивается и уходит, будто в нее только что и не тыкали сигарой.

Она накачана наркотиками.

И, окинув взглядом всех присутствующих женщин, я понимаю, что и они все тоже.

Это не только делает их послушными, но и, вероятно, помогает не помнить большую часть того дерьма, которое здесь происходит.

Моя маска остается на месте, я не позволяю ей треснуть от гнева, бурлящего в глубине моей груди. Не отрывая глаз от стола, подхожу к мужчинам.

– Джентльмены! Кто сегодня выигрывает?

На меня обращаются пять пар глаз, у всех на лицах насмешливые выражения. Я знаю, о чем они думают, даже если они не произносят ни слова.

«Кто ты?» «Кто дал тебе право разговаривать с нами?»

– Я, – усмехается Марк, и я в буквальном смысле не смог бы спланировать лучше. Как будто Бог сам раскинул руки и бросил этот прекрасный кусочек благословения мне на колени. – Ты играешь, мальчик?

На самом деле мне хочется выбить из него всю дурь за то, что он называет меня, тридцатидвухлетнего мужика, «мальчиком», но вместо этого я хитро улыбаюсь.

– Конечно, – говорю я.

Марк смотрит на лысого типа и кивает ему подбородком.

– Пусть он займет твое место.

Все за столом, кажется, теряют дар речи. Я сохраняю невозмутимость, пока лысый мужик смотрит на Марка с пустым выражением на лице. Однако его карие глаза говорят о многом. В них искрится ярость; он смотрит на Марка так, как очень хочется смотреть мне. Словно он хочет его убить.

На самом деле, это к лучшему. Он все равно не очень хороший игрок в покер, если даже не способен держать свой гнев в узде.

Мужчина спокойно встает и кладет свои карты на стол. Роял-флеш.

Он бы выиграл этот круг.

Сохраняю лицо безучастным, сдерживая улыбку. Мне было бы даже жаль его, если бы он не получал удовольствие от того, что причиняет женщинам боль.

Кого я обманываю? Мне не было бы жаль.

Этот человек чувствовал себя нормально, пока Марк тушил сигару об официантку. Впрочем, не он один, и я запоминаю каждое из их лиц на будущее.

Мужчина бросает последний взгляд на нас с Марком, прежде чем молча удалиться.

Из этого неловкого спектакля я вынес маленький ценный урок: старина Марк обладает властью. Какой бы вес он ни имел, его достаточно, чтобы дать ему превосходство над остальными.

Интересно, сколько жизней маленьких мальчиков и девочек понадобилось, чтобы он продвинулся так высоко.

– Как тебя зовут, мальчик? – спрашивает он.

– Зак Фортрайт, – с легкостью лгу я.

– Марк Сайнбург. Впрочем, я уверен, что ты уже знаешь, кто я такой. Как давно ты играешь в покер? – спрашивает Марк, когда они возобновляют игру, смахнув все свое самолюбование, словно мысль о том, что я могу не представлять, кто он такой, неприемлема.

Я точно знаю, кто он такой, но не по тем причинам, о которых он думает.

– С детства, – честно отвечаю я.

Мой отец был профессиональным игроком в покер, и он научил меня искусству держать лицо. Это очень важно для того, чем мне приходится заниматься.

Когда я был маленьким мальчиком, он сажал меня к себе на колени, обучая игре, а потом показывал мне свои карты, пока играл со своими друзьями. Так он проверял, смогу ли я сохранить безучастное лицо. Он проиграл много партий из-за этого.

Но он искренне верил, что я не смогу овладеть искусством игры в покер, если не пойму, что значит самому играть в эту игру. Он шептал мне на ухо, указывал на мои ошибки и учил меня читать и видеть не только выражение лиц, но и другие проявления эмоций.

Мой отец ни разу толком не проигрывал деньги. После моего обучения я убегал играть, и он отыгрывал все обратно и еще что-нибудь сверху. Мне потребовалось несколько лет, чтобы научиться не выдавать себя выражением лица, и еще больше, чтобы освоить саму игру, однако, как только я был готов, он заставил меня сыграть против него.

Я обыграл его в первой же партии и, думаю, с того дня я еще никогда не видел, чтобы гордость в глазах мужчины светилась ярче.

– Ну что ж, мальчик, тогда посмотрим, из чего ты сделан.

Он посмотрит, из чего сделана пуля, которая застрянет у него в глотке. Но, конечно, я этого не произношу.

В течение следующих нескольких часов я намеренно держусь с ним на короткой ноге. Я достаточно хорошо понимаю, каково это быть нарциссом, чтобы сообразить, что его только разозлило бы, если бы я его обчистил. А если я так сделаю, то он меня не зауважает. Поэтому я поддерживаю ничью.

Немного выигрываю, немного проигрываю. Туда-сюда, пока он не бросает свои карты на стол с искренним смехом.

– Я нашел себе соперника, – смеется он, отпивая из своего стакана виски.

Я мило улыбаюсь ему.

– Ты оказался лучше, чем я думал, – хвалю я.

Он предлагает мне сигару, и я беру, но я скорее позволю детективу Фингерсу засунуть палец мне в задницу, нежели стану тушить ее о руку девушки. Мне придется придумать, как не дать это сделать и ему тоже, чтобы не сломать ему шею, если он снова попытается.

– Почему я не видел тебя здесь раньше? – спрашивает он, пристально глядя на меня, прикуривая. Необязательно с подозрением, но каждый посетитель таких клубов смотрит на новичков с опаской. – Я бы узнал эти жуткие шрамы где угодно.

Это чертовски грубо с его стороны. Но он не ошибается.

Я пожимаю плечами.

– Я поднялся недавно.

Зак Фортрайт – миллионер-самоучка, занимающийся веб-дизайном и брендингом. Если погуглить это имя, то обнаружится страница в Википедии и профили в социальных сетях с фальшивыми подписчиками и активностью, но все это – прикрытие.

Как только я начну приобретать здесь репутацию и чаще появляться на публике, ко мне начнут присматриваться, и они смогут накопать на меня такое, что заставит их приподнять бровь или две, но ничего из этого не подскажет им, что я пытаюсь накрыть клуб.

– Как ты получил их? – спрашивает он, кивая на мое лицо.

– Хулиган в средней школе. Довольно нескладный пацан, который любил забавляться с ножами, – снова вру я, ухмыляясь. А потом пожимаю плечами. – Похоже, девушкам они нравятся.

Он усмехается.

– О, я не сомневаюсь. Молодым девчонкам всегда нравились… как это называют? Плохие парни?

Прежде чем я успеваю ответить, к нам подходит официантка с выпивкой, в ее глазах все то же остекленевшее выражение.

– Иди сюда, милая, – говорит Марк девушке, похлопывая рукой по колену, чтобы она села. На его пальце на свету сверкает обручальное кольцо, как бы подчеркивая тот факт, что он сукин сын.

Адди никогда не придется беспокоиться обо всем этом дерьме, когда я женюсь на ней, это уж точно. Ей не нужно беспокоиться об этом даже сейчас. Единственная киска, которую я хочу оборачивать вокруг своего члена до конца жизни, – это ее.

Официантка смотрит на него, как на привидение. Будто она не видит его перед собой.

Она механически садится к нему на колени, улыбаясь ему бесцветной улыбкой на ярко-красных накрашенных губах.

Марк прижимает ее ближе, глядя на нее с самодовольной ухмылкой. Отсюда я вижу, как в его штанах вздымается член. Обычно я не сужу о членах других мужчин, но когда он твердеет от унижения женщины, у которой в данный момент не все дома, что ж… это просто отвратительно, как ни посмотри.

Он подтягивает ее прямо на свой член, крепко удерживая за бедра и заставляя ее потереться об него задницей. Я вздыхаю, пытаясь сохранить самообладание.

Осторожно допиваю последний глоток виски и намеренно ставлю бокал на край.

Поднимаю голову и демонстративно втягиваю воздух.

– Что это за восхитительный запах? – громко спрашиваю я. Марк смотрит на меня, его ухмылка все шире, а я смотрю на девушку. – Ты восхитительно пахнешь. Наклонись, дай мне понюхать тебя.

Девушка не раздумывает. Мы оба наклоняемся, и как только ее тело нависает над моим пустым стаканом, я смахиваю его со стола.

Стакан опрокидывается и разбивается о черный кафельный пол на тысячу стеклянных осколков. Несмотря на заглушающую все музыку, звук раздается отчетливо громко.

Болтовня сразу же стихает, и головы поворачиваются в сторону шума.

Это напоминает мне школу, когда в классе кто-то пукает, и все молча смотрят на него до тех пор, пока его лицо не становится фиолетовым.

Девушка вскакивает, как и планировалось, и бросается в своих туфлях на шпильках к стеклу.

– Мне очень жаль, – извиняется она, и в ее тоне появляется первый намек на интонацию. – Я сейчас все уберу.

– Ты что, мать твою, издеваешься? – кричу я, глядя на нее так, будто это она опрокинула его.

У нее открывается рот, и я встаю.

– Ну-ка за мной, – рычу я, мои глаза вспыхивают от ярости.

Она съеживается, а остальные мужчины начинают хихикать.

– Неуклюжая сучка, – бормочет один из них, глядя на нее так, будто он случайно задел жвачку недельной давности, приклеенную к нижней крышке стола.

– Я вернусь, как только разберусь с ней, – обращаюсь я к Марку.

Он искренне смеется, наслаждаясь мыслью о том, что невинная женщина будет наказана за такой пустяк. Этот старый хрен, наверное, падает раз в неделю, и для того, чтобы поднять его, требуется служба спасения. Засранец не в состоянии держать свое тело в вертикальном положении, что уж ему говорить об упавшем стакане.

Я решительно хватаю женщину за руку, рывком дергаю ее и тащу за собой.

Она даже не слишком сопротивляется. В ее мозгу включается инстинкт самосохранения, пробиваясь сквозь облако наркотического опьянения. Но она уже давно смирилась со своей участью.

Как только завожу ее в тихую комнату, я оборачиваюсь к ней. Она уже опустилась на колени, ее зеленые глаза смотрят на меня со скорбью и согласием.

Она красивая: с ярко-рыжими волосами, травянисто-зелеными глазами и веснушками, усеивающими ее нос.

Что-то в ней немного напоминает мне Адди, и я чуть не бросаюсь обратно к Марку и не разбиваю кулак о его лицо только за то, что он к ней прикоснулся.

– Вставай, – жестко говорю я.

Она неуверенно поднимается на ноги, похожая на детеныша жирафа, который впервые учится ходить.

– Я собираюсь вытащить тебя отсюда, – говорю я.

Ее брови морщатся, и она хмурится.

– Сэр…

– Как тебя зовут, милая?

Она запинается от этого вопроса.

– Черри.

Я качаю головой.

– Это твое настоящее имя или сценический псевдоним?

Она поджимает губы.

– Настоящее.

Ее родители чертовски неоригинальны. С таким же успехом они могли бы завести еще одного ребенка и назвать его Клубничкой или Дыней.[11]

В любом случае неважно.

– Как ты смотришь на то, чтобы начать жизнь с чистого листа, а?

Ее глаза расширяются, и кажется, что перспектива сбежать отсюда застилает ее взгляд так же, как редеет туман от воздействия наркотиков. Она настораживается, а потом смиряется. На ее глазах выступают слезы, и это зрелище будет преследовать меня вечно.

Она опускает взгляд, кажется, собираясь с мыслями.

– Я знаю, что это значит. Мне… мне правда жаль. Я не ожидала, что так сильно наклонилась к столу.

– Я не собираюсь причинять тебе боль или убивать тебя, Черри, – отрезаю я. – Я собираюсь помочь тебе, но мне нужно, чтобы ты слушала то, что я говорю.

Она переминается на ногах, смотрит на меня сквозь ресницы и судорожно мотает головой. Я вытаскиваю Bluetooth-наушник, который спрятал во внутреннем кармане пиджака. Вся моя верхняя одежда имеет специальную свинцовую подкладку, которая отражает радиацию. Это означает, что я могу пройти через любой сканер без обнаружения устройств.

Вставляю его в ухо, нажимаю на кнопку, которая сразу же вызывает Джея, и жду его ответа.

Когда он отвечает, я объясняю ситуацию. Проходит пятнадцать минут прежде, чем за ней приезжает машина. В это время Черри рассказывает мне о своей семье. О младшей сестре, которая больна раком, и ее бедной матери-одиночке. Она работает здесь, чтобы оплачивать медицинские счета, но признается, что не уверена, стоит ли это того, если ее убьют или исчезнет дополнительный заработок.

Ей больше не нужно будет заботиться о них. Или подвергаться риску оказаться убитой из-за разбитого стакана.

Джей следит за камерами и направляет меня к черному выходу, чтобы нас не обнаружили.

Прежде чем она выходит за дверь, я хватаю ее за запястье. В трех метрах от нас уже ждет неприметный черный седан с открытой дверью.

– Я знаю, – тихо говорит она. – Я не помню, как ты выглядишь, и я никогда не видела тебя раньше, – угадывает она.

Я качаю головой.

– Черри, ты не поедешь туда, где тебя будут расспрашивать о чем-то подобном. О тебе и твоей семье позаботятся, ты будешь в безопасности. Обещаю. Все, о чем я прошу, это чтобы ты сделала что-то значимое в своей жизни. Это все.

Из ее глаза скатывается одна-единственная слезинка. Она поспешно вытирает ее и кивает. Ее прояснившиеся глаза сияют надеждой, и заниматься этим дерьмом, внедряясь к худшим из людей, – стоит того, когда спасенные смотрят на меня так.

Не так, будто я герой, а так, словно они действительно могут представить себе новое будущее.

Она, спотыкаясь, идет к машине, а я возвращаюсь в здание, заботясь о том, чтобы меня никто не заметил.

– Джей, подчисти записи, – говорю я, вытаскивая наушник и засовывая его обратно в потайной карман.

Видео с камер порежут. Если кто-нибудь просмотрит их, то он увидит, как я затаскиваю в комнату поникшую Черри и как мы выходим оттуда по отдельности.

Это одна из специализаций, которой владею я и которой обучил Джея. Резать записи с камер на части и переставлять их так, как нужно тебе, чтобы ни один хакер не смог тебя засечь.

Разминаю шею и готовлюсь к очень долгой ночи, в течение которой я буду заниматься всяким дерьмом и стану лучшим другом гребаного педофила.

4-е июля, 1945

4-е июля всегда было моим любимым праздником. Я готовилась к приему гостей, а Джон жарил барбекю.

А потом мы запускали фейерверки со скалы за домом. Это невероятно красиво – и это моя любимая часть вечера.

Но сейчас я рыдаю в своей комнате.

Джон снова напился. И кричал на нас с Серой весь день. Ему все не нравится. Он даже запустил тарелку в стену.

Слава богу, наши гости еще не успели прийти.

Фрэнк уже едет, и я рада этому. Он немного отдалился после того ужина, когда Джон сорвался.

Думаю, он не хочет быть втянутым в наши семейные ссоры. И все же я рада, что он приедет. Он сможет занять Джона, пока я буду развлекать остальных гостей.

Я лишь молюсь, чтобы Джон не опозорил меня этим вечером. Не думаю, что смогу простить его за это.

Глава 21

Манипулятор

Я словно рагу.

Бабушка готовила такое, когда я была маленькой. Оно пахло как пожар на помойке, а на вкус было еще хуже. Мое состояние сейчас примерно такое же поганое, как то рагу.

– Я даже не знаю его имени, – стону я сквозь руки, закрывающие мое лицо. Они приклеились туда с тех пор, как пришла Дайя и я призналась ей, что он снова залез в дом.

Я еще не разобралась в том, что произошло. Во мне нет ни грамма храбрости. Она терпеливо ждет, понимая, что я скрываю что-то еще. Что-то ужасное и постыдное. Что-то, о чем я не могу перестать думать.

– Он тебя трахнул, да? – спокойно спрашивает она.

Мои глаза увеличиваются, и я отклеиваю руки от лица, чтобы пригвоздить ее взглядом.

– Нет, я не трахалась с ним, – рычу я так, словно она предполагает что-то совершенно безумное, а я – не была к этому чертовски близка. Я чувствую, как к моим щекам приливает кровь, а мой левый глаз начинает дергаться.

Проклятье. Дайя знает, что это означает.

– Ты сделала это! – вопит она, вскакивая со стула и ошарашенно глядя на меня сверху вниз.

– Нет. Даю слово, – торопливо говорю я, хватая ее за руку. – Но… кое-что действительно произошло.

Она шумно выдыхает и снова усаживается на стул в моей кухне, беря в руки «маргариту». Она делает два огромных глотка, и на ее лице появляется беспокойство.

– Ты сосала его член? – догадывается она, поднимая руку, чтобы поправить кольцо в носу.

От картинок, которые возникают у меня в голове при этих словах, мое кровяное давление поднимается до опасного уровня. Я закусываю губу и медленно качаю головой, на моем лице все еще остается виноватое выражение.

– Он отлизал тебе?

Когда я продолжаю просто смотреть на нее, а вина в моих глазах вспыхивает ярче, ее рот открывается, а глаза округляются.

– Сучка, какого хрена! – кричит она. Она наклоняется ближе, в ее глазах плещется какая-то неразборчивая эмоция. – Это было по обоюдному согласию?

И вот здесь я спотыкаюсь. Потому что не было. Но если бы он продолжил, если бы снял одежду со своего тела и трахнул меня – я не могу сказать с абсолютной уверенностью, что стала бы его останавливать. Или что я хотела бы этого.

Тем не менее, я отрицательно качаю головой.

В ее шалфейных глазах вспыхивает ярость, а губы кривятся в оскале. Я откидываюсь назад, честно говоря, немного побаиваясь ее.

Я кладу свою руку на ее.

– Дайя… Я… ну, это было не по обоюдному согласию… сначала? – Я произношу последнее слово вопросительно, смущенная тем, что вообще признаю нечто подобное.

Она моргает.

– Сначала? – повторяет она. – В смысле? Он был настолько хорош, что заставил тебя передумать?

Я закрываю лицо руками, но она убирает их, почти утыкаясь в меня носом в ожидании ответа.

– У тебя такие красивые глаза, – говорю я ей.

Она рычит на меня.

– Выкладывай, шлюха.

Я с покорным вздохом прикрываю глаза.

– Этот человек разрушил саму мою суть, и я не уверена, что оправилась.

Она отшатывается назад, в ее бледно-зеленых глазах появляется удивление.

– Я знаю, ты осуждаешь меня. Я тоже себя осуждаю, – жалко продолжаю я. Я пододвигаю к себе ее «маргариту» и приканчиваю ее. Моя закончилась еще тогда, когда я сообщила ей, что он ворвался в дом.

– Детка, я не осуждаю тебя. Но позволь мне прояснить. Ты подстрекала его смс, потому что так ты чувствовала себя плохой сучкой. А потом он ворвался сюда, чтобы выполнить свое обещание, связал твою задницу, и сначала ты испугалась, но потом оказалась на его лице? – медленно резюмирует она.

В ее глазах намешаны сразу несколько эмоций: смятение, шок и, возможно, даже заинтригованность. Но не осуждение. И это лишь потому, что я не стала признаваться ей в инциденте с пистолетом. Не думаю, что вообще смогу когда-нибудь рассказывать об этом.

Я кривлю губы.

– Типа того.

Не отрывая от меня взгляда, она наклоняется и поднимает бутылку текилы, которую мы взяли, чтобы готовить коктейли. Она наливает по шоту в наши пустые бокалы и передает один мне.

Мы выпиваем, морщась от вкуса, а затем молча смотрим друг на друга.

– Понятия не имею, что сказать.

У меня вырывается стон.

– Дайя, я понятия не имею, что делать. Он не делал мне больно, но он сделал это. Он определенно заставил меня. Но, если бы он пошел дальше, я бы не стала его останавливать. Я так чертовски запуталась. Я чувствую себя грязной и неправильной, но когда это происходило, мне казалось…

Я обрываю себя очередным стоном – и на этот раз я просто бьюсь головой о гранитную столешницу.

– Было действительно так хорошо? – уточняет она. – Потрясающе? За пределами возможного?

– Все вышеперечисленное, – признаюсь я. – Я никогда в жизни так сильно не кончала.

– Черт, – вздыхает она, и в ее голосе слышны нотки благоговения. – Он выходил с тобой на связь после этого? – мягко спрашивает она, проводя пальцами по моим волосам в утешительном жесте.

Я поднимаю голову и хмурю брови.

– Да. Он… он сказал, что не хочет, чтобы я влюбилась во что-то ненастоящее. Он практически заявил, что демонстрирует мне, какой он на самом деле, вместо того, чтобы лгать. Тот факт, что он думает, что может заставить меня влюбиться в него, показывает, насколько он ненормальный.

– Это… ненормально мило, что ли? Но очень хреново. С ним явно что-то не так. Но мы и раньше это знали по отрубленным рукам.

Я фыркаю.

– Ага, совсем чуть-чуть.

– Ты уже спрашивала его об этом?

Я киваю.

– Да, он, в общем-то, отыграл свою привычную роль мачо-мужчины и сказал не беспокоиться, что он позаботится об этом, – я закатываю глаза, но, честно говоря, я рада. Если я и могу рассчитывать на свою тень в чем-либо, так это в том, чтобы отыметь кого-нибудь.

Он более чем ясно дал это понять.

Я сажусь прямо и пододвигаю к себе дневник Джиджи.

– Ладно, давай сосредоточимся на расследовании того, что случилось с моей прабабушкой.

Вернуть Дайю в режим хакера не так уж сложно. Она придвигает к себе ноутбук и тут же начинает стучать по клавиатуре. Быстрота ее пальцев даст мне фору, даже когда я нахожусь на особенно хорошем этапе написания своих книг. Ей пришлось заменить несколько клавиш из-за того, что она слишком усердно стучит по ним.

– Итак, время смерти Джиджи предположительно около 17:05. Твой прадед утверждает, что он выбежал в продуктовый магазин, а когда вернулся домой, то обнаружил ее мертвой в их кровати. Я отыскала несколько свидетельств очевидцев, утверждающих, что они действительно видели Джона в продуктовом магазине Морти около 17:35, но они не уточняли, входил он туда или выходил, или же видели, что он делает покупки в это время.

Я киваю головой, в задумчивости шевеля губами.

– В своих последних записях в дневнике она билась в истерике и повторяла, что он идет за ней. Но она ни разу не сказала, кто именно «он». Это должен быть Роналдо, верно? Так, может, он дождался, пока Джон уйдет, пробрался в дом и убил ее, пока мужа не было? В конце концов, он преследовал ее, он точно знал, когда мой прадед будет не дома.

Дайя пожимает плечами, выглядя несколько неубежденной.

– Но разве в дневнике не говорится, что Джон стал агрессивным и Джиджи собиралась с ним развестись, а? – спрашивает она.

Я хмурю брови.

– Ну, да, но я не думаю, что он стал бы ее убивать. Он слишком сильно ее любил.

– А разве нельзя сказать то же самое о ее преследователе?

Заметив мое выражение лица, Дайя вздыхает и кладет свою руку на мою.

– Адди, я люблю тебя и говорю это со всей любовью. Но не проецируй. У меня начинает складываться ощущение, что ты хочешь, чтобы убийцей оказался Роналдо, потому что в твоей голове это сделает преступником и твоего преследователя. Пожалуйста, скажи мне, что ты не поэтому пытаешься восстановить справедливость в отношении Джиджи. Потому что ты ищешь причину ненавидеть своего преследователя, когда на самом деле это не так.

Я вытаскиваю свою руку из-под ее и отвожу взгляд. В моем теле появляются неприятные ощущения, которые не позволяют мне ответить сразу.

– Мне не нужно искать причины, чтобы ненавидеть его, – ворчу я.

Дайя поднимает бровь, не впечатленная. Я вздыхаю, прямо между глаз расцветает головная боль. Растираю это место, пытаясь сообразить, что хочу сказать.

Потому что она не совсем неправа.

Может быть, я просто хочу иметь возможность заявить, что все преследователи – психи, и что ни в одного из них нельзя влюбляться. Я хочу иметь возможность сказать, что ничего подобного раньше никогда не случалось. И что обрести любовь, страсть и здоровые отношения с человеком, который безоговорочно вторгается в каждый аспект чужой жизни, абсолютно невозможно.

Как бы мне ни было неприятно это говорить, моя тень тоже может ошибаться. Этот человек притягивает меня своим магнетизмом до глубины души. Он выбил мою жизнь из равновесия.

Он пугает меня до смерти. Но, как и при просмотре фильмов ужасов, это приводит меня в восторг. Он был прав, когда сказал, что если бы он просто подошел ко мне в книжном магазине и пригласил меня на свидание, как обычный мужчина, то я бы влюбилась в него. То, как он держится, как говорит, и его энергия неотразимы.

И он также прав в том, что если бы я влюбилась в ложь, я была бы раздавлена. Мне просто хотелось бы, чтобы он оказался не настолько плохим парнем.

Но тогда он был бы другим человеком – человеком, которого я, возможно, не смогла бы полюбить.

Это неважно.

Я отказываюсь полюбить свою тень. И трахаться с ним я тоже не собираюсь. То, что произошло две ночи назад, является сексуальным насилием, и я не собираюсь трактовать это по-другому.

– Я хочу справедливости для нее не поэтому, – тихо произношу я. Моя рука опускается, и я встречаюсь с мягким взглядом Дайи.

Она никогда не осуждала меня. Даже когда я, возможно, того заслуживала.

– Я, конечно, никогда не встречалась с Джиджи лично, но бабушка любила ее до умопомрачения. И я не думаю, что она оправилась от ее смерти. Я хочу справедливости не только ради Джиджи, но и ради бабушки.

Кажется, это ее успокаивает.

– Хорошо. Потому что я все-таки нашла зацепку об одном из самых известных преступных кланов Сиэтла сороковых.

Я оживляюсь и наклоняюсь, чтобы заглянуть в экран ноутбука. Она разворачивает его, чтобы мне было лучше видно.

– В сороковые годы на улицах города заправляло семейство Сальваторе. Преступным бароном был Анджело Сальваторе, – она наводит курсор на фотографию пяти мужчин.

В центре тот, кого и представляют в роли босса итальянской мафии, – загорелая кожа, большой крючковатый нос, и к тому же он невероятный красавчик с широкой улыбкой и блестящими карими глазами.

Его окружают четверо других мужчин, возраст которых варьируется от восемнадцати до двадцати с небольшим лет. Судя по белым волосам, пробивающимся сквозь черную шевелюру Анджело, это, должно быть, его сыновья.

Они все похожи на него и одинаково хороши собой. Двое из них в военной форме, скорее всего, они были призваны во время Второй мировой войны.

– Это четверо его сыновей, – подтверждает Дайя. – Но какими бы сексуальными они ни были, они нас не интересуют. Взгляни на задний план. Видишь его?

Она указывает на зернистое, слегка размытое изображение мужчины, смотрящего куда-то вдаль, позади семьи Сальваторе. Большая часть его тела скрыта, но на снимке можно различить красивое лицо, детали отличного костюма и шляпу.

– Это единственная фотография, которую я смогла раскопать, но думаю, есть вероятность, что это Роналдо.

Мой нос почти утыкается в экран, настолько сосредоточенно я рассматриваю его. Это победа. Любой мужчина в сороковые годы мог носить костюм и шляпу. Но этот отличается.

– Ты видишь то же, что вижу я? – взволнованно спрашивает Дайя.

– У него синяк под глазом и, кажется, разбита губа… – я сбиваюсь, когда обращаю внимание на правую руку Анджело, которая держит стакан с выпивкой. – Рука Анджело тоже повреждена!

Я перевожу взгляд на Дайю и словно смотрю в зеркало. Я знаю, что волнение, горящее на ее лице, является отражением моего собственного.

– И угадай дату этой фотографии, – произносит она, улыбаясь еще шире.

Мои глаза округляются.

– Сучка, просто скажи это.

– 22-е сентября 1944-го. Четыре дня спустя после той записи Джиджи, что Роналдо пришел побитым.

Мой рот открывается, и я снова перевожу взгляд на фотографию. Я смотрю на человека, который, возможно, являлся преследователем Джиджи.

И ее убийцей.

Я пьяна.

Я выпила еще две «маргариты», а Дайе пришла в голову светлая мысль налить нам еще несколько шотов текилы.

Мой мир вращается, пока я, спотыкаясь, поднимаюсь по лестнице, а по пятам за мной следует хихикающая Дайя. Мы обе передвигаемся на четвереньках, упираясь руками в грязный деревянный пол, чтобы не упасть.

– Сучка, зачем ты заставила меня столько выпить? – спрашиваю я, хихикая еще сильнее, когда чуть не опрокидываюсь набок.

– Я посчитала это ум… уместным, пока мы расследуем убийство, – заикается она заплетающимся языком, продолжая смеяться.

Я фыркаю, мое зрение все еще играет со мной.

Я провожаю ее в гостевую спальню и помогаю лечь в постель. Я не очень-то полезна, учитывая, что пару раз чуть не опрокинула нас обеих на пол, пока пыталась помочь ей стянуть джинсы.

– А как ты будешь снимать свои? – спрашивает она, глядя на мои джинсы.

Я машу рукой.

– Уверена, преследователь мне поможет, – отвечаю я.

Она комично расширяет глаза.

– Если он вставит в тебя свой член, запиши это. Я хочу потом посмотреть.

Сейчас перспектива потрахаться с моим преследователем кажется уморительной. Мы обе пожалеем об этом завтра, я уверена. Если вообще вспомним.

Мы хихикаем, как школьницы, и ее смех несется вслед за мной из комнаты. Я тяжело опираюсь о стену и, спотыкаясь, иду в спальню.

Я даже не пытаюсь снять джинсы. Просто падаю на кровать, поверх одеяла и всего остального, и через несколько секунд я уже в отключке.

Меня будит прикосновение кожи к моей щеке. Я стону, мой мир все еще кружится, когда я разлепляю покрытые коркой глаза и вижу свою тень, стоящего у моей кровати и убирающего волосы с моего лица.

– О, отлично, – ворчу я. – Ты тут.

– Мышонок, ты пьяна?

– Отличный способ задать очевидный вопрос, – бурчу я, вытирая слюну, которая стекает у меня изо рта.

Я все еще слишком пьяна, чтобы смущаться. Пошатываясь, сажусь и оглядываю комнату. Свет горит – видимо, я забыла его выключить – и мне кажется неправильным видеть своего преследователя в какой-либо другой обстановке, кроме темноты.

Это делает его более реальным, и мне это не нравится.

– Выключи свет, – требую я, не желая встречаться с ним взглядом. Мне больше нравится, когда я вижу только тень его лица.

Он поворачивается и делает то, что я сказала. Я так удивлена, что он слушается, что чуть не выпаливаю новое требование, как только свет выключается, – просто чтобы посмотреть, что он станет делать.

Он снова оказывается в тени. Когда он идет через комнату, темнота словно сама цепляется за него. Он и есть темнота.

Я не могу понять, что пугает меня больше – он в темноте или он на свету.

– Мне нужно снять джинсы. Я полагаю, ты собираешься посмотреть, да?

Сейчас алкоголь делает меня смелой. Я не думаю ни о последствиях, ни о его угрозах. Даже страх, который я ощущаю, приглушен.

Сейчас мне кажется, что я могу говорить и делать все, что захочу. Словно опьянение как-то защищает меня, хотя на самом деле оно делает меня еще более уязвимой.

Он прислоняется к моей двери, скрестив руки, и смотрит, как я расстегиваю джинсы и спускаю их по бедрам.

– Знаешь, – начинаю я, сбиваясь, когда пытаюсь справиться со штаниной, обернувшейся вокруг моей ноги. Кто, черт возьми, придумал узкие джинсы и зачем я их ношу? – Я даже не знаю, как тебя зовут.

– Ты никогда не спрашивала, – отвечает он.

– Я спрашиваю сейчас, котеночек.

Я наконец вытаскиваю ногу из штанины и выпрямляюсь, победно оглядывая ее. Минус одна. Осталась еще одна.

– Знаешь, – говорю я снова, прежде чем он успевает открыть рот. – Мне очень нравится называть тебя котеночком.

– Это звучит не так хорошо, как когда ты выкрикиваешь это, – дразнит он, его голос звучит чуть ближе, чем был раньше. Я поднимаю глаза и вижу, что он отошел от двери, его фигура крадется сквозь темноту.

Я фыркаю.

– Думаешь? Спорим, я могу заставить это звучать хорошо и так? – возражаю я.

Кажется, все его тело обращается в камень. И это заставляет меня почувствовать себя еще смелее. Я снимаю вторую штанину, и этот процесс проходит чуть более гладко, чем предыдущий.

А потом я забираюсь на кровать в лифчике, футболке и фиолетовых стрингах.

Ему открывается хороший вид на мою задницу, но это меня волнует меньше всего. Я хватаю подушку и облокачиваюсь на нее.

– Адди, – предупреждающе рычит он.

От его глубокого рыка у меня между бедер становится мокро. Это несправедливо, что его голос оказывает на мое тело физическое воздействие, но, наверное, сейчас это мне даже на руку.

Я вжимаюсь в подушку, откидываю голову назад и стону:

– Котеночек.

Я взвизгиваю, когда вижу его руку, летящую к моему лицу. Алкоголь полностью лишил меня всех возможных рефлексов, поэтому, когда его рука грубо хватает меня за волосы, я ничего не могу сделать, чтобы остановить его.

Моя спина выгибается дугой, когда он дергает мою голову назад. Его красивое, покрытое шрамами лицо оказывается над моим. Эти чертовы инь-ян глаза и густые ресницы.

Он до ужаса красив. И сейчас выглядит разъяренным.

– Что? – невинно выдыхаю я.

Он пригибается ниже и осторожно касается своими губами моих. В месте соприкосновения наших губ вспыхивают электрические разряды. Я резко вдыхаю воздух, потрясенная реакцией, которую его тело вызывает в моем собственном.

– Зейд, – шепчет он мне в губы. – Отныне только это имя будет сходить с твоих губ, особенно когда ты будешь доставлять удовольствие этой маленькой киске. А когда я буду делать этой киске хорошо, ты можешь называть меня Богом.

Весь кислород в моих легких испаряется. Если бы он вернул мою душу обратно, то она снова бы воспарила.

– Я думаю, Люцифер подойдет тебе больше, – шепчу я, мои губы скользят по его губам.

Его рот озаряет порочная улыбка, на краткую секунду обнажившая ровные зубы. И эта секунда стала ярким напоминанием в моем пьяном мозгу о том, что прямо сейчас передо мной находится кое-кто очень опасный.

И что мне нужно избавиться от него.

Я отклоняюсь назад, отстраняя свое лицо от него.

– Ты снова собираешься взять меня? На этот раз ты вставишь свой член мне в рот? – выплевываю я, сузив глаза в тонкие, полные ненависти щели.

– Я думал об этом, – негромко признается он в задумчивости. – Мне бы хотелось посмотреть, как ты будешь заглатывать мой член сегодня.

Есть одно «но», и в моем пьяном состоянии я почти обижаюсь на него.

Я вздергиваю бровь, но даже я понимаю, что это не имеет того эффекта, какой произведет его поднятая бровь.

– Но ты все еще пьяна. И тебя стошнит на мой член, как только он коснется задней стенки твоего горла.

Ладно, теперь я действительно обиделась.

Мой рот потрясенно раскрывается.

– Не стошнило бы, козел!

Я отстраняюсь от него, но он крепко держит меня за волосы и не отпускает.

Как всегда, мать его, принуждая меня.

Кто вообще сможет полюбить этого типа?

Он смеется – темным, жестоким смехом. Его лицо сразу же превращается в дьявольское. Красивое и безжалостное.

– То есть ты хочешь попробовать? – поддразнивает он, его глаза в лунном свете сверкают.

Я бросаю на него хмурый взгляд.

– Ни за что. Знаешь что, ты прав. Меня бы стошнило, но не потому, что я не могу справиться с твоим тщедушным членом. А потому что мне будет противно, – ядовитые слова извергаются из моего рта безо всякой осторожности.

Мой страх подавлен, а потому мой рот свободен от цензуры.

Он вскидывает бровь, и у меня пересыхает во рту.

Проклятье. Почему так пугает, когда он это делает?

Он пристально смотрит на меня, и я задерживаю дыхание, ожидая, что он вот-вот сорвется. И убьет меня. Сделает мне больно. Или еще сотворит что-нибудь.

Когда его свободная рука тянется к молнии и медленно тянет ее вниз, я понимаю, что облажалась.

Не могла держать свой рот на замке, да, Адди?

Я смотрю на его руки так, словно он собирается открыть банку с пауками. Он расстегивает пуговицу на джинсах и на мгновение замирает.

Из моего горла вырывается вздох, когда он грубо дергает мою голову к своему тазу в тот самый момент, когда вытаскивает член.

Проклятье. Ладно. Хорошо.

Может, его член – полная противоположность тщедушному, и теперь он точно убьет меня, если решит сунуть его мне в рот. И, возможно, это не самый худший способ умереть, поскольку это самая аппетитная вещь, которую я когда-либо видела.

Это нечто запредельное.

Он держит свой член в руке, и моя киска начинает сочиться в ответ.

Я никогда не скажу ему, как славно он выглядит, потому что прямо сейчас я хочу отрубить его на хрен. Так же, как он отрубил руки Арчу. Он перестал бы быть мужчиной без своего члена, и мне не пришлось бы беспокоиться о том, что он воспользуется им словно оружием и перекроет мне дыхательные пути.

Он притягивает мою голову ближе, пока его член не оказывается в сантиметре от моего лица. В нос ударяет мускус, запах кожи и специй. Разумеется, он пахнет так же соблазнительно, как и выглядит.

– Думаешь, справишься? – томно спрашивает он.

Я сглатываю, отчаянно пытаясь справиться с сухостью в горле. Моя фальшивая бравада постепенно рассеивается, и страх возвращается с новой силой.

– Да, – отвечаю я, мой голос дрожит. – Но я откушу его, если ты рискнешь.

Я слишком занята разглядыванием его члена, чтобы заметить ухмылку, промелькнувшую на его лице. Его кончик ласкает мои губы, мягкая кожа скользит по мне, вызывая дрожь по всему позвоночнику.

Я смотрю на него с отвращением, но мое лицо – лживая маска. И этот ублюдок знает это.

Он начинает надрачивать свой член, крепко сжимая его, и вены под его хваткой вздуваются. Даже зажатый в его большой руке, он выглядит устрашающе.

– Что ты делаешь? – вырывается у меня. В ответ он шлепает головкой своего члена по моей щеке, заставляя меня замолчать от резкого вдоха.

Вот засранец.

Он продолжает орудовать своим членом, и когда я понимаю, что он дрочит на мое лицо, я начинаю бороться.

Его рука болезненно сжимается, и вдоль моей головы расцветают игольчатые уколы боли.

– Отпусти, – шиплю я, упираясь обеими руками в его мощные бедра.

Он освобождает свой член и протягивает руку к моему лицу, больно сдавив мои щеки. Мои зубы впиваются в чувствительную плоть, но он не отпускает. На моих глазах выступают слезы, грозящие вот-вот пролиться, когда он наклоняется и оскаливает зубы в злобном рычании.

Страх сковывает меня до полной неподвижности. И наконец, я чувствую, как в мою тупую голову проникает ужас. Потому что этот человек может запросто убить меня. Моя храбрость высасывается из меня, как из пылесоса, и я превращаюсь в лужицу страха и ненависти.

– Желаешь храбриться, так я покажу тебе, что происходит с острыми на язык. Ты проглотишь всю мою сперму, как гребаная плохая девчонка, и мне плевать, если тебе это не понравится.

Он с силой отпускает мое лицо, и рука, все еще запутавшаяся в моих волосах, возвращает меня в прежнее положение. Я смотрю на него затуманенными от слез глазами, но это зрелище только подстегивает его.

Он дрочит свой член быстрыми, грубыми толчками. Проходит совсем немного времени, и он снова рычит, а вены на его шее напрягаются.

– Как меня зовут? – рычит он.

– Коте…

Он на мгновение выпускает свой член, чтобы резко шлепнуть меня по щеке. Удар жалит, но не настолько, чтобы причинить мне боль.

У меня вырывается рычание.

– Зейд.

Он всасывает воздух.

– Открой рот, маленькая мышка. Сейчас же.

Я не слушаюсь, и он снова шлепает меня своим членом по лицу, на этот раз сильнее. Я устала от его пощечин. Ярость во мне пылает все жарче, и у меня возникает искушение дотянуться и укусить его за член, пока его конец полностью не отделится от тела.

– Ты действительно хочешь испытывать мое терпение сейчас? – бросает он, хмуря свои чертовы брови и тяжело дыша. В его бассейнах инь-ян сияет желание, и, хотя он наказывает меня, он смотрит на меня сверху вниз так, словно я бесценная драгоценность.

Я с усилием открываю рот, и ненависть выплескивается из моих глаз. Он сверкает зловещей улыбкой, прежде чем сказать:

– А теперь благодари меня.

Я застываю, ярость во мне достигает предела. Он хочет, чтобы я сделала что?

– Благодари меня, черт возьми, за то, что я позволяю тебе проглотить всю мою сперму, Аделин.

В его тоне проскальзывает мрачная нотка, и я никак не могу избавиться от страха, даже пока собираюсь с духом, чтобы отказать ему. В моей голове проносятся образы того, как он приставляет пистолет к моему лицу и прижимает мое связанное тело к кровати, пока он берет то, что хочет, усиливая ужас в моем сердце.

– Спасибо, – сердито выдыхаю я.

Как только я произношу это слово, из его члена выплескиваются потоки спермы – прямо в мой рот.

Из его горла, проникая прямо в мое сердце, вырывается глубокий, грохочущий рык. Я сжимаю бедра, чувствуя, как на мои вкусовые рецепторы обрушивается его солоноватый вкус. В отчаянии мне хочется плюнуть ею ему прямо в лицо.

– Черт, какая хорошая девочка, – тяжело дышит он.

Из моего глаза выкатывается слеза. Я вздрагиваю от этих слов, и моя ненависть к нему разгорается еще ярче.

Когда последняя капля спермы падает с его кончика на мои губы, он снова хватает меня за лицо, сжимая мои щеки и не давая мне возможности выплюнуть все обратно на него, как я планировала.

– Глотай, – требует он, его голос мрачен и полон предостережения.

И я глотаю, потому что у меня нет другого выбора. Его семя скользит в мое горло, вместе с полным ртом слов ненависти, которые я хочу швырнуть в него.

Но на данный момент я сдерживаюсь. Все происходящее рассеяло алкогольный туман, и сейчас я чувствую себя абсолютно трезвой.

Он снова натягивает джинсы и смотрит на меня так, словно не может понять, съесть меня или сделать мне больно.

– Твоя киска намокла для меня?

– Пошел ты, – огрызаюсь я дрожащим голосом, полным непролитых слез. Мне приходится так много сдерживать в себе.

– Дай мне посмотреть, маленькая мышка.

Я вскидываю бровь и смотрю на него в недоумении.

– Сунь руку в трусики, окуни один из пальчиков в свою киску и покажи мне.

Я открываю рот, чтобы сказать ему отвалить, но он снова сжимает мое лицо. Еще одна моя слеза вырывается на свободу.

– Разве ты только что не извлекла урок о своем остром язычке?

Я сжимаю кулаки, костяшки пальцев белеют от напряжения.

Подумать только, этот человек верит, что я влюблюсь в него? Мне хочется рассмеяться ему в лицо. Нет, мне хочется добавить на его лицо сделанные мной шрамы. Резать его до тех пор, пока он не станет таким же уродливым, какой он внутри.

И снова я делаю то, что он говорит. Я сдвигаю стринги в сторону, глубоко ввожу в себя средний палец и преподношу ему единственное «пошел ты», на которое я способна; на пальце блестит мое возбуждение.

Он ухмыляется моему движению, выглядя ничуть не обеспокоенным. Мой взор затуманивает стыд, но я не даю ему это заметить. От меня он получит только яд.

Он хватает мою руку и подносит мой палец ко рту. Я сопротивляюсь, но против него я бессильна. Его теплый, влажный рот обхватывает мой палец и одним движением языка слизывает с него мои соки. Я шиплю сквозь зубы, электрические волны от того места, где он лижет меня, пробегают по всему моему телу. Его глаза закатываются назад, как будто он сосет лучший леденец, который когда-либо пробовал.

Я не могу сдержать то, как напрягается мой живот, а бедра сжимаются в ответ. Я вся мокрая и смущена.

Он вынимает мой палец изо рта, и мне требуется огромное усилие, чтобы не погрузить в его член кулак.

Наконец он выпускает мои волосы из своей хватки, и я отшатываюсь от него.

Он смотрит на меня сверху вниз, пока застегивает молнию на джинсах. В лунном свете я вижу только часть его лица, но то, что я вижу, заставляет меня чувствовать себя убитой.

Он смотрит на меня не с самодовольством, как я того ожидала. Его лицо превращается в пустую маску, как будто то, что только что произошло, нисколько его не касается. И это… это гораздо хуже.

– Хочешь узнать самое интересное? – тихо спрашивает он. – Сегодня я собирался уложить тебя в постель и оставить в покое. Но ты, кажется, забыла, что именно потому, что я полностью твой, маленькая мышка, я не такой уж и хороший человек.

27-е сентября, 1945

Кажется, мир вздохнул с облегчением, теперь, когда Вторая мировая закончилась. Солдаты возвращаются домой, и несмотря на то, что многие пали в бою или были ранены, думаю, мы все рады, что все позади.

Но в поместье Парсонс война не окончена.

Роналдо вывез меня на свидание, пока Джон был на работе, а Сера в школе. Было приятно выбраться из дома и вдохнуть глоток свежего воздуха прежде, чем погода начнет становиться холоднее.

Он устроил мне чудесный пикник, а затем мы были в кино.

Я не знаю, как рассказать Роналдо о растущей агрессивности Джона. В последнее время у нас получается видеться лишь дважды в месяц.

Он сказал, что занят на работе.

И я все еще не призналась ему в нашем разрыве с Джоном.

Уверена, он будет рад услышать о нашем возможном разводе. Но я боюсь того, что он сделает, когда я скажу, как агрессивен стал Джон.

Я молюсь о том, чтобы он обуздал свой нрав. Роналдо очень вспыльчив.

Может быть, даже вспыльчивее, чем Джон.

Глава 22

Тень

Сегодня моя маленькая мышка решила сменить декорации. Может быть, она хотела убраться подальше от дома, в котором я, как оказалось, продолжаю появляться.

Будто посиделки на летней веранде ресторана защитят ее от меня.

Я как раз шел по 5-й улице, проходил мимо адвокатской конторы, когда из двери выскочил Марк. Мы оба останавливаемся, в считанных сантиметрах от столкновения друг с другом.

– О, Зак! Не сразу заметил тебя. Ты как раз входил… – спрашивает он, запнувшись и оглядываясь на дверь адвокатского офиса.

– Нет, я возвращался к своей машине, – спокойно отвечаю я, возобновляя свой путь. Моя машина стоит совсем в другом месте, но я сяду в любую попавшуюся, если это поможет мне удержать Марка подальше от «Бейли».

– Позволь мне пройтись с тобой, – улыбается Марк, приглашая себя на то, что могло бы стать приятной и спокойной прогулкой, чтобы поподсматривать за моей девочкой.

Теперь же мне придется возиться с этим ублюдком.

Марк идет рядом, болтая о том и сем – ничего такого, что я счел бы важным. Должно быть, у него не так много друзей. Он чертов болтун и наслаждается звуком собственного голоса. Готов поспорить на деньги, что он из тех парней, которые ежедневно стоят перед зеркалом и твердят себе о том, что у него все еще впереди.

«Бейли» прямо перед нами. Как только мы приближаемся к перекрестку перед баром, я сворачиваю налево, решив перейти дорогу, чтобы оказаться на противоположной стороне. Но когда я уже собираюсь нажать на кнопку светофора, Марк меня останавливает.

– Эй, «Бейли» – отличное местечко, чтобы выпить. Давненько я здесь не был.

Сдерживаюсь, чтобы не скрипнуть зубами, хотя все, чего мне сейчас очень хочется, это размолоть их в пыль. Главная причина, по которой я этого не делаю, состоит в том, что я больше не смогу кусать Адди за клитор.

А мне очень нравится это делать.

– Там довольно людно. Уверен, что не хочешь зайти куда-нибудь еще? Я знаю отличное место в нескольких кварталах отсюда.

Марк машет рукой, уже шагая через дорогу в сторону «Бейли».

Проклятье.

Я иду за ним, уже открывая рот, готовый предложить кучу причин, чтобы не идти туда, когда он поворачивается ко мне.

– На самом деле мне очень нравятся здешние напитки и еда. Я хожу сюда время от времени, и обычно без проблем получаю столик. Администратор меня любит, – говорит он, оканчивая свое заявление подмигиванием.

Да, интересно, сколько раз ты спрашивал ее: «Знаете, кто я», прежде чем она находила этот столик?

Думаю, не менее четырех раз.

Вздыхая про себя, заставляю себя ухмыльнуться, когда Марк подходит к «Бейли», заходит внутрь и сразу же направляется к администратору.

И точно так, как если бы в зал сейчас неожиданно зашел ее бывший, улыбка администратора блекнет, а затем превращается в самую натянутую улыбку, известную человечеству.

– Привет, Марк. На этот раз столик на двоих?

– Похоже на то, – отвечает Марк, хитро усмехаясь.

Сохраняю спокойное и приятное выражение лица, даже когда она вздыхает и ведет нас к столику во внутреннем дворике.

Прямо туда, где сидит Адди.

К счастью, когда мы приходим, она нас не замечает, хотя мы сидим всего через пять столиков от нее. Наш столик располагается перпендикулярно к ее, обеспечивая идеальный обзор на ее лицо в форме сердечка, оттопыренную нижнюю губу и длинные ресницы, распушившиеся на ее щеки.

Она поглощена своим ноутбуком, полностью сосредоточившись на работе, а не на окружающем мире. Ее нижняя губа то и дело оказывается между ровными зубами. У меня возникает сильнейшее желание приблизиться и зажать эту губу своими зубами.

Несмотря на одержимость моей маленькой мышкой, я отвожу взгляд. Более того, я стараюсь вообще не смотреть в ее сторону в присутствии Марка. У меня была возможность взглянуть на нее лишь раз, когда Марк шел впереди меня, и это единственное, что я себе позволил.

Если он заметит, что я смотрю на нее, она станет мишенью. И меньше всего я хочу, чтобы Адди попала на радары этих говнюков.

Пока Марк бубнит о каком-то законопроекте, который он не хочет принимать, мимо нас проходит пара с ребенком. Маленькая девочка оживленно болтает. На вид ей около пяти лет – симпатичная девочка с хвостиком, большими голубыми глазами и ямочками на щеках.

Я вижу скользкий взгляд на его лице еще до того, как он осознает, что делает, и мне в буквальном смысле приходится физически удержать себя, чтобы не вытянуть руку через стол, не перевернуть свой нож для масла вертикально вверх и не насадить его головой на него.

Вместо этого я принимаю решение в долю секунды. Семья проходит мимо Марка. Когда его голова поворачивается обратно ко мне, я отклоняюсь вбок и делаю вид, что рассматриваю девочку. Я смотрю чуть правее от нее на тарелку с едой – я скорее перережу себе горло, чем стану смотреть на ребенка с сексуальным подтекстом, – но для Марка это выглядит достоверно.

Я позволяю хищному взгляду задержаться на куриных котлетах на несколько секунд, а затем выпрямляюсь и изображаю невинность. Но чувствую, как взгляд Марка прожигает меня.

Как бы мне это ни было противно, мне нужно, чтобы он решил, что меня интересуют те же развратные занятия, которыми промышляет он.

Проходит час, пока я продолжаю притворяться, что проявляю интерес к несовершеннолетним девочкам, глядя прямо поверх их голов, на их еду или на все остальное, что находится достаточно близко, чтобы поддерживать эту иллюзию. Ничего слишком явного, и я не делаю это постоянно, чтобы не вызывать подозрений. Просто едва заметные взгляды то тут, то там.

А Марк в течение этого часа продолжает все больше пьянеть. В джентльменском клубе я заметил, что он цепляется за свой виски так, будто это его спасательный круг.

Чувствую, садизм сопровождается алкоголизмом.

И, конечно, именно тогда этот ублюдок и решает по-настоящему оглядеться и замечает все еще работающую Адди, которая забилась в свой уголок и печатает так, словно от этого зависит вся ее жизнь. Я наблюдал за ней краем глаза, и что бы она ни писала, она вкладывается в это.

– Вот это красота, – произносит Марк, глядя прямо на Адди. Ее рот обхватывает соломинку, и она допивает «маргариту».

Я не сразу перевожу на нее взгляд. У меня есть две секунды, чтобы принять решение: повести себя так, будто я ее не знаю, или заявить о своих правах на нее.

Прежде чем я успеваю открыть рот, Марк достает свой телефон и делает ее снимок; его большие пальцы быстро бегают по клавишам, пока он отсылает его кому-то.

Чертовски смело заниматься подобным дерьмом у меня на глазах. Я не уверен, повлияло ли на это совместное подглядывание за детьми или это сделал алкоголь, но это было намного смелее, чем я ожидал.

Моя рука опускается на его телефон, останавливая его.

Он смотрит на меня, его глаза расширены, а щеки раскраснелись.

– Что бы ты ни собирался делать, прекрати. Это моя девушка.

Каким-то образом глаза Марка становятся еще больше.

– Вон та? Она твоя?

Я киваю один раз.

– Она любит, когда ее оставляют в покое, пока она работает, и я уважаю ее личное пространство.

Белые кустистые брови Марка опускаются вниз.

– Что ж ты ничего не сказал? Хотя бы представишь нас?

– Я планировал сделать это после того, как она закончит свою работу.

Глаза Марка сужаются, в его голубых глазах плещется смятение. Он – старик с обвисшей кожей, старческими пятнами и проблемами с коленом, судя по тому, как он стонет каждый раз, когда встает. Но он также и проницателен, а его ум все еще остер.

– Ты хотел пройти мимо ресторана, не поздоровавшись с ней? – спрашивает он, имея в виду мою ложь, что я шел к машине. – И пойти в другое место?

Я смотрю ему прямо в глаза, чтобы он понял, насколько меня не волнуют его вопросы.

– Моя девушка живет в своем маленьком мирном пузырике, когда пишет свои книги. Она не любит, когда ее беспокоят во время работы, и я уважаю ее пространство. Особенно потому, что это позволяет мне делать все, что я пожелаю, без ее беспокойства об этом.

Добавьте сюда подтекст прелюбодеяния, и Марк сразу же понимает, о чем идет речь. Он смеется, демонстрируя пожелтевшие зубы.

– Я знал, что ты мне нравишься, – усмехается он, и «вороньи лапки» у его глаз становятся еще глубже.

Я сжимаю его телефон сильнее, устройство все еще лежит между нашими руками.

– Удали фото, Марк.

Глаза Марка вспыхивают.

– Ах, ну конечно! Мне очень жаль, Зак. Я не хотел тебя обидеть. Я понятия не имел, – торопливо объясняет он, пытаясь отшутиться от того факта, что он собирался похитить мою мышку. Он поспешно удаляет фотографию из своей галереи.

Позже я взломаю его телефон, чтобы убедиться, что она действительно удалена навсегда. Придурок думает, что я тупой и не знаю, что такое облако или что можно восстановить фотографию из корзины.

Я также прослежу за тем, чтобы он никому не отправил фото.

– Все в порядке, – мирно говорю я, откидываясь в кресле и принимая непринужденный вид.

Но это не так.

В моих напряженных мышцах вибрирует желание раскроить его от уха до уха. Я сгибаю руку под столом, борясь с желанием вогнать ее в горло Марка.

Я хочу убить его.

Нет, не так.

Я собираюсь убить его.

Медленно.

– Тогда я пойду представлюсь. Она трудится уже час. Уверен, она не будет возражать.

Прежде чем я успеваю сказать старому пердуну, чтобы он посадил свою задницу на место, он встает и направляется к Адди.

Проклятье.

Я спешу за ним. Чувствуя приближающуюся опасность – от Марка или от меня, я не уверен – она поднимает глаза и сталкивается с моим взглядом.

Ее глаза мгновенно превращаются в карамельные шарики, а лицо бледнеет примерно на пять тонов. Я готов облить ее автозагаром, если это поможет сделать не таким явным, что она не рада меня видеть.

Я быстро бросаю на нее строгий предупреждающий взгляд за плечом Марка. Ее брови вскидываются, но она не успевает среагировать, поскольку Марк тычет рукой прямо в ее лицо.

– Юная леди! Очень приятно с вами познакомиться. Простите, но Зак не сказал мне вашего имени. Я – Марк Сайнбург. Я имел удовольствие познакомиться с вашим парнем не так давно, и он неплохая добыча, но должен заметить, что вы гораздо более впечатляющи.

Адди открывает рот, но из него ничего не доносится; ее равновесие нарушено нашим внезапным вторжением, к тому же Марк называет меня Заком и считает ее моей девушкой.

– Адди, – говорю я. Обе пары глаз устремляются на меня. – Ее зовут Адди. Прости, детка, я не хотел тебе мешать. Я уже рассказывал тебе о Марке, это парень, которого я встретил на работе.

Бросаю взгляд в сторону Марка, давая ему понять, что обстоятельства нашей встречи Адди известны несколько иные, чем на самом деле. Его улыбка становится шире.

Джентльменские клубы не всегда представляют собой тайну, но это определенно не то место, которое стоит посещать, когда дома тебя ждет красивая жена или подружка. По крайней мере, если ты не самовлюбленный мудак.

– О, эм… привет, Марк. Приятно познакомиться, – наконец говорит она, пожимая руку Марка.

В этот момент я чувствую так много различных эмоций.

А именно желание расцеловать ее за то, что она подыгрывает тому, чего не понимает.

Она определенно получит вознаграждение позже.

Но я также ощущаю, как во мне поднимается собственническое чудовище. Я хочу не только сделать Адди своей, но и защитить ее от настоящего монстра. В тот момент, когда Марк слышит красивый дымный голос Адди, его глаза опускаются. И если я увижу, что его брюки начали приподниматься, я убью его здесь и сейчас.

Она с трепетом смотрит на их сцепленные руки, но быстро делает невозмутимый вид. Марк не замечает, как она незаметно вытирает руку о джинсы, когда отпускает его, но я замечаю.

– О, для меня это наслаждение. У тебя красивое имя. Как оно звучит полностью?

Она прочищает горло, бросая на меня еще один взгляд «какого хрена».

– Аделин.

Лицо Марка оживляется, когда он удивляется ее реакции.

– Красивое имя для красивой девушки.

Ее щеки окрашивает пунцовый румянец. Она притворяется застенчивой, но я чувствую, как от нее волнами исходит нервная энергия. Моя маленькая мышка не очень хорошо чувствует себя в социальных вопросах, особенно когда ее бросают в них неподготовленной.

– Ладно, Марк. Оставим мою девочку и вернемся к работе.

Ее глаза ненадолго сужаются, когда я произношу «моя девочка». Я едва заметно вздергиваю бровь, бросая ей вызов. Она знает, что я говорю это не для Марка. Она будет слышать, как я называю ее своей девочкой, еще долгое, черт побери, время.

Далее мы перейдем к моей жене, а затем к матери моих детей.

Однажды она поймет, что она моя.

– Ерунда! – кричит он, привлекая несколько любопытных взглядов. – Ты ведь не возражаешь, Адди?

Впервые мое лицо перекашивается, и я издаю рычание. Марк этого не замечает, но Адди – видит. Во всяком случае, мой гнев немного расслабляет ее. Понимание того, что мне не нравится эта ситуация, наверняка приносит ей какое-то утешение, в отличие от мыслей, что я намеренно вовлекаю ее во что-то опасное.

Адди качает головой, аккуратно закрывает ноутбук и убирает его в футляр возле нее.

– Прошу, не стесняйтесь, – говорит она, в ее голосе дрожит единственная нотка.

Я сажусь рядом с ней и обхватываю рукой ее напряженные плечи, надеясь, что мое присутствие принесет ей хоть какое-то подобие безопасности и комфорта.

– Пожалуйста, расскажите мне, как вы, две влюбленные птички, познакомились, – спрашивает Марк, устраиваясь на своем новом месте. Он машет официанту, чтобы тот принес еще один бокал, и я внутренне стону.

– На презентации книги, – отвечаю я. – Там подписывал книги просто потрясающий автор. Я увидел ее и мгновенно влюбился. После этого я разыскал ее, пригласил на свидание, и все остальное осталось в прошлом.

Она улыбается, но не глазами.

– Да, он оказался настойчивым, – соглашается она с неловким смешком.

– Очаровательно! – отзывается Марк, а его взгляд мечется между нами. Его телефон вибрирует, и когда он достает его из кармана, его лицо меняется.

Прочистив горло, он смотрит на нас с озорной ухмылкой.

– Если вы не возражаете, я отойду в туалет и отвечу на звонок. Адди, пожалуйста, закажи себе еще одну «маргариту». За мой счет.

Марк поднимается и, не оглядываясь, уходит неровной от большого количества выпитого алкоголя походкой, его взгляд устремлен в телефон.

Адди сразу же бросается судорожно собирать свои вещи в сумку дрожащими руками.

– Если ты думаешь, что уходишь, ты жестоко ошибаешься.

Она замирает, оглядывается на меня, а затем продолжает. Сохраняя спокойствие и плавность движений, чтобы не вызвать опасений у посторонних, я скольжу рукой к ее шее.

Она снова замирает, ощутив мое прикосновение, а затем хнычет, когда я крепко стискиваю ее.

– Посмотри на меня. Сейчас же.

Ее глаза на мгновение зажмуриваются, а затем открываются, и эти красивые карамельные глаза встречаются с моими. Они полны страха, и я почти удивлен.

В темноте она оживает огнем. Как будто ее пламя питает сама ночь, а не кислород. А при свете дня она робкая и испуганная. Она становится своим прозвищем – кроткой маленькой мышкой.

– Если ты никогда раньше не воспринимала меня всерьез, то сделай это сейчас, Аделин. – ее глаза расширяются от суровости моего тона, – ты останешься здесь, как хорошая девочка, и будешь подыгрывать мне, пока я не смогу убедить Марка уйти. Тогда и только тогда ты сможешь собрать свое дерьмо и отправиться домой. Ты поняла?

Вот оно.

Огонь в ее глазах разгорается.

– Ладно. Скажи мне хотя бы, что тут, мать твою, происходит, Зейд. Или Зак. Или как тебя там зовут? Знаешь, плевать. Я не знаю, в какую игру ты играешь, но ты должен перестать меня втягивать в это.

Я наклоняюсь вперед и бросаю на нее предупреждающий взгляд. Она закрывает рот, но пламя не утихает.

– Я. Пытался, – выдавливаю я. – Я постараюсь уехать с Марком, как только смогу, но до тех пор делай то, что я скажу, мать твою. Мы очень любим друг друга, и ты – моя заботливая маленькая подружка. Это все, что тебе сейчас нужно знать.

Ее глаза постепенно увеличиваются, пока она не смотрит на меня так, будто я сошел с ума. Она не понимает, что я действительно лишился рассудка, когда увидел ее, и что я до сих пор не могу его вернуть.

– Что такое, Зейд? – тихо спрашивает она. – Марк опасен? Почему ты врешь ему?

Я вздыхаю.

– Да, – соглашаюсь я. – Он опасен, и он положил на тебя глаз.

Прежде чем она успевает задать мне еще один вопрос, возвращается Марк, на его раскрасневшемся лице сияет веселая улыбка.

– Никакой выпивки? – спрашивает он, разводя руками над столом.

– Моя вина. Я немного увлекся приветственным поцелуем, – вру я, улыбаясь слащавой улыбкой. Мысль о том, что я целуюсь со своей девушкой на публике, явно возбуждает его, судя по его вспыхнувшим глазам, но он достаточно хорошо маскирует это добродушным смехом.

Адди закашливается, сильно пихает меня локтем в бок и смущенно улыбается.

– Над чем ты работала, Аделин, дорогая? – спрашивает Марк, откидываясь в кресле и делая большой глоток своего бурбона.

– Ну, над кое-какими вещами. Я изучала одно нераскрытое дело 40-х годов, – отвечает она.

Марк поднимает бровь.

– В самом деле? Почему?

Ее щеки краснеют.

– Ну, вообще-то это дело моей прабабушки. Женевьевы Парсонс.

– О, я знаю про это дело! – восклицает Марк. – Мой отец был следователем в то время, хотя ему и не разрешили работать над ним.

Судя по тому, как приподнялись ее брови, заинтересованность Аделин возросла.

– Не разрешили? Почему?

– Конфликт интересов. Они с Джоном Парсонс были лучшими друзьями в течение двадцати лет, и Джиджи была его близкой подругой. Его сержант сказал, что это было бы слишком личным для него, поэтому ему пришлось остаться в стороне и следить за тем, как они разваливают дело, – он пожимает плечами. – Папа думал, что это дело рук Джона.

Адди наклоняется вперед, напряженно ловя каждое слово Марка.

– Твоего отца звали Фрэнк?

Марк вздергивает бровь.

– Да, так и есть.

Адди прочищает горло.

– Моя бабушка пару раз упоминала Фрэнка.

Он усмехается.

– Да, мы играли вместе, когда были моложе.

– Так почему твой отец думал, что это сделал Джон?

Марк пожимает плечами.

– Не уверен, если честно, но я помню, что Джиджи и Джон часто ссорились. Он был очень категоричен в своем мнении, однако никаких доказательств у него не было. Я тогда был еще слишком маленьким, поэтому моя память может оказаться несколько поверхностной. Но бывало, что он выпивал целую бутылку виски за ночь, постоянно бормоча себе под нос, что заставит его заплатить, – он выделяет слово «его». – Я знаю, что их дружба распалась после ее убийства. Джон стал алкоголиком, и мой отец был раздавлен тем, что потерял сразу двух близких друзей.

Глаза Адди расширяются от азарта. Ей определенно не все равно. Раскрытие убийства Джиджи очень для нее важно. Но я уверен, что она пытается доказать что-то только себе самой.

Если бы не тот факт, что у нее имеется свой собственный преследователь, не думаю, что Адди вообще стала бы пытаться выяснить, кто убил ее прабабушку.

И дело не в том, чтобы найти того, кто это сделал, а в том, чтобы доказать, что это был именно преследователь Джиджи и никто другой. У меня возникает ощущение, что если она сможет на сто процентов доказать это, то в ее мозгу окончательно закрепится факт, что все преследователи – психи и убийцы, и тогда она сможет наконец-то возненавидеть меня и навсегда от меня избавиться.

И все это говорит мне о том, что я пробиваюсь сквозь инкрустированную алмазами крепость, окружающую ее сердце.

Она хочет верить во что-то конкретное, потому что ее мораль и фундаментальные убеждения подвергаются сомнению.

У Марка звонит телефон, прерывая все дальнейшие вопросы, которые Адди собиралась ему задать. Марк смотрит на мобильник и замолкает, но по тому, каким серьезным становится его лицо, я понимаю, что что-то действительно требует его внимания.

– Это мой ассистент. Я должен отлучиться по делам, – начинает он, допивая остатки своей выпивки и вставая. – Но, слушайте, в следующие выходные я устраиваю благотворительный вечер у себя дома. Для меня будет большой честью, если вы оба сможете присутствовать.

– Ох, я даже не знаю… – произносит Адди, неловкость возвращается. Последнее, чего она хочет, это притворяться моей девушкой дольше, чем необходимо.

Интересно, что же она будет делать, когда мы поженимся, и в ее животе будет расти мой ребенок?

В каком затруднительном положении она окажется.

– Пожалуйста, я обижусь, если ты не придешь. Зак оказался замечательным другом, и я буду убит горем, если не увижу вас двоих, – заметив трепет в ее глазах, он добавляет. – Если хочешь, мы можем продолжить разговор о деле твоей прабабушки. Поскольку мой отец был так близок к вашей семье, в детстве я часто видел Джона и Джиджи. На самом деле мы с Серой постоянно играли вместе. Уверен, что у меня в голове должна быть какая-то потенциальная информация.

Ублюдок.

Он манипулирует ею, а это очень плохо. Никто не может манипулировать моей девушкой, кроме меня.

– У меня несколько деловых встреч в эти выходные, – вклиниваюсь я, сохраняя лицо под контролем, но становясь немного злым из-за нежелательного интереса в глазах Адди. Ей нужна эта информация, и Марк это прекрасно знает.

Марк кладет руку на грудь.

– Неужели нельзя перенести эту встречу на другой день?

– Я свяжусь с тобой завтра, – обещаю я. Он соглашается, удовлетворившись этим ответом. Мудак уверен, что я скажу «да», и я даже не уверен, что он теперь ошибается, когда подцепил Адди.

Он сует мне стодолларовую купюру, чтобы покрыть счет, прощается и уходит. С его уходом мне кажется, что воздух снова чист, и я могу дышать. Он определенно умеет высасывать из мира все хорошее, когда находится рядом.

Я смотрю на Адди, а она уже смотрит на меня. Она ничего не говорит, ожидая, когда я объяснюсь.

Вздохнув, я встаю со стула и предлагаю ей свою руку. Она ожидаемо игнорирует ее. Хватает сумку с ноутбуком, встает и идет за мной.

Я молча провожаю ее до машины, и она не торопит меня.

– Я не позволю тебе приблизиться к этому месту даже на три метра. Он не должен был узнать о тебе, – твердо говорю я.

Мы подходим к ее внедорожнику. Она отпирает дверь, но пока не садится в машину.

– Я тоже не хочу быть втянутой во все это, – огрызается она. Она смотрит в сторону, о чем-то размышляя и пожевывая нижнюю губу. У меня снова возникает желание сделать это за нее. – Я не знаю, во что, черт возьми, ты ввязался, Зейд, очевидно, во что-то, о чем мне, вероятно, лучше бы и не знать, но я думаю, что держать меня подальше от этого уже поздновато.

Она вздыхает, готовясь к тому, что скажет дальше.

– Ты уже натравил на мою задницу опасных парней, так что это будет еще один, верно? Я пойду с тобой в этот раз. Я добуду нужную мне информацию, а ты получишь все, что тебе нужно от него.

Я не говорил ей, что мне от него что-то нужно, но полагаю, она чувствует, что я общаюсь с этим человеком не просто так.

– После этого мы можем притвориться, что расстались. Ты можешь действительно убраться из моей жизни, пока занимаешься всем этим, и, может быть, прихватишь с собой Макса и остальных, и на этом все закончится.

Я вскидываю бровь, и ее глаза улавливают это движение.

Все не так просто, когда речь идет об изнанке общества. Когда ты имеешь дело с очень злыми людьми, ты не можешь просто так взять и выйти. Марк положил глаз на Адди, осознает она это или нет. И если мы «расстанемся» – чего никогда, черт подери, не случится – она станет для него дичью.

Вместо того чтобы сказать все это вслух, я просто киваю.

– Ты пойдешь со мной только один раз. Ты будешь в безопасности и под защитой. И после этого я обещаю, что Марк больше никогда тебя не увидит.

Потому что я собираюсь убить его.

Мне просто нужно продержаться еще немного, пока я не соберу всю необходимую информацию.

– А остальное? – напирает она, сужая глаза.

– Если ты ждешь, что я скажу, что мы расстанемся, то ты заблуждаешься в этом больше, чем заблуждаешься касательно меня. Мы с тобой никогда не расстанемся. Но могу заверить тебя, что Макс больше не будет проблемой. Мы с ним мило поболтали, и он обещал быть хорошим мальчиком.

Ее глаза округляются.

– Ты угрожал ему?

– Ну, а что еще мне оставалось делать, детка? Попросить его по-хорошему и сказать «пожалуйста»?

Ее губы кривятся.

– Ты, наверное, только еще больше его разозлил.

– Если у него чудесным образом появится пара, которая будет больше, чем шарики для пинг-понга, которые он носит между ног, и он попытается обидеть тебя, о нем позаботятся.

Она морщит нос, и я не думаю, что она захочет спросить, откуда я знаю, какого размера его шарики. Я бы не хотел снова переживать этот кошмар.

– Позаботятся как? Ты собираешься убить и его?

– Разумеется. И тоже медленно. Начну с того, что перережу ему ахиллесову пяту, чтобы он не смог убежать, а потом…

– Это безумие, ты отправишься в тюрьму, – вклинивается она, с отвращением скривив губы. – Вообще-то, я надеюсь, что ты попадешь в тюрьму и тебя приговорят к смерти.

Она с рычанием разворачивается, но не успевает сделать и шага, как моя рука резко взлетает, перехватывая ее руку и разворачивая ее тело в обратную сторону, прямо мне в грудь.

Адди шумно вдыхает, ее глаза распахиваются, когда я одной рукой беру ее за шею, а другой хватаю за восхитительную попку, прижимая ее к своему телу.

– Будешь моей последней трапезой, детка?

Ее рот приоткрывается, а дыхание сбивается. Эти светло-карие глаза широко раскрыты и пылают от эмоций: шока, трепета.

И желания.

Я наклоняюсь ближе, мой рот всего в каком-то сантиметре от ее рта.

– На вкус ты как рай. Я мог бы пировать этой сладкой маленькой киской часами и все равно умер бы голодным. Это будет самое близкое приближение к Богу до того, как они введут мне инъекцию, согласна?

Она теряет дар речи, и я пользуюсь этим и ловлю эти сладкие губы своими. Она напрягается под моим напором, но не отстраняется. На моем языке расцветает фруктовый вкус ее «маргариты», и я не могу удержаться от стона.

– На вкус ты как гребаная нирвана, – хриплю я, прежде чем втянуть ее нижнюю губу в себя. На свободу вырывается ее слабый стон, и этого достаточно, чтобы свести меня с ума от голода. Я жаден, и только глубины ее тела смогут накормить этого монстра.

Руки Адди сжимают мою толстовку, пока я поглощаю ее. Рука, обхватывающая ее пухлую попку, скользит ниже, пока мои пальцы не касаются ее обтянутой джинсами киски. Подхватив ее сзади, я поднимаю ее выше, вдавливая в нее свой твердый член.

Ее следующий стон не сдерживается, он звучит громко и отчетливо, вибрируя на моем языке.

– Мамочка, они занимаются сексом? – разрывает пелену похоти громкий голос маленькой девочки.

Адди резко дергается и отшатывается от меня, натыкаясь на машину.

– Пенни, ну-ка в машину, – кричит откуда-то сзади меня ее мать.

Округлившиеся глаза Адди скользят поверх моего плеча, и то, что она видит, заставляет ее покраснеть. Она тяжело дышит и вся пылает от смущения и желания.

Я поворачиваю голову в сторону, мельком оглядываясь через плечо, чтобы взглянуть на светловолосую женщину, усаживающую ребенка в машину. Ее лицо тоже покраснело. Она замечает, что я смотрю, и бросает на меня презрительный взгляд. Я лишь ухмыляюсь и поворачиваюсь обратно к своей дрожащей маленькой мышке.

Она откашливается, смущенная и мокрая от румянца на щеках и своих сжатых бедер. Она оглядывается вокруг, сгорая от резкого осознания того, что мы находимся на парковке средь бела дня.

– Это неприлично, не надо… не делай так больше. Просто пришли мне подробности, хорошо? – заикаясь, бормочет она. Она уже собирается повернуться, но останавливается. – О, и ты можешь просто писать мне с нормального, мать твою, номера? Я же знаю, что это ты. Хватит пытаться быть остроумным.

Она садится в свою машину с раздраженным ворчанием и захлопывает за собой дверь.

Несмотря на то, в каком дерьме мы оказались, я смеюсь, прикусывая зубами распухшую нижнюю губу. Она запоздало делает то же самое, ее глаза в окне задерживаются на моем рте.

Затем она, кажется, встряхивается, заводит машину и уезжает, визжа шинами от необходимости срочно уехать подальше от меня.

Мне чертовски нравится, когда она убегает.

Глава 23

Манипулятор

– Ты идешь куда, чтобы сделать что? – кричит Дайя в трубку. Я вздыхаю, покорно прикрывая глаза. – И с кем? Зейдом? Это имя твоего маньяка?

– Да, – я закусываю губу. – Не знаю, был ли у меня выбор…

Я спотыкаюсь на полуслове. Потому что это не совсем правда. Зейд собирался отказать Марку. Но я заставила его сказать «да». У Марка есть информация о Джиджи и, предположительно, ценная информация и для Зейда тоже.

– Послушай, Дайя, я не знаю, во что ввязался этот человек. Но что бы это ни было, это чертовски серьезно. И я могу с уверенностью утверждать, что он действительно пытался избежать этой ситуации.

– Как, черт возьми, это вообще произошло, Адди? – спрашивает Дайя, в ее тоне явственно слышится разочарование.

– Я работала над своей рукописью в «Бейли», когда ко мне подошли Зейд и гребаный сенатор, который представился и сказал, что хочет познакомиться с девушкой Зака. Зейд тогда уставился на него так, будто хочет его убить. И он попросил меня подыграть, пока он не избавится от Марка. Короче говоря, отец Марка был лучшим другом моего прадеда, Джона. Он обещал рассказать мне больше, если я соглашусь пойти на вечеринку.

– Значит, этот человек тобой манипулировал, – огрызнулась Дайя.

Я вздыхаю.

– В общем-то, да, – говорю я и поджимаю губы.

Дайя молчит, и если бы не ее сердитое дыхание на другом конце провода, я бы решила, что она повесила трубку. Я бы не стала ее винить, если бы она так поступила.

Я иду на вечеринку со своим преследователем.

И все ради какой-то информации, которая, возможно, мне даже не поможет.

– Адди, чем этот человек зарабатывает на жизнь?

Я моргаю.

– Я не совсем уверена, если честно, – откровенно отвечаю я.

– Он ведь не «Зед», нет? Потому что это будет полным безумием, но вместе с тем окажется логичным.

Я нахмуриваю брови.

– Почему ты думаешь, что это он? Ты знаешь что-то об этой организации или…

Дайя колеблется, прежде чем признаться:

– Это тот, на кого я работаю.

Мой рот открывается.

Я слышала о «Зед» из социальных сетей и новостных изданий. Это массовая организация линчевателей, созданная для уничтожения правительства. Организация типа «Мы за народ» и, по сути, враг правительства номер один.

Я знала, что Дайя – своего рода мститель, но я и не подозревала, что она делает это для «Зед». В таком случае не похоже, что она знает что-то о связи между Марком и организацией.

И если Зейд действительно тот, за кого она его принимает, то это означает, что теперь я вовлечена в нечто гораздо большее, чем предполагала, даже если Дайя не в курсе этого.

Боже, может ли Зейд действительно оказаться лидером «Зед»? Это объяснило бы его невероятную способность проходить мимо моих камер наблюдения. Но более того, это объяснило бы, зачем он подружился и скрыл свою настоящую личность от того проклятого сенатора. Как, черт возьми, мне так не повезло, что меня преследует самый главный хакер?

У меня же не было ни единого шанса.

– Не знаю, Дайя. Честное слово, не знаю. Я просто… очень хочу раскрыть это дело. Джиджи не заслужила того, что с ней случилось. И я думаю, что Марк может помочь нам разобраться в этом.

– Адди, я люблю тебя, но ты сумасшедшая. Есть и другие пути, тебе не нужно идти на вечеринку чертового сенатора с гребаным маньяком, чтобы добыть информацию. Маньяком, который может оказаться всемирно известным хакером и народным мстителем.

Она права.

Абсолютно верное замечание.

Но я солгу, если скажу, что сегодняшнее посещение вечеринки не всколыхнуло в моей груди что-то потрясающее. Волнение. Прилив адреналина. Чувство опасности. Это будоражит что-то в глубине моей души.

Оно зовет меня, и я слишком слаба, чтобы пренебречь им.

Я никогда не смогу объяснить это Дайе. Она логичная. Рассудительная. Умная. И она, без сомнения, не адреналиновая наркоманка, как я. Она не получает кайфа от опасности.

Мне следовало бы стать каскадером или кем-то в этом роде.

– Я знаю, ты решишь, что я еще более сумасшедшая, чем есть, но, по крайней мере, сейчас я действительно чувствую, что Зейд защитит меня. Вообще-то, я уверена, что защитит.

Наступает очередь Дайи вздохнуть.

– Честно говоря, я в этом не сомневаюсь, Адди. Если он тот, о ком я думаю… то он делает что-то хорошее для этого мира. И он явно одержим тобой в очень нездоровой степени, но, судя по слухам о нем, он – вовсе не типичный маньяк, который собирается тебя убить. Я думаю, он просто очень, очень хочет быть с тобой и делает это в очень жуткой, мать его, манере.

Я смеюсь, хотя это совсем не смешно. Это не повод для шуток, учитывая, что мы не знаем, не перевернется ли он в следующий момент и не убьет ли меня, но мне от этого становится легче.

– Просто, пожалуйста, не забывай, что ты не знаешь этого парня и что у него могут быть не очень хорошие намерения.

Я горько смеюсь.

– Поверь мне, я не забыла.

– Когда вечеринка?

Я кривлю свои накрашенные губы и не спеша осматриваю себя в зеркале. На мне красное платье без бретелек, верхняя половина которого украшена тысячами крошечных бриллиантиков поверх кружева. Нижняя часть прилегает к моему телу, словно вторая кожа, и имеет большой разрез, доходящий до середины бедра. На ногах – золотые туфли с бриллиантовыми ремешками, а волосы падают на плечи крупными волнами.

Сексуально и элегантно.

Его прислал мне Зейд, и моя бунтарская натура почти выкинула его, чтобы отправиться на поиски своего собственного платья. Но тут мое воображение меня предало.

И я не смогла удержаться от того, чтобы представить себе его взгляд, когда он увидит меня в платье и туфлях, которые он сам выбрал для меня. Я ужаснулась бабочкам, которые запорхали у меня в животе от неудержимого желания воплотить эту картинку в жизнь.

– Сегодня, – тихо говорю я, поджимая губы.

Что ты делаешь, Адди?

Зейд заезжает за мной на классическом «мустанге». Металл сверкает в лунном свете, переливаясь, будто был создан специально для того, чтобы на него смотрели после заката.

Я дрожа спускаюсь по ступенькам крыльца. Плотнее кутаюсь в свое длинное пальто, отчасти чтобы укрыться от прохлады, а отчасти чтобы отогнать тревогу, поднимающуюся внутри.

Не могу сказать, есть ли у меня плохое предчувствие насчет сегодняшнего вечера или нет. Я знаю только одно: что бы ни случилось, сегодня я увижу Зейда в совершенно новом свете и узнаю о нем много нового. Того, что может заставить меня ненавидеть его еще больше… или меньше.

И последнего я боюсь больше всего.

Прежде чем я успеваю подойти к машине, дверь со стороны водителя распахивается, и из нее появляется нога. В костюмных брюках.

Кислород в моих легких кристаллизуется, когда Зейд делает последнюю затяжку сигаретой, а затем бросает ее на землю и затаптывает. Из его рта вылетает дым, и он смотрит на меня из-под своего капюшона.

Господи Иисусе.

– Не надо мусорить, – хрипло говорю я, получая в ответ легкую ухмылку.

Он нагибается, подбирает окурок и кладет его в карман.

– Прости, детка, – шелестит он. – Больше такого не повторится.

Я едва произношу «спасибо», слишком очарованная темным богом, стоящим передо мной.

От него просто захватывает дух. И мне хочется обвинить холодный осенний воздух в том, что в моих легких застывает лед, но я знаю правду.

Зейд одет в полностью черный костюм. Каждый сантиметр ткани подогнан с точностью до миллиметра; он сидит на нем безупречно, облегая его мускулистые руки, подтянутую талию и мощные бедра.

Мои колени слабеют вместе с моей решимостью.

У меня возникает безумное желание развернуться, войти обратно в дом, перегнуться через диван и позволить ему вытрахать из меня остатки здравого смысла.

Я хочу впасть в исступление от его члена, и, что еще хуже, я уверена, что он превзойдет все мои ожидания, если я ему это позволю.

Бог?

Я даже не успеваю закончить эту мысль, как он уже идет ко мне, на лице его красуется порочная ухмылка.

Черный костюм только затемняет его ауру. Зейд – это Аид, вышедший из преисподней и посеявший хаос в моей тихой жизни. Колдовской шрам, рассекающий его почти белый глаз, и второй его практически черный глаз – это сочетание, которое могло было быть создано только в аду.

Это просто чертовски несправедливо.

– Ты чертовски восхитительна, – рычит он, приближаясь ко мне, его блестящие ботинки отражают лунный свет. Его голос глубже, чем обычно – более прокуренный. Более смертоносный.

Только когда его рука поднимается к моему лицу, я замечаю, что он держит красную розу. Он засовывает цветок мне в локоны, сдерживая улыбку.

Я задерживаю дыхание. Я чувствую себя как мышь, попавшая в ловушку, пока мой хищник облизывает губы, готовый съесть меня живьем.

Прежде чем я успеваю открыть рот, он прижимается ко мне, вцепляется в мое пальто и сдергивает его с моих плеч. Я охаю, ошеломленная его действиями и холодом, лизнувшим мою кожу.

– Что за…

– Ты надела платье, которое я тебе купил, – прерывает он, блуждая своими разноцветными глазами по всему моему телу.

Я сглатываю и встречаюсь с ним взглядом.

– Я надела его, потому что это удобно. Ненавижу ходить за покупками.

Он едва обращает внимание на мои слова – мы оба знаем, что я надела его не поэтому – и сосредотачивается на каждом сантиметре моего тела. В его зрачках бьется пламя, и жар в его взгляде усиливается.

Мое пальто болтается в его руке, и я бросаю на него взгляд, желая, чтобы оно волшебным образом снова очутилось на моем теле.

На моем лбу выступает холодный пот. Я чувствую себя незащищенной, и то, как он смотрит на меня, обжигает меня изнутри.

Мне просто… чертовски неуютно в данный момент.

Я выжидающе протягиваю руку.

– Ты закончил держать мое пальто в заложниках? Мне холодно.

Его глаза наконец возвращаются к моим. По моему позвоночнику пробегает дрожь, опускаясь к пораженным нервным окончаниям.

Боже, то, как он смотрит на меня, должно быть запрещено законом.

Вместо того чтобы выполнить мою просьбу, он берет мою протянутую руку в свою и внимательно осматривает ее, сосредоточенно опустив брови.

– Какого черта ты делаешь, Зейд?

Малейший изгиб его губ – и у меня мгновенно пересыхает во рту. Я никогда не смогу забыть, как легко он превращается из человека в зверя.

– Пытаюсь представить, какое кольцо будет лучше всего смотреться на твоем пальчике, – негромко говорит он. Словно он только что не заставил мое сердце подскочить к горлу.

Сглотнув, я отнимаю у него руку.

– А что, если я не хочу? Я откажусь от него.

Медленно он поднимает глаза к моим, и сила его взгляда заставляет меня задуматься, почему я не могу хоть раз уступить. Это сэкономит время и оградит меня от демонстрации его выдержки, которая еще ни разу его не подводила. По крайней мере, не полностью.

Наверное, я просто пристрастилась к страху и волнению, которые он пробуждает во мне, когда смотрит на меня… вот так.

Как зверь, готовый сожрать свою жертву мучительно медленно. И я надеюсь, что он действительно не будет спешить. Затянет пытку пребывания между зубами Зейда.

Его рука медленно движется вверх по моей груди, мягко касается пальцами моей шеи. А затем – в одно мгновение – его рука смыкается вокруг моего горла, крепко сжимая его.

Я задыхаюсь, мои глаза расширяются, когда его губы расплываются в зловещей улыбке.

– Вместо кольца я могу надеть на твою красивую шею ошейник. Тогда у тебя не будет возможности сказать «нет». Ты просто будешь моей хорошей девочкой, которая делает все, что скажет ей хозяин. Так тебе больше нравится, детка?

– Нет, – рычу я, но по вкусу это похоже на ложь. – Я тебе не принадлежу. И никогда не буду.

Его глаза сужаются, и мое сердце падает.

– Сними мой ремень, Аделин, – я молча смотрю на него и не шевелюсь. Его рука сжимается крепче. – Заставь меня попросить еще раз и узнаешь, что произойдет.

Сжав зубы, я протягиваю руку и расстегиваю черный ремень на его талии. Я срываю его, не заботясь о том, что кожа может порваться. Он покачивается от движения, но только ухмыляется.

Он зол.

Я держу ремень между нами так, словно в моих руках мертвая змея. С ухмылкой на самодовольном лице Зейд вырывает у меня ремень и отпускает мое горло.

И в тот момент, когда я делаю глубокий вдох, он накидывает ремень на мою шею, продевает его в пряжку и затягивает. Мои глаза выпучиваются, словно у рыбы, и пока ремень сжимается, металл впивается мне в кожу.

Змея не умерла – она превратилась в питона, обвившегося вокруг моего горла.

Мои руки инстинктивно хватаются за ремень, но Зейд откидывает их.

– Ты можешь дышать, мышонок. Не паникуй.

Проходит несколько секунд гипервентиляции, прежде чем я понимаю, что он прав. Я в самом деле могу дышать. Просто не очень глубоко.

Когда я успокаиваюсь, на мои глаза наворачиваются слезы, и я с яростью смотрю на Зейда. Его усмешка лишь становится шире.

– Думаю, этого пока достаточно, – бормочет он, наблюдая за моим дрожащим телом.

Налетает ледяной ветер, и я вздрагиваю от него, по моей обнаженной плоти разбегаются мурашки.

– Теперь вставай на колени.

И снова мои глаза расширяются, но на этот раз от возмущения.

– Ты, черт побери, должно быть…

Он затягивает ремень сильнее, и я закашливаюсь. Взглянув на него еще раз, я захлопываю рот, задираю платье и опускаюсь на колени, следя за тем, чтобы ткань оказалась собранной между ног, подальше от грязной земли.

Я не собираюсь портить это платье, чтобы он смог потом воспользоваться этим.

Удерживая в одной руке конец ремня, Зейд жестом указывает на свои брюки. Я с рычанием расстегиваю пуговицы и молнию, чуть не поперхнувшись, когда его член вырывается на свободу.

Боже, не думаю, что когда-нибудь привыкну к нему. Он намного больше по меркам среднестатического человека. Трахать кого-то таким просто бесчеловечно.

Задыхаясь, я даже не дожидаюсь, пока он отдаст еще какой-нибудь приказ из своего тупого гребаного рта. Я хватаю его член и заглатываю его целиком.

Или пытаюсь это сделать.

Я не успеваю проделать и половины пути, как он вцепляется мне в волосы, вырывая из них пряди, и резко вдыхает.

– Проклятье, Адди. Я не…

На хрен его.

Борясь с его хваткой, я снова заглатываю его, проводя языком по шелковистой поверхности его члена и пробегая кончиком по венам и нижней части головки.

Теперь он – тот, кто задыхается.

Я поднимаю на него глаза, слезы все еще застилают мне веки, и я проталкиваю его глубже. Он смотрит на меня с благоговением и таким напряжением, что кажется немного безумным.

Рыча от удовольствия, он затягивает ремень туже, и у меня темнеет в глазах. Но если он думает, что это меня остановит, то он заблуждается.

Раздув щеки, я сосу сильнее. Борясь с его силой, даже пока он выжимает жизнь из моих глаз.

Я обхватываю рукой ту длину, до которой не может дотянуться мой рот, даже когда чувствую, как он прорывается сквозь барьер моего сжатого горла. Я заглатываю его так глубоко, как только возможно, а моя рука все еще не до конца охватывает его длину.

Двигая рукой, я скольжу накрашенными губами вдоль его члена и думаю о том, как хочу его убить. И когда мое зрение начинает меркнуть по краям, я думаю, кто из нас умрет первым.

Один – от недостатка кислорода, а другой – от недостатка крови, когда я сожму зубы.

Он стонет еще глубже, его глаза сверкают, прежде чем вспыхнуть ярким пламенем.

– Похоже, этот ротик умеет не только бесполезно угрожать.

Задыхаясь, я провожу зубами по его члену, убеждаясь, что он читает намерение в моих глазах. Он обнажает зубы.

– Я, черт возьми, осмелюсь на это, маленькая мышка. Думаешь, я не успею сломать тебе челюсть, прежде чем твои зубы прорвут кожу? Рискни.

Я испытываю искушение. Но верю ему. Если мои зубы вонзятся слишком глубоко, моя челюсть окажется на земле, а шея, скорее всего, свернется, стоит ему потянуть за ремень достаточно сильно.

Я стараюсь, чтобы он заметил бунт в моих глазах. Я не убираю зубы, но и не пытаюсь причинить ему боль. Вместо этого я делаю совершенно противоположное тому, что он ожидает.

Я закатываю глаза так, будто только что вкусила кусочек самого восхитительного десерта, который когда-либо пробовала, и стону, обхватив его член губами, посылая вибрацию, которая проходит по всей его длине.

Он выругивается, и ремень слегка ослабевает. Я работаю над ним усерднее, пока он не начинает издавать глухое рычание – звук настолько дикий, что наверняка заставляет животных в этом лесу разбегаться прочь.

Хищник на свободе, но это я ставлю его на колени.

– Ты притворяешься, Адди, – произносит он, обращаясь ко мне. – Но не притворяйся, что твоя киска не исходит слюной так же, как и твой рот.

Как бы я ни хотела сказать ему, что он ошибается… я не могу. Сырость между моими бедрами – достаточное тому доказательство. Но он не сможет получить и это. Он не сможет лишить меня власти и превратить меня в лужицу желания и отчаяния. Поэтому я сжимаю бедра и игнорирую потребности своего тела.

Мои глаза неотрывно смотрят в его почти безумные глаза, и рука в моих волосах сжимается до тех пор, пока я больше не в состоянии двигаться по собственной воле. Это единственный признак того, что его контроль ослаб. Ремень снова затягивается, и моя голова остается неподвижной, пока он вгоняет свой член мне в горло.

Я задыхаюсь, из моих глаз льются слезы, но это только еще больше распаляет его. Он почти вынимает член из моего рта, а затем начинает двигать бедрами, снова заполняя его до отказа.

– Ты проглотишь мою сперму, как положено хорошей девочке? – вырывается у него.

Я не могу ни пошевелиться, ни ответить ему. Единственное, что я могу сделать, это вжаться в него сильнее, когда он входит глубоко в мое горло и изливается там.

– Проклятье, Адди, – рычит он, наполняя мой рот быстрее, чем я успеваю глотать. Его семя соскальзывает с моих губ и стекает по подбородку.

Я не могу дышать. Я не могу больше думать. Мои легкие лишены кислорода, и именно тогда, когда мне кажется, что я теряю сознание, он с очередным хрипом выталкивает себя наружу и ослабляет ремень.

Я глубоко вдыхаю, закашливаюсь и хриплю, пытаясь вернуть все, что потеряла. Воздух. Моральные принципы. Даже часть волос.

Но я не потеряла своего чертового достоинства. Я взяла ситуацию под свой контроль. Это случилось на моих условиях, а не на его.

Фыркая, я вытираю рот и благодарю Бога, что на мне стойкая помада, на которую уйдет ведро масла, чтобы просто смазать ее. Я встаю и вытираю глаза, убирая из них тушь и подводку, пока он укладывает себя обратно и застегивает свой ремень.

Затем я поправляю платье, вынимаю из волос розу и прохожу мимо него, выхватывая из его рук свое пальто и бросая на него мимоходом взгляд.

Его темная улыбка следует позади меня, но каким-то образом его длинные ноги все равно успевают проглотить расстояние быстрее. Он опережает меня и открывает мне дверь с довольной ухмылкой на лице.

– Твоя карета готова, детка, – произносит он низким и сладким голосом.

О, каким прекрасным джентльменом ты притворяешься.

Я с усмешкой смотрю прямо на него, проскальзывая внутрь, отказываясь смущаться. Дверь захлопывается, и меня окутывает запах Зейда. Кожи, пряностей и дыма.

Весь салон машины отделан черной, мягкой, промасленной кожей. Но что лишает меня дара речи, так это гаджеты, украшающие его машину. Здесь так много переключателей, экранов – даже ноутбук? – и так далее, что я даже не знаю, на что, черт возьми, я смотрю.

Когда он опускается на свое место и заводит машину, я прижимаюсь к двери. Мы погружаемся в тягучую тишину. Она не неловкая, но напряженная. Заряженная. Сексуальное напряжение в машине словно пальцами водит по моей плоти и поднимает мурашки у меня на коже, как зомби из могилы.

То, что произошло снаружи, ощущается как прелюдия к чему-то, что я не уверена, что переживу. Я вдыхаю статический воздух, и мне кажется, что с каждым вдохом я раздираю одежду, только что побывавшую в сушилке.

– Как далеко нам ехать? – спрашиваю я, мой голос хриплый и грубый. Горло будет болеть еще несколько дней.

Он смотрит на меня, его рука сжимает руль крепче. До этого момента я и представить себе не могла, что акт управления автомобилем может выглядеть настолько порнографически.

– Двадцать минут, если не будет пробок.

– Думаю, сейчас самое время объяснить, для чего все это нужно. Чем ты вообще занимаешься? – спрашиваю я, разговор с Дайей еще свеж в моей памяти.

– Я взламываю правительственные и военные базы данных и раскрываю преступления против человечества. А еще я занимаюсь более личными делами и внедряюсь в жизнь чиновников, которые доказали свою коррумпированность или причастность к нехорошим вещам.

Мой рот открывается, но из него не вылетает ни звука.

Твою мать.

– Ты – Зед.

Его улыбка становится шире.

– Наконец-то поняла. Это Дайя тебе сказала?

Мои глаза расширяются.

– Ты ее знаешь? – недоверчиво спрашиваю я.

Он пожимает плечами.

– Она одна из сотен тех, кто работает в моей организации, – спокойно поясняет он. – Я не знаю ее лично. И уж точно никогда не встречался и не разговаривал с ней. Но я знаю всех, кто работает на меня.

Я качаю головой, ошеломленная.

– Ты ее босс?

– Думаю, можно и так сказать. Я создал свою организацию с нуля, и когда появилась необходимость, я набрал много людей. У всех свои задачи и люди, которым они подчиняются. Но у всех нас одна цель.

– И какая же? – с нажимом спрашиваю я.

– Вернуть девочек домой.

Моя грудь сжимается, и у меня внезапно возникает желание… не знаю, сделать что-нибудь. Я не знаю, что я чувствую – для начала, полное недоумение.

Я отворачиваю голову и смотрю в окно, обдумывая его слова. Он откровенен, но у меня такое чувство, что он все еще что-то скрывает.

– Значит, ты помогаешь спасать детей и женщин от секс-торговли, – заключаю я. Несмотря на то, что это не похоже на ложь, это кажется слишком… простым.

– Да, – подтверждает он. – Я подрабатываю на стороне, чтобы приносить средства на содержание организации. К счастью, это позволяет мне, моим сотрудникам и каждому выжившему, которого мы спасаем, жить безбедно. Но это не единственное, чем мы занимаемся. Правительство использует свои преимущества не только для того, чтобы красть детей. Освобождение от рабства детей и женщин – это лишь моя основная задача.

– Ладно, – медленно произношу я, стараясь не обращать внимания на трепетание в животе. – В чем именно замешан Марк?

Он вздыхает, крепче сжимая пальцы на руле.

– Он провел садистский ритуал над ребенком. Что-то вроде жертвоприношения. Кто-то записал и слил видео, как это произошло, а недавно просочилось еще одно.

Я сжимаюсь, закрывая глаза от боли в груди. Как кто-то мог сделать что-то настолько мерзкое?

– Дайя знает об истории с Марком?

– Нет. Ритуалы и участие Марка в них держатся в секрете. Я не готов обнародовать их, пока не покончу с ними. Этим я занимаюсь в основном в одиночку.

Я киваю, понимая подтекст. «Не говори Дайе».

– Так вот почему у тебя другой псевдоним. Почему бы мне тоже не взять другое имя?

– Потому что ты просто обыватель, и выяснить, кто ты на самом деле, будет так невероятно просто, что это почти смешно. А вот что касается меня – не очень, – отвечает он, снова ухмыляясь в мою сторону.

Тьфу. Это высокомерие.

Его лицо становится серьезным.

– Вот почему я не хотел тебя впутывать. Но, боюсь, Марк уже обратил на тебя внимание, и я бы предпочел, чтобы ты была рядом со мной. По крайней мере, так я буду знать, что ты в безопасности.

Я поворачиваюсь к нему лицом, пристально глядя на него. Он расслаблен в своем кресле, его длинные ноги широко расставлены, одна рука перекинута через руль, а вторая лежит на подлокотнике между нами.

Я заставляю себя сосредоточиться и не обращать внимания на то, как сжимается моя грудь от одного взгляда на него.

То, что солнце красивое, не означает, что на него не опасно смотреть, Адди.

– Я верю, что ты защитишь меня от Марка, но кто защитит меня от тебя?

Его взгляд окидывает меня с головы до ног, и его глаза пылают собственничеством.

– Тот, кто попытается, в итоге умрет.

Мои глаза сужаются.

– Как ты можешь работать над спасением женщин и при этом активно преследовать других? – бросаю я вызов, вздергивая бровь.

У него хватает наглости выглядеть позабавленным. Я понятия не имею, что может быть смешного в том, чтобы преследовать кого-то.

– Я никогда никого не преследовал до тебя, – просто отвечает он. – По крайней мере, вне моей работы. И уж точно не в романтических целях.

Я делаю недоверчивое лицо.

– Это должно заставить меня чувствовать себя особенной?

По его лицу скользит медленная, злая ухмылка, и его нисколько не беспокоит мой все более испепеляющий взгляд.

– Я не против, если это так.

Мне хочется дать ему пощечину. Но этому засранцу, вероятно, даже понравится, а затем он развернется и даст мне пощечину в ответ. И моему тупоголовому «я» это тоже, наверное, понравится.

Я долбанутая на всю голову. И иметь дело с этим человеком для меня – непосильный стресс. Это никак не идет на пользу моей коже.

Презрительно хмыкнув, я отворачиваюсь к окну и провожу остаток пути в напряженной тишине. Атмосфера только обостряется, и я не могу сказать, потому ли это, что я теперь знаю, что он какой-то мститель, спасающий детей и женщин от злых людей, или потому, что он признался, что стал психопатом только ради меня. Тем не менее, оба эти пункта изменили мое отношение к нему.

Последнее отнюдь не отменяет того факта, что пять минут назад он засунул свой член мне в горло и душил меня ремнем.

Но это, черт побери, так.

28-е сентября, 1945

Роналдо воспринял это не очень хорошо.

На самом деле, он фактически взорвался и грозился убить Джона.

Я не знаю, как отнестись к этой угрозе. Роналдо как-то упоминал, что он уже убивал людей. Но я понятия не имею, что мне думать, когда он напрямую угрожает кому-то, к кому я до сих пор питаю любовь.

Надо ли говорить, что я плохо отреагировала и накричала на него. Он обвинил меня в том, что я встаю на сторону мужа, когда в действительности я все больше опасаюсь насилия со стороны Джона.

Когда я ему это сказала, он сразу же повез меня домой.

И должна признаться: его взгляд напугал меня до смерти.

Поездка была ужасной.

Он высадил меня только через час, и все это время я не переставала плакать.

То, что должно было стать спасением, обернулось еще большим кошмаром.

Глава 24

Манипулятор

– Есть что-нибудь, что я должна знать, прежде чем ты затащишь меня в змеиное логово? – спрашиваю я, когда Зейд выруливает на парковку.

Парковку у их же собственного чертового дома. Это дерьмо должно быть незаконным.

– Здесь меня зовут Зак Фортрайт. Я миллионер-самоучка, и у меня своя компания по веб-дизайну. Мы вместе живем в поместье Парсонс, и мы счастливая пара, но иногда я тайком от тебя хожу в джентльменские клубы.

Мои глаза резко устремляются к его. Он ходит в джентльменские клубы? В те самые, в которых женщин подают на блюдечке с голубой каемочкой для увеселения мужиков? Клубы для богатых продажных садистов. Кто знает, что происходит с бедными женщинами в этих местах?

Уловив ход моих мыслей, он ухмыляется.

– Прежде чем ты начнешь меня осуждать – я не потакал и не буду потакать тому, что они там делают, и в конечном итоге я вытащу оттуда всех этих девушек. Но они об этом не знают. Не ревнуй, маленькая мышка. Никто и никогда не сможет заставить мой член затвердеть, кроме тебя.

Его героизм и последнее неосмотрительное заявление вступают в схватку. Часть меня хочет растаять, а другая застывает в граните от подобного замечания.

Я закатываю глаза.

– Я не ревную, – огрызаюсь я. – Мне кажется, у тебя просто эректильная дисфункция.

Он сдерживает ухмылку, выразительно посмотрев на меня. Его голос становится глубже, когда он лениво произносит:

– Продолжай в том же духе, и ты поперхнешься своими словами, когда мой член снова окажется у тебя в глотке. Все прохожие увидят, как я трахаю твой грязный маленький ротик, и в этом доме не останется ни единого человека, который не узнает об этом к тому времени, когда я кончу.

Я ехидно усмехаюсь, отворачивая от него голову. Только чтобы скрыть румянец, который, чувствую, ползет по моим щекам, и острое возбуждение, сбегающее по нервам вниз по позвоночнику. Я все еще чувствую на своей шее фантомный оскал металла от пряжки его ремня, и я абсолютно точно уверена, что Зейд выполнит свою угрозу, если я продолжу.

Придурок.

Он продолжает, словно только что и не подарил мне самую восхитительную угрозу, которую я когда-либо слышала.

– Не говори о своей личной жизни. В любом случае ничего значимого для тебя. Ты здесь, чтобы получить информацию о Джиджи, и это достаточный повод.

– Повод? – прерываю я, поворачивая голову назад к нему.

– Ты идешь в гадючье логово, потому что Марк знает что-то, что тебе важно, и он машет этим перед твоим носом, – доходчиво объясняет Зейд.

Я захлопываю рот, раскаиваясь и немного волнуясь.

– Если он узнает еще что-то интересующее тебя, он сможет использовать это в своих интересах, если у него появится шанс.

Мой рот снова открывается.

– Но не волнуйся, – произносит он прежде, чем я успеваю потребовать, чтобы он отвез меня домой. – Я сдеру с него шкуру еще до того, как он успеет даже подумать о том, чтобы причинить тебе вред.

С этими словами он открывает дверь, выходит из машины, бросает ключи ожидающему парковщику и решительно захлопывает дверь, пресекая все вопросы, которые вертятся у меня на кончике языка.

Например, «могу ли я поехать домой?».

Я спрашиваю себя, стоит ли раскрытие убийства Джиджи того, чтобы связываться с опасными людьми. Но слишком поздно. Я здесь, и я полна решимости получить ответы хотя бы еще на несколько своих вопросов, прежде чем Зейд заберет меня домой.

У меня ощущение, что сегодня в руки Зейда я вручаю не только свою безопасность, но и свою жизнь.

Потому что я вхожу в дом, принадлежащий злому человеку, и мне не нужно, чтобы Зейд сказал об этом вслух.

Зейд открывает мне дверь и протягивает руку, чтобы я взяла ее, когда выскальзываю из машины. От его ладони, держащей мою, исходит электричество, и все, чего я действительно хочу, это направить его руки к другим частям моего тела.

Я втягиваю ледяной воздух, холод успокаивает мои внутренности и позволяет мне сосредоточиться на всем остальном, кроме властного мужчины рядом со мной.

Дом Марка демонстративно роскошен. Массивное белое чудовище с пятью огромными колоннами и миллионом окон. На мой взгляд, дом уродлив, типичен и откровенно скучен.

Внутри еще хуже. Я вхожу в большой, широкий коридор, по обе стены которого висят рамки с фотографиями тех, кто, как я предполагаю, является семьей Марка. Мои каблуки цокают по плитке цвета слоновой кости, и я не могу отделаться от мысли, что после всех ботинок, которые будут по ней ходить, она станет коричневой.

Дворецкий ведет нас по коридору, мимо полностью белоснежной кухни, в бальный зал.

Настоящий гребаный бальный зал.

Такой, какие показывают в фильмах о 1800-х годах, когда поиск будущего мужа или жены зависел именно от посещения бала.

С золотистого потолка свисают три массивные люстры, между каждым светильником – арка из искусно вырезанного дерева. Сверкающий пол, маленькие блики от люстр – все почти ослепляет меня. Словно смотришь на чертово солнце.

– Лицо, – бормочет Зейд рядом со мной. Только когда он это произносит, я понимаю, что мое лицо перекосилось в гримасе отвращения.

Не потому что это место уродливо, а потому что оно такое чертовски… претенциозное и кричащее. Мне не нужно видеть остальную часть дома, чтобы понять, что это место вопит: «Посмотрите на меня, у меня есть хреналлион долларов, и я не собираюсь делиться этим богатством с голодающими по всему миру».

Но что я знаю? Мне всегда было интересно, смогут ли люди, у которых есть деньги, накормить все население планеты. Все правительство коррумпировано. Может быть, если пытаться спасать мир и при этом активно воровать деньги из карманов богатых, однажды можно оказаться мертвым.

Я натягиваю маску безразличия, оглядывая сотни людей, находящихся в бальном зале. Все одеты по высшему разряду, гости совершенно разные – от совсем молодых до людей, которые выглядят так, будто уже находятся на смертном одре.

Зейд подставляет мне свой локоть, и все клетки моего мозга говорят мне, что мне следует отклонить это приглашение. Но это говорит моя гордость, а я не в том положении, чтобы позволить гордости взять над собой верх. Мне неприятно это признавать, но рядом с Зейдом мне безопаснее.

Я нехотя хватаюсь за его локоть и прислоняюсь к его боку. Ощущение, будто руки разглаживают сырую глину. Невзирая на изломы в наших телах, мы идеально прилегаем друг к другу.

Фу.

В течение следующего часа мы бродим по бальному залу, разговариваем со случайными людьми, многие из которых мне знакомы по новостям, спорим о законопроектах и законах, которые обычно ничего не дают, а только еще больше сминают американцев своими пальцами.

Зейд очарователен, его поведение безмятежно и немного сдержанно, но ему все равно удается располагать к себе людей, и они ловят каждое его слово.

Большинство их взглядов задерживаются на его шрамах. Вопросы, которые никогда не будут заданы, остаются на кончиках языков. Можно предположить, что это происходит из-за невежливости вопроса, но на самом деле от того, что от Зейда исходят флюиды устрашения, как повсюду носит с собой дизайнерскую сумочку женщина.

Несмотря на это, он представляет собой то еще зрелище, пока работает в этом зале, завоевывая доверие и интерес этих людей в считанные минуты.

Я понятия не имею, кто из них причастен к операции Зейда, а кто нет, но он смотрит на каждого из этих людей так, будто точно знает, кто они такие и всю историю их жизни. Может быть, именно поэтому он так глубоко затягивает их – заставляет их чувствовать себя так, будто они знакомы уже много лет.

С другой стороны, я не могу расслабиться. Социальная тревога лижет мои нервы, заставляя сердце биться чаще обычного. Я улыбаюсь незнакомцам и смеюсь надо всем, что они говорят, делая то, что у меня получается лучше всего – манипулирую эмоциями людей с помощью своих слов. Я представляю, что все они – заядлые книгочеи, а слова, которые я произношу, печатаются на чистых листах бумаги, чтобы их жадные глаза могли их поглотить.

Каким-то образом это даже работает, и мне некомфортно, поскольку их глаза прикованы ко мне, когда я отвечаю на их вопросы о своей карьере. Я прислушиваюсь к совету Зейда и рассказываю обо всем туманно и поверхностно, однако подбираю красивые слова, чтобы моя жизнь казалась интереснее, чем есть на самом деле. Даже Зейду, похоже, трудно отвести от меня взгляд, и эта мысль придает мне немного уверенности.

Но внутри у меня такое чувство, будто мой желудок – черная дыра, сжимающая мои внутренности, словно скомканный лист бумаги.

Несколько раз за этот час Зейд обнимает меня за талию и прижимает к себе, его хватка крепкая и успокаивающая. Эти небольшие прикосновения становятся якорями, возвращающими мне самообладание и напоминающими, что я не одна.

Марк появляется словно из воздуха, присоединившись к двум парам, стоящим около Зейда, и слушает его рассказ о каком-то взаимодействии, которое он имел с другим сенатором. Полагаю, история должна быть смешной, поскольку обе пары смеются, но я едва могу понять из нее хоть слово.

– Зак! Аделин! Я так рад видеть, что вы приехали, – бурно объявляет Марк, прерывая рассказ Зейда.

Кажется, ему все равно. У меня складывается впечатление, что эта история была полностью выдумана.

Похоже, я не единственная, кто умеет врать.

– Марк, – радостно восклицаю я, как будто лицо этого человека доставляет мне хоть какое-то удовольствие. Он покупается, пожимает руку Зейду и тепло обнимает меня.

Или предполагается, что это должно было быть тепло. Его объятия напоминают объятия хладнокровной рептилии.

Рядом с Марком, судя по всему, его жена. Пожилая женщина с красивыми крашеными волосами цвета спелой вишни, красной помадой в тон и черным платьем, которое, кажется, просто висит на ее хрупком теле.

Она растягивает губы в красивой улыбке, когда Марк представляет ее нам с Зейдом. Меня раздражает то, что он не называет ее имени, а говорит лишь «моя жена». Будто она всего лишь его собственность, а не человек со своей собственной, мать ее, личностью вне брака с этим жалким типом.

– Рада знакомству, Аделин. Я Клэр, – говорит она, сжимая мою руку в легком рукопожатии.

Она представляется и Зейду, и дьявол делает шаг вперед и целует ее руку, притягивая к себе ее взгляд.

Это ни в коем случае не было пошлым. Но что-то в этом жесте выглядело успокаивающе, словно он давал ей обещание, о котором она даже не подозревала.

Улыбка Клэр ослабевает, и она осторожно высвобождает свою руку из хватки Зейда. Кажется, никто, кроме меня и моей тени, не заметил, как ее рука сжалась в кулак, чтобы унять дрожь.

Она нервничает. Боится. И каким бы ни был этот момент с Зейдом, он потряс ее.

Не нужно быть гением, чтобы догадаться, что эту женщину обижают. Мой взгляд неуловимо обшаривает ее тело, но высокая шея, длинные рукава и длинное платье скрывают его. Это красивое платье, но оно явно предназначено для того, чтобы прятать синяки, которые, я не сомневаюсь, покрывают ее кожу под шелковистой тканью.

Две другие пары отходят в сторону, понимая, что Марк теперь ожидает приватной беседы.

– Мне нужно поздороваться еще с несколькими гостями, но, пожалуйста, я настаиваю, чтобы вы встретились со мной в моем кабинете примерно через час и выпили со мной. Мой дворецкий, Марион, будет рад показать вам дорогу, когда придет время.

Зейд улыбается, выглядя расслабленным. Может быть, потому что я уже знакома с чудовищем, обитающим у него внутри, однако я чувствую под его напускной непринужденностью намерение.

– Конечно, с удовольствием, – спокойно отвечает Зейд.

– Отлично! – восклицает Марк, широко улыбаясь. – И Аделин, я с нетерпением жду возможности поболтать с тобой о твоей прабабушке.

Он улыбается в последний раз, бросая на меня долгий взгляд, прежде чем отбыть с Клэр на буксире.

Зейд не ошибся. Этот человек определенно эксплуатирует единственную мою слабину – раскрытие убийства Джиджи. И что-то подсказывает мне, что он будет дразнить меня этой информацией, пока не получит все, что хочет.

Проблема в том, что я не знаю, чего он от меня хочет. Но что бы это ни было, в глубине моей души я чую, что оно способно оборвать мою жизнь.

15-е ноября, 1945

Я в такой ярости, что меня трясет.

В последнее время я заметила, что Джон пристрастился к азартным играм. Он поздно приходит домой, все время пьет и зол.

Он разглагольствует о том, что его обчищают, но похоже, что, кто бы ни были эти люди, они знают, что Джон плохо играет в покер.

Как бы то ни было, сегодня я получила письмо, в котором говорится, что наш дом конфискуется.

Обычно со счетами разбирался Джон.

Но сейчас я обнаружила, что все наши накопления закончились. Все.

Пришло время платить за обучение Серы, но их нет.

Я просто разрыдалась.

Он проиграл все наши деньги, и я понимаю, что отчасти это моя вина.

До того, как появился Роналдо, мы были счастливы…

А теперь. Теперь наш корабль пошел ко дну.

Я сломлена, и у меня нет дома.

Глава 25

Тень

Если я еще хоть минуту проведу в этом душном бальном зале, я начну стрелять в людей, просто чтобы снять напряжение. В этой комнате полно голов, в которые я был бы не прочь всадить пулю.

Адди все время рядом со мной, ее маленькая ручка цепляется за мою руку так, будто от этого зависит ее жизнь.

Это чертовски приятно.

– Давай убираться отсюда, – шепчу я ей на ухо.

От места между ее шеей и плечом исходит сладкий жасминовый запах, и мне приходится стиснуть зубы, чтобы не поддаться искушению откусить кусочек.

В памяти всплывает она на коленях, красная роза в ее волосах, когда она отсасывала мне, ремень на ее изящной шее… черт.

У меня вырывается рык, и мне стоит огромных усилий сдержать довольную ухмылку, когда я чувствую, как она дрожит.

Ее ответные реакции сильнее любых наркотиков. Это сводит меня с ума, и потребность обхватить рукой ее за шею и трахать до тех пор, пока ни один из нас не сможет дышать, просто непреодолима.

Эта женщина превратит меня в животное.

Ее голова поворачивается в мою сторону, а брови сдвигаются в замешательстве и, похоже, в гневе. Возможно, она думает, что я намерен совсем покинуть это место и лишить ее возможности раздобыть информацию об ее прабабке.

– Успокойся, сладкая маленькая мышка. Я имел в виду только эту комнату.

Она расслабляется, ее плечи опускаются.

Само собой разумеется, что все гости должны оставаться в бальном зале. Но если бы я всегда придерживался правил и приличий, то я бы не был там, где я сейчас.

В доме сенатора с девушкой, которая не должна хотеть меня.

Я беру ее за руку, наслаждаясь ощущением ее кожи на своей, и веду прочь из комнаты. Я жду, пока все взгляды не отвлекутся от нас, и проскальзываю в дверь, чтобы выйти в большой коридор.

Сейчас самое время обыскать дом и посмотреть, что я могу обнаружить в убежище педофила. Но я хочу немного ослабить напряжение, хлынувшее в плечи Адди, – из личных мотивов.

Пока что она ведет себя просто охренительно. Несмотря на очевидную нервозность, ей удалось заставить каждого человека в этом зале влюбиться в нее. Если уж на то пошло, ее застенчивая, невинная манера поведения и обходительные слова для этих людей – это ежедневная доза тех таблеток, которые выписывают им по рецепту, чтобы поддерживать их в здравом уме.

Она в равной степени впечатляет и возмущает меня. Потому что все, что этой женщине удалось сделать, – это заставить этих людей захотеть увидеть ее снова. А это последнее, чего мы оба хотим.

Я достаю свой телефон и набираю быстрое сообщение Джею, прося его позаботиться о камерах безопасности. Я заметил их десятки только у входа в бальный зал, и уверен, что у Марка есть целая команда, активно ведущая наблюдение, чтобы убедиться, что никто не делает того, что делаем мы сейчас.

Марк сразу же получит предупреждение, и нас поймают еще до того, как мы получим шанс повеселиться.

Джей подтверждает, что камеры готовы, и мы с Адди уходим. Ее каблуки звонко цокают по кафельному полу, пока мы пробираемся по лабиринту коридоров и комнат.

Время от времени я открываю двери и заглядываю внутрь, но ничего интересного не нахожу. Это происходит до тех пор, пока мы не оказываемся где-то достаточно далеко, чтобы шум из бального зала больше не проникал сквозь стены.

В конце очередного коридора расположены широкие двойные двери, вишневое дерево которых выделяется на фоне стен цвета шампанского.

Я иду прямо к дверям, и Адди едва поспевает за мной.

– Зейд, нам не стоит здесь шнырять. У нас будут неприятности, – умоляет она, оглядываясь так, будто кто-то идет за ней по пятам. Она говорит это уже в пятый раз с тех пор, как мы покинули бальный зал, но ее глаза сияют от восторга.

Она не обманывает меня, демонстрируя свое волнение. Ей страшно. Она нервничает. И это чувство заставляет ее киску намокать.

Девушка, которая возбуждается от страха. В тот момент, когда я понял, что ее возбуждает ужас, который я внушаю ей, для меня больше не осталось шансов отпустить ее. Она была создана для меня.

– Шшш, малышка, – шепчу я, заглушая ее слабые протесты. Ее рот звучно закрывается, и на этот раз я не пытаюсь сдержать улыбку.

Слишком легко.

Осторожно открываю двери и просовываю голову внутрь, чтобы осмотреться. Моим глазам требуется мгновение, чтобы адаптироваться, но моя улыбка становится шире, когда я хорошенько разглядываю темную комнату.

Я оглядываюсь на Адди, позволяя ей заметить мою хитрую ухмылку. Ее глаза округляются, и на ее остром маленьком язычке зарождается очередной протест.

Затащив ее внутрь, я быстро закрываю за ней дверь и позволяю ей окинуть взглядом комнату, еще раз пресекая ее возражения.

Кинотеатр.

Десять рядов удобных красных кресел вдоль стен, а перед ними – массивный экран, боковые стороны которого загибаются к прилегающим стенам, чтобы охватить периферийное зрение зрителя. Это дает эффект, что ты находишься внутри фильма, а я знаю, какие фильмы нужно смотреть.

Я отмечаю обитые мягкие стены и плотно закрывающиеся двери. Эта комната звуконепроницаема, и у меня почти слабеют колени от того, насколько идеально складывается эта ночь.

– Зейд, что бы ты ни планировал… – ее голос прерывается, когда я подхожу к проектору в глубине комнаты.

Здесь имеется панель, на которой отображаются элементы управления проектором, а также тысячи вариантов фильмов для просмотра. Некоторые из них еще даже не вышли в прокат.

Я выбираю последний фильм ужасов, который выйдет только через пару месяцев. Это значит, что Адди его еще не видела, и впечатления от него будут совершенно новыми.

Надеюсь, он окажется стоящим и произведет тот эффект, который я и ищу.

– Зейд, нам не следует здесь находиться, – говорит она, отступая к двери.

Я усмехаюсь.

– Всегда следуешь правилам, – замечаю я, возясь с кнопками на панели. – Скажи мне, мышонок, ты близка со своим отцом?

Она фыркает.

– Почему ты вообще об этом спрашиваешь?

– Твой отец – адвокат, не так ли? Приверженец правил. Я полагаю, что желание следовать правилам ты почерпнула у него, нет?

Она усмехается:

– Нет. Этого я от него не получила.

Я делаю паузу и оглядываюсь через плечо, одаривая ее лукавой улыбкой.

– Значит, у тебя проблемы с папочкой?

– У меня нет проблем с папочкой, – огрызается она. – То есть, не совсем. Мой отец всегда как бы просто… был рядом. Моя мать была такой властной, что он обычно терялся на заднем плане, – она заканчивает, еще раз шмыгнув, и выглядит все более неловко.

– Ну, если раньше не было, то теперь они у тебя есть, – говорю я, и моя улыбка растет, когда я вижу, как ее щеки окрашивает симпатичный румянец.

Ее глаза округляются, а рот шокированно раскрывается. И мне хочется снова засунуть в нее свой член, чтобы использовать это в наилучших целях. Ее навыки в этой области очень хороши.

И мысль о том, как она совершенствовала эти навыки, на краткий миг превращает меня в убийцу.

– Ты хочешь сказать, что ты мой папочка? – недоверчиво произносит она, отвлекая мое внимание.

– Именно так, детка. А ты – моя хорошая маленькая девочка, – мурлыкаю я, проводя языком по нижней губе и глядя на нее как…

Проклятье. Что за вещи я хочу сотворить с этой женщиной. Вещи, которые покажут ей, насколько безумным я могу быть.

– Вот и нет, – шипит она, но ее протест слишком слаб.

Бросив на время фильм, я подхожу к ней, наслаждаясь тем, как она пятится от меня и натыкается на стену. Если бы у нее была суперспособность, она бы сожгла меня дотла жаром своего взгляда. Хорошо, что она еще не осознает, какой силой она обладает на самом деле.

Я не останавливаюсь, пока мое тело не прижимается к ее, смакуя прикосновение ее сосков, выпирающих сквозь тонкое платье.

Наблюдать за тем, как она стояла передо мной на коленях и сосала мой член так, словно от этого зависела ее жизнь, но при этом она была чертовски зла, – это было самое великолепное зрелище, которое я когда-либо видел.

В тот момент она хотела вернуть свою власть, и я был более чем счастлив продемонстрировать ей, что она никогда ее не теряла. Эта прекрасная женщина держит мою жизнь на своей ладони, просто не видит этого.

Единственный, кто действительно находится в опасности, – это я.

– Нет? – шепчу я.

Я поднимаю ее подбородок вверх, нежно касаясь губами ее губ. Ее резкий вдох заставляет мой член натянуть брюки.

– Если бы ты была моей девочкой, я бы боготворил каждый кусочек твоего тела, пока наши души находятся на этой земле. Мой язык не оставил бы нетронутой ни одну твою часть, – я прикусываю ее нижнюю губу, заставляя ее издать хныканье. – Неиспробованной, – бормочу я, и мой язык выныривает и скользит по шву ее губ.

Моя рука скользит вверх, чтобы обхватить ее изящное горло, и я не могу сдержать глубокий рык. Мои пальцы почти полностью обхватывают ее шею.

Я так легко могу сломать ее. Оставить синяки. Поставить метки своими языком и зубами.

– Если бы ты была моей девочкой, – выдыхаю я, и желание во мне достигает опасной точки. – Твоя маленькая сладкая киска была бы так полна мной, что ты забыла бы, что значит ощущать пустоту. Я оказался бы внутри тебя так глубоко, что тебе пришлось бы вырезать меня оттуда.

Затем я обнажаю зубы, сжимая ее горло, пока ее лицо не розовеет, охваченный мыслью о том, что она может попытаться сделать что-то настолько бесполезное.

– Ты истечешь кровью прежде, чем это произойдет.

– Я бы сделала это, – хрипит она. Я ослабляю хватку, чтобы она могла продолжить. – Я бы взяла нож и срезала бы каждый сантиметр кожи с моего тела. Чтобы от твоих прикосновений ничего не осталось.

Я поднимаю бровь и хмыкаю от удовольствия, одновременно возбуждаясь и злясь на ее дерзость.

Я наклоняюсь, чтобы мои губы коснулись раковины ее уха.

– Маленькая девочка, – заканчиваю я шепотом.

Схватив Адди за руку, я тащу ее к сенсорной панели, чтобы включить фильм, а затем занимаю место в середине первого ряда, заставляя ее сесть ко мне на колени.

Она попыталась сесть на два места дальше от меня, но это вызвало у меня лишь искренний смех. Те пять секунд, которые потребовались, чтобы прижать ее маленькое тело к моему, из ее рта лилась отборная брань.

Вступительные титры гремят объемным звуком, заставляя Адди подпрыгнуть. Я крепко обхватываю ее за талию и прижимаю к себе вплотную. Ее упругая попка приятно прижимается к моему напряженному члену, и как только она чувствует, насколько я тверд, она напрягается.

– Зейд, – задыхаясь, предупреждает она, хотя это не действует ни на одного из нас.

Я молчу, позволяя ей медленно расслабиться, пока начинается фильм. Несмотря на раскованность мышц, она все еще на взводе. Я готов поспорить на что угодно, что сейчас она под кайфом от эндорфинов, вызванных страхом быть пойманной, только что состоявшимся разговором и фильмом.

Начальная сцена уже жутковата, сразу задает тон всему фильму. Адди ерзает в моих руках, ее бедра крепко сжаты.

Проходит двадцать минут, и фильм становится все жутче. Но я не обращаю на него внимания – оно все направлено на Адди.

Ее широко распахнутые глаза прикованы к экрану, дыхание участилось, а сердце колотится в груди. При первом же скримере она вскрикивает, едва не выпрыгивая из собственной кожи.

Под мерцающим светом я наблюдаю, как ее кожа краснеет от желания, а на линии ее волос выступает крошечная бисеринка пота.

– Ты вообще смотришь? – спрашивает она, ее голос на октаву выше шепота.

– Да, – отвечаю я, мой голос становится глубже и хриплым от возбуждения.

Ее дыхание сбивается, и ее глаза медленно встречаются с моими. Эти губы приоткрыты, и она смотрит на меня с безудержным жаром.

Скользя языком по нижней губе, я жду, пока ее взгляд не зацепится за этот жест, а затем сжимаю в кулаке мягкую ткань ее платья и поднимаю его вверх, пока оно не оказывается на ее бедрах.

– Перестань, – хрипит она, но я не слушаю. Она пытается оттолкнуть меня, но эти крошечные ручки не сравнятся с моими.

С коварным умыслом я запускаю обе руки между ее бедер и рывком раздвигаю их.

Ее руки бросаются к моим предплечьям и крепко стискивают их, пытаясь меня остановить. Но она не сопротивляется, даже когда я развожу ее бедра так широко, что каждая нога упирается в стулья рядом с нами.

– Что ты делаешь? – задыхается она, с трепетом глядя на мои ползущие руки. Я поднимаю одну из них, чтобы схватить ее за челюсть и повернуть ее лицо к экрану.

– Смотри фильм, – рычу я.

Существо в кадре снова появляется, отвлекая внимание Адди настолько, что опять пугает ее. Она испуганно кричит, отшатываясь от экрана, и прижимается ко мне сильнее.

Я стону, чувствуя, как ее задница впивается в мой член, почти ослепляя меня от удовольствия и желания.

Кончики моих пальцев скользят по ее кремовому бедру, заставляя ее ерзать от моего прикосновения с беспокойным вожделением. Жуткий мотив из фильма нарастает до крещендо, заставляя ее сердцебиение участиться до опасного уровня, словно ее преследует нечто из ее худших кошмаров.

– Зейд, – задыхаясь, произносит она, отчаянно желая чего-то, чему она не в состоянии дать название.

Я опускаю взгляд, сдерживая стон, когда вижу, что на ней нет трусиков.

– Это может плохо для тебя закончиться, – мечтательно говорю я.

Она напрягается.

– Почему?

– Твои соки будет течь по твоим ногам, когда мы закончим, – хмыкаю я. – Какой скандал.

– Я предпочту мокрые бедра, чем полоски от трусиков на таком платье.

Мои пальцы нежно касаются ее складок, наслаждаясь тем, как на них собирается влага. Я сохраняю легкость прикосновений, лишая ее возможности получить реальное наслаждение.

– Зейд, – вырывается у нее, ее голос становится более решительным и требовательным.

Я улыбаюсь, не желая уступать.

– Ты смотришь фильм, Аделин? – сурово спрашиваю я. – Не заставляй меня повторять.

Она переводит взгляд на экран, и с ее накрашенных губ срывается еще один вздох, когда жуткое существо кроваво расправляется с кем-то.

Ее киска пульсирует, соки вытекают из ее щели и попадают на мои пальцы. Я стону, борясь с желанием погрузить пальцы в глубины ее киски и почувствовать, как она кончает на меня.

Мой язык выныривает наружу и лижет ее шею, пока я вдыхаю аромат жасмина. Я чувствую солоноватый вкус тонкого слоя пота, покрывающего ее кожу.

Она чертовски вкусная. Мой рот наполняется желанием впитать возбуждение, пропитавшее мою руку. Я отказываю себе в этом удовольствии, продолжая держать руку приклеенной к ее маленькой всхлипывающей киске.

Поддавшись ее безмолвной мольбе, я провожу подушечкой среднего пальца по ее клитору, оказывая достаточное давление, чтобы ее голова откинулась назад от блаженства.

На этот раз, когда она шепчет мое имя, оно полно наслаждения.

Крик из фильма пугает ее, и она снова вскидывает голову.

– Кто-нибудь может войти, – хрипит она под моими неумолимыми ласками.

Когда я сжимаю ее чувствительный клитор между пальцев, ее глаза смежаются, и из ее приоткрытых губ вырывается сексуальный стон.

– Это делает твою киску мокрой? – повторяю я, продолжая теребить ее клитор пальцем. – Тебя возбуждает мысль о том, что кто-то может войти сюда в любую секунду и увидеть тебя, раздвинувшей для меня ножки?

Она качает головой, отрицая правду так же сильно, как она отрицает то, насколько сильно она меня хочет.

– Страх быть застуканной с моими пальцами глубоко в твоей киске… – я делаю паузу, чтобы подчеркнуть свою точку зрения, погружая средний палец в нее и извлекая из нее тонкий вскрик. – Это заставляет тебя так сильно хотеть кончить, не так ли?

Я добавляю второй палец и трахаю ее быстрыми твердыми толчками. Ее дыхание учащается, а стоны усиливаются по мере того, как она приближается к оргазму.

Мой взгляд перемещается туда-сюда между тем, что делают с ней мои пальцы, и ее лицом. Ее глаза уже давно опущены на мою руку, она снова игнорирует мои приказы.

Я убираю свои пальцы на середине движения и хватаю ее лицо второй рукой, грубо сжимая ее челюсть. Она хнычет от потери и боли.

Я шлепаю ее по киске одним быстрым, резким движением, наслаждаясь изумленным вскриком боли, вырвавшимся из ее губ.

– Что. Я. Велел?

Ее грудь вздымается, а бедра дергаются, отчаянно желая почувствовать, как мои пальцы снова погружаются в нее.

– Смотреть фильм, – отвечает она, закусывая губу, и ее остекленевшие глаза снова фокусируются на экране.

– Ты послушалась? – рычу я, отказываясь прикасаться к ее истосковавшейся киске.

– Я… Нет. Прости, – тихо говорит она, и между ее бровями образуется морщинка.

Ее извинения не укладываются в голове, поэтому, чтобы развеять эти отрезвляющие мысли, я снова погружаю пальцы в нее.

Она издает протяжный стон, но ее глаза остаются приклеенными к экрану.

– Хорошая девочка, – хвалю я, чувствуя, как она сжимается вокруг моих пальцев. – Если я поймаю тебя на непослушании еще раз, ты не кончишь. Я понятно выражаюсь?

Она кивает, движение выходит прерывистым и напряженным под моими пальцами, сжимающими ее щеки.

Отпустив ее лицо, моя рука перемещается к верхней части ее платья и резко стягивает его. Ткань плотно прижимается к ее сиськам, заставляя их вздыматься. Застонав, я обхватываю ладонью ее полную грудь, крепко сжимаю ее, а затем разминаю пальцами заостренную точку соска.

Я продолжаю свои ласки между ее бедер, поддерживая медленный и вялый темп. Вытягивая из нее удовольствие и выжимая еще больше восхитительных стонов из ее рта. Ее глаза полузакрыты, но они не отрываются от экрана.

Громкие, влажные звуки смешиваются со звуками фильма, когда мои пальцы проникают в нее и выходят наружу. Она такая чертовски мокрая, что оставляет лужицу на моих брюках и сиденье под нами.

Я чередую покусывание и облизывание ее шеи с шепотом одобрительных замечаний ей на ухо. На этот раз я хочу, чтобы ее оргазм нарастал в более медленном, более мучительном темпе. Он будет подкрадываться постепенно, оставаясь таким недосягаемым.

– Эта сладкая маленькая киска так чертовски нуждается в моих пальцах, да? Чувствуешь, как крепко ты меня обхватываешь? Мне приходится с трудом вынимать их, чтобы трахнуть тебя.

От экрана исходит зловещая вибрация, и пульс Адди, кажется, становится еще более неустойчивым.

– Зейд, пожалуйста, – умоляет она, впиваясь ногтями в мои руки. Рукава смягчают жжение, но давление усиливается, и я боюсь, что она вот-вот обломает свои красные накрашенные ногти.

Моя свободная рука обхватывает ее горло и крепко сжимает, пока ее лицо не розовеет, а дыхание не учащается. С ее губ срываются стаккато стонов, когда я увеличиваю темп и настойчиво тереблю ее клитор большим пальцем.

– О, Боже… – она резко втягивает воздух.

– Верно, я твой Бог.

– Зейд! – кричит она за мгновение до того, как ее киска сжимает мои пальцы так сильно, что я едва могу ими шевельнуть.

Ее спина выгибается дугой, а голова откидывается назад, уже не заботясь о моих требованиях и фильме. Из ее горла вырывается всхлип, а я продолжаю наступать, доводя ее до оргазма, пока все ее тело не начинает биться в конвульсиях, и она отчаянно пытается отдернуть мою руку.

– О Боже, о Боже, Зейд, остановись, – причитает она, и ее соки так сильно вытекают из ее сердцевины, что я чувствую, как они текут мимо моей руки.

Наконец, я высвобождаю пальцы и облизываю их, пока она наблюдает за мной с выразительным взглядом. Она удовлетворена, но смущение, стыд и гнев медленно закрадываются обратно.

Теперь, когда она начинает отходить от своего кайфа, реальность вступает в свои права.

Я смеюсь, когда она сползает с моих коленей и возвращает свое платье в прежнее состояние – немного более помятое, чем раньше, но не менее красивое.

Между ног у меня красуется влажное пятно, но, к счастью, мои черные брюки скрывают его, и большая его часть оказалась на сиденье. Я чувствую необходимость оставить тому, кто будет это убирать, стодолларовую купюру.

– Не могу поверить, что мы это сделали, – бормочет она себе под нос, похоже, для себя, пока ее руки перебирают волосы, проверяя, все ли на месте.

– Ты прекрасно выглядишь, – говорю я, прерывая ее затягивающееся бормотание и заставляя ее замолчать. Она незаметно бросает на меня взгляд через плечо, но не показывает виду, что услышала меня.

– Значит, ты не только боишься меня лишь при свете дня, но и любишь меня только тогда, когда я заставляю тебя кончать.

Это привлекает ее внимание. Она разворачивается, в ее глазах полыхает огонь, и она выплевывает:

– Я не люблю тебя.

– Пока нет, – отвечаю я, сопровождая это ухмылкой. Ее глаза превращаются в тонкие щелки. – Ну же, маленькая мышка. Ты уже потеряла достаточно времени, чтобы получить обожание своей киски, теперь пойдем получим ответы.

Я проскальзываю мимо нее и иду первым к дверям. Тем не менее, я все еще слышу, как она бормочет «засранец» себе под нос, и это не приносит мне ничего, кроме радости от того, что я так глубоко забрался в нее.

Глава 26

Манипулятор

Я вся пылаю и мои бедра блестят от возбуждения, когда я бросаюсь за Зейдом.

Он не удосуживается выключить фильм. Мы просто выскальзываем из помещения и быстренько возвращаемся в бальный зал.

Похоже, никто не заметил нашего отсутствия. Но я уверена, что это было заметно, ведь так? К нынешнему моменту Зейд обработал всех здесь, и, как бы мне ни хотелось это признавать, об этом человеке так просто не забыть.

Если не сказать больше.

Всего через пару минут к нам подходит человек в черной форме и белом жилете, указывающими на его положение.

– Мистер Фортрайт, мисс Рейли, пожалуйста, следуйте за мной, – инструктирует дворецкий Марион.

Вот так я абсолютно трезвею, а затянувшийся оргазм окончательно исчезает.

Марион ведет нас сквозь череду коридоров, попутно обращая наше внимание на некоторые картины и исторические артефакты, которые Марку удалось заполучить.

Я киваю и оценивающе хмыкаю, но мои мысли кружатся вокруг Джиджи и потенциальной информации, которую я могу получить сегодня вечером. Возможно, Марк решит бросить мне хлебные крошки и заставить меня вернуться за новой порцией, но это уже ни к чему.

Он не заставит меня снова вернуться в этот дом. Я не до конца уверена, стоило ли вообще сюда приходить.

По крайней мере, мне удалось посмотреть еще не вышедший фильм, хоть я и не узнала, чем все закончится.

Да и вообще, я мало его запомнила. Мой взгляд был незрячим, и все, на чем я могла сосредоточиться, было…

Прекрати, Адди.

Мой желудок сводит от воспоминаний, и, чтобы вернуть мое внимание в настоящее, мне требуется лишь войти в кабинет Марка.

– Два моих любимых собеседника, – громко приветствует Марк; между его пальцами зажженная сигара, а в другой руке болтается хрустальный бокал с янтарной жидкостью.

Он выглядит навеселе. Его румяное лицо раскраснелось, а глаза начали немного стекленеть.

– Пожалуйста, располагайтесь, – говорит он, указывая на роскошный кожаный диван рядом со своим столом.

Мы с Зейдом присаживаемся, и мужчины сразу же заводят разговор о вечеринке. Я вставляю свои пять копеек, когда это необходимо, и говорю о том, как красивы люстры и какие восхитительные экспонаты украшают его дом.

Он радуется комплименту, и по его лицу расплывается улыбка.

– Все благодаря моей жене, разумеется. Ей нравится тратить мои деньги, и если украшение этого дома доставляет ей удовольствие, то я могу с этим смириться, – шутит он. Его тон весел, но слова звучат снисходительно и подразумевают под собой претензию. – Уверен, ты в курсе, как сильно дамы любят наши денежки, а, Зак?

Вот она – вишенка на торте его женоненавистничества. Держу пари, что на вкус он напоминает содранную кожу и кровоточащее сердце.

Зейд улыбается, почти первобытно и опасно.

– Это небольшая цена за то, что взамен они каждый день дают нам кое-что бесценное. И если ты спрашиваешь меня, я бы сказал, что недостоин этого, но поскольку я эгоистичный ублюдок, то я все равно приму этот дар, – загадочно отвечает он.

Не знаю, откуда я это знаю, но я точно понимаю, о чем он говорит.

О любви.

Любовь бесценна. Как доказали гнусные сделки Марка, девушку можно купить, множество их, независимо от того, принуждают их или все происходит по согласию. И несмотря на все способы, которыми Зейд ставил меня на колени перед ним, единственное, чего он когда-либо действительно от меня хотел, – это взаимности. Потому что это единственное, что он не может взять или забрать силой.

Он может заставить мое тело подчиниться ему, но он не может заставить мое сердце биться ради него.

И по иронии судьбы, похоже, именно этого он и хочет от меня больше всего.

Марк понимает это так, как поняло бы большинство мужчин. Он смеется и подмигивает мне, как будто точно знает, насколько бесценной может оказаться моя киска. Но если бы мне пришлось предполагать, к какому типу мужчин относится Марк, уверена, он бы в мгновение ока предложил за меня цену.

– Я прекрасно понимаю, о чем ты, – хихикает он.

Да неужто, говнюк?

Я пожимаю плечами.

– Думаю, ты счастливчик, Марк. Один взгляд на Клэр, и сразу становится понятно, что она сильная и способная женщина. А такие – самые опасные, – я подмигиваю, но прекрасно понимаю, что останусь неуслышанной. Марку слишком комфортно в патриархате, чтобы задуматься о том, что однажды ночью Клэр может воткнуть нож ему в шею, пока он спит.

Марк посмеивается, но понимает намек и закрывает рот. По крайней мере, он не настолько глуп, чтобы не почувствовать смену настроения.

Зейд выглядит спокойным и собранным, но я чувствую, что зверь в его душе мечется туда-сюда, ожидая, когда его выпустят на свободу. Вижу это по едва заметно сжатому кулаку и по тому, как его улыбка становится угрожающей и дикой. Я чувствую исходящую от него энергию, несмотря на спокойствие, которое он излучает.

Почему желание Зейда убить человека за какой-то мерзкий комментарий, который произнесло бы большинство мужчин на его месте, заставляет меня захотеть повторить то, что он вырвал у меня на моей подъездной дорожке? На этот раз я буду гораздо более… заинтересованой.

Ненавижу его.

– Итак, Аделин, о твоей прабабушке. Джиджи была красивой женщиной. Несмотря на то, что я был маленьким мальчиком, я отчетливо это помню, – продолжает он.

Восхождение на гору потребовало бы меньше усилий, чем те, которые я прилагаю, чтобы не закатить глаза на его реплику.

Это и должно было быть тем, за что ухватился Марк? Джиджи была красивой, но кого, черт подери, волнуют личностные характеристики, а?

Я откашливаюсь и натягиваю улыбку.

– Да, была.

Марк откидывает голову назад, словно погружаясь в воспоминания.

– Да, я помню ее запоминающиеся накрашенные губы. Не думаю, что когда-либо вообще видел ее без этой помады.

– А ты помнишь что-нибудь о ее убийстве? – спрашиваю я, пытаясь не терять надежду.

– Я помню, как Джон был совершенно раздавлен, когда обнаружил ее. Он был почти в истерике, и моему отцу потребовалось несколько часов, чтобы успокоить его, чтобы тот рассказал ему, что произошло.

– Ты сказал, что твой отец думал, что это был Джон, но как думаешь, мог ли это быть кто-то другой? – с нажимом спрашиваю я.

Я уже знаю то, что мой прадед был вне себя. В полицейском отчете есть комментарий, что они грозились ввести ему успокоительное.

Что я действительно хочу узнать, так это то, что об этом деле знал его отец. Может быть, он знал что-то, что не попало ни в один из документов.

Он пожимает плечами.

– Из того, что я помню, он полагал, что она тайком от Джона виделась с каким-то мужчиной. Но отец не смог выяснить, кто это был, так что они это не расследовали. Но мой отец был почти уверен, что именно это и стало причиной срыва Джона и убийства Джиджи.

Я кривлю губы, бросаю взгляд на Зейда и вижу, что он тоже смотрит на меня с непроницаемым выражением лица.

Он листал ее дневники и знает, что у нее был преследователь. Но не похоже, чтобы Марк или его отец были в курсе, что меня нисколько не удивляет. Дневники Джиджи ведь лежали в сейфе за фотографией. У полиции не было причин думать, что она прячет что-нибудь подобное.

Я размышляю, стоит ли мне рассказывать о том, что известно мне. Может быть, у Марка есть какие-то права, чтобы заглянуть в дневники и посмотреть, что он сможет обнаружить. Но как только эта мысль приходит мне в голову, я тут же отбрасываю ее.

Марк не слишком приятный тип. И он бы только дразнил меня этими книгами, чтобы дурить дальше. Я уверена, что никогда больше не увижу дневники, если отдам их ему.

Кроме того, я уверена, что у Дайи гораздо больше возможностей раздобыть информацию, чем у Марка. Отец Марка наверняка мертв, раз он говорит о нем в прошедшем времени, и я уверена, что те офицеры, которые занимались этим делом, тоже уже умерли или близки к этому.

Джиджи умерла в сороковых, так что этому делу уже семьдесят пять лет.

– Почему Фрэнк тогда поверил, что это был Джон, а не кто-то другой?

Марк откидывается в кресле, его остекленевшие глаза смотрят вдаль.

– Сера была старше меня на шесть лет. Она была подростком, а я – все еще десятилетним ребенком, который хотел играть. Сера, несомненно, была ангелом и относилась ко мне с пониманием. Так что в последние месяцы перед смертью Джиджи я часто просился в поместье Парсонс, чтобы повидаться с ней. И каждый раз мой отец говорил «нет». Он говорил, что у Джона проблемы с алкоголем, и там больше небезопасно для детей. Я хныкал и плакал, потому что просто хотел повидать свою подругу. А потом Джиджи убили, и я так ничего и не смог понять.

Конечно, когда отец сказал мне, что Джиджи больше нет, я понял, что она умерла, но я не знал как. В последний раз я попросился в поместье через несколько дней после этого события. А отец посмотрел мне в глаза и сказал: «Ты что, хочешь умереть следующим?» – он безрадостно смеется. – Никогда этого не забуду. У меня кровь застыла в жилах, когда он это сказал. Я больше никогда не спрашивал его и со временем отпустил Серу.

Я хмурюсь, по моему позвоночнику пробегают мурашки. Бабушка мало говорила о Джоне. Она лишь упоминала, что он был прекрасным отцом до самой смерти Джиджи. У него и в самом деле были проблемы с алкоголем, но я думаю, что поначалу он скрывал от бабушки свои вспышки гнева. А когда Джиджи умерла, то весь ад, скорее всего, вырвался наружу. Бабушка никогда не рассказывала мне, как умерла Джиджи, поэтому я просто предполагала, что та умерла от разрыва сердца.

Но я никогда бы и не подумала, что это могло произойти по гораздо более мрачной причине. Впервые я столкнулась с реальной возможностью того, что убийцей Джиджи мог оказаться мой прадед.

Откашлявшись, я выбираю другую тему. В своем дневнике Джиджи рассказывала о том, что в ее дом приходили люди из-за пристрастия Джона к азартным играм, а бабушка вскользь упоминала, что ее отец любил играть.

– Моя бабушка говорила, что Джон имел склонность к азартным играм. Может быть, он задолжал кому-то деньги, и когда не смог расплатиться, они пришли за Джиджи?

Марк задумчиво кивает головой.

– Это не секрет, что у Джона было пристрастие к азартным играм. Они чуть не потеряли поместье Парсонс из-за этого. Единственная причина, по которой это не произошло, – Джиджи нашла способ раздобыть деньги, чтобы выплатить ипотеку и налог на недвижимость, – объясняет он.

Я поджимаю губы. Согласно дневнику, их просроченные счета оплатил Роналдо, но Джиджи оправдалась тем, что одолжила деньги у одной из своих подруг. Джон хотел выяснить, у кого, но она отказалась говорить, и это спровоцировало ссору, учитывая, что Джон был типичным мужчиной того времени – с гордостью и эго.

Но из того, что я почерпнула из записей, быть уверенной в том, что Роналдо когда-либо покрывал долги Джона, я не могу. Он говорил, что позаботится об этом, но когда такие слова произносит правая рука мафиози, это может означать множество вещей.

Может быть, он убил тех людей и тем самым нажил Джиджи врагов.

Господи, если это так, то история действительно повторяется.

– Так как он расплатился с людьми, которым был должен?

Марк допивает свою выпивку, и наливает еще.

– Знаешь, теперь я припоминаю, что подслушал один разговор. Мой отец говорил ему, что ему нужно завязывать с азартными играми, а Джон не слушал. Он сказал, что один из тех, кому он задолжал, – это Анджело Сальваторе, который в те времена был довольно известным криминальным авторитетом. Но оказалось, что правая рука Анджело, Роналдо, убедил Анджело нанять Джона в уплату долгов.

Мне требуется огромное усилие, чтобы не распахнуть глаза. Джон работал на босса Роналдо? Джиджи никак не могла знать об этом. Думаю, она бы упомянула, если бы знала.

– Зачем ему было нанимать его? Почему бы просто не убить его?

– Он почти убил, – парирует Марк. Он открывает ящик своего стола и достает сигару. Прикурив, Марк откидывается в кресле, и кожа скрипит под его весом. Когда он делает затяжку, воздух наполняет древесный аромат. – Никогда не забуду, как мой отец бросился на него, когда узнал. Он обзывал его и говорил, что тот мог погибнуть. Джон сказал, что Анджело уже приставил пистолет к его голове, готовясь нажать на курок, и тут вмешался Роналдо. Он сказал, что этот тип попросил Анджело рассмотреть возможность нанять Джона, чтобы расплатиться с долгами, работая на него, – Марк глубоко затягивается, затем несколько раз кашляет, и из его рта вырывается дым. – Похоже, это сработало.

Значит, Роналдо спас Джону жизнь. Мне не нужно было быть там, чтобы догадаться, что он сделал это только ради Джиджи. Но он не мог рассказать Анджело об истинных причинах выкупа жизни Джона, а значит, Джон должен был быть хоть как-то полезен – иначе это был бы слишком рискованный шаг, и, возможно, его бы убили, если бы Джон не оказался столь-нибудь ценным.

– Знаешь, какую работу он выполнял для Анджело?

Марк поднимает брови, и его губы кривятся в слабой улыбке. Похоже, он находит мой вопрос забавным.

– Джон был бухгалтером. Очень хорошо разбирался в цифрах. Почти уверен, что он помогал Анджело отмывать его деньги, но это так и не удалось доказать.

Я моргаю.

– Если он был так хорош в цифрах и деньгах, почему он так плохо играл в азартные игры? Он же мог просто считать карты или что-то в этом роде.

Марк разражается смехом, его пухлый живот трясется.

– А ты забавная девушка, Адди. Ты права, думаю, если бы Джон был в здравом уме, когда играл, он мог бы выигрывать по-крупному. Но он не мог перестать пить. Анджело сказал Джону, что ему плевать, чем он занимается в свободное время, но если он придет на работу пьяным и профукает его деньги, то он покойник.

Я хмурю брови. Не могу поверить, что Анджело избрал бы своей мишенью Джиджи, если бы Джон все испортил, но это не значит, что он не сделал еще чего-нибудь, чтобы разозлить босса мафии.

Джиджи могла умереть из-за Джона по множеству причин.

– Разве Фрэнк не рассказал об этом детективам, поскольку считал Джона виновным? Они не копали в этом направлении?

Он сухо посмеивается.

– Попытаться повесить преступление на босса мафии? Это не так-то просто, малышка. У них было куплено все. И дело закрыли из-за недостатка улик. Если хочешь знать мое мнение, я думаю, что Джон почуял вкус опасности, и, то ли потому, что у Джиджи был роман на стороне, то ли потому, что она хотела бросить Джона, он сорвался и убил ее.

Господи Иисусе.

Это вариант звучит… правдоподобно. Очень правдоподобно.

– У меня остался последний вопрос, – говорю я, теребя свое платье. Я мну его, но мне все равно. – Что заставило Фрэнка ополчиться на Джона? Они были лучшими друзьями. Почему бы не встать на сторону Джона, а не пытаться свалить всю вину на него?

Он затягивается сигарой.

– Думаю, он увидел Джона таким, какой тот был, и решил попытаться восстановить справедливость в отношении Джиджи, даже если это означало потерять своего лучшего друга. С его пьянством, вспыльчивостью, а затем и принадлежностью к мафии, я полагаю, можно с уверенностью сказать, что он становился жестоким человеком. Это объясняет, почему мой отец был так чертовски зол, когда была доказана невиновность Джона.

Я хмурюсь и не могу не посочувствовать отцу Марка. Он попал в довольно токсичный водоворот измен, лжи и преступлений между Джиджи и Джоном. Представляю, как бы это подействовало на любого.

– В любом случае, думаю, на сегодня достаточно. Через несколько недель мы проводим ежегодную благотворительную вечеринку. Я надеюсь увидеться с вами там и поговорить об этом подробнее, – говорит Марк, его глаза сверкают.

– Я загляну в свое расписание, – вклинивается Зейд, избавляя меня от необходимости брать на себя какие-либо обязательства. В большинстве случаев я бы расценила это как намек на то, что он босс, но сейчас я просто благодарна ему за это.

– Конечно, – соглашается Марк, его улыбка чуть более натянута, чем раньше.

Марк еще час рассказывает о своих скучных рабочих делах, попивая алкоголь, попыхивая дорогой сигарой и все больше пьянея.

Я почти не слушаю, погрузившись в размышления о том, что только что узнала. И, возможно, даже немного убита горем из-за того, что Джиджи могла быть убита собственным мужем. Тем, кого она любила и кому доверяла, несмотря на свою измену.

Даже прожив в браке с человеком более десяти лет, можно так и не узнать его до конца и не догадываться, на что тот способен.

Я бросаю взгляд на Зейда. Я уже понимаю, на что он способен, и это чертовски пугает.

Зейд сам чертовски страшен.

Если я когда-нибудь влюблюсь в него, невозможно не учитывать то, что он тоже может отвернуться от меня.

В четвертый раз посреди разговора у Марка звонит телефон. Каждый раз, когда он видит, кто звонит, его лицо мрачнеет.

– Все в порядке? – спрашивает Зейд, заметив эту странность.

Марк поднимает взгляд на Зейда, натянуто улыбается и пытается убрать телефон в карман.

Пьяный, он роняет его, и смотреть, как он его поднимает, почти больно. Я отсюда слышу, как скрипят его кости.

Когда алкоголь берет верх над его телом, все, что я замечаю, это то, что он еще больше старит его. Коричневые пятна на его лысеющей голове и потемневших руках, мешки под глазами, образующие еще несколько дополнительных морщин.

Он – уродливый человек. И внутри, и снаружи. Удивительно, как его порочность достигла такого уровня, когда у него есть все, чего большинство людей может только желать в жизни: деньги, власть, влияние и красивая жена, которая могла бы любить его, если бы он не был таким злым.

– Да, несколько моих коллег сходят с ума из-за какой-то дурацкой утечки видео, – бурчит Марк, наконец-то убирая телефон в карман.

Зейд рядом со мной напрягается, хотя его лицо и остается непроницаемым.

– Утечки видео?

Марк машет рукой, пытаясь замять то, о чем он проболтался. Смотрю на Зейда, отмечая едва заметное подрагивание его челюсти.

– Да, но я продолжаю убеждать их, что не стоит беспокоиться. Наше Сообщество позаботится об этом, и никто ничего не поймет.

Я открываю рот, собираясь полюбопытствовать, но быстрый предупреждающий взгляд Зейда заставляет меня захлопнуть рот.

Должно быть, он говорит о видеозаписях ритуалов.

– Я уверен, что все необходимые шаги, чтобы убедиться, что ситуация улажена, наряду с выяснением того, кто его слил, будут предприняты, – непринужденно заверяет Зейд, покручивая свой бокал, словно на его дне специи.

– Да они вообще! – взрывается Марк, раздраженно хлопая ладонью по своему вычурно украшенному столу. – С видео все в порядке, проблема в том, чтобы найти того, кто его слил. Опросы и слежка за каждым лишним движением ведутся уже несколько месяцев!

Я не ожидала, что лицо Марка может стать еще краснее, но теперь он становится похож на Кул-Эйда[12].

– Ну, что бы там ни было, уверен, что скоро все утрясется.

Зейд тщательно подбирает слова и намеренно избегает попыток выудить лишнюю информацию. Я не знаю, достаточно ли того, что уже сказал Марк, или Зейд настроен на долгий вечер.

– Да, конечно, – бормочет Марк. – Полагаю, самое положительное в этом то, что с нами ничего не случится. Угадай, что произойдет, если один из нас пропадет, и Сообщество заподозрит нечестную игру? Они свернут все и переедут в течение нескольких часов, – он бормочет себе под нос. – И мы все будем знать, кого в этом винить.

Я не слышу остального, но на секунду мне кажется, что он произносит «Зед».

Проходит напряженная минута, и похоже, что Зейду требуется собраться с мыслями. Марк слишком пьян, чтобы обращать внимание на слова, вытекающие из его рта.

Я не знаю, что это за хреново Сообщество, но они явно не могут положиться на нетрезвого Марка и его большой рот. Из него льется всякое дерьмо, и хотя я не могу понять большую его часть, Зейд явно понимает, о чем он.

– Хорошо, не хотелось бы, чтобы с моим новым другом что-нибудь случилось, – мягко поддразнивает Зейд, его лицо становится расслабленным, пока он лжет Марку.

Марк верит ему, смеется вместе с Зейдом и проводит следующие десять минут, рассказывая моей тени, как он благодарен за то, что они встретились.

Я едва не фыркаю от иронии происходящего. Зейд – одновременно и судья, и палач Марка, а он слишком глуп, чтобы понять это.

Зейд потягивает янтарную жидкость из своего стакана на протяжении всей этой многословной тирады, но к тому времени, когда мы поднимаемся, чтобы уйти, оказывается, что он не выпил и капли.

– Большое спасибо за приглашение, – любезно говорю я.

Марк берет мою ладонь в обе свои руки, и в мою плоть, забираясь глубоко, как паразит, проникает леденящее чувство. Его руки вспотели, но я ощущаю только холод.

Этот человек… – зло. Это похоже на прикосновение трупа.

Я отстраняюсь от его руки, сопротивляясь желанию вытереть ее о платье.

Не хотелось бы портить такую красивую одежду.

И в тот момент, когда я уже выхожу, Марк окликает меня:

– Увидимся, Аделин.

Дверь закрывается, и Зейд рычит себе под нос:

– Ты сдохнешь раньше, чем это случится.

Никогда не думала, что буду оправдывать убийство, но в случае с Марком… возможно, в этот раз я смогу закрыть глаза.

Проходит еще неделя, а Зейд продолжает появляться в моем доме. В моих снах. В моих гребаных кошмарах. И в момент, когда рука Зейда крепко обхватывает мое горло, сжимая его до тех пор, пока в моих глазах не начинает темнеть, это все меньше походит на кошмар и больше – на ад.

Уже в десятый раз я замираю и не могу заставить свои конечности пошевелиться. Внутри меня пылает жар, а его взгляд – неослабевающее удовольствие, которое он получает от того, что высасывает из меня жизнь, – лишь разжигает единственное пламя, разгорающееся в моей душе.

Он отпускает меня, щелкает языком и смотрит в сторону. Будто он точно знает, насколько вывернуты мои внутренности.

На хрен его.

Я сильно потею и все больше раздражаюсь. Он продолжает называть меня маленькой мышкой, но мыши не похожи на утонувших канализационных крыс, насколько я знаю.

– Ты в десять раз больше меня, и ты ожидаешь, что я вырвусь из удушающего захвата? – огрызаюсь я скорее от смущения за свой продолжающийся провал.

– Именно это я и сказал, – терпеливо отвечает Зейд, на его губах появляется крошечная ухмылка. Я сейчас его ударю.

– Я уже пробовала несколько раз, – замечаю я. – И ничего не вышло.

– Потому что ты не слушаешь. Ты едва двигаешься.

Я усмехаюсь и парирую:

– Я делаю это изо всех сил.

Он поднимает бровь, не впечатленный.

– Каждый раз, когда я тебя душу, ты только пугаешься и пытаешься ударить меня коленом в пах. Ты не делаешь тех движений, которым я тебя учил.

К моим щекам приливает кровь, и я понимаю, что выгляжу как ярко-красная вишня.

– Неправда, – отвечаю я.

Он лишь ухмыляется и крепко сжимает мое горло, прижимая меня спиной к стене позади. Мои глаза округляются, и, если бы у меня была хоть капля рассудка, я бы повторила те движения, которые он показывал мне в течение последнего часа.

Но я могу только пялиться в ответ.

– Вырвись из захвата, Адди, – тихо говорит он, и его глубокий голос посылает восхитительные мурашки по моему позвоночнику.

Я хочу закашляться, но потом вспоминаю, что горло сдавливает большая рука Зейда.

Ты можешь сделать это, Адди. Тебе жарко только потому, что ты забыла открыть окно.

Подняв руку, я заношу ее над его вытянутой рукой и со всей силы дергаю вниз. Его рука остается напряженной, а тело поворачивается вместе с моим, противодействуя моему бегству.

– Ты не должен так делать! – кричу я, мой кулак отскакивает от его стальных мышц, когда я наношу удар по его груди.

Он отпускает меня.

– Думаешь, нападающий будет делать то, что хочешь ты? Если ты будешь пытаться сбежать, они будут делать все возможное, чтобы у тебя ничего не получилось.

Я хмыкаю, тяжело дыша, готовая снова двинуть ему коленом по яйцам, или, по крайней мере, попытаться это сделать. Может быть, я просто буду лягаться ногами. И если хотя бы палец моей ноги заденет волосок на них, я буду чувствовать себя уже гораздо более состоявшейся, чем сейчас.

– Ты слишком медленная. Я вижу, куда ты будешь бить, за километр. Тебе нужно быть быстрее, застать меня врасплох стремительностью и силой твоей атаки.

Он повторяет со мной движения еще несколько раз, держа руки разжатыми, пока он ведет мои руки.

Мы занимались этим всю неделю. Теперь, когда Марк положил на меня глаз, Зейд параноит, что я пропаду среди ночи.

Я видела, как он с тревогой щурил глаза, пока объяснял возможную угрозу, нависшую надо мной. Угрозу куда более серьезную, чем Макс и его дружки.

Люди Зейда постоянно крутятся возле моего дома, и у меня такое чувство, что они там с того момента, как я вышла из дома Марка. Я не замечала их несколько дней, и моя неосведомленность заставила меня задуматься.

Разочарование от моего положения нарастает, поскольку мне снова не удается вырваться из удушающего захвата Зейда. Мне не нужно было бы знать ничего из этого дерьма, если бы Зейд просто оставил меня в покое. Дал бы мне жить в мире и блаженном неведении об ужасах окружающего меня мира.

Я была счастлива. Мне бывало скучно, я была счастлива.

А теперь мой собственный преследователь учит меня приемам самообороны. Не против себя, а против своих врагов. От меня не ускользает ирония судьбы, в отличие от моего успеха в том, что я еще не задохнулась.

– Это все твоя вина, знаешь ли, – шиплю я, пот капает мне на глаза. Но это жжение ничтожно по сравнению с огнем, бушующим в моей груди.

Зейд замирает, и внимательно изучает меня.

– Разве? – спрашивает он.

– Ты притворяешься, что я тебе небезразлична, или в чем ты там убедил себя, что ты испытываешь ко мне, но я в опасности из-за тебя. Ты ведь это знаешь, верно? Макс никогда бы не пришел…

Он делает шаг ко мне, и мой рот непроизвольно закрывается. Его присутствие настолько сильно, что я поневоле склоняюсь перед ним. Хочу я того или нет.

– Не притворяйся, что для тебя бы все закончилось на сексе с Арчи. Этот человек втянул бы тебя в жизнь, полную боли и страданий, а Макс и все остальные безучастно наблюдали бы за тем, как Арчи уничтожает тебя изнутри. Я спас тебя от такой жизни.

У меня вырывается рычание.

– Но он не стал бы таскаться за мной, если бы ты не убил Арча.

– Ты права, и это была моя ошибка – не убрать Макса, когда я разделался с остальными членами семьи Арчи. Но я не собираюсь извиняться за то, что сделал. Если бы я оставил тебя и Арчи наедине, ты бы пострадала и получила бы травму, и я бы все равно убил его. Не за то, что он трогал принадлежащее мне, а потому, что он бы обидел тебя. Судьба Арчи была предрешена в тот момент, когда он проводил тебя по той лестнице.

– Это ты меня травмировал.

Он наклоняется и цедит сквозь зубы:

– Пистолет в твоей киске, конечно, заставил тебя понервничать, маленькая мышка, но только потому, что я заставил тебя кончить, а не пустил тебе кровь.

Я рычу, отказываясь признавать это.

– А Марк? Я бы никогда не попала в его поле зрения.

– Неверно, – отрезает он. – Марк появился в «Бейли» не из-за меня, Аделин. И он сел туда, откуда ему открывался прекрасный вид на тебя, тоже не из-за меня. Я не привлекал к тебе никакого внимания и делал все возможное, чтобы его отвлечь, но я не могу контролировать блуждающий взгляд мужчины. Даже если ты на десять лет старше его привычных вкусов.

Я игнорирую это, от его намека глубоко внутри меня скручивается отвращение.

– Ты знал, что я была в «Бейли», – наугад говорю я. – И ты знал, что он туда идет. Так почему ты не отправил его в другое место?

Его спина выпрямляется.

– Думаешь, я владею магией и могу повлиять на человека во всем, чтобы он ни делал, одним словом? Вынужден тебе сообщить, что, к сожалению, это не так.

Поджимаю губы от снисходительности в его тоне.

– Я попытался, но Марк упорно хотел пойти именно в «Бейли», а попытки заставить его отправиться в другое место вызвали бы только подозрения, – он делает еще один шаг ко мне, прижимая меня к стене моей спальни. – А это – последнее, что мне нужно, когда доверие Марка ко мне означает спасение жизни. Потому что знаешь, что я могу сделать, маленькая мышка? Я могу защитить тебя. И я могу научить тебя защищать себя. Но те дети и девочки, которых держат в плену, – у них сейчас нет такой привилегии.

Мои глаза опускаются к пальцам ног, и все, что я чувствую, – это стыд. Он поднимает мой подбородок пальцем, я теряюсь в мыслях и не могу сопротивляться.

– Тебе позволено злиться и расстраиваться из-за ситуации, в которой ты оказалась. Ты даже можешь злиться на то, что я преследую тебя. Жизнь часто лишает тебя власти, но что ты можешь контролировать – так это направить вину в нужное русло. Не перекладывай на меня дурные помыслы Макса и Марка, ведь я делаю все возможное, чтобы оградить тебя от них. То, что мы делаем всю неделю, – направлено на твою защиту. Так что ты можешь либо перенаправить все силы, которые ты тратишь, чтобы вести себя как ребенок, и пустить их на что-то полезное, либо продолжать оставаться бессильной в ситуациях, в которые тебя бросает жизнь. Выбирай, детка, потому что я не собираюсь продолжать принимать эти решения за тебя.

Я и забыла, каково это – когда тебя действительно ругают, как ребенка. Моя мать часто так делает, но, учитывая, что это единственное, что я когда-либо видела от нее, это скорее похоже не столько на брань, сколько на обычный разговор с ней.

А сейчас? Я чувствую себя маленькой и нескладной, как лист бумаги, зажатый в кулаке Зейда. Моя гордость бьется об это чувство, и я не хочу ничего, кроме как бросить ему что-то умное в ответ и отстоять свое достоинство.

Но я только докажу, что он прав. Он будет смотреть на меня с превосходством, а я буду только еще больше сжиматься под ним.

– Ладно, – сдаюсь я. – Хорошо. Тогда я просто буду злиться на тебя за то, что ты мерзавец, – я делаю паузу, ненавидя эти слова, но зная, что их нужно сказать. – Мне жаль, что я ошибочно возложила на тебя вину, но мне не жаль, что я надеру твою задницу.

Он сдерживает улыбку, не в силах скрыть эмоции в своих инь и ян глазах. Гордость. Забаву. И что-то более глубокое и гораздо более страшное, чем рука Зейда, обхватившая мое горло.

Я не даю себе времени на панику, не отдаюсь жару, который он пробуждает, а просто позволяю своему телу все сделать. Я делаю рывок влево и обрушиваю локоть на его вытянутую руку, прежде чем он успевает моргнуть.

Его хватка ослабевает. И я пользуюсь этим моментом, превращая все свое разочарование в силу в моих конечностях. Возможно, я не могу ненавидеть его за то, что Макс винит меня в смерти Арча, или за блуждающий взгляд Марка, но я могу использовать это против него по-другому. Так, чтобы это сыграло значение.

Я сжимаю кулак и с размаху бью его в лицо, а затем врезаюсь локтем прямо в его нос.

Его голова отдергивается назад как раз вовремя, мой локоть бьет точно, но едва ли достаточно, чтобы разбить ему лицо.

Он отпускает меня, и я чувствую, что наконец-то могу дышать. Не потому, что он сжимал так сильно, что мне не хватало воздуха, а потому, что я наконец-то преуспела.

Он усмехается, глубоко и низко, и отходит от меня. Этот ублюдок выглядит ни капли не взволнованным, но я решаю не зацикливаться на этом. Если я сосредоточусь на том, что мне не удалось, то только лишу себя силы.

– Ну вот. Это было действительно хорошо, детка.

– Не называй меня так, – бормочу я, но на самом деле я чувствую, как в глубине моей грудной клетки разгорается гордость.

– Или что? – бросает он вызов.

Я вздыхаю, у меня сейчас нет сил на спор с Зейдом. Мне нужен горячий душ, а потом долгое отмокание в ванне. Я отказываюсь купаться, не смыв с себя грязь и пот. Мне не нравится плескаться в грязной воде.

Он занимается со мной еще час, заставляя меня повторять движения снова и снова, пока я не задыхаюсь, а у него под глазом не появляется синяк.

Почему-то от этого он выглядит еще сексуальнее, и мне хочется в десятый раз ударить его за это по лицу.

– На сегодня хватит, – объявляет он, улыбаясь, несмотря на то, что я снова двинула его локтем.

– Хорошо, потому что мне нужно принять душ, а тебе – уходить, потому что ты точно не подойдешь к этой ванной ближе, чем на два метра, – ворчу я, упирая руки в бедра.

На его губах появляется ухмылка, медленная и непристойная, до тех пор, пока мои щеки снова не начинают пылать.

Ублюдочный тип.

– Кто сказал, что мне вообще нужно находиться в этом доме, чтобы видеть, как ты принимаешь ванну?

Мои глаза сужаются в тонкие щелки.

– В ванной нет камер.

Он хихикает с тем же порочным подтекстом. Он снова хватает мою шею, но мое тело отказывается вновь повторять заученное движение. Его намерения таят опасность, но не моей жизни.

Скорее, моей вагине.

Предательская, бесполезная дрянь.

– Это то, что известно тебе, – дразнит он низким, хриплым шепотом, прежде чем мягко поцеловать меня в губы, и тем самым эффективно заставить меня замолчать. Сам поцелуй непродолжительный, но сладкий. Его рука напрягается, и моя киска пульсирует в такт. – Только не забудь выкрикнуть мое имя, когда будешь прижимать душевую лейку к своей киске. Ты можешь кончать, зная, что я тоже буду кричать твое.

Он выпускает меня, сует мне в руку розу и выходит из спальни, бросив на меня последний горячий взгляд, прежде чем захлопнуть за собой дверь.

Я смотрю вниз на розу, вертя ее в руке, пока мир вокруг меня расплывается. Я даже не в состоянии сообразить, где он прятал ее все это время. Мое сердце прочно обосновалось в горле, пока я перевариваю его слова. Прямо сейчас они продираются сквозь животное возбуждение, сковавшее мое тело, и пытаются пробиться к моему мозгу.

Он просто прикалывался надо мной? Или я действительно буду разбирать всю свою ванную, вместо заслуженного купания? Потому что планы на душевую лейку у меня в самом деле были, а когда я кончаю, имя Зейда имеет тенденцию срываться с моего языка.

Не хочу, чтобы он стал свидетелем этого действа.

Я покачиваюсь на ногах, раздумывая, не догнать ли мне его, чтобы снова надрать ему задницу.

Но у меня ломит кости, в места, к которым должна прикасаться только мочалка, струйками стекает пот, и я по-настоящему возбуждена. Пинание его задницы каким-то образом обернется тем, что он получит доступ к моей, а я слишком утомлена, чтобы загонять себя в подобную ситуацию.

Пофиг. Пусть он посмотрит, но только на этот раз, – по крайней мере, этот придурок не сможет лапать меня через свой дурацкий экран.

14-е февраля, 1946

Сегодня Джон едва не убил нас с Серой.

Я еле могу писать даже сейчас. Стоит поздняя ночь. Полиция была здесь весь день.

Я устала, и мои нервы расшатаны, но мне нужно выплеснуть это на бумагу.

Мой муж – очень глупый, глупый человек, который едва нас не убил.

Он задолжал деньги нескольким людям.

И, очевидно, не смог с ними расплатиться.

Это объясняет, почему мы чуть не потеряли дом. Спасибо Господу за Роналдо, который оплатил все наши счета.

И все же Джон не верит, что я взяла деньги у подруги. Но какая разница, если пагубные пристрастия Джона убьют меня и мою дочь?

В дом вломилось двое мужчин, они направили на меня пистолет, пока Сера пряталась в своей спальне. И потребовали, чтобы я отдала им деньги. Деньги, которых у меня нет.

Так вышло, что в этот момент пришел Джон, а с ним был Фрэнк. Грабители убежали, и им удалось скрыться.

Я молюсь, чтобы Фрэнку удалось поймать этих преступников.

Но что самое худшее?

Джон до сих пор не извинился. Он считает, что не сделал ничего дурного.

А я… Я хочу убить его.

Глава 27

Манипулятор

Только я погружаюсь в глубокий сон, как слышу скрип двери, и мое тело вздрагивает от неожиданности.

Когда я оборачиваюсь к ней, дверь плотно закрыта. Мои брови озадаченно хмурятся. В тот момент, когда я почти убедила себя, что мне просто показалось, замечаю краем глаза какое-то движение.

Резко втянув воздух, я поворачиваюсь и вижу Зейда, стоящего у дверей моего балкона, с вишневым огоньком, пульсирующим в лунном свете.

Проснувшись, сажусь и впериваюсь в него взглядом.

– Как долго ты там торчишь, гаденыш? – бросаю я.

Зейд полностью распахивает двери, изо рта у него валит дым.

– Недолго, – спокойно отвечает он.

Он выбрасывает окурок сигареты через балкон, а затем стягивает с головы капюшон. На него льется лунный свет, отчего он словно бы мерцает мягкой аурой.

Это так противоречиво, что нечто настолько темное так ярко сияет под светом.

– Не мусори.

– Ты гораздо приятнее, когда не знаешь, что я рядом, – бормочет он приглушенным голосом, входит и закрывает за собой двери.

Я прищуриваюсь, пытаясь разглядеть его лицо получше. Что-то в нем сейчас не так. Он не похож на себя обычного, ухмыляющегося и веселящегося.

Он был здесь всего пару ночей назад, тренировал меня. Я наконец-то освоила несколько приемов, которым он меня учил.

Скоро я стану крутышкой.

– Что с тобой? – спрашиваю я, хотя запал уже пропал. Больше похоже на то, что я действительно переживаю.

Я поднимаю руку ко лбу и проверяю температуру. Должно быть, у меня жар, и я брежу.

Он выходит из тени и подходит ближе. Мое тело замирает, когда он садится на край кровати. Видеть, как напряжены его мышцы под одеждой, непривычно. Думаю, он специально покупает рубашки и толстовки на два размера меньше. Но сейчас его тело выглядит скованным, а мышцы на шее и плечах кажутся перетянутыми.

– Просто устал сегодня, – тихо произносит он.

Я хмурюсь сильнее, мне не нравится такой вариант Зейда. Вернее, не нравится то, как сильно меня беспокоит, что я вижу его с такой стороны.

Борьба во мне заставляет меня оцепенеть, пока я пытаюсь выбрать, что делать. Выгнать его из моего дома, и к черту манеры. Или поинтересоваться его странным поведением и дать ему понять, что мне не все равно.

Его голова запрокидывается, кости трещат, и я морщусь от тревожных гротескных звуков.

– У тебя там явно скопилось напряжение, приятель, – говорю я, сквозь мои слова просачивается неловкость. Это заставляет меня поморщиться еще сильнее.

Он выдавливает из себя смешок, но веселья в нем нет.

Вздохнув, я сдаюсь и откидываю одеяло. С большой неохотой подползаю к Зейду и встаю на колени позади него. Его тело напрягается, и я никогда бы и не подумала, что Зейд будет когда-либо меня опасаться.

Это беспокоит меня больше всего.

– Сними это, – негромко требую я, дергая его толстовку.

Он поворачивает голову, демонстрируя мне свой профиль.

Очень немногие люди выглядят привлекательно в профиль. Это то, что большинству людей просто недоступно. Но Зейд выглядит прекрасно, с какой стороны на него ни смотреть.

– Зачем? – ровным тоном спрашивает он.

Ощетинившись, я открываю рот, готовая огрызнуться. Я пытаюсь быть милой, а он ведет себя сложно и никак мне не помогает, хотя сложностей между нами и без того хватает. Как там говорится: не кусай руку, которая тебя кормит?

Но я останавливаю себя прежде, чем резкие слова срываются с кончика моего языка. Дело ведь не во мне и не в том, что я чувствую; защищаясь, я ничего не решу. Это приведет только к тому, что он почувствует себя еще хуже и, может быть, вообще уйдет. И, как ни странно, это только заставит меня чувствовать себя дерьмово.

Так не должно быть. Но так будет.

– Потому что так мне будет легче, – тихо говорю я.

Он открывает рот, но все, что он собирался сказать, гибнет вместе с моими оборонительными словами.

Смягчившись, он стягивает свою толстовку через голову, задирая белую футболку. Я успеваю лишь заметить замысловатую татуировку, прежде чем футболка опускается обратно.

Он ничего не говорит, а просто упирается локтями в расставленные колени.

Опустив задницу на пятки, я выдыхаю и начинаю разминать его плечи. Ощущение, будто я вдавливаю костяшки своих пальцев в валун.

– Господи, – бормочу я, надавливая сильнее.

Он глухо стонет, и его голова опускается между плеч, пока я копаюсь в узлах, засоряющих его мышцы.

Мы не разговариваем. Какое-то время. Мои руки устают, но я не жалуюсь и не останавливаюсь. Медленно он начинает расслабляться под моими прикосновениями, его мышцы начинают разжиматься под моими настойчивыми пальцами.

– Расскажи мне, – шепчу я, атакуя особенно жесткий узел, что вырывает стон из глубин его груди.

Он отвечает не сразу, и я чувствую внутреннюю борьбу вне его плоти и костей.

– Сегодня я потерял молодую девушку, – признается он хрипло и неровно.

Я сглатываю, мою грудь пронзает грусть. Он делает паузу, а я молчу. Позволяю ему подбирать слова в его собственном темпе.

– Она была очень травмирована и не переставала кричать. Я еще не вошел в здание, все еще прокладывал себе путь туда, когда услышал выстрел, – он делает паузу, чтобы собраться с мыслями. – Я слышал разговор, прежде чем убил их. Она боролась с ними изо всех сил. Неважно, сколько они угрожали ее убить, она все равно боролась.

Его руки сжимаются в кулаки, и каждый мускул, который я изо всех сил старалась расслабить, снова напрягается, пока Зейд борется со своими собственными демонами. Я зажмуриваю глаза, ругая себя за то, что собираюсь сделать. Но если я этого не сделаю… это будет непростительно. Я возненавижу себя.

Тихо вздохнув, я опускаюсь на задницу и обхватываю его, как коала дерево. Мои ноги и руки обхватывают его торс, а голова упирается в его широкую спину.

Он не двигается, словно каменный столб посреди обломков своего разума, подобно руинам в Греции.

– Смерть была не самым худшим, что с ней случилось. Это просто худшее, что случилось с тобой и ее семьей, – шепчу я.

Я чувствую, как он поворачивает голову, его глаза смотрят на меня через плечо. Но я не встречаюсь с ним взглядом.

– Жизнь, которую ей пришлось бы прожить, оказалась бы гораздо более мучительной, чем та, в которой она пребывает сейчас.

– Ты думаешь, то, что она умерла, – хорошо? – спрашивает он, его тон выравнивается.

– Конечно, нет, – успокаиваю я, крепче прижимая его к себе. – То, что у нее украли жизнь. Ее семью и друзей. А потом поместили в невероятно ужасную и поганую ситуацию. Это худшее, что могло с ней случиться, – мой голос срывается на последних словах, и мне требуется минута, чтобы собраться. – Но смерть? Смерть – не худшее, Зейд. Она кричала, потому что боролась с жизнью, которую ее заставляли терпеть, тем единственным способом, который знала. Обрывать ее жизнь – было не их правом. Но они все равно сделали это, и я… я надеюсь, что они будут страдать за это. Но после того, что они с ней сделали, я знаю, что сейчас она более спокойна, чем если бы была жива.

Он молчит, и я не уверена, стало ли ему хуже или лучше от моих слов. Но я сказала ему то, во что верю. Иногда людям просто не суждено пережить подобную травму. Они становятся оболочкой того, кем могли бы быть. Сломанной и каждый день сражающейся за то, чтобы не умереть.

Думаю, если бы она осталась в живых, она смогла бы научиться быть счастливой снова. Я считаю, что каждый, кто страдает от своих внутренних демонов, может отыскать это чувство. Мы все способны на это. Но иногда какие-то невидимые силы забирают эту способность из чьих-то рук, и, возможно, это означает, что им суждено найти свое счастье в загробной жизни.

Я отстраняюсь от Зейда. Его голова опускается, и он выглядит почти разочарованным. Он встает и поворачивается к двери, но не успевает сделать и двух шагов, как я хватаю его за руку и тяну обратно.

Он оглядывается на меня, молчаливый и растерянный.

– Я все еще ненавижу тебя, – мямлю я, чувствуя на языке привкус лжи. – Но хочу, чтобы ты лег ко мне, Зейд.

Я откидываю одеяло, приглашая его забраться под него. Мне стоит огромных усилий отвести от него взгляд, пока он сбрасывает ботинки и укладывается в постель рядом со мной. Он подчеркнуто остается поверх одеяла, и я немного обижаюсь на него за это.

Я нервничаю. До этого момента каждая наша с Зейдом встреча была для меня навязанной. А теперь, когда я сама позволила ему находиться здесь, не знаю, что делать.

– Почему ты был на моем балконе? – выпаливаю я.

Он усмехается, поворачиваясь ко мне лицом, побуждая меня сделать то же самое. Нехотя я перекатываюсь на бок и стараюсь не потерять сознание от столь близкого присутствия этого мужчины.

– Я хотел понаблюдать за тобой, – признается он. А потом с сухим смешком добавляет. – В спокойствии.

Я фыркаю.

– Ну прости, что помешала твоему маньячеству. В следующий раз я буду позировать.

Я никогда не признаюсь, что от его ответа у меня побежали мурашки по коже. Ледяные, и одновременно обжигающе-горячие. Он ухмыляется, и мне становится грустно от того, что эта улыбка не касается его глаз.

– Буду признателен, – рассеянно бормочет он.

Его глаза обводят мои изгибы, словно они – Священное Писание, а он – грешник, который ищет доказательства Бога, которого больше не слышит.

– Тебе нужно уединение от меня, и в то же время ты хочешь быть рядом. Звучит как брак, – бесстрастно замечаю я.

– Так и будет.

Отрицать это – инстинкт. Я все еще этого желаю и делаю так в своей голове. Но не озвучиваю это. Не сегодня.

Поэтому я проглатываю слова и позволяю ему помечтать.

Мы погружаемся в тишину, однако она пронизана грустью, виной и гневом. Он кипит в своих эмоциях, как пчеловод, окруженный пчелами. Они жалят меня, и от этого моя кожа горит.

– Поцелуй меня, – шепчу я. Только бы это помогло облегчить жжение в нас обоих.

Он не двигается, и моя храбрость ослабевает, поэтому я наклоняюсь вперед и делаю этот шаг за него.

Я захватываю его губы в свои, наслаждаясь другим видом огня, который расцветает от наших соединенных губ. Он без колебаний целует меня в ответ, неспешно. И хотя он не менее страстен, ему не достает его обычной свирепости.

И это то, чего мне не хватало до сих пор.

Почти в отчаянии я покусываю его нижнюю губу, а затем засасываю ее в рот. Его руки крепко сжимают меня за талию, и на мгновение мне кажется, что он едва не отталкивает меня.

Но потом он ломается, его решимость рушится, и наконец-то – наконец-то – он начинает наслаждаться моими губами. Пробует меня, словно слизывая мороженое из рожка.

Мои руки погружаются в его волосы, изучая мягкие пряди, а его собственные одаривают мое тело той же радостью, проскальзывая под одеяло и исследуя мои изгибы. Его язык сражается с моим, создавая торнадо страсти и миллион сдерживаемых эмоций.

Одеяло кажется тяжелым и душащим на моем теле, но, когда я пытаюсь высвободиться, Зейд захватывает меня еще глубже. Я отстраняюсь от него, и он следует за мной, делая побег бесполезным, поскольку от его губ невозможно отказаться.

– Отпусти меня, – выдыхаю я между его покусываниями.

– Мы не будем заходить дальше, Адди, – решительно заявляет он.

– Почему? – спрашиваю я, и логическая часть меня восстает против этого глупого вопроса. Я должна испытывать облегчение.

– Потому что когда я трахну тебя в первый раз, я хочу, чтобы ты получила всего меня. А не только разрозненные кусочки, – он делает вдох. – Сейчас я не целый. И я не могу благоговеть перед тобой, когда все, что я вижу, – это она.

Протянув руку вверх, я провожу по его шраму, и он вздрагивает.

– Хорошо, – шепчу я.

Я могу это понять. Сейчас он страдает, и я лишь временно отвлекаю его. Это не беспокоит меня, ведь я знаю, что девушка, занимающая его мысли, – это маленькая девочка, которая теперь мертва. В смерти которой он винит себя.

– Прости, ты прав. Но я просто хочу, чтобы ты знал, что это не твоя вина. Мысли «что если» будут мучить тебя до тех пор, пока ты будешь позволять им, Зейд. Но тебе следует не забывать и всех девушек, которых ты спас. Не забывай помнить и о них.

Он не удостаивает меня словесным ответом. Вместо этого он прислоняется ко мне и скользит своими губами по моим. Я позволяю ему изучать их, и наш поцелуй становится намного спокойнее. Жжение слабо шипит, пузырится под поверхностью, но, чтобы дать ему разрастись, кислорода недостаточно.

Секс сейчас не нужен ни одному из нас. Он не в том состоянии, и я не знаю, буду ли я когда-нибудь ощущать подобное. Эта история с Зейдом – она сбивает меня с толку.

И в конце концов мне придется положить ей конец.

Мой телефон вибрирует в руке, и я вздыхаю, когда вижу, что это моя мать. Несмотря на то, что мой мозг кричит мне не делать этого, я нажимаю на зеленую кнопку и прижимаю телефон к уху.

– Привет, мам, – приветствую я, стараясь, чтобы мой голос не выдал, что я чувствую на самом деле.

– Привет, дорогая. Как дела? – спрашивает она, и ее чопорный голос заставляет мое тело застыть. Это уже выработанная реакция, когда в мою сторону в основном сыплются пассивно-агрессивные оскорбления.

– Я в порядке, как раз готовлюсь к ярмарке, – отвечаю я, бросая взгляд на Дайю.

Мы в моей комнате – одеваемся, а в воздухе витает пьянящее чувство предвкушения.

Сегодня вечером мы идем на «Сатанинские связи», и мы всегда проводим время там наилучшим образом. Сегодня все будет по-другому, я знаю. Наконец-то наступает ночь, когда мои мысли не будут заняты опасными людьми и нераскрытыми убийствами.

Или, скажем, одним определенным опасным мужчиной, которого я не видела целую неделю.

– Это та ярмарка с привидениями, на которую ты ходишь каждый год? – насмешливо спрашивает она. – Не понимаю, почему тебе так нравится ходить на подобные мероприятия. Клянусь, это какое-то психическое заболевание, сопровождающееся получением удовольствия от ужасов, – последнюю реплику она произносит тише, но не настолько, чтобы ее можно было не услышать по телефону.

Чертова связь.

Я закатываю глаза.

– Была ли причина, по которой ты звонишь, мама?

Дайя фыркает, и я бросаю на нее взгляд.

– Да, я хотела узнать, какие у тебя планы на День благодарения. Полагаю, вы с Дайей приедете в гости?

Я подавляю стон, поднимающийся к горлу. Мы с Дайей делим праздники между нашими семьями, словно супружеская пара.

У нее большая семья, и они всегда принимают меня с распростертыми объятиями. Их посиделки сопровождаются громким смехом и играми, и я умираю от блаженства каждый раз, когда вкушаю их пищу.

В то время как моя семья маленькая и чопорная. У моей матери посредственные способности к кулинарии, а вот тепла и уюта ей не хватает, поэтому обычно я рано ложусь спать и уезжаю утром.

– Ага, – подтверждаю я. Я кривлю губы, раздумывая, не сделать ли мне кое-что очень глупое теперь, когда она у меня на проводе. – Эй, мам?

– Хм? – хмыкает она, в ее тоне сквозит нотка нетерпения.

– Могу я задать тебе несколько вопросов об убийстве Джиджи?

Глаза Дайи расширяются почти комично, и она одними губами произносит: «Что ты делаешь?»

Она не хуже меня знает, что мама плохо отнесется к тому, что мы расследуем убийство Джиджи. Но я должна спросить.

Возможно, у нее найдется ценная информация, и ссора с ней будет стоить того, если у нас есть возможность выяснить что-то новое.

Она вздыхает.

– Если это убедит тебя переехать из этого места.

Я не удостаиваю ее ответом на это, позволяя ей верить в то, во что она хочет, если это заставит ее говорить.

– Ты знала лучшего друга дедушки Джона? Фрэнка Сайнбурга?

Она на мгновение замолкает.

– Не слышала этого имени уже очень давно, – говорит она. – Я не знала его лично, но твоя бабушка рассказывала о нем.

– Что она о нем говорила?

Она вздыхает.

– Только то, что он часто бывал у них до убийства Джиджи, а потом словно исчез.

Я кривлю губы.

– А о склонности дедушки Джона к азартным играм ты знаешь? – упорствую я, не в силах сдержать надежду в своем голосе. К сожалению, она ее замечает.

– Почему ты спрашиваешь, Адди? – отвечает она с усталым вздохом. Она всегда устает, когда дело касается меня.

– Потому что мне интересно, понятно? Я познакомилась с сыном Фрэнка, – признаюсь я. – Марком. Он рассказывал мне о Джиджи. Он вспомнил ее и упомянул несколько интересных вещей о игромании Джона.

Я не сознаюсь, что сама расследую ее дело. Я бы предпочла, чтобы она думала, что мы случайно нашли общий язык и поболтали о том, о сем, не более того.

– Как ты вообще вступила в контакт с человеком такого социального положения? Боже, Адди, пожалуйста, скажи мне, что ты не продалась ему.

Мне в рот могла бы залететь муха, а я бы и не заметила. Мой рот раскрывается, и все, что я чувствую, – это боль.

– Почему… почему ты думаешь, что я вообще могу сделать что-то подобное? – медленно спрашиваю я, и в моем тоне явственно ощущается разбитое сердце. Я не могу скрыть этого – не сейчас, когда моя мать только что обвинила меня в проституции.

Она снова молчит, и мне становится интересно, поняла ли она, что зашла слишком далеко.

– Ну, тогда как ты с ним познакомилась? – наконец спрашивает она, уклоняясь от вопроса, на который я бы очень хотела получить ответ.

Я фыркаю, решив оставить все как есть. Неважно, почему она так думает, важно, что она так думает.

– У Дайи есть друзья в высокопоставленных кругах. Мы встретились на званом ужине, и он сказал, что я выгляжу знакомо, поэтому я рассказала ему, с кем состою в родстве, и дальше он уже увязал все сам, – вру я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно.

Дайя вскидывает бровь, но ничего не комментирует.

Мне кажется, что в мою грудь вонзили стрелу – тягучее и острое чувство.

– Твоя бабушка говорила, что Джон поставил их в опасную ситуацию своими азартными играми, но незадолго до смерти Джиджи все вроде бы утряслось. Он засиживался допоздна и приходил домой раздраженным, только чтобы поругаться с Джиджи по какому-нибудь очередному поводу, который злил его в тот день. Фрэнк был словно губка в их отношениях. Когда их брак развалился, думаю, он несколько раз оказывался в самом эпицентре событий. Бабушка рассказывала об одном случае, произошедшем незадолго до смерти Джиджи, они с Фрэнком тогда поссорились. Бабушка не очень хорошо помнила, что именно произошло, только то, что Фрэнк схватил Джиджи, толкнул ее на пол и говорил что-то о предательстве. Это все, что я знаю, – жестко произносит она, словно декламируя стих из Библии.

Это и было ее извинением. И хотя напряжение в моей груди не ослабевает, я все равно принимаю его.

Я размышляю над этим, любопытствуя, почему Фрэнк так расстроился из-за неверности Джиджи Джону. Может быть, потому что Фрэнка часто ставили в центр, и он устал от этого. Поведение Джона неуклонно портилось, и, похоже, началось это с изменения отношения Джиджи к нему после того, как она начала влюбляться в Роналдо. Возможно, Фрэнк винил Джиджи в поступках Джона и в том, что он теряет своего друга из-за опасной зависимости.

– Еще один вопрос, – говорю я, ощущая, что ей не терпится повесить трубку. Она позвонила, чтобы спросить об ужине на День благодарения, а ее втянули в откровенный разговор с дочерью. – Ты помнишь, как бабушка все время поднималась на чердак? Знаешь, почему она так делала?

– Ага. Когда я была маленькой, она уходила туда, чтобы побыть одной. Я не знаю настоящей причины, она лишь говорила, что ходила туда подумать. Остальным туда было нельзя. Почему ты спрашиваешь?

Мое сердце проваливается в желудок, когда в него вторгается непрошеная мысль.

Мне неловко делиться ею с матерью. Поэтому вместо этого я пожимаю плечами и говорю:

– Мне показалось, будто она часто поднималась туда, но я не была уверена, правильно ли я помню. Просто было любопытно.

– Ладно, если это все, то я должна приготовить ужин твоему отцу. Я напишу тебе, – прощается она.

– Пока, – ворчу я, вешая трубку.

– Что она сказала? – тихо спрашивает Дайя, но я знаю, о чем она на самом деле спрашивает: что сказала моя мать, что я выгляжу такой чертовски раненной.

Я усмехаюсь.

– Она подумала, что я продала себя Марку.

Ее челюсть отпадает, но она быстро закрывает рот.

– Это ужасно, Адди. Мне так жаль, – сочувственно произносит она, и ее лицо искажается от сопереживания. У Дайи всегда была прекрасная семья, но она достаточно долго пробыла рядом, чтобы понимать, что такое расти с моей матерью.

Я машу рукой.

– Она говорила вещи и похуже.

– Что она сказала о Фрэнке?

Я пересказываю все, что рассказала мне мама, и когда я заканчиваю, Дайя просто смотрит на меня огромными глазами. У нее была точно такая же реакция, когда я рассказывала ей о том, что узнала от Марка о Роналдо и Джоне.

– Все, что я могу сказать – Джиджи заварила большую кучу дерьма, влюбившись в Роналдо, – заканчиваю я со вздохом.

Дайя кривит губы.

– Кстати, о преследователях… Ты не собираешься рассказывать своей маме о Зейде?

Я бросаю на нее взгляд.

– Это все равно, что спросить, собираюсь ли я рассказывать ей о том, как однажды я позволила парню трахнуть меня пальцами на концерте.

Она хмыкает.

– Ладно, ты победила.

В ее зеленых глазах мелькает нерешительность, и я понимаю, какой вопрос сейчас прозвучит. Я выпрямляю спину, готовясь к нему.

– Он так и не рассказал, чем он зарабатывает на жизнь? Или почему он общается с Марком?

Этот последний вопрос как раз то, почему я и не могу рассказать ей, кто такой Зейд. Он сказал, что о Марке и о том, чем он на самом деле занимается, не знает никто, кроме нескольких человек, которые ему помогают.

Я качаю головой, отказываясь произносить свою ложь вслух.

Дайя кивает, принимая мой ответ без колебаний, и чувство вины, живущее во мне, становится почти невыносимым. Я солгала ей в лицо, и она даже не усомнилась в этом.

Она наливает рюмку рома и протягивает мне.

– Вот, это поднимет тебе настроение. Предварительная тренировка перед карнавалом с привидениями – таков закон.

Я принимаю ее и опрокидываю рюмку. Когда ставлю стопку, на мое лицо возвращается улыбка. Алкоголь не излечит чувство вины, но, по крайней мере, я больше не злюсь из-за того, что мама назвала меня проституткой. Дайя фыркает, когда видит мое лицо.

– Как думаешь, какими будут дома с привидениями в этом году? – спрашивает она, нанося на веко мерцающие коричневые тени.

Она собирается выглядеть на все сто, когда закончит. Тени подчеркнут ее шалфейно-зеленые глаза до опасной отметки и привлекут всех монстров.

– Не знаю, всегда трудно угадать. Это как пытаться предсказать следующую тему «Американской истории ужасов»[13].

Дома «Сатанинских связей» обычно все придерживаются одной и той же темы. В один год большинство из них были устроены как тюрьмы, и в каждом доме нужно было придумать, как сбежать.

Это до сих пор остается одной из моих любимых тем. В том году Дайя описалась.

Теперь она берет с собой дополнительную смену одежды, и я каждый раз ее дразню.

– Ты готова? – спрашивает она, в последний раз подкрашивая ресницы.

– Девочка, я родилась готовой. Пойдем писаться.

– Сучка, – бормочет она, но я едва слышу это за своим злобным гоготом.

«Сатанинские связи» – одно из моих любимых мест в мире. Ночью ярмарка оживает смехом, криками ужаса и восторга и воплями радости от жареной еды.

Шагнуть на площадку, заставленную домами с привидениями, карнавальными аттракционами и фургончиками с едой, – все равно что попасть в чистую статическую энергию.

Нас с Дайей сразу же затягивает в толпу. Уже пять часов, стоит кромешная тьма, и в толпе начинают мелькать кое-какие монстры.

Мой взгляд цепляется за девушку в костюме сломанной куклы, которая сидит на скамейке и с удовольствием ест сэндвич с сырным бифштексом. Я чуть не плачу, от запаха жареного мяса у меня выступают слюнки.

Я пихаю Дайю локтем и указываю на нее.

– Она одета как кукла.

Дайя хмыкает, и мы обе оглядываем дома. Они еще не подсвечены, но некоторые из них позволяют понять, какова их тематика.

– Наше детство, – бормочу я, глядя на кукольный с виду домик под названием «Игровой домик Энни» и дом с вывеской «Чайная резня». Вход в дом – это огромный плюшевый медведь без глаза, с оторванным ухом и кровью, разбрызганной по меху, в лапе у него зажат окровавленный нож.

Это оживляет воспоминания из моего собственного детства, когда я, как и миллионы других маленьких девочек, сидела за столом, полным плюшевых животных и пустых чайных чашек.

В том доме нас ждет не приятное чаепитие, а мягкие игрушки-убийцы и жуткие монстры.

– Это омрачит все наши детские воспоминания, да? – заключаю я.

– О да, – соглашается Дайя, ее губы кривятся одновременно и от волнения, и от ужаса.

Я хватаю Дайю за руку и тащу в сторону фургонов с едой. Прежде чем к нам пристанут монстры, мы предпочитаем поесть. Это немного неловко, когда в мое горло наполовину запихнут корн-дог, а жуткий монстр ждет надо мной и дышит мне в затылок.

– Что из этого звучит вкусно? – спрашиваю я, и мои глаза голодно блуждают по бесконечному ассортименту.

– Как ты вообще можешь выбирать? – хнычет Дайя, разделяя мою дилемму.

– Мы должны по меньшей мере взять самый отвратительный хот-дог и картофель фри с трюфелем. О! И жареные овощи. О, и может быть…

– Ты не сужаешь выбор, как тебе кажется, – перебивает Дайя сухим тоном.

– Ладно, хорошо. Та сломанная кукла ест сырный бифштекс. Как насчет него и картофеля фри? – спрашиваю я.

– Веди, – говорит она, вскидывая руку в нетерпеливом жесте.

Я даже не смеюсь – когда я голодна, я воспринимаю еду столь же серьезно.

К тому времени, когда женщина в фургоне протягивает мне еду, я уже чувствую голод и дрожу от необходимости впиться зубами во что-то существенное.

На картошке фри шипит жир, когда мы запихиваем ее в наши нетерпеливые рты; она обжигает наши языки, заставляя нас втягивать воздух. И к тому времени, как мы находим свободную скамейку, моя порция уже съедена, а я откусила несколько восхитительных кусочков своего сэндвича.

Дайя свой почти прикончила – возможно, потому что она полагалась на меня в поиске места, где можно присесть.

Наконец, я сажусь и сую сэндвич в рот, не обращая внимания на сок, стекающий по подбородку.

В глубине души я гадаю, здесь ли Зейд. Наблюдает за мной, как обычно. Будет ли ему неприятно мое отсутствие манер?

Я чертовски надеюсь на это.

Но, опять же, если этот урод скажет что-нибудь о том, что ему нравится, когда я грязная, то мне захочется блевануть ему в лицо.

Лжец.

Как раз когда мы заканчиваем есть, дома с привидениями оживают: в них загорается свет, сигнализируя, что гостям пора становиться в очередь.

Мы с Дайей первым делом спешим в «Игровой домик Энни» и занимаем место недалеко от входа.

Мы прислоняемся к перилам, как вдруг у основания моей шеи возникает колющее ледяное чувство, которое спускается вниз по позвоночнику. Такое ощущение, будто в моей спине сверлят отверстия.

– Адди? – раздается голос сзади меня, и кто-то тихонько касается моего плеча как раз в тот момент, когда я собираюсь уже повернуться.

Мои глаза увеличиваются, и я оборачиваюсь, оказываясь лицом к лицу с Марком.

Твою мать.

– Марк! – удивленно восклицаю я, заставляя себя улыбнуться.

Я никогда не умела притворяться, особенно теперь, когда мне приходится притворяться, что я рада видеть педофила, стоящего у меня за спиной.

Точнее, четырех педофилов.

С ним Клэр и еще трое пожилых мужчин. Я смутно узнаю их и предполагаю, что они тоже политики какого-то уровня.

– Каковы шансы? Я и не знал, что ты будешь здесь, – говорит Марк, и его взгляд постоянно возвращается к Дайе. – Кто твоя подруга?

Дайя улыбается, хотя даже не пытается выглядеть искренней.

– Дайя, – отвечает она за меня.

Почувствовав ее безразличие, Марк натянуто улыбается.

– Что ж, очень приятно познакомиться. Адди, это мои коллеги. Джек, Роберт и Миллер.

Мы обмениваемся любезностями, пока продвигаемся в очереди.

– А где Зак? – спрашивает Марк, оглядываясь вокруг меня, будто за моей спиной может спрятаться двухметровый мужик.

– Он пошел искать туалет, – вру я. Не знаю, почему я это сделала, ведь для этого нет причин. Но у меня есть ощущение, что если Марк решит, что мы с Дайей здесь одни, то он может попытаться провернуть что-нибудь сомнительное.

– Кстати, о Заке, – вклинивается Миллер. – Слышал, вы двое – настоящие голубки. Как вы познакомились?

Мое сердце падает, и на мгновение я предполагаю, что Марк прознал об инциденте в кинотеатре. Но потом вспоминаю, что Зейд заверил меня, что все записи были стерты, еще когда он вез меня домой.

Миллер выглядит так, будто ему нужно носить с собой кислородный баллон. Марку уже далеко за восемьдесят, и я уверена, что остальным тоже, но конкретно Миллер выглядит так, будто он бросает вызов гравитации, самим фактом, что он стоит прямо.

Я рассказываю ту же выдуманную историю, что и Зейд в «Бейли», надеясь, что ножи, которые обычно возникают в моих глазах, когда я говорю о своей тени, сменяются сердечками.

Клэр задает несколько своих вопросов, ее голос сдержан. Например, как долго мы вместе и планируем ли мы пожениться в ближайшее время.

На моей коже выступает пот, ложь льется изо рта, как фантастические миры из-под моих пальцев, когда я пишу. К счастью, проходит еще несколько минут, и мы оказываемся в начале очереди, избавившись от Марка и его жутких друзей.

Несмотря на то, что мы входим в душный дом с привидениями, здесь кажется светлее.

Дом оформлен в розовых тонах, с белыми деревянными полами, повсюду висят оборки, а вокруг хихикают мертвые маленькие девочки. Дальше по коридору, клянусь, я вижу метровую куклу, пересекающую коридор, ее тело искажено разноцветным дымом, а лицо окровавлено.

Она исчезает прежде, чем я могу сказать наверняка.

Мы с Дайей прижимаемся друг к другу, оглядываясь то влево, то вправо – не совсем понимая, в каком направлении идти. Перед нами из тени выскальзывает мужчина с облупившимся окровавленным лицом, а за ним появляется еще одна девушка, наряженная в костюм безумной куклы, с окровавленным ножом в руке.

Это так неожиданно, что я отшатываюсь назад. Когда они бросаются в погоню, гоня нас к гостиной с синим диваном и манекеном, рожающим ребенка, я слышу крик Дайи.

Я не успеваю толком ничего рассмотреть, как на нас выскакивает еще один монстр.

Я смеюсь сквозь крик, убегая от механического манекена, напоминающего Мрачного Жнеца.

Мне в руку впиваются ногти Дайи. Перед нашими лицами выпрыгивают множество монстров и кукол, пугая нас до смерти.

Одна из причин популярности «Сатанинских связей» заключается в том, что они тщательно подбирают актеров.

Они слишком хороши. У них не только лучший грим, но и они точно знают, что нужно сделать, чтобы испугать вас до чертиков.

Мы снова попадаем в фойе, но на этот раз нас гонят по лестнице. Дайя спотыкается на одной из ступенек, и ее проклятия заглушаются моим гоготом.

– Отвали, – визжит она сквозь смех, ее глаза все еще расширены от испуга, пока она продолжает карабкаться вверх по лестнице, чтобы спастись от монстра.

Наконец мы добираемся до самого верха, едва не растягиваясь на полу, поскольку нас одолевает смех и ужас.

Монстр оставляет нас в покое, мы поднимаемся и идем по коридору, пока мерцающий свет стробоскопа создает психоделический эффект. Дым здесь более густой, это затрудняет видимость.

В самом конце коридора стоит массивный манекен с сильно обгоревшей кожей, на которой пузырятся нарывы. Его гротескные черты дополняют неестественно широко открытый окровавленный рот и большие желтые глаза. Мы сворачиваем в ближайшую комнату, обходя это чудовище стороной.

И оказываемся в спальне, похожую на кукольную. Снова розовый и белый декор, двухместная кровать, заваленная деформированными, жуткими куклами, и зеркало в углу комнаты, которое, я почти уверена, покажет что-то, что будет стоять позади меня.

Все здесь выглядит невинно, однако стробоскопические лампы зловеще мигают, вокруг нас, словно злые пальцы, клубится голубой, фиолетовый и розовый дым, а музыка на заднем фоне навевает ощущение опасности.

И тут из-под кровати выползает кукла с безумным взглядом, ее тело странным образом скручивается, пока она несется к нам.

Наши с Дайей крики пронзают воздух, и мы спотыкаемся друг о друга, чтобы убраться с ее пути. Мы бежим к противоположной двери и оказываемся в еще одной комнате.

На то, чтобы пробежать весь дом, уходит около десяти минут. Мой адреналин опускается все ниже и ниже, просачиваясь в точку между ног, пока меня преследуют чудовища.

Это мой любимый афродизиак, и я не смогу успокоиться, пока не останусь дома одна.

Спускаясь по лестнице, ведущей к выходу, слышу слабый скрип. Кажется, кто-то выкрикнул «Шакал», но здесь слишком шумно, чтобы что-то различить.

Когда выходим из этого дома, мы глубоко вдыхаем свежий воздух. Его прохлада – успокаивающий бальзам для наших легких. Единственный минус домов с привидениями – в них невероятно душно.

Следующие несколько часов мы проводим, бегая между домами с привидениями и аттракционами. Это позволяет снять постоянный прилив адреналина и испытать другой вид острых ощущений.

От ощущения полета в воздухе на бешеной скорости я не устану никогда. Это один из тех немногих моментов, когда я чувствую, что ничто не в силах догнать меня. Ничто не сможет коснуться меня или причинить мне боль.

Ничто не сможет меня поймать.

Это одно из самых дешевых острых ощущений, которые я могу приобрести в наше время и которые не будут стоить мне моих морали и здравомыслия.

25-е февраля, 1946

Фрэнк расспрашивал меня об измене. Я все отрицала, конечно. Но он мне не поверил.

Он всегда был таким хорошим другом Джону, и он всегда был хорошим другом мне.

Но больше нет. Он злится, и иногда мне кажется, что он едва может на меня смотреть.

Он сказал мне прекратить это.

Потому что, сказал он, я делаю больно человеку, который любит меня больше всего на свете.

Он предан Джону, я поняла это. Он больше не мой друг.

И я больше не друг ему. Вот почему я не смогла сказать ему, что не перестану видеться с Роналдо. Но не думаю, что мне нужно было. Он прочел это на моем лице.

И на какой-то момент он выглядел почти так, будто его сердце разбилось.

Полагаю, я бы тоже чувствовала себя так, если бы мой лучший друг превратился в того, кем стал Джон.

Думаю, мне нужно подать на развод.

Глава 28

Тень

Чертовы имбецилы.

Я просто поражаюсь, насколько больны на голову эти люди. Я появился здесь как раз вовремя, чтобы увидеть, как Марк разглядывает куклу, поедая сэндвич, в то время как его жена, Клэр, сидит рядом с ним и смотрит, как он буквально трахает глазами эту молодую девушку.

Она не выказывает ни капли ревности, но невероятно переживает за девочку, одетую как сломанная кукла.

На то, чтобы не подойти к нему и не разбить его голову об эту деревянную скамейку, пока от нее не останется ничего, кроме мозговой массы и костей, уходят все мои силы.

Но я остаюсь в тени, следя одним глазом за Марком, а другим за толпой, ища мою маленькую мышку.

Она будет отвлекать меня сегодня, и это может мне дорого обойтись. Я разминаю шею и выпускаю воздух из легких. Вероятность того, что Адди столкнется с Марком, ничтожна, но ее нельзя исключить. Если она будет держаться от них подальше, то сможет весело провести время.

Марк и его подельники пришли сюда с намерением выкрасть ребенка или двух. Хотя они никогда бы не стали делать грязную работу сами. Они – люди публичные и не рискнули бы оказаться пойманными.

Примечательно, что ни у одного из этих мужчин нет своих детей; это доказывает, что они приехали сюда с каким-то умыслом и не хотели, чтобы им мешали. Они будут находиться здесь под видом того, что проводят время со своими женами, не более.

Но я готов поспорить на свое левое яйцо, что Марк фотографирует, и он натравит лакея на того, кого сочтет… аппетитным.

Моя цель сегодня – предотвратить любые попытки похищения. Мои люди наготове, они расставлены по всей ярмарке. Следят за каждым из деловых партнеров Марка, за тем, на кого они нацеливаются, и за любой другой подозрительной активностью.

И Марк, похоже, обнаружил свою первую цель.

Сломанная кукла смотрит на Марка, улыбаясь ему в ответ, словно они наркоман и его дилер. Она уже далеко не ребенок, но еще достаточно молода, чтобы сгодиться в качестве товара.

– Слежу за Марком, – сообщаю я. Джей и остальные наемники слышат меня через наушник, плотно прилегающий к уху.

Держась на безопасном расстоянии, маневрирую среди проходящих мимо тел, чтобы получше разглядеть лицо куклы. Жуткая улыбка, искажающая ее губы, бросает вызов гораздо больше, чем это могли бы сделать слова. Зовет осмелиться пойти за ней. Судя по блеску в ее глазах, это более глубинное желание, чем просто выполнение своей работы.

Клэр тоже все еще смотрит на девушку. Но из ее пор пробивается страх, такой же яркий, как и румянец на ее впалых щеках. Марк этого не замечает, но кукла, похоже, видит.

Она спрыгивает со скамейки, подмигивает Марку и убегает в сторону кукольного домика с привидениями. Марк смотрит ей вслед всю дорогу, его взгляд прикован к ее попке, а язык скользит по его покрытым коростой губам.

А затем он достает из кармана телефон и звонит. Мои глаза сужаются, мечась между Марком и куклой, которая скрылась в «Игровом домике Энни».

Он разговаривает по телефону всего минуту, после чего кладет трубку и поворачивается к Клэр. Его жена незаметно кивает, лишь слегка наклонив подбородок. О чем знает Клэр – для меня загадка. Марк может скрывать от нее большую часть своих делишек, но, полагаю, она не совсем в неведении относительно того, как ее муж проводит свободное время.

Почти сразу после этого дома с привидениями оживают. В окнах вспыхивают мерцающие огни, и воздух наполняется жуткой музыкой, смешивающейся с испуганными воплями гостей. Разноцветный дым, который стелился по всей ярмарке, теперь клубится внутри домов.

К жутким строениям, образуя очереди у все еще запертых дверей, начинают стекаться полчища людей.

Марк сжимает руку Клэр и тянет ее за собой – со скамейки и прямо к «Игровому домику Энни». Из шумной толпы за Марком выплывают его коллеги. Джек, Миллер и Роберт.

Ну, будь я проклят.

– Вижу всех четверых, – тихо говорю я.

– Локация? – спрашивает Джей, на заднем фоне слышно клацанье по клавиатуре.

Кто бы ни владел этим парком, системам безопасности он не доверяет. Вокруг поля нет ни одной камеры, поэтому Джей вынужден использовать небольшой дрон, который парит над ярмаркой. Он не сможет проникнуть в дома незамеченным, однако сможет зафиксировать любые попытки похищения.

– «Игровой домик Энни».

– Дай знать, если мы понадобимся, – произносит один из наемников, Баррон. Его глубокий баритон легко отличить от голосов других.

Я открываю рот, собираясь ответить, но тут вижу вспышку волос цвета корицы, стоящую в очереди перед «Игровым домиком Энни».

Да черт бы его побрал.

Сломанная кукла, должно быть, в сговоре с самим Богом, потому что только божественное вмешательство, мать его, могло свести их всех вместе вот так.

Как только я вижу, что Марк трогает Адди за плечо, пока они стоят в очереди, мой желудок проваливается вниз. Он и его коллеги стоят прямо за ней, и не проходит и пяти секунд, как взгляд Марка падает на задницы Адди и Дайи. Чтобы поднять глаза к их лицам и узнать, кто именно стоит перед ним, ему требуются заметные усилия.

Адди поворачивается, и на ее лице мелькает удивление, за которым следует натянутая улыбка и проявление энтузиазма, в то время как за ее спиной стоит гребаный Хранитель склепа[14]. Дайя окидывает Марка взглядом с ног до головы, и в ее глазах появляется неприязненный блеск, несмотря на вежливую улыбку, скривившую ее губы.

Я наблюдаю за их взаимодействием в течение нескольких минут; Марк, как обычно, оживленно болтает, представляя ее своим коллегам.

Сейчас, зная Адди достаточно хорошо, я догадываюсь, что вдоль линии ее волос собираются бисеринки пота. Уверен, что Марк спросил, где я, и мне очень любопытно узнать ее ответ.

Чувствую, как от увиденного напрягаются мои мышцы, и я уже готов ринуться туда.

Я пытался предоставить Адди сегодня вечером больше пространства, но больше это не вариант. Теперь, когда в дом вместе с ней собираются войти четыре хищника, есть большая вероятность того, что Адди и ее подруга никогда не доберутся домой.

Если бы меня здесь не было, конечно.

Я могу нравиться Марку, но он не уважает меня. По крайней мере, не больше того самого Сообщества. А его приятели даже не вспомнят обо мне, когда будут усаживать двух красивых девушек в свой неприметный фургон. Единственное, о чем они думают, – это киски и доллары.

Я направляюсь к Марку, задевая парня, который выглядит так, будто жарится в солярии, словно это фонтан молодости. Это бессмысленно, но парень явно так не считает, раз упорно продолжает стоять на моем пути и отказывается отойти в сторону, когда видит мое приближение. Именно поэтому он и оказывается на своей заднице, проклиная меня, а я продолжаю свой путь.

Адди и Дайя входят в дом, оставляя Марка и его друзей позади, именно тогда, когда я подхожу ко входу. В таких домах есть ограничение по количеству людей, чтобы тесное пространство не стало слишком людным. Особенно когда люди носятся так, будто от этого зависит их жизнь.

– Марк! – громко здороваюсь я, и на моем лице растягивается улыбка. Я чувствую, как мои шрамы натягиваются от того, насколько сильно я это делаю, но старик слишком поглощен собой, чтобы заметить это.

Марк выглядит испуганным, когда поворачивается ко мне, но, как и Адди, натянуто улыбается.

– Зак! Ты вернулся! Я только что видел Адди, она вошла в дом со своей красивой подружкой. Она сказала, что ты ушел искать туалет.

Умница, маленькая мышка.

Она предположила, что я где-то рядом и могу появиться в любую минуту. Чертовски обожаю эту девушку.

Снова сверкаю зубами.

– Да, я просто быстренько нашел тихое местечко, – говорю я, лениво указывая через плечо.

– Ах, быть мужчиной – это божий дар, – смеется он, шлепая меня по руке. – Ты уже знаком с моими коллегами.

Я обмениваюсь с ними дежурными любезностями, но переминаюсь с ноги на ногу от нетерпения. Сотрудник открывает дверь и приглашает меня войти.

– Не возражаете, если я пойду вперед? Хочу догнать их.

Марк вскидывает руку, жестом показывая, чтобы я проходил, но его губы сжаты в тонкую линию.

Кто-то позади меня начинает кричать, заметив, что я вклинился без очереди. Слова Марка прерывает хлопок двери.

Войдя в дом, я словно попадаю в другое измерение, населенное демонами. Моя кожа покрывается мурашками, пока я осматриваю это розовое чудовище.

– Что за чертовщина? – бормочу я себе под нос, на мгновение отвлекшись на бельмо на глазу, коим является этот дом. Если у нас с Адди будет дочь, надеюсь, у нее будет достаточно здравого смысла, чтобы предпочесть черный цвет.

Кажется, что мои глазные яблоки физически страдают от всего этого обилия розового. Неужели сюда приходил Барни[15] и все загадил? Господи, мать твою.

В моем периферийном зрении мелькают светло-каштановые волосы Адди. Как только мои глаза скользят к ней, она исчезает за углом, преследуемая каким-то чудищем. Их крики пронизывают дымную обстановку, вызывая ухмылку на моем лице.

Это хороший образец того, как я заставлю ее звучать позже.

Мои ноги на автопилоте следуют за ней. Слышу, как дверь снова открывается, а затем голоса Марка и его друзей. Я непременно удостоверюсь, что между моей девочкой и этими придурками позади стоит надежный барьер.

Адди и Дайя могут веселиться, не беспокоясь о настоящих монстрах в этом доме.

Когда они взбегают по лестнице, смеясь и вопя, я теряю их из виду. Поднимаюсь по лестнице, и слышу их крики из-за первой двери.

Изучаю схему коридора. Здесь слишком много дверей, что делает его физически невозможным для такого количества комнат. Некоторые из этих дверей – фальшивые, что означает, что они могут оказаться в любой из этих комнат, когда выйдут. Они могут вообще не вернуться в коридор, если комнаты соединяются между собой изнутри.

Вздохнув, я пробираюсь вперед, намереваясь заглянуть в какие-нибудь комнаты и подыскать наиболее подходящее место для засады. Через несколько мгновений раздается пение, и я замираю от ледяных мурашек, пробежавших по позвоночнику, а волосы на моем затылке встают дыбом. Возможно, это часть атмосферы дома с привидениями, но что-то тут не дает мне покоя. Предупреждает меня о приближающейся опасности.

Я ни черта не могу с этим поделать, пока на меня не набросится кто-нибудь.

Игнорируя пение, иду вперед. Над одной из дверей должен висеть знак выхода на случай пожара, чтобы гости знали, куда эвакуироваться. Я подозреваю, что он будет расположен в одной из дальних комнат. Я могу засесть в засаду в комнате напротив, это позволит мне следить за коридором, и я буду точно знать, когда Адди уйдет.

Когда я вхожу в дверь слева, обшариваю глазами небольшое пространство в поисках эвакуационного выхода. И в это время чувствую, как за моей спиной появляется кто-то, уж точно не собирающийся пригласить меня на чаепитие, а из шкафа и гардероба выскакивают механические манекены. Сердце замирает в груди, но я сохраняю спокойствие, оборачиваясь к злобному присутствию у меня за спиной.

Последнее, что я ожидаю увидеть, это сломанную куклу, которая дразнила Марка.

Ее каштановые волосы заплетены в косички, а на них намотаны розовые бантики. Тусклые карие глаза неотрывно смотрят на меня, а за гримом на лице ярко сияют ее намерения. Вблизи она гораздо более жуткая, чем я ожидал.

Наверное, потому что взгляд у нее убийственный. Я оглядываю ее с головы до ног, быстро оценивая. На ней тонкая белая ночная рубашка, не оставляющая простора для воображения. Я смутно замечаю ее соски, проступающие сквозь тонкую ткань. Нет, мой взгляд останавливается на контуре ножа, пристегнутого к ее бедру.

Моя кровь леденеет. Если эта сука попытается причинить вред моей маленькой мышке…

– Где они? – спрашиваю я, сохраняя спокойствие. Я жду, когда на ее лице появится замешательство, а затем вопрос, кого я имею в виду. Но она не развеивает мои опасения.

Кажется, она точно знает, о ком я говорю.

– В безопасности от тебя, – огрызается она. Затем она поворачивает голову в сторону, уставившись на стену. – Сообщи остальным, что за двумя женщинами следят, и проследи, чтобы они благополучно выбрались. С этим я разберусь.

Я не могу сдержать ухмылку, которая приподнимает уголки моего рта. Хотя часть меня озадачена тем, с кем она говорит, меня в основном забавляет тот факт, что она думает, что сможет справиться со мной.

Ее глаза следят за чем-то, чего я не могу видеть, как будто она наблюдает, как оно уходит.

– Так ты сумасшедшая, да?

Она отступает назад, уязвленная моей оценкой. Честно говоря, мне на это наплевать.

Тревога бурлит в моем желудке, как испорченное молоко. Адди и Дайя все еще не дошли до конца коридора. А эта маленькая девочка, должно быть, думает, что я, как и Марк, нахожусь здесь, чтобы причинить им боль, и что ж… она не совсем ошибается. Вот только я хочу сделать больно только одной из них, а когда я закончу, ей понравится, как я заставлю ее кричать.

Она огрызается:

– Не называй меня так. Это ты охотишься на женщин.

Я вскидываю бровь, на грани того, чтобы рассмеяться ей в лицо.

– Это меня уже настораживает. Не сумасшедшая.

Ее маленькие ручки сжимаются в крепкие кулачки, а лицо искажается от гнева.

Кукла задирает ночную рубашку достаточно высоко, чтобы достать нож, и пинком захлопывает за собой дверь.

Не могу понять, смеяться мне или злиться. Она намеренно не подпускает меня к моей маленькой мышке, и это вызывает чертовское недовольство.

– Что ты собираешься делать с этой штукой, куколка? – спрашиваю я с издевательской ухмылкой на лице. Это закончится очень быстро.

– Я собираюсь убить тебя, чудовище.

У меня нет времени на все это дерьмо.

Чем дольше я нахожусь в этой комнате с невестой Чаки[16], тем больше возможностей получает Марк. Если эти люди заметят, что меня нигде нет, а Адди беззащитна, ничто не помешает им воспользоваться моментом.

Кукле хочется поболтать, а время идет. Я бросаюсь на нее, но меня удивляет, как много в ней энергии.

Я насмехаюсь над ней, над ее неаккуратными атаками и ножом, и кулаками. Все это время она беснуется, как капризный ребенок. Бьется в припадке, потому что не может достать меня.

Вижу, как на ее лице проступает отчаяние, ей так же не терпится покончить со мной, как и мне с ней.

Наконец, наношу один хороший выверенный удар в нос, от которого она теряет равновесие и падает на пол.

Она выкрикивает какую-то пустую угрозу, но мое внимание сосредотачивается на двери. Я проношусь мимо нее, вылетаю за дверь и несусь по коридору.

– Шакал! – визжит она у меня за спиной, но я не обращаю на нее внимания. Не знаю, с кем, черт возьми, она разговаривает, но мне на это наплевать.

Я резко останавливаюсь, когда бросаю взгляд налево и вижу, что все четверо объектов в комнате.

У меня вырывается вздох облегчения, и с моих плеч сваливается небольшая гора, когда я понимаю, что у них не было шанса поймать Адди в ловушку.

Пока я не слышу слова, которые вылетают из их поганых ртов.

– Куда она пошла? – спрашивает Миллер, глядя на Марка. – Фургон уже готов к отправке. Им просто нужно выяснить их местоположение.

Я выпрямляюсь, и мое тело застывает, словно в спинной мозг мне впрыснули цемент.

– Мы найдем их, – успокаивает Марк. – Зака с ними не было, так что он, должно быть, потерял их в этом хаосе. Это идеальная возможность.

– Ты ведь понимаешь, что тебе придется с ним разбираться? Когда он узнает, что Адди пропала, – вмешивается Роберт. – У меня такое чувство, будто ты его недооцениваешь. У него такие ужасные шрамы на лице.

Марк машет рукой, отмахиваясь от опасений Роберта. Его чертовски обоснованных опасений.

– Он получил эти шрамы, потому что был слаб, Роберт.

Я беззвучно смеюсь, моя голова запрокидывается назад, а плечи трясутся, когда я позволяю его очень неразумному предположению просочиться в меня. А потом мой смех вырывается наружу, разлетаясь по тесному пространству и смешиваясь с прочими жуткими звуками, разносящимися в этом доме.

Головы четырех мужчин резко оборачиваются в мою сторону, и с их лиц исчезает всякий цвет. Все четверо вспотели и выглядят так, будто стали свидетелями воплощения в жизнь своих худших кошмаров. Но скоро они поймут, что я сижу на гребаном троне, а их кошмары склоняются передо мной на колени. Я гораздо хуже любого монстра, которого они могли себе представить.

Вхожу в комнату, и ухмылка на моем лице становится еще шире, когда они отшатываются.

– Зак… – начинает Марк.

– Знаешь, сколько лет этим шрамам, Марк? Им очень много лет. Мой противник был внушительным, но, хочешь знать, кто в итоге оказался на полу с перерезанным горлом и дырками в глазницах? Уж точно не я, ублюдок.

Марк пытается замять мою историю смехом, но он звучит придушенно и рвано.

– Зак, пожалуйста, мы говорили не о твоей девушке.

– Марк, последнее, что ты хочешь сделать, – это солгать мне.

Как только Марк открывает рот, маленькая дверь в комнате распахивается, и оттуда выползает самая большая гребаная зануда этой ночи.

– Ради бога, пожалуйста, оставь меня в покое, – огрызаюсь я.

Марк и его друзья оборачиваются и замечают выпрямляющуюся куклу, в глазах которой сверкает решительный блеск.

Ее лицо светлеет.

– Бог не имеет к этому никакого отношения, глупенький.

Глава 29

Манипулятор

– Думаю, если я сейчас не присяду, то рухну. Тебе придется доставать меня из этой грязи.

Я указываю на скамейку вдали.

– Иди отдохни. Я хочу быстренько пробежаться по Дому Зеркал.

– Замечательно, у тебя уйдет целая вечность на то, чтобы выбраться из этой хреновины, а потом пора будет уходить.

Дом Зеркал всегда был одним из моих любимых мест. Это сложный зеркальный лабиринт, из которого весьма непросто найти выход. Это одно из самых больших зданий на ярмарке, и каждый его сантиметр заставлен зеркалами.

Ярмарка закроется примерно через полчаса. Маловато, но этого времени должно хватить, чтобы успеть обойти его полностью, если я сосредоточусь.

Дом выкрашен в черный цвет – никаких цветов, мигания огней или дыма. Я всегда находила, что в таком виде он выглядит более загадочно. Иногда это похоже на то, будто ты в тихой комнате, где нет ничего, кроме твоих мыслей, а тебя преследует лишь твое собственное отражение.

Проходит не более пяти минут, прежде чем я окончательно теряюсь в нем. Я держу руки перед собой, чтобы не врезаться лицом в одно из зеркал.

Пару лет назад я впечаталась так, и у меня неделю был синяк на носу.

Проходит несколько минут, а я не вижу ничего, кроме собственного отражения. Мой пульс учащается, дыхание становится неровным от волнения. Несмотря на стук в груди, именно здесь я чувствую себя наиболее… нормально.

Вдалеке я слышу слабое шарканье ног. Сюда заходит не так много людей, особенно в такое позднее время, но любителей испытать себя здесь предостаточно.

Продолжая свой путь, я концентрируюсь на том, куда иду, и вскоре я забываю обо всем, что происходит вокруг. Хитрость заключается в том, чтобы сосредоточиться на полу, а не на своем отражении.

Как раз в тот момент, когда я почти врезаюсь лицом в зеркало, слышу мрачный смешок. Я вскидываю голову, тон смеха звучит зловеще. Искра адреналина вспыхивает и впрыскивает химическое вещество в мое сердце; я ускоряюсь.

Неужели сюда прокрался служащий в костюме чудовища, чтобы поиздеваться надо мной? Я бы не стала держать на них обиду. Они же тем и знамениты, что подкрадываются к людям и пугают их.

Сглотнув комок в горле, я оборачиваюсь, чтобы сориентироваться. Если здесь есть жуткий монстр, то я бы предпочла, чтобы он держался подальше, чтобы мне не пришлось смотреть на тысячу его отражений.

Пройдя мимо зеркала, из-за которого мне чуть не пришлось делать себе операцию на носу, я снова иду вперед.

– Маленькая мышка, – кажется, шепот доносится со всех сторон.

Мои конечности застывают, я не уверена, играет ли со мной мое воображение или Зейд действительно здесь.

Я заставляю себя двигаться дальше, надеясь, что все это мне просто привиделось.

– Где ты, маленькая мышка?

Я всхлипываю, глубокий голос звучит ближе. Снова раздается зловещая усмешка, и, Господи Иисусе, этот человек действительно способен на что-то злое. Ни один здравомыслящий человек не звучит так.

Зажмурив глаза, я делаю три глубоких, успокаивающих вдоха, пытаясь унять колотящееся сердце.

Он издевается надо мной. Пытается запугать меня. И это чертовски работает, когда я заперта в лабиринте зеркал, а он смеется, как гребаный сумасшедший.

Он не может просто позволить мне насладиться вечером, да? В кои-то веки я не думала о нем и своих противоречивых чувствах. И хотя Зейд пугает меня не так сильно – за исключением, может быть, настоящего момента – чувства, которые он вызывает во мне, определенно пугают меня больше.

Может быть, если я буду держаться тихо, он меня не найдет.

Возобновив свой путь, я ускоряю шаг, пока не начинаю быстро продвигаться по зеркальному лабиринту.

Я понятия не имею, как далеко забралась, но мне кажется, что я не проделала и половины пути.

Именно тогда я вижу первое отражение Зейда за своей спиной. Одетый во все черное, с лицом, покрытым шрамами, с глубоко надвинутым капюшоном. Я задыхаюсь, оборачиваясь, чтобы обнаружить еще больше его отражений.

Он не стоит за моей спиной, но он где-то близко.

– Перестань, – выкрикиваю я, страх сжимает мою грудь.

Он не отвечает, и, конечно, этот ублюдок меня не слушает. Я оказываюсь пойманной в вихрь, мое тело непрерывно движется по кругу, отчаянно пытаясь определить, где именно он находится.

– Ты совсем одна, малышка?

Я сглатываю.

– Очевидно же, – шепчу я, все еще ища, где он. Мне кажется, что мне не стоило этого говорить.

– И никого, кто мог бы тебя спасти?

В грудь меня ударяет тревога.

– Какого черта меня нужно спасать, Зейд? Ты собираешься обидеть меня?

И тут он поднимает голову, как раз настолько, чтобы я смогла разглядеть его рот. На его губах застыла злая ухмылка.

Я пытаюсь не забывать, что он не причинит мне никакого вреда. Он был в моей постели всего неделю назад, грустный и уязвимый. Когда я открыла глаза утром, его уже не было, и с тех пор я ничего о нем не слышала.

Но моему мозгу трудно связать его нынешнего с тем, каким он был тогда.

Потому что сейчас… он выглядит безумным.

– Я собираюсь уничтожить тебя, – поправляет он.

Я делаю шаг назад, в горле образуется комок. Его изображение перемещается, а его тело идет в другом направлении. Он приближается? Сложно сказать. Я делаю еще один шаг назад, и адреналин в моем организме поднимается до опасного уровня.

Он пугает меня.

– Беги, – рычит он. Мои легкие сжимаются от этого рыка. – Если я тебя поймаю, я тебя трахну.

Мои глаза расширяются, и я слушаюсь – мое тело стремительно бросается вперед.

Я бегу.

Здесь я полностью беззащитна перед ним. Я действительно угодила в паучью сеть, а этот сукин сын ядовит.

Его отражение следует за мной повсюду, куда бы я ни сворачивала. Несколько раз я была уверена, что окончательно потеряла его, не видя ничего, кроме собственного отражения. И тогда он появлялся неизвестно откуда, разбивая мои надежды.

Через несколько минут я начинаю задыхаться. Мной овладели адреналин и страх. Моя грудная клетка сжимается слишком сильно, легкие превратились в струны и больше не способны удерживать кислород.

Я потерялась и поймана в ловушку с очень опасным человеком, который собирается полностью меня раздавить. Мне кажется, что я бегу уже не от него, а скорее от человека, которым стану, когда он покончит со мной.

Я была готова отдаться ему, когда он появился из дверей моего балкона с тяжелым сердцем. Этот человек наложил на меня какое-то заклятие, потому что, когда ему было больно, я хотела только одного – чтобы ему стало лучше. Отдать себя ему, если это поможет.

Следующим утром я бы проснулась и возненавидела бы себя, я знаю. Потому что тогда я бы переспала с преследователем, убийцей и человеком, который уже несколько раз принуждал меня к сексуальным действиям. Я бы переспала с мужчиной, который не уважает мои границы, мое личное пространство или слово «нет».

И я без тени сомнения уверена, что именно это сейчас и произойдет. Как мне принять это? Как избавиться от морального компаса, которым я руководствовалась всю свою жизнь?

Ради человека, которого я должна ненавидеть, но… не ненавижу. Я просто не могу этого сделать. Он – все вышеперечисленное, но он также и один из самых восхитительных людей, которых я когда-либо встречала. Благодаря его самоотверженности и стремлению спасти женщин и детей, похищенных из их домов и жизней, он делает что-то значительное в этом мире и оказывает существенное влияние на него. Я даже не могу выразить словами то, что он заставляет меня чувствовать.

Он такой гребаный оксюморон. Противоречивый в самых страшных смыслах.

И несмотря на его сломанный моральный компас, с ним я чувствую себя в безопасности. Даже сейчас, когда страх перепрошивает мой мозг.

Я останавливаюсь и тяжело дышу.

Безнадежно.

Вот что такое бегство от Зейда. Черт побери. Безнадежность.

Тяжело дыша, я жду, когда он найдет меня. Мне не удастся его обогнать, это очевидно. Мой единственный шанс спастись – это как-нибудь обезвредить его, а потом попытаться убежать.

Из моего горла вырывается смех.

Он учил меня именно этому, так? Моя тень дала мне средства защиты.

От него.

Мое ухо щекочет горячее дыхание, посылая мурашки по позвоночнику. Я закрываю глаза, закусывая губу до медного привкуса, когда чувствую, как его тело прижимается к моей спине.

Пока он держит свои руки при себе, но я знаю, что это ненадолго.

Не секрет, как сильно он любит касаться меня без моего разрешения.

– Я закричу, – угрожаю я задыхающимся шепотом.

Его дыхание обдает мою шею, и я чувствую, как он наклоняется ко мне. Мягкие губы касаются раковины моего уха. По позвоночнику, словно бушующий водопад, пробегает дрожь.

– Какая хорошая девочка, – отвечает он.

Я оборачиваюсь, готовая высказать ему все, но из моих уст не вырывается ни слова; мои губы оказываются пойманы между его губами в ту же секунду, когда я оказываюсь лицом к лицу с ним.

Я инстинктивно прикусываю его нижнюю губу. У него вырывается глухой стон, подстегивая меня кусать сильнее. Между нашими соединенными губами вспыхивают взрывы, сопровождаемые ароматом мяты и слабого дыма.

Он восхитителен на вкус, и мне хочется вырвать его из своего рта.

Словно он услышал мои мысли, его ладонь тянется вверх, чтобы обхватить мой затылок, а пальцы запутываются в глубине моих волос и притягивают меня невероятно близко.

И тогда я делаю кое-что очень глупое.

Я втягиваю его нижнюю губу в свой рот, теряясь в его вкусе. Ощущая его плоть на моей.

Осознав, что я делаю, я выпускаю его губы, пытаясь отстраниться от него. Его рот – это наркотик, и, как и настоящий, он заставляет меня принимать невероятно глупые решения.

Он не отпускает меня и вместо этого возвращает это чувство снова. Он втягивает мою губу и резко прикусывает. Я задыхаюсь от боли, позволяя ему проникнуть в мой рот.

Моя киска отвечает ему, пульсируя в такт движениям его языка. Меня захлестывают воспоминания, как этот язык скользил по моему клитору.

У меня вырывается непроизвольный стон, и как только он слышит предательство моего тела, его поцелуй становится яростным.

Он полностью поглощает меня, сосет и лижет мои губы и язык так, как мне еще никогда не доводилось ощущать. Я бессильна остановить его, как и бороться с ним.

Еще одно рычание рвется из этого рта – единственное предупреждение о его следующем шаге. Он хватает меня за талию и направляет к зеркалу, прижимая меня к прохладному стеклу своим телом.

– Какая хорошая, черт подери, девочка, – хвалит он, прежде чем впиться в мои распухшие губы еще одним поцелуем до синяков.

Задыхаясь, я отвожу голову, втягивая драгоценный кислород. Он зажимает мои щеки между своими большими ручищами и рычит на меня.

– Дай мне эти чертовы губы, – хрипит он, проталкивая свой язык обратно в мой рот.

Мои руки вклиниваются между нашими телами и проходят по его животу, покрытому мускулами, к его упругой груди. Я грубо отталкиваю его, наши губы разъединяются с громким звуком.

– Подожди, остановись, – задыхаюсь я, мой разум затуманен и дезорганизован.

– Что я сказал? – сурово требует он.

Его несовпадающие глаза ловят мой взгляд своей одурманивающей хваткой. Мне трудно отвести взгляд; кажется, что я смотрю в глаза хищника.

Он и есть хищник.

– Что? – выдыхаю я, моя голова все еще кружится от поцелуев.

– Если я тебя поймаю, я тебя трахну, – медленно повторяет он с металлом в голосе.

Мой рот открывается, но слова никак не могут вырваться.

– Нет, не трахнешь, – отказываюсь я, сильнее упираясь руками в его грудь.

Его губы шепчут на моей щеке, проходят вдоль линии челюсти, а затем опускаются ниже.

– Потому что ты боишься, что тебе это слишком понравится, – заключает он, прежде чем резко укусить меня за шею. Моя спина выгибается, по коже бегут мурашки от озноба. – Потому что ты знаешь, что станешь такой же зависимой, как и я.

– Нет, – шепотом отрицаю я. – Потому что я тебя не хочу.

Он поднимает голову, на его губах играет всезнающая ухмылка.

– Так ты будешь моей плохой девочкой сегодня? Лгать мне в лицо и делать вид, что твоя киска не изнывает от желания наполниться моим членом.

Я чувствую, как к моим щекам приливает кровь, от гнева и смущения одновременно.

– Не все должно сводиться к физическому влечению, – наконец отвечаю я. – Может, мое тело и хочет тебя, но вот здесь, – я постукиваю пальцем по виску, – я тебя не хочу.

Он медленно кивает головой, его глаза в задумчивости скользят по моему лицу. Он отступает на шаг, оставляя меня покинутой и замерзшей.

Это ощущение похоже на черную пелену, заслонившую солнце в жаркий летний день, – просто внезапный, леденящий до костей холод.

Он хватает меня за руку и оттаскивает от зеркала. Он кружит меня, пока я не начинаю видеть лишь бесчисленные отражения, которые окружают нас, повторяя наш облик со всех сторон.

Я смотрю на него в отражениях. Он снова прижимается своим телом к моему, и его тепло снова проникает в мои поры. Мой взгляд устремляется в одно из зеркал, и наши глаза встречаются через стекло.

Медленно он склоняет голову, пока его рот не оказывается прямо у моего уха; его глаза не отрываются от моих.

– Хочешь узнать, почему я люблю зеркальные дома? – шепчет он мне на ухо, разжигая искры во всех моих нервных окончаниях. Его голос полон темных обещаний и опасных начинаний.

Я тяжело сглатываю.

– Почему? – шепчу я.

– Оглянись вокруг, – мягко приказывает он.

Я нерешительно отвожу взгляд от его глаз и пробегаю им по десяткам зеркал.

– То, что ты видишь сейчас, я вижу каждый день. Неважно, как далеко я убегаю, как сильно пытаюсь скрыться от тебя, – ты везде, куда бы я ни пошел. Ты – все, что я вижу. Любить тебя – все равно что оказаться в зеркальной ловушке, мышонок. И я никогда не чувствовал себя так дома, пока не потерялся в тебе.

Мое дыхание сбивается, а глаза возвращаются к его глазам.

Мое сердце запнулось и рухнуло вниз с лестницы, как только из его уст прозвучало слово «любить». Слово, которое он произнес так непринужденно, что я не совсем уверена, признание это или нет.

– Не думаю, что ты знаешь, что такое любить, – шепчу я.

Он хмыкает, забавляясь.

– Не думаю, что кто-то вообще знает, детка. Любовь – это загадка, и она обретает новое толкование каждый раз, когда кто-то говорит о ней.

Я нахмуриваю брови. Все, что я чувствую, это разочарование. Не из-за того, что он сказал, а из-за того, как чертовски легко ему было добиться желаемого.

Меня поглощает безрассудное, импульсивное чувство – как он и хотел. Все, что я хочу, – позволить ему обладать мной. Так много ночей он пробирался в мою постель и пользовался моей слабостью – будь то слабость моего тела или разума – и он пользовался этим против меня снова и снова. Но никогда не доводил дело до конца, и каждая частичка моего существа ждала именно этого момента. Предвкушала его.

Я умираю от желания отвергнуть его, но мне приходится бороться еще и со своим телом, чтобы не развернуться и не притянуть его к себе.

Может быть, только в этот раз…

Я закусываю губу, перекатывая израненную и кровоточащую плоть между зубами.

Он внимательно наблюдает за мной, изучая каждое движение, словно пытаясь расшифровать мертвый язык, скрытый в линиях моего тела.

– Ты говоришь это только потому, что думаешь, что это сработает? – спрашиваю я хрипло и неровно.

Его рот все еще склонен к моему уху, а глаза прикованы к моим. Медленно он качает головой, его лицо сурово, а взгляд напряжен.

– Ты говоришь правду? – настаиваю я, мой голос дрожит от отчаяния, что он сейчас солжет и скажет мне «нет».

– Да, Аделин, – шепчет он.

Закрываю глаза, смиряюсь. Почувствовав перемену, он проводит рукой по моему плоскому животу. Я напрягаюсь от его прикосновения, по коже бегут мурашки.

Его длинные пальцы цепляются за молнию моей толстовки, медленно тянут ее вниз, раздвигая ткань с мучительной скоростью. Звук моего неровного дыхания разрывает звук расходящихся металлических зубцов.

– Не мучай меня, – вырывается у меня, от его нарочито медленного темпа во мне вспыхивает гнев.

На его лице появляется злая улыбка, и даже зеркало не может смягчить ее жестокости.

– Бедная маленькая мышка, – усмехается он. – Ты жестоко ошибаешься, если думаешь, что это будет не больно.

Глава 30

Манипулятор

Он обладает странной способностью высасывать воздух из моих легких лишь глазами. И когда его страшные слова сопровождаются смертоносным взглядом, кажется, что у меня вообще нет легких.

Толстовка наконец расстегивается, и он медленно стягивает ее с моих рук. Она падает на пол, по которому сегодня тысячу раз проходили грязные ботинки.

Это похоже на жестокую метафору. Наряду с одеждой, этой ночью будут запятнаны моя плоть и душа.

– Кто-то может войти сюда, – шепчу я, мой голос едва пробивается сквозь напряжение, витающее в воздухе.

Он улыбается – лукавой улыбкой, которая говорит мне, что он не будет возражать, если кто-то действительно войдет.

– Как ты думаешь, что они будут делать? – спрашивает он, задирая мою футболку, подушечки его пальцев касаются моей голой кожи. По коже бегут мурашки – физическая реакция от электричества, танцующего в моем теле, когда он дотрагивается до меня.

– Думаешь, они будут смотреть? – спрашивает он. – Будут наслаждаться видом твоего обнаженного тела в зеркалах? Может быть, им понравится видеть, как твоя капающая киска отражается со всех сторон, куда бы они ни посмотрели. Или твой прелестный румянец на груди, когда ты кончаешь. Думаю, им даже понравится наблюдать, как закатываются твои глаза, когда мой член погрузится в тебя столь глубоко, что ты уже больше не сможешь вместить меня.

Прямо в мое сердце вонзается укол страха, заставляя мышцы заработать в ускоренном темпе. Однако мое тело реагирует гораздо более страшным образом.

Словно по его команде я чувствую, как пульсирует моя киска, как постепенно намокают мои трусики, пока она не начинает – совсем как он и сказал – капать.

Смогла бы я согласиться на то, чтобы за мной подсматривал незнакомец? Не думаю. Но что-то в том, как он рисует эту картину, все равно заставляет меня задуматься, позволила ли бы я.

– Тебя не смутит, что другие люди увидят меня голой? – задыхаясь, спрашиваю я, провожая взглядом свою футболку, летящую на черный пол.

Его пальцы скользят вверх по моему позвоночнику, медленно и целенаправленно. Они жгут, как лава, испепеляющая мою плоть.

– Нет, – рокочет он мне в ухо.

Я смотрю на него через зеркало: его глаза скользят вниз, пока не останавливаются на моей груди. Лямка бюстгальтера натягивается, материал впивается в кожу, а затем ослабевает. Черные кружевные чашечки, поддерживающие мою грудь, падают, и я остаюсь обнаженной.

Мои соски болезненно напряжены. Когда он видит мои затвердевшие пики, его язык проводит по нижней губе, словно у него выступает слюна при виде этого зрелища.

– Хочешь знать, что я бы сделал? – спрашивает он. – Я бы позволил им смотреть. Я бы позволил им увидеть, как я объявляю тебя своей и овладеваю каждым кусочком твоего тела. Они бы увидели, как мой член заполняет каждую твою дырочку, а потом наблюдали бы, как ты плачешь от того, насколько сильно ты кончила. А потом я бы убил их на хрен. Мой член все еще будет мокрым от твоей влаги, когда я перережу им глотки за то, что они посмели даже взглянуть на то, что принадлежит мне.

Страх внутри меня сжимается в острое жало, угрожающее лопнуть шарик здравомыслия, которое у меня еще осталось.

– Ты психопат, – задыхаюсь я.

На этот раз он смеется, и темный гул достигает прямо моих бедер.

– Ты научишься любить это, – рассеянно бормочет он. Его внимание отвлечено, поскольку его руки скользят по моему плоскому животу и касаются грудей.

У меня отнюдь не маленькая грудь, мне повезло с генами. Но его руки – настолько большие, что в них моя грудь кажется маленькой, едва наполняющей его ладони.

Он просто чудовище. Внутри и снаружи.

Тем не менее, я чувствую, что мои трусики намокают все больше.

Невозможно, чтобы тело одновременно испытывало и ненависть, и желание, но, полагаю, что без сложных человеческих эмоций мы все перестали бы казаться живыми.

Он сжимает мою грудь – почти до боли.

– Скоро я их трахну, – обещает он, прежде чем отпустить их и переместить руки к пуговице моих джинсов.

Одно единственное движение его руки, и все, что я ощущаю, становится таким же незаметным, как и грабитель банка в хранилище, полном денег.

Какого черта ты делаешь, Адди?

Черт возьми, я не знаю. Это неправильно. Очень неправильно. Но я не могу остановить его, пока он расстегивает мои джинсы. Я также не удерживаю его, когда он подцепляет их большими пальцами с обеих сторон и тянет вниз.

Сначала он помогает мне освободиться от обуви, а затем полностью избавляет от джинсов. На мне остаются только черные кружевные стринги.

Я сглатываю, мое сердце бешено колотится, когда я вижу наше отражение. Он все еще полностью одет, его взгляд перемещается по зеркалам, чтобы рассмотреть каждый ракурс моего обнаженного тела. Он выглядит так, словно не может решить, на каком зеркале остановиться. Я борюсь с желанием прикрыться. Мне кажется, что прятаться будет еще более неловко, чем стоять перед красивым мужчиной почти полностью голой.

– Ты тоже должен раздеться, – настаиваю я. Ни за что не останусь единственной обнаженной тут.

Наконец он выходит из-за моей спины и оказывается передо мной. Мне больно встречаться взглядом с его разными глазами. Когда я смотрю в них не через зеркало, все ощущается более реально.

И впервые этот момент с Зейдом действительно ощущается добровольным. И я не уверена, хочу ли я этого. Но какой, черт возьми, в этом смысл – не хотеть, чтобы это происходило по обоюдному согласию?

И все же какая-то больная часть меня хочет, чтобы он принуждал меня. Чтобы потом я могла изображать жертву? Продолжать притворяться, что моя киска не плачет по нему и что я не предвкушаю его внутри меня?

Изображать жертву куда легче, когда ты не являешься инициатором всех своих плохих решений.

– Если ты действительно этого хочешь, маленькая мышка, то тебе придется сделать это самой, – тихо говорит он.

Он смотрит на меня так, будто не верит, что я добровольно стану его раздевать. И думаю, он знает, что этот взгляд делает со мной. Этот засранец точно знает, что я не могу отступить перед вызовом.

Я оказываю ему то же внимание, что и он мне. Раздеваю его медленно. Осторожно. Намеренно вожу пальцами по его коже, вызывая собственную дрожь и рыча от нетерпения.

Я задыхаюсь, когда снимаю с него футболку. Шрамы не только на лице. Его кожу рассекают два глубоких следа от ножа – один через сердце, другой поперек рельефного пресса. Кожа на них выпуклая и неровная, ярко-розовая на фоне его загара.

И они все еще причиняют ему боль.

Когда я провожу по ним кончиками пальцев, он напрягается от моего прикосновения и обнажает зубы.

Эта боль не физическая. Шрамы давно зажили. Но они как айсберги. Внешне они безошибочно узнаваемы и внушительны, но под их поверхностью скрывается нечто гораздо большее и угрожающее. Что-то, способное погрузить человека в пучину порока, словно «Титаник»[17] на дно океана.

Они глубоко ранят его изнутри, и я очень хочу знать, что послужило их причиной.

Там, где нет шрамов, – замысловатые татуировки. Его бок и грудь обвивает дракон с вырывающимся из пасти огнем, который спускается по плечу Зейда. На противоположной стороне отдыхает русалка – прекрасная женщина оглядывается из-за своего обнаженного плеча.

Зеркала позволяют мне полностью рассмотреть все прочие рисунки, покрывающие его тело – на обеих руках и по всей спине. Все выполнены мастерски и со вкусом.

– Ты не сделал ни одной татуировки поверх шрамов, – тихо замечаю я, проводя пальцем по морде дракона. На самом деле, похоже, что татуировки намеренно обходят стороной рельефные участки.

– Я не прячусь от своих неудач.

Его неудачи – не единственное, что делает его тело красивым. Он до отказа накачан мускулами, но не кажется слишком громоздким. Такое телосложение четко дает понять, что его владелец способен вырубить человека одним мизинцем, не выглядя при этом так, будто он принимает стероиды на завтрак.

От шеи вниз к его мощным узловатым рукам и массивным кистям спускаются толстые вены, и это превращает мои колени в желе.

Он… чертовски феноменален.

Он внимательно наблюдает пылающими глазами, как я изучаю его. Он почти вибрирует под моим медленным взором, поэтому я отвлекаюсь и возобновляю свою пытку. Проходит буквально ноль секунд, прежде чем он начинает кипеть от желания трахнуть меня.

Я чувствую столько власти в кончиках своих пальцев, что не могу даже представить себе, сколько ее было бы у меня, если бы я его любила.

С каждым сантиметром его кожи я становлюсь все более дрожащей и влажной. Это несправедливо, что кто-то может быть таким совершенным, но при этом таким искалеченным и покрытым шрамами, как он. Если уж на то пошло, то очевидное насилие, которое перенесло его тело, делает его еще более аппетитным.

Я задыхаюсь, когда стягиваю с него штаны; его твердый член заметно выпирает из джинсов. Сколько бы раз я его ни видела, он не становится менее пугающим.

Разве что однажды я вдруг приму смерть от его члена.

Когда он полностью обнажен, я делаю большой шаг назад и оглядываюсь вокруг. Смотрю на него под всеми углами, которые предлагают мне зеркала, точно так же, как он глазел на меня.

Мощные бедра, упругая круглая задница, очерченная спина, в которую так и хочется вжаться, и самый красивый член, который я когда-либо видела.

Мне хочется убежать. Далеко-далеко.

Этот мужчина погубит меня после сегодняшнего. Я чувствую этот вкус на своем языке.

– Ты боишься? – спрашивает он еще одним темным шепотом. Он смотрит на меня с выражением, которое я не могу прочитать.

– Да, – честно отвечаю я.

Он улыбается, и от этого зрелища я чуть не падаю на колени.

Это неправильно – то, насколько он красив. Он определенно гребаный дьявол. Сейчас я уверена в этом больше, чем когда-либо.

– Тебе стоит бояться, – говорит он, и в его голосе слышится опасность.

Я делаю еще один шаг назад, но он не пытается меня остановить.

– Встань на колени, маленькая мышка, – мрачно приказывает он.

Я замираю, не зная, стоит ли мне послушаться его или включить здравый смысл, который я утратила где-то по дороге Дома Зеркал, и бежать прочь.

– Не заставляй меня просить дважды, – рычит он, его лицо становится суровым. Он наклоняет челюсть и смотрит на меня.

Опасность в его облике пугает меня, и мои соки увлажняют бедра сильнее.

– Я не хочу, чтобы ты просил меня, – медленно произношу я. В его глазах на короткую секунду мелькает замешательство, и тогда я показываю ему, что именно я имею в виду.

Я разворачиваюсь и бегу.

Но он слишком быстр. Его рука вылетает вперед и хватает меня за волосы, дергая назад.

Я вскрикиваю, теряя равновесие. Ему удается развернуть мое тело так, что я больно приземляюсь на колени. Как мы оба того и хотели.

– Тебе нравится, когда я заставляю тебя? – рычит он, дергая мою голову, и я поднимаю на него глаза.

Его член касается моей щеки, предупреждая меня о том, что будет дальше.

– Тебе нравится быть плохой девочкой, да? Нравится бросать мне вызов, потому что тебе нравится, когда я тебя пугаю. Ты глупая девчонка, играющая с огнем, – дразнит он с жестоким оскалом.

От того, что он держит меня за волосы, на глаза у меня наворачиваются слезы. Жгучие, как инферно ярости и похоти в его глазах. И если бы я не знала, я бы решила, что за моей спиной пылает пламя, отражающееся в его немигающих глазах.

– Скажи мне, маленькая мышка, тебя когда-нибудь трахал такой мужчина, как я?

– Лучше тебя, – шиплю я; во мне вновь пробуждается дремлющая ненависть к нему.

Что-то очень темное и опасное заволакивает его глаза. Он вскидывает эту чертову бровь, и я тут же съеживаюсь.

Это была ложь. Мы оба знаем это.

«Хорошие девочки не лгут», – первое правило, которое я выучила, когда меня отдали в католическую школу в детстве.

Второе: «не доверяй дьяволу и не поддавайся его влиянию». Но они забыли упомянуть, что не стоит злить его, если ты уже в его власти.

Может быть, потому что это просто здравый смысл.

У меня дрожат губы, я ругаю себя за то, что была так глупа. Под поверхностью все еще бурлят горечь и неверие. Я не знаю, почему я решила, что смогу позволить ему доминировать и трахать меня, не оказывая сопротивления в ответ.

Он убьет меня раньше, чем я смогу полюбить его.

– Открой свой гребаный рот, плохая девчонка. Сейчас же, пока я не задушил тебя своим членом.

На этот раз я слушаюсь. Как только я размыкаю губы, он проталкивает член прямо к задней стенке моего горла.

Он шипит сквозь зубы, а затем издает еще одно дикое рычание. Я скулю, но захлебываюсь, когда он вгоняет свой член еще глубже. Он – твердая сталь, обтянутая шелковистым атласом, но гладкость мало помогает облегчить боль.

Он слишком толстый и длинный для моего маленького рта.

Мои глаза мгновенно наполняются слезами, и они проливаются, когда он продолжает проталкивать себя глубже. Инстинктивно я хватаюсь руками за его мощные бедра, сопротивляясь.

Быстро, словно змея, он перехватывает оба моих запястья одной рукой, пока другой в это время продолжает держать мою голову. Он поднимает мои руки выше и прижимает их к своему животу. Будто я женщина, поклоняющаяся самому дьяволу, – на коленях и со связанными руками.

– Это то, чего ты хотела, верно? – рычит он. – Так соси. Сейчас же.

И я делаю так, как он говорит, если это поможет смягчить его. Я старательно сосу, надув щеки и водя языком по толстой вене на нижней поверхности его члена.

– Да, детка, – выдыхает он, наконец позволяя мне расслабиться.

Но через несколько секунд он снова натягивает мой рот. Двигая мою голову вперед-назад, пока я продолжаю сосать его. С его губ срываются слова поощрения и протяжные стоны удовольствия, в то время как сам он набирает темп. С каждым слогом и стоном, слетающим с его губ, я все отчаяннее пытаюсь доставить ему удовольствие. Загладить свою ошибку.

– Давай посмотрим. Грейсон Паркер, он был лучше, а?

Мои глаза расширяются, я не понимаю, откуда он знает про него, и ужасно боюсь, к чему это приведет.

– Я чуть не убил его, когда он выбежал из твоего дома голым, так что я как-то сомневаюсь, что он был лучше меня. Кто еще? – последние слова он произносит, пропихивая себя глубже в мое горло.

Я давлюсь, и он позволяет мне несколько секунд сопротивляться, прежде чем ослабляет натиск.

– Брэндон Хаватти, Карлос Сантонио, Тайлер Сандерс… – он продолжает перечислять всех мужчин, с которыми я когда-либо была.

Их, конечно, не так много, но это очень большая цифра, если ты подвергаешь их жизнь опасности.

Он резко дергает мою голову назад, позволяя мне сделать один вдох, и произносит:

– Я получу наслаждение, убивая каждого из них, маленькая мышка.

Прежде чем я успеваю что-то ответить, не говоря уже о том, чтобы сделать еще один глоток драгоценного воздуха, он снова начинает душить меня своим членом.

Мое зрение темнеет по краям от того, как глубоко он погружается в мое горло. Неважно, как сильно я задыхаюсь и борюсь с ним, Зейд становится все напористее.

– Ты хочешь, чтобы я кончил тебе в рот, да? Ты думала о том, как бы отсосать мой член с тех самых пор, как поклонялась мне, стоя на коленях с ремнем, обернутым вокруг твоей хорошенькой маленькой шейки.

Я поднимаю на него глаза; всего на мгновение ненависть вспыхивает ярче, чем похоть. Он улыбается – или, скорее, обнажает зубы – когда видит гнев, отражающийся в моих карих глазах.

– Ты хочешь этого, но ты это не получишь. Ты еще не заслужила эту привилегию.

Он неожиданно резко запрокидывает мою голову назад, и его член вырывается на свободу.

А потом приподнимает меня за волосы, пока я не оказываюсь на кончиках пальцев ног.

– Зейд, пожалуйста, – скулю я, мое зрение затуманено от слез, а грудь сдавило от недостатка кислорода. Я даже не уверена, о чем я умоляю – о своей жизни или о невинных людях, которых я только что отправила в камеру смертников.

– Какая хорошая девочка, – хвалит он. – Мне нравится, когда ты боишься и умоляешь.

Когда я наконец решаю, что снова могу дышать, он снова отбирает у меня эту возможность. Его губы накрывают мои в электризующем поцелуе. Мои ногти впиваются в его грудь, и я издаю низкий рык, когда он поглощает мой рот своим.

Энергия между нами трещит и взрывается, и мы пьем друг из друга. На моем языке вспыхивают искры огня и ощущается вкус горького вина.

Никогда еще яд не был так восхитителен на вкус.

И пока наши языки борются за господство, он обхватывает меня и безо всяких усилий поднимает. Мои ноги инстинктивно обвиваются вокруг его подтянутой талии, и я чувствую, как к моей спине прижимается прохладная поверхность.

Температурный перепад в моем теле ощущается подобно его инь-ян глазам. Прохлада от зеркала грозит пустить дрожь по моей коже, но прикосновения его тела к моему обжигают.

Острый укус боли с обеих сторон моих бедер заставляет меня судорожно охнуть ему в рот. Он срывает мои стринги одним рывком, и разорванная ткань застревает где-то между нашими телами.

Он отстраняется и подносит головку своего члена к моему входу.

– Раздвинь для меня свою киску, маленькая мышка, – приказывает он.

Я открываю рот, чтобы возразить, готовая попросить его просто трахнуть меня, но выражение его лица лишает меня дара речи.

Неудовольствие нарастает, я запускаю обе руки между нашими телами и делаю то, что он говорит. На моей груди выступает яркий румянец, когда я раздвигаю себя. Это унизительно, и он знает, что мне это не нравится.

Знает, что я хочу, чтобы он ворвался в меня. И в наказание за мое оскорбление он собирается заставить меня продемонстрировать ему, как сильно я его хочу. Раздвинув мою киску и пригласив его внутрь.

Боже, как я его ненавижу.

Его руки болезненно сжимают мои бедра. Завтра я проснусь с синяками от ладоней, и какая-то часть меня боится этого. Если на моей коже останется отпечаток его рук, забыть о случившемся будет невозможно.

– Не смей убирать руки, – грозит он за секунду до того, как насадить меня на свой жаждущий член.

– Ах! – вскрикиваю я, и мои руки оказываются в доли секунды от того, чтобы взлететь к его груди и попытаться оттолкнуть его. Он слишком велик, растягивая меня шире, чем я когда-либо была.

Мои глаза округляются в огромные блюдца, и я поскуливаю от этой атаки. Я чувствую, как его член скользит между моими пальцами, пока он проникает в меня все глубже.

– Остановись! Он не входит, – задыхаюсь я.

– Какая бедная маленькая мышка, – насмешливо воркует он, его голос звучит хрипло и натянуто. – Может быть, однажды ты позволишь мне обращаться с этой щелью как с хрустальной и проявить к ней всю свою любовь, но ты была плохой девчонкой, не так ли?

Когда я не отвечаю, он прижимает меня к себе сильнее, вызывая очередной болезненный хнык.

– Разве нет? – рявкает он.

– Да! – кричу я, задыхаясь, зажмурив глаза от его напора.

– Теперь ты будешь хорошей девочкой?

– Да, – отчаянно лепечу я.

Боль перетекает в нечто более интенсивное и захватывающее дух. Он вынимает его и входит снова, на этот раз нежнее, но не менее злобно.

Кажется, что мое тело вот-вот разорвется. Это неестественно – чувствовать себя настолько чертовски полной.

Он вытаскивает конец, а затем погружает в меня всю свою длину, так глубоко, что, клянусь, я ощущаю, как он проникает в мое горло. Я кричу, мой голос срывается от нахлынувших эмоций, нарастающих в моей груди.

Это чертовски неестественно.

– Черт подери, Адди, я едва помещаюсь в тебе.

Наверное, поэтому мне и кажется, что он разрывает меня напополам.

Он медленно и с силой начинает двигаться. Резкими толчками, после которых он мучительно медленно вытаскивает из меня член, а затем снова вонзает его внутрь. Я чувствую, как мое тело начинает расслабляться, жадно вбирая его, пока он проклинает мою душу каждым своим ударом.

Расставив ноги шире, он упирается в зеркало, и мой живот сжимается, предчувствуя предстоящие повреждения, которые он вот-вот нанесет моим внутренним органам.

По моим нервным окончаниям разбегаются ударные волны; он ускоряет темп, грубо втрахивая меня в зеркало, а с моих губ срываются громкие звуки, которых я никогда в жизни еще не издавала. Наслаждение ослепляет, а ощущение того, как он входит и выходит между моих пальцев, только усиливает острое вожделение, разгорающееся в глубине моего живота.

– Смотри на нас в отражениях, – грубо требует он.

Это требует огромных усилий, но я открываю глаза и окидываю взглядом десятки зеркал: я смотрю на себя из каждого мыслимого ракурса.

Это слишком – смотреть, как он вгоняет себя в меня. Его задница сжимается от силы его движений, а на моих разгоряченных щеках появляется яркий румянец. Мои глаза полузакрыты, а лицо искажено от нескрываемого блаженства.

Он поворачивает голову, и наши взгляды встречаются в одном из зеркал. Мое сердце замирает, когда я отвожу взгляд, чтобы оглядеться и увидеть его глаза, устремленные на меня сразу со всех сторон, – и это самое сильное ощущение, которое я когда-либо испытывала.

То самое чувство, когда ты знаешь, что за тобой кто-то наблюдает, но умноженное десятикратно.

Мои глаза снова встречаются с его глазами, и на его лице медленно расцветает улыбка. Он наклоняется ближе, его губы скользят по моим, и он наблюдает, как я медленно расхожусь по швам, все это время ухмыляясь мне.

– Скажи мне, маленькая мышка, тебя когда-нибудь трахал такой мужчина, как я?

Я закусываю губу и качаю головой, борясь с желанием закатить глаза. Он меняет положение: просовывает каждую руку под мои колени и поднимает их выше. Из меня вырывается смущенный вскрик, когда он меняет угол наклона бедер и попадает в точку, которая мгновенно заставляет мои ноги яростно задрожать.

– О, Боже, – стону я. И на этот раз я не могу удержать голову от падения на зеркало позади меня, а глаза – от закатывания к потолку.

– Вот так, детка. Я твой гребаный Бог, – рычит он, прежде чем я чувствую, как его зубы впиваются в мою шею.

Мой живот сжимается, и я чувствую, как оргазм нарастает с опасной скоростью. Ощущение, словно в моем животе бушует разъяренный Посейдон, создающий разрушительное цунами, которое наверняка убьет меня.

Зеркало начинает яростно дребезжать от того, как сильно он меня трахает. Кажется, что оно может разбиться в любую секунду, но я не могу заставить себя беспокоиться об этом.

Как раз в тот момент, когда я почти достигаю пика, он полностью выходит из меня. И я хнычу, внезапная пустота ощущается почти болезненно.

– Что…

Он опускает меня на ноги и отступает назад, указывая на пол. Мои колени подкашиваются, а равновесие сбито острым удовольствием, пульсирующим между бедер.

– Встань на четвереньки.

Я не спорю, в основном потому, что облом моего оргазма мучителен, а ноги не в состоянии долго держать тело.

На моих глазах выступают гневные слезы, но я сдерживаю свой язвительный комментарий. Он ведь только усугубит мое наказание.

Я жду, что он снова войдет в меня сзади, однако его руки проскальзывают между моих ног и хватают за нижнюю часть бедер, поднимая так, что мои колени уже не стоят на земле, и заставляя меня держать себя, чтобы не упасть лицом вниз. Я чувствую его горячее дыхание на своей киске за секунду до того, как его зубы впиваются в мой клитор.

Я вскрикиваю, дергаясь от боли. Но он не мучает меня, как в прошлый раз. Он сразу же берет мой клитор в рот и ласкает мою сочащуюся киску.

Он стонет, посылая восхитительные вибрации по всему моему телу.

– Ты чертовски хороша на вкус, – бормочет он, прежде чем снова провести языком по моему клитору.

Я поднимаю голову и бесстыдно смотрю, как он пирует мной сзади. Поворачиваю голову, чтобы лучше рассмотреть, как он стоит на коленях позади меня, поедая мою киску, словно оголодавший.

Надвигающийся оргазм вновь разгорается и становится еще более острым, чем раньше. Я не в состоянии снова вжаться в его лицо, как мне того хотелось бы, поэтому перед его хлестким языком я беспомощна.

– Зейд, пожалуйста, – умоляю я, мои глаза смежаются от наслаждения.

– Моя маленькая мышка хочет кончить? – спрашивает он, его собственный голос звучит неровно и с придыханием.

Я бы назвала его лжецом, если бы он попытался отрицать свою тягу ко мне, но в этом-то и дело – Зейд никогда не пытался скрыть, как сильно он меня хочет. Он никогда не приукрашивал и не отрицал тот факт, что отчаянно жаждет меня.

– Да, – со стоном умоляю я.

Он отстраняется, и я кричу в разочаровании, стуча кулаком по полу. Ярость от того, что мне отказали во второй раз, захлестывает меня, и я бьюсь о его руки.

Он лишь смеется.

– Ты чертов за…

Он прерывает мою тираду, вталкивая в меня член, и его яйца шлепают меня по чувствительному местечку. Я проглатываю свои слова, так как этот угол позволяет ему войти гораздо глубже, чем раньше.

Я выгибаю спину и впиваюсь ногтями в пол, царапая грязную плитку, пока он без устали входит в меня.

Он хватает меня за волосы и грубо дергает мою голову назад, заставляя меня смотреть в зеркало прямо перед собой, как он трахает меня.

– Ты хочешь кончить на моем члене, детка?

Я судорожно киваю головой. Он улыбается в ответ.

– Ты была хорошей девочкой для меня?

Я еще раз нетвердо киваю.

– Тогда, черт возьми, скажи это, Аделин.

Я сжимаюсь вокруг него, когда слышу свое полное имя, произнесенное его грассирующим тенором.

– Я твоя хорошая девочка, – выдыхаю я, зашедшая слишком далеко, чтобы ощущать что-то еще, кроме ослепляющей похоти.

Он прижимается передом к моей спине, вонзаясь в мою напряженную киску. Рука в моих волосах спускается вниз по горлу и крепко сжимает его, а другая его ладонь проводит по моему плоскому животу.

– Сегодняшняя ночь – всего лишь тренировка, но я обещаю тебе, маленькая мышка, что однажды это тело будет вынашивать всех моих детей, – рычит он, скрежеща зубами.

Его образ расплывается, когда мои глаза закатываются, и на меня наконец обрушивается волна цунами. Я кричу так громко, что от крика едва не дребезжат зеркала. Имя Зейда срывается с моих губ невротическим напевом, а весь мой мир разлетается на мелкие кусочки.

– Черт! Вот так, детка. Твоя киска такая чертовски тугая, дои мой гребаный член, – хрипит Зейд.

Он заканчивает фразу с ревом, его бедра содрогаются, и он втыкается в меня в последний раз, наполняя меня своим семенем, пока я больше не в состоянии вмещать его в себя.

Я чувствую, как наши слившиеся соки стекают по моим бедрам, и я оказываюсь на полу задыхающаяся и забывшая, как дышать. Мое тело сотрясается от ударов, даже после того, как я прихожу в себя после самого сильного оргазма в моей жизни.

Я не могу дышать, не говоря уже о том, чтобы двигаться или думать связно.

Все произошедшее здесь не было естественным. Абсолютно все.

– Надеюсь, ты в курсе, – задыхаясь бормочу я, – я на противозачаточных.

Он тяжело усмехается.

– Это пока.

Прежде чем я успеваю ответить, тягучую атмосферу нарушает громкое жужжание. Мои глаза устремляются в его сторону, сразу же определяя источник. Мой телефон светится в моих брошенных джинсах и дико жужжит.

Проклятье. Дайя.

Я вскакиваю и бросаюсь к телефону, стиснув зубы от ощущения, как он выскальзывает из меня. Мой большой палец яростно дрожит, когда я жму на зеленую кнопку на экране.

– Алло? – отвечаю, морщась, когда слышу, насколько дрожит и хрипит мой голос.

– Где ты, мать твою, находишься? – кричит Дайя в трубку, ее собственный голос тоже дрожит и полон гнева.

– Я заблудилась, и у меня плохо ловит сотовая связь, – лгу я, не желая признаваться в том, что произошло на самом деле.

Не обращая внимания на присутствие Зейда, я пытаюсь натянуть на себя одежду. Меня передергивает и от воплей в ухо, и от того, что по моим бедрам стекает скользкий след.

– Парк уже закрыт, Адди! Меня выгнали и сказали, что в Доме Зеркал никого нет. Тот тупой придурок охранник не поверил мне, когда я сказала, что ты еще не вышла. Я чертовски беспокоилась.

Как раз в тот момент, когда я натягиваю туфли, сзади раздается невнятное «черт», привлекающее мое внимание.

Зейд сосредоточенно пялится в свой телефон с суровым выражением на лице.

На нем нет ничего, кроме черных ботинок и расстегнутых джинсов, приспущенных так низко, что открывается аппетитный вид на V-образный изгиб, исчезающий под тканью.

Разглагольствования Дайи сразу отходят на задний план.

Свет от его телефона подчеркивает мышцы, выпирающие на его гладкой плоти, шрамы и черные замысловатые татуировки, только добавляющие ему свирепости.

Вены на его руках и кистях вздуты, и, черт возьми, если бы я уже не стояла, прислонившись к зеркалу, я бы рухнула от того, как убийственно он сейчас выглядит.

Этот шедевр с рваными шрамами оттрахал меня до беспамятства и поклялся, что однажды у нас будут дети. Я перестаю дышать.

– Адди, клянусь…

– Я… Я сейчас приду, Дайя. Прости меня, – отвечаю я, заставляя свой взгляд вернуться к окружающей обстановке, пытаясь собраться с мыслями.

Что очень трудно сделать в доме с миллионом зеркал.

Она делает глубокий, успокаивающий вдох.

– Ладно, извини. Я просто очень перепугалась, Адди.

Я вздрагиваю, поскольку теперь меня захлестывает цунами иного рода. Это цунами наполнено всеми негативными эмоциями, которые только можно себе представить. Вина. Стыд. Сожаление.

– Мне правда жаль, Дайя. Я буду через пару минут.

Я кладу трубку и сразу же бросаюсь в ту сторону, куда, по моему мнению, мне следует идти.

– Не туда, мышонок. За мной, – произносит Зейд. Его глубокий тенор заставляет меня напрячься, и мои плечи подскакивают к ушам. Он уже одет и указывает в противоположную сторону.

Я нехотя поворачиваюсь и следую за ним. Ничего не спрашивая и не заботясь о том, откуда он знает, куда идти, лишь бы он вывел меня отсюда.

Через пятнадцать напряженных минут мы находим выход, и я спешу наружу; холодный воздух приятно обдает мое разгоряченное лицо.

Ярмарка разительно отличается от того места, куда я пришла. Поле совершенно лишено жизни. На территории ни единой души и ни одного огонька.

Как долго мы там пробыли? Я проверяю время, и мои глаза выпучиваются, когда я понимаю, что уже половина первого ночи.

Два часа! Я была там два гребаных часа. Конечно, половина времени ушла на то, чтобы пройти через лабиринт, но все же. Нормальные люди не трахаются так долго, так ведь?

Зейд стоит где-то позади меня, поэтому я оглядываюсь через плечо и говорю:

– Не ходи за мной. Меня ждет Дайя, и я не хочу, чтобы она тебя увидела.

Даже я сама чувствую холодность в своем голосе.

Все пятнадцать минут, которые нам потребовались, чтобы найти выход, я думала только о том, как снова хочу трахнуть его.

И это пугает меня до смерти.

Это была проверка действительности, в которой я нуждалась, – очень острое напоминание о том, что я только что занималась сексом со своим преследователем. Я не должна была допустить ничего подобного.

Я чувствую, как его рука сжимает мое запястье за секунду до того, как он разворачивает меня к себе. Я врезаюсь в него, но он быстро ловит меня, крепко обхватывая рукой мою шею.

– Я все равно опаздываю на свидание с психованной девчонкой, – легко говорит он. Мои глаза округляются, и он улыбается, заметив гнев в моих глазах. – Не ревнуй, маленькая мышка. Это не настоящее свидание. Она не в моем вкусе. Не говоря уже о том, что она не ты.

Я усмехаюсь.

– Я не ревную. Пусти, – огрызаюсь я, пытаясь отстраниться от него.

Он притягивает меня к себе, его губы касаются моих, и он пристально смотрит в мои глаза.

– Этого никогда не случится, Аделин. Я никогда не отпущу тебя.

Я застываю, потрясенная серьезностью его голоса. Он в самом деле серьезен.

Он прижимается своими губами к моим, прежде чем я успеваю что-либо ответить. И поскольку это будет последний раз, когда я позволяю этому мужчине прикоснуться ко мне, я отвечаю ему. Я вцепляюсь в него пальцами, грубо дергаю за воротник его толстовки и зажимаю его нижнюю губу зубами, сильно прикусывая, пока не чувствую вкус его крови на своем языке.

Он рычит и поглощает меня целиком, его рот все еще сохранил привкус моей киски. А потом он отрывается от меня, тяжело дыша.

– Иди, – грубо велит он.

Я не колеблюсь. Спотыкаясь, я покидаю поле и иду к своей машине, единственной оставшейся на стоянке. За рулем сидит взволнованная Дайя, буравящая меня взглядом.

Я вздыхаю, готовясь к тяжелому разговору, который я не знаю, как пережить. Я буду придерживаться своей версии. Я потерялась. И все.

Я открываю дверь машины и едва не падаю на сиденье. Когда я встречаю ее взгляд, она смотрит на меня с жаром тысячи солнц.

– Какого хрена ты выглядишь и пахнешь так, будто тебя только что оттрахали?

2-е марта, 1946

Я сказала Роналдо, что попрошу Джона о разводе. Он пришел в такое волнение, что на мгновение я подумала, что у нас наконец-то может быть совместное будущее.

Но затем я сказала, что хочу, чтобы он ушел со своей работы. И он поник. Как сдувшийся шарик. Сказал, что это невозможно. Что он привязан к своему боссу и что он не думает, что когда-либо сможет уйти.

Это переросло в ссору. Я понимаю его позицию. Но сказала ему, что я не знаю, сможем ли мы когда-нибудь по-настоящему быть вместе, пока он вовлечен во что-то настолько опасное.

Он отпустил колкий комментарий, что мой муж вовлечен в такие же опасности, как и он.

Я не уверена, что поняла, о чем он.

Об азартных играх?

У нас больше не было проблем касательно них, после того как приходили те люди, поэтому я решила, что Джон разобрался с этим.

В любом случае мое решение крепнет.

Мы с Серой справимся. Если это значит стать матерью-одиночкой, то я ей стану.

Глава 31

Тень

– Чего ты так долго? – огрызается психопатка, ее тусклые карие глаза горят огнем. Такой же огонь, что и в ее глазах, все еще живет в моей груди.

Мое сердце не перестает колотиться, и меня мучает непреодолимая потребность снова трахнуть ее. Мой мозг словно бросили на сковороду и поджарили до хрустящей корочки. Мне нужно сосредоточиться, но это почти невозможно, когда вкус Адди все еще на моем языке, и я по-прежнему чувствую, как она крепко обхватывает меня.

Я не знаю, как я могу сосредоточиться, ведь я только что нашел Бога. Или, скорее, я думаю, что только что им стал.

Но как я могу чувствовать себя богом, и при этом быть полностью лишен власти, когда дело касается нее?

Не знаю.

Все, что я знаю – это то, что теперь я чертовски люблю ярмарки с привидениями.

– Застрял кое в чем, – бормочу я, оглядывая комнату на предмет задержавшихся сотрудников парка. Или каких-либо смертельных сюрпризов, если судить по убийственному взгляду психопатки. Она все еще намеревается убить меня, и эта мысль просто смехотворна.

Если бы меня было так чертовски легко убить, я бы уже давно был мертв. Эти шрамы – тому доказательство.

После нашей стычки мы со сломанной куклой решили пока объединиться. Поскольку Марк захотел взять дело в свои руки и попытаться похитить мою девочку, я решил, что оставлять его в живых больше не стоит. Две секунды, которые потребовались ему на организацию плана против Адди, стали равносильны вписанию его имени в Тетрадь Смерти[18].

У него не было шансов выжить.

Так что мы вырубили всех четверых. Кукла сказала, что отведет их куда-нибудь, где гости их не найдут, и мы встретимся в полночь, чтобы я получил ответы на свои вопросы и покончил с ними навсегда.

Клэр, конечно, была свидетельницей всего этого действия, и кукла обратила ее в бегство. Я не мог ничего сделать в тот момент, на мне было четверо мужчин, но как только я вышел из того дома с привидениями, я приказал одному из моих людей разыскать ее и отправить в безопасное место.

Проще говоря, Клэр – женщина, подвергшаяся насилию, и она заслуживает спокойной жизни. Но она также и свидетель преступления, и я не могу позволить ей рассказать об этом кому-либо.

После этого я сразу же отправился на поиски Адди и следил за ней все это время. Я позволил ей повеселиться, посетить все дома с привидениями и жуткие карнавальные палатки, покататься на аттракционах, а сам тихонько держался позади нее, вне поля ее зрения. Я следил за тем, чтобы никто даже взгляда косого на нее не кинул без последствий.

– Где они? – спрашиваю я, снова переводя взгляд на странную девчонку. Кровь уже забрызгала ее белую ночную рубашку. Я вскидываю бровь, но ничего не говорю.

Она кивает в сторону лестницы.

– Наверху, в моей игровой комнате.

Она начинает показывать мне путь, но внезапно останавливается и пристально смотрит в стену фойе. Я ничего не вижу.

– Оставайтесь здесь, пока я не позову вас наверх, – велит она, по-прежнему уставившись в пространство.

Я хмурюсь, пытаясь понять, с кем, черт возьми, она разговаривает. Она на мгновение замирает, а потом говорит:

– Я справлюсь сама, – и продолжает подниматься по лестнице.

Что ж, это было чертовски странно. За последние годы я попадал во множество интересных ситуаций. По-настоящему интересных. Но эта залетает на самый верх списка.

Прочистив горло, я спрашиваю:

– Так в чем дело?

– Какое еще «дело»? – огрызается она.

– Те люди, с которыми ты разговаривала, я им не нравлюсь? – спрашиваю я с заметным весельем в голосе. Я все еще не совсем понимаю, что с ней. Может быть, она под кайфом от наркотиков, может быть, она психически больна, а может, она видит духов или еще какую-нибудь хрень.

– Моим приспешникам? Нет. Они тебе не доверяют.

«Ее приспешникам»? Что за хрень вообще мерещится этой девчонке? Это ее помощники или что-то в этом роде?

– Ты сказала им остаться внизу, и что ты справишься сама, так? – переспрашиваю я. – Они не поднимутся с нами?

Она останавливается на ступеньках, поворачивается ко мне и вскидывает руку, указывая мне за спину.

– Ты видишь, чтобы они шли за тобой?

Я даже не поворачиваюсь, чтобы взглянуть. Там никого не будет. Кроме нас двоих и четырех мужчин наверху, в этом доме больше никого нет.

Я ухмыляюсь.

– Нет.

– Тогда вот и ответ! Мне не нужны мои прихвостни для защиты от тебя. И раз уж ты здесь, я решила, что они могут посидеть тут, – нетерпеливо объясняет она.

Значит она психически больна. Понял.

– Ясно.

– «Ясно»? – потрясенно повторяет она. – Что значит «ясно»?

– Это значит, что ты чертовски не в себе, девочка. Где сейчас эти демоны, или как ты их там называешь? – спрашиваю я, и мой собственный тон становится резким.

Мне хватило пяти секунд, чтобы перестать обращать внимание на то, что она там видит. В конце концов, раз это не влияет на меня, то мне наплевать. Если она хочет притворяться, что за мной по пятам ходят гигантские говорящие бананы с вилами, то я сделаю вид, что потакаю ей, пока у меня есть возможность пообщаться с четырьмя типами, которые ждут наверху.

Когда она приводит меня в комнату, они сразу начинают кричать. Извиваются, как черви, попавшие на крючок. Я не могу сказать, почему именно кричит Марк: потому что просит о помощи или потому что думает, что я его убью. Полагаю, я собираюсь сделать и то, и другое. Помогу ему искупить его грехи, а потом убью его за них.

– Они тебя знают? – спрашивает кукла, и я хмыкаю в знак подтверждения, рассматривая их видок и сломанные кости.

Остальные трое смотрят на меня как на страшного монстра. И это только в образе Зака, миллионера-самоучки. А когда я скажу им, кто я на самом деле, уверен, их лица станут напоминать физиономию Каспера[19].

Мне нужно выяснить только две вещи. Узнать, где проводятся ритуалы и как туда попасть, и выяснить, охотится ли за Адди это Сообщество. Все остальное, что они скажут, меня не волнует.

– Ты уверена, что их никто не услышит?

– Я все время так делаю, – беззаботно отвечает она.

Я оглядываю ее краем глаза, изучая с ног до головы.

– Часто убиваешь людей?

Девчушка, конечно, маленькая, но умеет драться. И судя по почти неизменному кровожадному блеску в ее глазах, меня это не удивляет.

Она пожимает плечами.

– Только демонов.

Я не могу сдержать ухмылку.

– Ты тоже считаешь себя истребительницей демонов?

Она фыркает и топает ножкой, как ребенок, которым она и одета.

– Не смешно!

Я с ней не согласен.

Но вместо того, чтобы спорить, я возвращаюсь к текущему вопросу.

Как и ожидалось, как только я срываю скотч с его рта, он начинает умолять о своей жизни. И как только я говорю Марку, кто я на самом деле, с его покрасневшего лица мгновенно сходит вся кровь и его кожа становится пепельно-серой. Лица остальных трех меняются, теперь они смотрят на меня как на самого жнеца смерти.

Я улыбаюсь.

Я и есть гребаный жнец смерти.

Я игнорирую слова Марка о том, что мы были друзьями, и его жалкие попытки переложить вину на своих компаньонов и заверить меня в его невиновности.

Меня не удивляет, что он так легко сваливает ответственность на других. Он эгоист, самовлюбленный тип и полный имбецил. И судя по выражениям лиц несчастных рядом с ним, сейчас они тоже не слишком высокого мнения о нем.

За то короткое время, что я знаю Марка, я обнаружил, что не так уж много коллег любят его.

Он громкий, шумный и крикливый. Всегда старается быть крутым парнем и вписаться в компанию. Я слыхал, что Марк не согласен со многими политическими взглядами своих товарищей. Он всегда голосует против законопроектов, выдвинутых своей же собственной партией.

Мне плевать на политику, по крайней мере, на ту, которая касается законов и правил. Я нарушаю их ежедневно. На хрена мне беспокоиться о том, какие принимаются законы, если я все равно не использую их в своей жизни?

Мне также удается вывести из себя и истребительницу демонов – она начинает ныть, что до сих пор не убила их.

– Ладно, начинай убивать, – говорю я, жестом указывая на Миллера, Джека и Роберта. – Не дай мне помешать твоему истреблению демонов.

Раздается свист воздуха – единственный признак того, что в мою голову, подобно астероидам, уничтожившим динозавров, летит какое-то оружие. Я дергаюсь в сторону, и вижу, как лезвие проносится мимо моей головы и вонзается в брюхо Марка.

Похоже, это чертовски больно.

Она срывается с места, набрасывается на Роберта и бьет его ножом до тех пор, пока он не превращается в кровавую кашу. Она продолжает кромсать, даже несмотря на то, что он давно уже утратил свою форму. Когда Марк начинает блевать, мне надоедает.

Вздохнув, я поднимаюсь с места и подхожу к ней, хватая ее за руку и останавливая это бессмысленное тыканье ножом. Сила и задор у нее есть, это точно. Чтобы нанести кому-то столько ударов, силы определенно требуются. Это более изнурительное занятие, чем принято считать. Даже сотня ударов ножом такой силы, как у нее, заставила бы взрослого человека запыхаться.

И хотя ее загримированное лицо покрыто тонким слоем пота, она выглядит так, будто готова продолжать.

– Теперь ты будешь мешать мне убивать демонов?! – кричит она так пронзительно, что я едва не вздрагиваю.

Боже. Чертовы женщины и их визги.

– Девочка, тебе нужна серьезная помощь по многим вопросам, но я бы сказал, что управление гневом на первом месте в этом списке.

Она смотрит на меня, ее лицо начинает дергаться. Она напоминает неисправного робота, и я бы назвал этот эпизод номером один среди всех интересных ситуаций, в которые я попадал.

Кажется, она вот-вот взорвется, поэтому я сдерживаю свое раздражение и требую:

– Посмотри на меня.

Ее большие карие глаза пристально вглядываются в меня, и, если бы не безумный блеск в них и тот факт, что она с ног до головы покрыта кровью, она бы выглядела вполне милой и невинной.

Какой же это был бы гребаный обман.

– Брось нож.

Ее рука мгновенно замирает, позволяя ножу со звоном выпасть на залитый кровью пол.

– Как тебя зовут? – спрашиваю я.

– Сибель, – она замолкает. – Друзья зовут меня Сибби.

Меня пронзает жалость. Что-то подсказывает мне, что единственные друзья этой девушки – это ее воображаемые друзья. Девчушка одинока – совершенно одинока. Судя по ее пристрастию прятаться в стенах, я готов спорить, что никто из работников этой ярмарки даже не подозревает о ее присутствии.

Внутренне вздохнув, я решаю бросить девушке кость. Не знаю, оттого что мне чертовски жаль ее или еще от чего, но, черт возьми, похоже, что так и есть.

– Ты интересная, Сибби. Но мне нужно, чтобы ты, черт побери, успокоилась. Я не могу спокойно вести допрос, когда ты там режешь кого-то, словно взбесившаяся банши, понимаешь меня?

Она заметно расслабляется, услышав свое прозвище. Просто оттого, что я объявил ее своим другом. И проклятье, это заставляет меня чувствовать себя еще хуже.

Она неохотно кивает головой, и после заверения, что я не смеюсь над ней, когда называю ее убийцей демонов, и удаления глазного яблока с кончика ножа, я возвращаю его ей в качестве мирного подношения. А затем я возвращаюсь к допросу Марка.

На этот раз с гребаным спокойствием.

– Марк, ты предоставишь мне информацию, которая мне нужна? Я хочу знать, где вы проводите свои ритуалы, – спрашиваю я, и мой голос так же безэмоционален, как и выражение лица.

– Зед, клянусь, я ничего не знаю! – лжет Марк.

На его губах застыла рвота, оставшаяся после того, как он проблевался, наблюдая за полным уничтожением Сибби его старого друга.

Это дерьмо было жестоким, даже я это признаю.

Я дотягиваюсь до руки Марка, поддеваю кончиком ножа его ноготь и отщипываю его. Марк вопит проклятия, но жалкий кусок дерьма еще даже не испытал настоящей боли.

– Попробуй еще раз, – ровно говорю я.

Он снова отпирается и лжет, и я отрываю кончиком ножа еще один ноготь. Когда я подвожу нож под третий, он наконец сдается.

Я едва не начинаю смеяться. Дети, которых он похищает, выдерживают пытки куда дольше, чем он, и это говорит, что Марк всегда был слабым.

– Хорошо, подожди, подожди! – я приостанавливаюсь, поднимаю бровь и жду, когда он продолжит. Он неровно дышит, по его лицу текут слезы и сопли. Нервно облизывая губы, он признается. – Некоторых детей мы забираем в подпольный клуб.

Сибби подходит ближе, ее завораживают признания Марка в своих грязных грехах. Я бросаю на нее предупреждающий взгляд, чтобы она отошла, и снова обращаю свое внимание на Марка.

– Где это место? – спрашиваю я спокойно, хотя внутри меня кипит жар. Мне требуется вся моя выдержка, чтобы удержать голос ровным.

– Туда можно попасть только через частный джентльменский клуб «Спаситель». Чтобы просто попасть в клуб, требуется специальный пропуск, не говоря уже о том, чтобы получить доступ в… – он прерывается, и кажется, что он с трудом подбирает слова. Наконец, он выдавливает из себя продолжение. – Доступ в подземелье.

В моей груди зарождается рычание, но я сдерживаю его. Моя рука почти дрожит от желания вонзить этот нож глубоко в его горло, но я воздерживаюсь и от этого.

– Да? И что же вы делаете в этом подземелье?

Его глаза начинают нервно метаться, а рот беззвучно хлопает.

Одним быстрым движением я сбиваю ноготь, под которым находился мой нож. Ответный крик мало помогает унять ярость, ползущую по моему телу.

Я буду испытывать огромное наслаждение, убивая этого человека. Мучительные крики, пока его тело будет медленно умирать, станут моей колыбельной, когда я засну сегодня ночью.

И только когда я подставляю нож под очередной ноготь, он наконец изрекает что-то ценное. С руки Марка стекают багровые струйки, но я едва начал по-настоящему заставлять его истекать кровью.

– Постой! Я сказал, подожди, черт бы тебя побрал! – я снова поднимаю бровь, призывая его продолжать. – Мы… мы проводим над ними ритуалы, – он поджимает губы, на его красном лице появляется страдальческое выражение. – Так мы приносим присягу тайному сообществу. Мы должны провести ритуал и испить непорочную кровь.

Он подтверждает все, что они вытворяют с детьми, что в этом участвует правительство, и я обязательно заставляю его уточнить, что двое мужчин, которые продолжают дышать рядом с ним, тоже являются частью этих чертовых ритуалов. Прежде чем Джек признается в своих грехах, мне приходится пырнуть его в бедро, однако Миллер признается сразу же, не желая страдать, как Джек и Марк.

– А теперь я могу поиграть, Зейд? – нетерпеливо спрашивает Сибби рядом со мной.

Она вся трепещет от потребности убить, и в этот момент я легко могу разделить чувства маленькой истребительницы демонов. У нас одна и та же миссия, а именно – убийство нескольких поганых личностей.

– Валяй, повеселись с этими двумя. Но сначала мне нужно выяснить еще парочку вещей у старины Марка, – соглашаюсь я, кивая на Джека и Миллера.

– Если ты меня не освободишь, то я больше ничего тебе не скажу! Ничего! – кричит Марк, в отчаянии глядя на приближающуюся смерть.

– Ты слабак, Марк. Ты расскажешь мне все, что я захочу, когда боль станет слишком велика для тебя. Ты можешь умереть либо медленно, либо быстро.

Сибби радостно несется к ним вскачь и сперва набрасывается на Джека. Она полосует его лицо, и чтобы не обращать на нее внимания, требуются колоссальные усилия. Особенно когда ее щеки краснеют так ярко, что это становится заметно сквозь грим.

Клянусь Богом, если она сейчас кончит прямо передо мной, то я встану и уйду.

Я наклоняюсь к Марку на уровень его глаз и подношу нож к его члену. Инструмент, который он применял для пыток маленьких детей, определенно будет насажен на нож сегодня, пока он еще дышит.

– Кому ты рассказывал об Адди? – спрашиваю я.

Марк заикается, его глаза постоянно обращаются к пыткам друга. Раздается треск ломающейся кости, а затем громкий крик Джека от боли.

Я надавливаю на нож. При столь явной угрозе глаза Марка возвращаются ко мне.

– Сосредоточься, Марк, – мрачно говорю я. – Кому ты рассказывал об Адди?

Облизнув губы, он спрашивает:

– В связи с чем?

– С чем угодно, что повлекло бы похищение моей девочки и ее продажу, как ты и собирался сделать до того, как я вошел. Ты говорил о ней с кем-нибудь из власть имущих, связанных с этими ритуалами или «Спасителем»?

Я угадываю ответ еще до того, как он открывает свой гребаный рот и говорит его. Его глаза затуманиваются, и он понимает, что впереди его ждет еще большая боль.

– Да, – шепчет он.

Я теряю самообладание всего на секунду, и этого достаточно, чтобы я зарычал и полоснул ножом по его груди.

Он кричит, его лицо краснеет от агонии, пронизывающей его, но я еще не закончил. Ни в коем случае.

– С кем? – рявкаю я, теряя контроль над зверем, грозящим вырваться из моей груди.

Марк продолжает стонать от боли, поэтому я снова приставляю нож к его члену и резко втыкаю его. Достаточно, чтобы прорвать кожу, но не настолько, чтобы причинить реальный ущерб.

Пока что.

– Ладно, ладно! – вскрикивает Марк, его глаза расширяются.

– С кем? – кричу я. – Мне нужны чертовы имена, Марк.

Он хлюпает носом, но называет имена, которые я хочу услышать. Имена людей, проводящих ритуалы. Имена, которые, скорее всего, являются псевдонимами. Но это только начало.

Он признается, что никогда раньше не видел их лиц, и все общение с ними происходит по видеосвязи, при чем они остаются в тени и в темноте.

Это какой-то тип секретного теневого правительства, и, судя по бредням Марка, они контролируют наше правительство гораздо больше, чем я предполагал.

Президент – всего лишь марионетка, а эти люди, называющие себя Сообществом, – они обладают реальной властью.

– Скажи мне, зачем ты это сделал, Марк? Почему ты так упорно преследовал Адди, когда знал, что она моя?

Его подбородок дрожит, и этот кусок плоти – воплощение всего этого жалкого старика.

– Она и так была уже помечена.

Мое сердце падает, стуча по позвоночнику, как сдутый баскетбольный мяч, катящийся вниз по лестнице.

– Я сфотографировал ее, потому что она показалась мне знакомой. А когда она назвала мне свое имя, то понял, что она была целью Сообщества. Все сложилось как нельзя лучше: так случилось, что они связались со мной, и я все им рассказал. Она… она стоит кучу денег, мужик. И Сообщество хочет ее. Для них не имеет значения, кто ты, – даже не имеет значения, кто я. Когда Сообщество кого-то хочет, оно его получает. И если бы я оказался тем, кто привел ее… я был бы щедро вознагражден.

Он шмыгает носом, хотя это не останавливает текущие сопли.

– Почему они выбрали ее?

Марк разражается мокрым, безрадостным смехом.

– А почему они выбирают всех остальных? Если кто-то молод и красив, и его замечают, то человек попадает на радар Сообщества. Видимо, она привлекла к себе внимание тем или иным способом. Это могло быть из-за ее книг, или ты ведь знаешь, каковы женщины в наши дни. С тем, как они оде…

Я снова хватаю его руку и снимаю еще один ноготь, прежде чем он успевает закончить свое глупое предложение.

Словно демонстрация любого количества кожи – это чертово приглашение быть изнасилованным и похищенным.

Его ответный крик не уменьшает моей ярости.

– Прости, ладно? Мне жаль. Слушай, ты не можешь просто так игнорировать требования Сообщества. И они придут за тобой, Зед, – предупреждает Марк, его голос напряжен от боли, но в то же время очень серьезен.

Уж надеюсь, что придут.

Тем самым они избавят меня от необходимости идти к ним самому.

Знание, что Адди была их мишенью, вызывает у меня не только гнев, но и неподдельный страх за мою маленькую мышку.

Появлюсь я в ее жизни или нет, никогда не имело значения – Адди была уже обречена быть похищенной, и то, что она оказалась девушкой, от которой я без ума, больше похоже на счастливую случайность.

Судя по всему, это судьба, что человек, который преследует ее, – это тот же самый человек, который посвятил свою жизнь уничтожению тех, чья цель лишить ее жизни.

– Я знаю, что тебе плевать, – продолжает Марк, заметив выражение моего лица. – Но как только они узнают, что я мертв, они снимутся с места и переедут.

С этим я уже смирился.

Я оглядываюсь на Сибби, девчушка теперь перешла к Миллеру. Она может стать козлом отпущения.

Если Сообщество получит информацию о том, что этих четверых прикончила сумасшедшая девчонка – девчонка, которая убивала и раньше, – они частично посчитают это правдой. Не то место, не то время. Невменяемая девчушка, которая утверждает, что чувствует зло; скажем, она разнюхала об этих типах и решила хладнокровно убить их.

Вообще-то, она – идеальный козел отпущения.

Но мысль использовать ее мне не по душе.

Ведь она всего лишь одинокая спятившая девчонка, которая помогла мне совершить эти убийства. Неважно, что она все равно убила бы их, даже если бы меня не оказалось рядом. Без нее я бы не получил ту информацию, которую раздобыл сегодня. И я не могу оставить это без внимания.

Итак, я вынужден защитить Сибби. Я уберу улики, избавлюсь от тел и сделаю все возможное, чтобы проникнуть в «Спаситель» до того, как они переедут.

– Они все подчистят?

– Да, – сразу же отвечает Марк.

Я медленно выдыхаю и киваю. Спасая Сибби, я отказываюсь от первой реальной зацепки, которая у меня была.

– Если ты меня отпустишь, я смогу провести тебя, – отчаянно вырывается у Марка. – Я помогу тебе, и ты сможешь сделать все, что захочешь. Только оставь меня в живых.

– Остальные трое уже мертвы, – замечаю я. – Они все равно переедут.

– Нет, если ты свалишь все на эту девчонку. Ты ведь так и планировал, да? Свалить все на нее?

Сибби все еще слишком ослеплена жаждой крови, чтобы услышать, о чем говорит Марк, но я все равно поступил бы по чести. Мы с ней никогда ничего друг другу не обещали, и я уверен, что Сибби все еще планирует меня убить.

Но у нее ничего не получится, потому что, несмотря на то, что она думает, против меня она не выстоит. А я сражался со слишком большим количеством плохих парней, чтобы позволить какой-то девчонке расправиться со мной. Даже если она и крутая.

Я перевожу взгляд на Марка.

– Знаешь, куда они могут направиться? – спрашиваю я.

Марк колеблется, чувствуя, что у него больше не останется рычагов давления на меня, если он скажет. Я еще глубже вонзаю нож в его член, чтобы подчеркнуть свой вопрос.

Я пойму, если он солжет.

– Нет, – признается он, его губы дрожат. – Они бы ничего не рассказали нам до конца.

Я киваю головой, поднимаю руку и погружаю лезвие вглубь его таза. Но его крик не может унять ужас и гнев, бурлящие в моем желудке.

Глава 32

Тень

Сибби взяла вину за убийства на себя.

Порубив тела на куски и погрузив их в багажник, мы присели на капот моего «мустанга», где я получил еще одно напоминание о том, насколько сломана эта кукла. Похоже, ее отец был тем еще куском дерьма.

Я не могу удержаться от размышлений, что у нее есть причина, почему она хочет закончить все именно сейчас, но у меня… у меня ее нет.

Как раз в тот момент, когда я садился в машину, подъехали полицейские. Сибби же отказалась уезжать, настаивая на том, что ей нужно остаться вместе со своими приспешниками. С теми, кого на самом деле ни хрена не существует.

А у меня не было времени оставаться и спорить с ней. У меня в багажнике лежали порубленные тела, и мне нужно было не только скрыться от полиции, но и избавиться от улик, не попавшись.

Поэтому я уехал. Полицейские преследовали меня восемь километров, прежде чем я сбросил их с хвоста. У меня есть запасные номера для машины, поэтому, добравшись до безопасного района, я сменил и номера, и одежду, сжег улики и поехал домой.

В Сиэтле сто шестьдесят два человека с такой же маркой и моделью автомобиля, однако они ни за что не смогут ничего на меня повесить, даже если волшебным образом смогут сузить круг подозреваемых до меня.

В конце концов полиция возложила вину за убийства на психически неуравновешенную девицу и ее неизвестного сообщника. Я решил, что Сообщество все же проведет собственное расследование и сочтет неизвестного сообщника подозрительным. Этого будет достаточно, чтобы сняться с места и переехать.

Однако, изучив биографию Сибби самостоятельно, я обнаружил, что она родилась в каком-то поганом культе и разыскивается за убийство своего отца.

Ее отец соперничал с Джимом Джонсом[20], рассказывая о том, что он ученик самого Бога, и обманом заставил поверить в его слова сотни людей.

Он был состоятельным человеком, унаследовавшим свое богатство и промотавшим его на строительство поселка для своих последователей, тем самым заточив их на том участке земли до конца их жизней. Там родилась и выросла Сибби, пока не совершила то чудовищное преступление и не сбежала.

Есть сведения, что мать Сибби покончила с собой, приняв яд, и, похоже, именно это и привело к тому, что кукла наконец-то сломалась. Она пробралась в спальню своего отца ночью и воткнула в него нож.

Сто пятьдесят три раза, если быть точным. Причиной тому послужила ярость. Сибби ясно дала понять, что она вполне способна нанести человеку такое количество ударов, которое превышает физические пределы ее тела, если будет достаточно зла. И Роберт был тому доказательством.

Потребовалось три дня, чтобы установить причастность Сибби к убийствам по всей стране. За последние пять лет множество случаев пропажи людей было зарегистрировано как раз в тех городах, где «Сатанинские связи» проводили свои ярмарки с привидениями.

Если все люди, объявленные пропавшими без вести после посещения «Сатанинских связей», имеют к ней отношение, то получается, что Сибби убила около пятидесяти человек.

Я был искренне удивлен, что ярмарка с привидениями не попала под прицел раньше, раз с ней связано так много случаев, но после я обнаружил, что большинство жертв были ничтожествами, и мало кто беспокоился о них настолько, чтобы искать их.

Была ли Сибби права, считая их демонами, – вопрос субъективный. Но я могу сказать, что, хотя ни у кого из них и не было судимостей, за исключением нескольких мелких правонарушений, не похоже, чтобы они были хорошими людьми.

Так что, скорее всего, неизвестного сообщника будут искать, но, с учетом прошлого Сибби и ее заявлений о наличии приспешников, есть большая вероятность, что убийства четырех мужчин будут списаны только на нее, на что я и понадеялся.

Не в том месте, не в то время.

Она действительно стала идеальным козлом отпущения. Просто хотелось бы, чтобы мне было не так паршиво от этого.

Это случилось три ночи назад, и в связи с угрозой перебазирования Сообщества Джей установил пристальное наблюдение за «Спасителем». Мы взломали их камеры на центральном этаже, и, судя по всему, они пока никуда не собираются.

В подземелье камер, конечно же, не оказалось. Это было бы слишком просто.

– Есть какие-нибудь новости о том, что здание сносят? – спрашиваю я Джея, прижимая телефон к уху.

– Нет, – отвечает он, издавая драматический звук на заднем фоне. Мне хочется двинуть его по лицу за это. – Ты идешь сегодня вечером? – спрашивает он.

– Да, – говорю я, запрокидывая голову и разминая шею. Напряжение уже начало просачиваться в мои плечи. У меня такое чувство, что я увижу там какое-то дерьмо, которое может отправить меня в уныние.

Но я должен держать себя в руках. Если я этого не сделаю, то погибну до того, как спасу этих детей, а это просто не вариант.

– Все еще присматриваешь за Адди?

Джей вздыхает.

– Да… – он прерывается, и я чувствую, как вопрос повисает на кончике его языка. И мне хочется пролезть прямо через трубку, выхватить его и раздавить, прежде чем он успеет заговорить, однако он слишком быстр. – Так это типа любовь всей твоей жизни или что-то в этом роде? – неловко спрашивает он.

Вздох, который я пытаюсь удержать, вырывается наружу и прорывается сквозь телефон.

– Единственная и неповторимая, – отвечаю я, всем своим тоном давая понять, что не хочу сейчас обсуждать Адди, но, когда речь заходит о моей личной жизни, этот ублюдок никогда не слушает.

– Она чувствует то же самое?

Я не могу сдержать легкую ухмылку, которая появляется на моем лице.

– Она к этому идет, – загадочно отвечаю я.

Джей наконец понимает намек и бросает это дело.

– Ну, ты будешь счастлив узнать, что последние три дня никто не входил и не выходил из ее дома, кроме ее подруги.

В моей голове все еще звучит угроза Марка. Словно шальная пуля, рикошетящая в постоянном цикле внутри моего мозга.

Сообщество знает об Адди, что делает ее мишенью. Они могут предпочитать детей, но они совершенно не против продавать или переправлять в другую страну и красивых молодых женщин. Когда речь идет о торговле людьми, недостатка в спросе нет. У злых людей свои вкусы, и некоторые предпочитают, чтобы их жертвами были взрослые женщины, тогда как другим нравятся подростки.

Напряжение в моих плечах нарастает по мере того, как мои мысли разбегаются от меня. Одного мгновения будет достаточно, чтобы она внезапно пропала. Растворилась в воздухе по пути от ее машины до входа в продуктовый магазин.

Она еще не знает, в какой опасности находится, но скоро это изменится. Я отказываюсь скрывать от нее правду. И я уверен, что ей вряд ли понравится услышать, что наши уроки самообороны теперь будут проводиться чаще.

Мне просто нужно придумать, как держать свой член подальше от нее во время этих занятий.

К черту. Этого не случится.

Я улыбаюсь, зная, что она попытается использовать эти приемы против меня, но эта мысль только заставляет мой член напрячься.

Я не видел ее с того раза в Доме Зеркал и догадываюсь, что, в глубине души это ее злит. Возможно, она решила, что, поскольку я трахнул ее, мне стало скучно, но это очень далеко от истины.

Теперь я просто ее гребаный фанатик. Это были самые трудные три дня в моей жизни, но я должен проникнуть в «Спаситель» и спасти этих детей. У меня не было ни минуты свободного времени, и как бы я ни тосковал по своей маленькой мышке, но этим детям я нужен больше.

На этот раз, когда напряжение нарастает, это происходит из-за моей навязчивой потребности оказаться внутри Адди, трахая ее до беспамятства и доводя ее до исступления тем, как сильно я заставляю ее кончать.

– Будь готов, я буду у «Спасителя» через час, – предупреждаю я Джея, прежде чем повесить трубку.

На данный момент мне нужно выкинуть Адди из головы. Но позже – сегодня ночью я ворвусь в нее так глубоко, что проникну в каждую щель ее тела.

– Там несколько довольно высокопоставленных людей, – сообщает Джей через крохотный чип в моем ухе. Я вытащу его, как только выйду из машины. Сейчас же я стою в очереди и жду парковщика. – Включая президента, – добавляет Джей в самом конце.

Я внутренне вздыхаю, разминая шею от усталости, пронизывающей мои мышцы. Эта работа слишком тяжела для моего тела, даже когда я не стреляю людям в лицо и не уворачиваюсь от летящих пуль. Может быть, я смогу уговорить Адди сделать мне еще раз массаж попозже. Мне бы очень хотелось вернуть ей эту услугу.

– Есть кто-нибудь, о ком мне стоит беспокоиться?

Я слышу, как Джей печатает на заднем фоне со скоростью тысячи знаков в секунду, а клавиши раздражающе клацают. Я просил этого ублюдка купить менее шумную клавиатуру, но он уверяет, что громкие щелчки успокаивают его.

И как бы меня это ни раздражало, в нашей повседневной жизни слишком мало спокойствия. Так что если эта долбаная несносная клавиатура приносит ему хоть какое-то подобие покоя, то я не стану устраивать ему истерику.

Ну, по крайней мере, не слишком громкую.

– Несколько сенаторов с губернаторами, а также парочка топовых знаменитостей… Ахренеть, это что, Тимоти Бэнкс? Да ладно, он тоже участвует в этом дерьме?!

Я закатываю глаза, качая головой от театральщины Джея.

– Джей, – бросаю я. – Сосредоточься.

Передо мной всего несколько машин, так что у меня не так много времени на болтовню, прежде чем я снова смогу сесть в машину и вставить чип обратно, чтобы никто не заметил.

Я не собираюсь проходить их системы безопасности с этим чипом в ухе. Меня пристрелят на месте.

– Извини, – бормочет Джей, его голос становится мрачным после того, как он узнал, что его любимый актер – педофил.

– В самом деле, Джей. Мы же знаем, что в этом замешаны многие знаменитости.

– Но Тим Бэнкс, чувак? Проклятье. Пофиг. На данный момент я не вижу никого, кто вызвал бы серьезное беспокойство. Не больше обычного, учитывая, что ты направляешься в логово педофилов. Сообщи, когда снова вставишь чип, я буду держать тебя в курсе.

Как только подходит моя очередь, я вынимаю наушник и засовываю его глубоко во внутренний карман со свинцовой подкладкой. Отдав ключи парню с каменным лицом парковщика, я огибаю машину и останавливаюсь перед «Спасителем».

Застегивая куртку, я удерживаюсь от того, чтобы снова размять шею. Сегодня вечером мне нужно произвести впечатление. Люди вспомнят, что я дружил с Марком, и после его печальной смерти они будут смотреть на меня.

Марк уже успел разболтать мое имя многим своим коллегам.

Так что, может быть, я и новичок в «Спасителе», но они меня ждали.

«Спаситель» выглядит как клуб, в котором, как я предполагаю, имеется элитное секс-подземелье и проводятся ритуалы.

Главный зал огромен. Сцена стоит прямо посреди комнаты, в центре которой установлен большой шест, на нем крутится девушка – совершенно голая. Ее сиськи подпрыгивают, пока она приподнимается, обхватывая шест длинными ногами и отклоняясь назад, ее груди выставлены напоказ, она крутит бедрами.

Я не утруждаю себя разглядыванием ее тела. Я смотрю на ее глаза. И мне требуется все мое самообладание, чтобы не сжать челюсть, когда я вижу на них прозрачную пленку. Плоть под ее мертвым взглядом украшают черные круги, и я хочу лишь одного – вынести ее отсюда и увезти в безопасное место.

Сдерживая гнев, я мысленно повторяю про себя, что все эти девушки будут спасены. Как и в других клубах, я собираюсь вывести их всех. Когда я закончу, от этих гребаных джентльменских клубов не останется ничего.

А потом, если понадобится, я отправлюсь в следующий город, в следующий штат, в следующую страну.

Я переключаю внимание на остальных членов клуба, стараясь держать лицо безучастным, а дыхание ровным.

Очевидно, я попал в место, где люди наслаждаются вкусом и видом крови.

Здесь царит мрачная и угрюмая атмосфера с явными признаками садизма. Освещение тусклое, черные стены и мебель скрыты в тенях.

По всему помещению разбросаны акценты темно-красного цвета – цвета крови. Красные рамы вокруг старинных картин, изображающих поклонение дьяволу и жертвоприношения. Красные абажуры светильников, украшающих каждую стену. Красные бокалы, пепельницы и напитки… И красные каблуки и наряды, усыпанные настоящими бриллиантами и хрусталем.

Хотя я бы не стал считать их одежду нарядами. Скорее, нитками с драгоценностями.

Тем не менее, они умудрились сделать это место изысканным и дорогим.

– Зак! Так приятно видеть тебя здесь, – раздается голос позади меня.

Придав лицу спокойное, но доброжелательное выражение, я оборачиваюсь и вижу человека, которого очень хорошо узнаю. Дэниел Бовери.

Он юрист президента, и Марк часто общался с ним. Это обаятельный мужчина – высокий, смуглый и красивый. С густыми черными бровями, низко посаженными над темными глазами, придающими ему грозный вид, черными волосами и змеиной улыбкой. Ему далеко за пятьдесят, но он не испытывает недостатка в женщинах.

Дэн излучает уверенность, и после нескольких наших бесед я понимаю, почему он занимает пост адвоката президента. Он невероятно умело манипулирует людьми.

– Дэн, рад тебя видеть, – отвечаю я, крепко пожимая его руку, когда он протягивает мне свою.

– Мне было интересно, когда я увижу тебя здесь. Марк несколько раз собирался привести тебя.

– Уверен, так и было, – журчу я. Это для меня новость.

– Очень прискорбно, что с ним случилось. Поверить не могу, что какая-то психованная девчонка смогла сделать все это с теми четырьмя. Их тела так и не нашли?

Я сочувственно качаю головой, делая вид, что так же потрясен смертью Марка, как и он.

– Насколько я знаю, нет. Разве она не продолжает твердить о прихвостнях или еще каком-то дерьме? – спрашиваю я с издевательской ухмылкой на лице. Мне ненавистно использовать психическое расстройство Сибби в своих интересах, но в данном случае, если это поможет спасти сотни детей и женщин, я использую все что угодно, чтобы выполнить свою миссию.

Боже, я даже звучу немного как она. Сибби убеждена, что убивать злых людей – ее главная миссия, то, для чего она была рождена.

И я не могу не согласиться с подобной позицией, если ты постоянно рискуешь жизнью, чтобы сделать то, что считаешь правильным. Даже если другим людям это кажется неправильным.

Дэн смеется – жестоко и осуждающе.

– Да, кажется, я слышал, как кто-то об этом говорил.

Я с отвращением усмехаюсь.

– Девчонка утверждает, что у нее было пять приспешников. И если заметили только одного, то неизвестно, остались ли остальные на свободе.

Это маленькое замечание разойдется по Сообществу и запятнает их умы. Если они поверят, что приспешники Сибби реальны, то это ослабит подозрения. По крайней мере, до тех пор, пока до Сибби не доберутся психиатры и не выяснят, что все приспешники – плод ее воображения.

К тому времени у всех этих ублюдков уже будут пули в головах, а детей, которых они эксплуатируют, и след простынет.

Следующие несколько часов я общаюсь с Дэном. Над женщинами здесь издеваются, все они совершенно невменяемы и спокойно сносят любые наказания, не сделав ничего плохого.

Краем глаза я замечаю металлическую чашу. Она стоит на столе, и из нее постоянно пьет пожилой мужчина. Незаметно осмотревшись, я замечаю еще несколько человек с такими же. Они выглядят точно, как кубки, которые были на том слитом видео.

Мое сердце замирает, но пока я не замечаю никаких признаков того, что в них кровь.

– Хочешь пройти посвящение в члены клуба? – спрашивает Дэн, перетягивая мое внимание на себя; он потягивает виски и разглядывает меня через край своего бокала.

Его взгляд пытливый и изучающий, однако я ничего не отвечаю ему. Мышцы моего лица остаются спокойными, и я отвечаю:

– А разве я уже не в клубе?

На лице Дэна появляется ухмылка, и при тусклом освещении и пляшущих тенях она кажется зловещей. Я не реагирую даже на это.

Я намного чертовски страшнее.

– Даже не близко, брат.

Я вздергиваю бровь, отпивая свой виски. Он усмехается, когда я бросаю на него выжидательный взгляд.

– Если ты действительно хочешь этого, тебе нужно войти во вкус.

– У меня много вкусовых предпочтений, – заявляю я, придавая своему тону немного мрачности.

Это нетрудно, поскольку я не лгу. Их предпочтения – проливать кровь невинных, а мои – убивать всех, кто это делает.

– Что же это за вкусы, скажи на милость? – забавляясь, спрашивает Дэн.

Я безразлично пожимаю плечами и делаю глоток виски, а другой рукой достаю свой телефон. На экране фотография Даниэллы, девушки, которую я спас пять лет назад.

Она сейчас в безопасном месте, поскольку была сиротой и не имела собственного дома, когда я ее спас. Это невинный снимок, на котором она одета в пижаму с барби. Иллюзию разрушает ее затравленный взгляд и синяки на коже. Фото было сделано сразу после того, как мы ее спасли. Тогда ей было десять, и я обязательно попросил ее разрешения, прежде чем показывать снимок кому-либо.

Это первый раз, когда мне пришлось сдружиться с педофилами, прежде чем я их убью, но я всегда понимал, что если я хочу убедить их в том, что я такой же, как они, то мне нужно предъявить доказательства.

И будь я проклят, если покажу случайную девочку из интернета и тем самым подвергну ее риску. По крайней мере, в случае с Даниэллой, это старая фотография, и я могу быть уверен, что с ней ничего не случится.

Передавая ему телефон, я негромко комментирую:

– Моя последняя игрушка.

Слова на вкус – как чертова смола на языке, но я все равно выдавливаю их из себя.

Брови Дэна взлетают на лоб, однако на его лице появляется лукавая и счастливая улыбка.

– Поделишься?

Едва не ломаю ему руку, когда он возвращает мне телефон, его взгляд задерживается на фотографии. Вместо этого я убираю телефон обратно в карман и обнажаю зубы.

– Я жадный.

Он откидывает голову назад, и по помещению разносится гулкий смех. Шум зала заглушает его, но в моих ушах он звучит подобно взрыву динамита.

– Понял, друг мой. А когда они становятся слишком старыми?

Я сально улыбаюсь.

– Органы – ходовой товар на черном рынке.

Он улыбается.

– Думаю, тогда ты идеально подходишь для инициации. Следующая через неделю. Ты заинтересован?

– Что включает в себя это посвящение?

– Ожидаемое от тебя озвучат, когда придет время. Но когда все закончится, ты получишь кучу подобного, – просвещает он, кивая в сторону моего убранного телефона. Он сверкает дикой улыбкой. – Любой формы, любого размера и пола.

– И это безопасно?

Дэн пожимает плечами.

– У нас был шпион, который сливал видео в сеть, но Сообщество уверено, что они уже обнаружили предателя. И эти видео никто не видел. Их сразу же удалили, как только они были выгружены.

Неверно. Я поставил уведомление на том сайте, куда было загружено первое видео в даркнете. Джей или я немедленно должны были получить сигнал, как только появится второе. У нас было всего сорок пять секунд, чтобы успеть загрузить его до удаления.

Это быстро.

Но для «Зед» времени было достаточно.

Интересно, что они убеждены, будто поймали крота. Проверить это у меня нет возможности, но это уже и не важно.

Там, где раньше был крот, теперь завелся волк.

Я допиваю виски одним глотком, наслаждаясь жжением в горле. Снова улыбаюсь ему – своей собственной дикой улыбкой. Чувствую, как шрамы на моем лице натягиваются, а демоническое чувство, бурлящее в моем нутре, прорывается наружу, сверкая в моих разных глазах. Он понимает это так, как ему хочется.

– Я в деле.

Глава 33

Манипулятор

Темную комнату озаряет свет телевизора, а затем раздается голос репортера новостей.

– …Расследование убийства четырех правительственных служащих все еще продолжается. Были обнародованы отчеты о вскрытии, в них сообщается, что перед смертью мужчин подвергли жестоким пыткам.

На экране появляется женский фоторобот. Это симпатичная девушка, с каштановыми волосами и карими глазами. Самое тревожное – это ее глаза. Хватает одного взгляда, чтобы понять, что она явно нестабильна.

Это она была той самой сломанной куклой, которую я видела на ярмарке.

И она находилась в «Игровом домике Энни» тем вечером. Пряталась в стенах и наблюдала за каждым пришедшим гостем. В какой-то момент она посмотрела прямо в мою сторону и, вероятно, тогда приняла решение, убьет она меня или нет.

Содрогаюсь, осознавая, как близко я была к смерти в ту ночь.

Выключаю телевизор и с дрожью бросаю пульт обратно на диван.

Сначала этот придурок трахнул меня, а потом пошел и убил кучу людей на пару с психованной цыпочкой.

Один из них – Марк, мать его, Сайнбург, а остальные трое – правительственные чиновники, с которыми я познакомилась, стоя в очереди в «Игровой домик Энни». Он сказал, что у него есть дело с одной психованной, и почему-то то, что он отправится убивать людей, было последним, чего я ожидала.

Глупо. Это то, чем он занимается, Адди. Убивает людей.

Меня переполняют страх и тревога. Я знала, что он убивал. Руки Арча, появившиеся на моем пороге, были явным тому доказательством. Вся его семья была стерта с лица земли…

Я знала, что он убийца. Он сам признал это. Но почему-то видеть его чудовищные преступления, передаваемые по телевидению в прямом эфире, – это открывает мне глаза. Он убил четырех правительственных политиков.

Так что он – не просто играющий мальчик в костюме мафиози с пистолетом. Арч был ничтожен в масштабах мира. Но это… это нечто большое.

Заслужил ли это Марк? Безусловно. Но в этом доме была я. И была его мишенью. И теперь, когда он мертв, придет ли кто-нибудь за мной?

Дерьмо. Ты действительно идиотка, Адди.

Я упираюсь локтями в колени и опускаю голову. Мои мысли выходят из-под контроля.

Какая разница, что это был самый умопомрачительный секс, который случался в моей жизни? И равного которому, вероятно, уже не будет. Этот чувак такой же сумасшедший, как и девушка на экране.

Он убивал и раньше, и, очевидно, что сделает это снова; а что, если дальше он попытается убрать чертового президента? Или кого-то еще, кто связан с очень чокнутыми людьми?

Не думаю, что меня это устроит. Я снова включаю телевизор и поднимаю взгляд на экран: репортер новостей стоит перед мигающими сиренами возле стоянки «Сатанинских связей».

Я просто не могу с этим смириться. Смириться со страхом, что за мной придут какие-то ужасные люди, потому что Зейд продолжает убивать высокопоставленных лиц. Он чертов серийный убийца.

Мне нужно порвать с ним. Ради своего блага.

Неважно, что он заставляет меня чувствовать. Он будет подвергать мою жизнь опасности снова и снова. Как кого-то может просто… устраивать это?

Я раскачиваюсь в старом кресле Джиджи, когда за моим окном мелькает движение. Мое сердце пропускает несколько ударов, и я вижу свою тень, стоящего на той стороне, в нескольких метрах от меня, с этим проклятым вишневым огоньком в ночи.

Проклятье. Он здесь.

Он не станет прислушиваться к моим доводам, когда я попрошу его оставить меня в покое. Он никогда не делал этого раньше, не будет по-другому и сейчас. Мне нужно придумать, как, черт возьми, отвадить его от меня навсегда. Может быть, мне стоит обратиться к тому телохранителю, о котором говорила Дайя.

Но сейчас единственное, что я могу сделать, это позвонить в полицию. Они приедут быстро, если я совру и скажу, что мне угрожает серьезная опасность, а я тем временем попытаюсь убедить его уйти.

В мою кровь устремляются адреналин и пьянящая смесь страха, пока я поднимаюсь из кресла, отхожу от окна и ищу свой телефон.

Судорожно оглядываясь по сторонам, я перерываю всю гостиную в его поисках. Мое сердце колотится, звук отдается в ушах, а дыхание становится резким и прерывистым.

Проходит несколько минут, прежде чем я наконец нахожу свой телефон, засунутый под диванную подушку. Когда я выпрямляюсь и смотрю в окно, я замираю.

Его нет.

О, черт, куда он делся?

Дрожащими руками я набираю цифры. 9-1-… Я чувствую его присутствие у себя за спиной за мгновение до того, как он выхватывает телефон из моей руки. У меня перехватывает дыхание, он стирает цифры, и телефон исчезает из виду.

Он наклоняется ко мне, и его дыхание щекочет мне ухо.

– Ты собиралась вызвать полицию? – спрашивает он. – А я-то думал, что мы это уже прошли.

Мое дыхание сбивается.

– Я больше не хочу продолжать, Зейд. Я… Я не хочу тебя.

Его тихое дыхание заглушает репортер новостей, вещающий на заднем плане.

Наконец, он подает голос:

– Когда ты стала такой лгуньей?

Закрыв глаза, я делаю успокаивающий вдох. А потом поднимаю ногу и наступаю на его ступню изо всех сил. Он рычит, но прежде, чем я успеваю отскочить, он обхватывает меня за талию и прижимает к себе.

– Очень непослушно с твоей стороны, маленькая мышка. А ты знаешь, что бывает, когда ты не слушаешься? – проходит удар сердца, прежде чем он наконец рычит мне в ухо. – Тебя, черт побери, съедят.

Внутри меня разгорается огонь, воспламеняя все мое существо. Его слова пробуждают явный голод, который прокладывает себе путь от моего горла, через желудок и прямо к чувствительному местечку между ног.

Но я не сдамся так просто. Я не позволю этому мужчине и дальше влезать в мою голову и в мое тело.

– Я не твоя гребаная добыча.

– Тогда почему ты позволяешь мне владеть тобой? – шепчет он, прежде чем обхватить рукой мое горло и крепко сжать.

Мою кожу царапает щетина, когда его щека трется о мою, прежде чем его рот опускается на мою шею. Резкий укус вырывает из моих губ вздох.

Его рука сжимается еще сильнее, а мое дыхание учащается. Слова поднимаются к языку, но не успевают сорваться, потому что из его груди вырывается низкий рык, пронизывающий все мое тело.

– Ты же знаешь, как я люблю, когда ты убегаешь, – хрипит он.

Его вторая рука грубо проводит по моему животу, а затем скользит вверх к моей вздымающейся груди.

Он захватывает одну из них и сжимает. Я чувствую, как к моему лицу приливает кровь, и из моего горла вырывается очередной хнык. Мои соски твердеют, превращаясь в две вершины, почти болезненно трущиеся о ткань бюстгальтера. Когда он полностью разденет меня, он увидит доказательства, что я наслаждаюсь этим гораздо больше, чем следовало бы.

Почему-то мне кажется, что с ним всегда так.

– Прекрати, – выдавливаю я, пытаясь вырваться, однако его хватка остается крепкой, затягиваясь вокруг моего горла до тех пор, пока перед глазами у меня не появляются черные точки.

– Ты не хочешь этого, детка? Не хочешь наполниться моим членом и познавать новую религию каждый раз, когда я заставляю тебя кончать?

– Ты слишком высокого мнения о своих способностях, – хриплю я.

Он усмехается, столь же глубоко и мрачно, как океан.

– Чтобы быть верующим, нужна вера, – он прижимает руку между моих бедер. – А эта киска заслуживает поклонения.

Я закрываю глаза, когда его горячее дыхание обдает мою грудь. По коже бегут мурашки, а по позвоночнику ползет дрожь.

Его пальцы щиплют мой сосок через ткань рубашки и лифчика, вырывая из моего горла болезненный вскрик.

Но мое тело все равно продолжает невольно реагировать. Я прижимаюсь к нему, чувствуя, как его твердая плоть вдавливается в мою спину.

Рука вокруг моего горла пульсирует, сжимая его до почти невыносимого уровня. Я приподнимаюсь на носочки, чтобы ослабить давление, но он не прекращает.

– Тебя это пугает? – шепчет он, щекоча дыханием мое ухо. – Или это делает твою киску влажной от осознания того, что я держу твою жизнь в своих руках и позволяю тебе дышать?

В голову мне ударяет кровь, а по венам начинает разливаться страх. Как только я начинаю думать, что он не намерен останавливаться, его рука разжимается, и я жадно втягиваю драгоценный воздух.

Но он не дает мне дышать долго. Он разворачивает мое тело и отталкивает к стене рядом с телевизором, злобно улыбаясь, когда я, спотыкаясь, пячусь от него именно в том направлении, куда он хочет. Когда я оказываюсь в полуметре от него, он хватает меня и впечатывает в стену, прижимаясь ко мне всем телом. И прежде, чем я успеваю сделать еще один вдох, его рука снова обхватывает мое горло, а его рот оказывается на моем.

Как он и сказал, я позволяю ему владеть собой. Слезы жгут мне глаза, пока его рот раздирает мои губы, пируя моим языком без разрешения.

Я так не могу.

Я не могу, черт побери, позволить ему сделать это со мной.

Оторвав губы, я отталкиваю его от себя, но он не двигается ни на йоту.

– Хватит! – кричу я, борясь с ним. – Я не дам тебе сделать это. Ты только что убил опаснейших людей, Зейд, а это значит, что у них есть не менее опасные друзья. Это как с Максом. Ты монстр.

Рука, все еще сжимающая мое горло, напрягается, а затем он ударяет меня головой о стену, останавливая мое сопротивление.

– А ты – милый ангелочек, которого я собираюсь утащить с собой в ад, – рычит он; его глубокий и хриплый голос шепчет свое предсказание мне на ухо.

– Ненавижу тебя, – выплевываю я, глядя на него со всем отвращением, которое только могу в себя вместить. Но он просто не слушает.

Он только улыбается – насмешливо.

– И я никогда больше не позволю тебе трахать меня, Зейд.

Мне не стыдно за то, как дрожит мой голос. Пусть он услышит, насколько я серьезна. Не страх делает мой голос нестройным, а враждебность, рвущаяся из моей души.

Он вжимается в меня еще глубже, на его лице формируется оскал. Он выглядит порочным и манящим одновременно, словно прекрасный дьявол, восседающий на троне из костей.

– Ты готова поставить на кон свою жизнь? – спрашивает он, его ровный голос резко контрастирует с моим. Он прижимается ко мне тазом, и его твердый толстый член впивается мне в живот.

Я молчу, и он улыбается.

– Я думаю, моя маленькая мышка – лгунья, – последнее слово он рычит мне в ухо, вызывая неистовую дрожь во всем теле.

Его рот ласкает мою щеку, мягкая плоть его губ слегка скользит к моим губам. Он прижимается к ним, вызывая электрическую дрожь в каждом месте соприкосновения нашей кожи.

Я резко вдыхаю, непрекращающийся страх и адреналин все еще неуклонно поступают в мою кровь, почти одурманивая меня и вызывая бредовое возбуждение.

– Да, – шепчу я, отвечая на его вопрос, прежде чем вскинуть ногу и двинуть ему коленом прямо между ног.

Ему удается увернуться от основной силы удара, однако это дает мне достаточно пространства, чтобы выскользнуть из его хватки и убежать.

Когда я почти срываю дверь с петель и вылетаю в ночной воздух, за мной раздается громкий жестокий смех.

На мою кожу летят холодные, мокрые капли дождя, я мгновенно промокаю, но ливень не останавливает меня.

Ужас толкает меня вперед, ноги сами несут меня в лес. Я соскальзываю с крыльца – и тут вспоминаю, что я босиком.

Но уже слишком поздно. Я несусь вперед, стиснув зубы от боли в ступнях, когда перебегаю каменную дорогу.

В детстве я всегда хотела изучить этот лес. Он глубок, и в нем невероятно легко заблудиться. Мама и бабушка никогда не разрешали мне ходить в него, когда я была ребенком. Каким-то образом это ограничение перекочевало и в мою взрослую жизнь.

Предостережения, которые я слышала в детстве, подсознательно удерживали меня от попыток пойти в этот лес и исследовать его. И сейчас я жалею, что не сделала этого.

Не проходит и минуты, как я полностью переключаюсь. Единственный свет здесь – от луны, да и тот слаб из-за деревьев, заслоняющих небо.

Я продолжаю работать ногами, все быстрее и быстрее. Мне слишком страшно остановиться. Я слишком боюсь дьявола, наступающего мне на пятки.

И тут я спотыкаюсь о корень, мое тело проваливается вперед, а затем с шумом ударяется о землю. Я неловко приземляюсь на руки, боль вспыхивает в обоих запястьях под моим весом. Палец на ноге пульсирует в том месте, где он зацепился за корень, ноги сбиты в кровь и изранены оттого, что я босиком в этом проклятом лесу.

Тяжело дышу, в панике отдуваясь, когда переворачиваюсь на спину. Мне приходится прикрыть глаза от натиска дождя, который затуманивает зрение и затекает в нос и рот.

Поднимаю руку, чтобы спрятать лицо, открываю глаза и осматриваюсь.

Я не вижу его, но это не значит, что он не рядом.

Моя грудь напряжена, и я стараюсь усмирить свое хаотичное сердцебиение и делаю глубокие, долгие вдохи, чтобы успокоиться настолько, чтобы расслышать, идет ли он за мной.

Ветер шелестит листьями на земле, вздымает грязь и сор и пускает мурашки по моей коже. Звучит зловеще. Угрожающе. Как будто в любой момент ветер может раздвинуть деревья, и я увижу свою тень, стоящего там, наблюдающего за мной и ждущего.

Мои промокшие футболка и леггинсы не защищают от неутихающего дождя. Одежда прилегает к моему телу, удерживая холод под тканью и позволяя ему просачиваться под кожу. Мои кости трещат от сильной дрожи, сотрясающей мое тело.

Сев, я глубоко втягиваю воздух и задерживаю дыхание, напрягая слух, чтобы уловить шаги. Проходит несколько секунд, прежде чем я слышу треск ветки. Звук доносится прямо позади меня.

Я поворачиваю голову, мои глаза судорожно обшаривают лес, а дыхание снова учащается. Я медленно поднимаюсь на ноги, не обращая внимания на боль, пульсирующую в моих избитых руках и ногах.

Мне нужно спрятаться.

Как только я делаю беззвучный шаг, слышу еще один треск ветки. Когда в поле моего зрения появляется нога, мое сердце бешено подскакивает. Словно демон, восставший из огненной ямы, он появляется между двумя деревьями. Мои глаза расширяются, во рту пересыхает от вида огромного человека, выходящего из тени, с надвинутым на лицо капюшоном, и идущего ко мне.

Я разворачиваюсь и бегу.

Бегу изо всех сил, работая ногами и руками так быстро, как только это возможно. Но все напрасно. Я успеваю преодолеть только три метра прежде, чем мою руку обхватывает его рука и рывком дергает меня назад. Мое тело налетает на него, врезается в его твердую грудь и выбивает дыхание из моих легких.

Я борюсь с ним, пытаясь вырваться, но он слишком большой – слишком сильный. Он легко одерживает верх, обхватывает меня рукой за талию и прижимает к своему горячему телу.

Его жаркое дыхание касается моего уха за мгновение до того, как его глубокий голос пробивается сквозь дымку паники и ужаса, циркулирующих в моем мозгу.

– Тебе не спастись, маленькая мышка. Я всегда найду тебя.

Он хватает меня за лицо, крепко сжимая мои щеки в своих больших ладонях. Из моего горла вырывается болезненный стон, когда между моих зубов оказывается мягкая плоть. Из его груди раздается ответный низкий рык, прежде чем он спрашивает:

– Ты готова к тому, чтобы тебя съели?

Рукой, держащей мое лицо, он поворачивает меня к себе и притягивает мое тело ближе. Но я не сдамся без боя.

Я молочу руками и ногами, извиваясь, пытаясь освободиться от его немилосердной хватки. Моя нога соскальзывает, и тело опрокидывается назад.

Мы оба падаем, но меня спасает его подставленная рука, которая ловит нас обоих, удерживая его тело в нескольких сантиметрах от земли, в то время как второй он прижимает меня к своему телу.

Это, конечно, все равно не останавливает меня.

– Отпусти меня, гребаный маньяк! Я, черт возьми…

– Сделаешь что? – шипит он, злобно обрывая меня.

Он фиксирует мое тело между своим и холодной землей, и в мое тело вторгается мороз.

Схватив оба моих запястья, он зажимает их над моей головой одной рукой, а другой обхватывает мою шею.

– Скажи мне, Адди. Ты считаешь, что убивать педофилов – неправильно? – резко спрашивает он; единственное светлое пятно в темноте – это его бесцветный глаз.

– Я думаю, что убивать людей вообще неправильно, – кричу я ему в лицо, тяжело дыша и давая своему телу минутную передышку. Мне страшно, но мое тело истощено.

– Почему? – выпаливает он в ответ. – Потому что так сказало тебе общество? Потому что люди сфабриковали мораль, чтобы контролировать и манипулировать другими людьми в рамках закона и порядка? Думаешь, остальные млекопитающие следуют подобной морали и правилам? Мы все гребаные животные, детка. Единственная разница в том, что я не подавляю свою сущность.

Задыхаясь и злясь, я извиваюсь под ним, пытаясь сбросить его с себя, но это ничего не дает. Он словно слон, сидящий на хомяке.

Он крепче прижимает мои запястья к земле, раздвигает мои ноги коленями и устраивается между ними.

Даже под холодным дождем он твердый, как гребаный камень.

– Ты и меня убьешь! – кричу я. – Потому что ты, должно быть, больной, раз мучил их так сильно, что это попало в национальные новости!

– Хочешь знать, что такое больной, Адди? Это те люди, из-за смерти которых ты так расстраиваешься, – это те мужчины, которые причиняют боль, насилуют и пытают невинных детей и получают от этого гребаное удовольствие. Они получают от этого удовольствие. Неужели ты думаешь, что любое наказание в этом мире сможет компенсировать боль хотя бы одного ребенка, которого они пытали и убивали?

Я закрываю рот, мои глаза жгут слезы.

– И что еще хуже, несмотря на то, что ты принадлежишь мне, Сообщество уже выбрало тебя своей мишенью еще до того, как появился я. Это значит, что ты в опасности, независимо от того, мертвы они или нет. Ты в курсе, что тебя пытались похитить во время ярмарки? Пока ты бежала через «Игровой домик Энни», он как раз натравливал своих псов на тебя. И это я позаботился о том, чтобы этого не случилось, Адди. Если ты думала, что у тебя есть хоть какой-то гребаный шанс избавиться от меня, то выкинь его из головы. Моя защита нужна тебе больше, чем мой член, но я намерен предоставить тебе и то, и другое.

Мои глаза расширяются, а сердце падает. Сообщество нацелилось на меня? Господи Иисусе, что я, черт возьми, сделала в своей прошлой жизни, чтобы заслужить это дерьмо?

Я была в такой опасности и даже не подозревала об этом. Даже не ощущала, что она где-то рядом.

Потому что мужчина, прижавший меня к земле, оберегал и защищал меня, чтобы я смогла насладиться вечером.

Мои губы дрожат, когда он продолжает.

– Он был злым человеком, Адди. И одним из худших его поступков было то, что он подверг тебя опасности. Моим худшим поступком было дать ему так легко найти тебя.

Ситуация переворачивается. Если раньше я обвиняла Зейда в том, что он не смог спрятать меня от Марка, то теперь я не могу не признать суровую правду. У него не было ни единого шанса противостоять судьбе.

– Ты не смог бы помешать ему заметить меня, – признаю я тихим шепотом.

– Может, и нет, но я еще больше приблизил тебя к нему. Я надеялся, что то, что я назвал тебя своей, спасет тебя, но Марк собирался выдать тебя с самого начала. И теперь каждый ублюдок, который хотя бы на метр приблизится к твоему дому, получит мой нож в горло. Я никогда не притворялся хорошим человеком. Но что я действительно создал, так это свою собственную гребаную мораль, по которой живу. Я продолжу убивать каждого ненормального, живущего на этой проклятой планете, если это означает, что дети перестанут умирать, а тебе не придется жить в опасности.

Мои губы трясутся, и вся борьба, которая горела внутри меня, покидает мое тело единым вздохом.

Мне нечего сказать. Нечему возразить.

Я так крепко держалась за понятие, что любое убийство – это неправильно, однако мне придется забыть об этом. Потому что Зейд прав: появился бы он в моей жизни или нет, я бы все равно была в опасности. И я не могу расстраиваться каждый раз, когда он убивает кого-то, кто желал мне зла.

Мне уже все равно, если это делает меня эгоисткой.

Нравится мне это или нет… Зейд никуда не денется. И придерживаться морали, которая только и делает, что борется против единственного, кто обеспечивает мою безопасность, гораздо утомительнее.

Я изучаю его лицо, желая задать последний вопрос.

– Ты когда-нибудь убивал невинного?

– Что ты понимаешь под невинным? – спрашивает он, наклоняясь ближе, пока его мятное дыхание не скользит по моему холодному мокрому лицу. – Таких людей, как Арчи? Которые причиняли боль другим, но ведь всегда остается шанс на искупление, верно?

Я сглатываю, открываю рот, чтобы ответить, но он наклоняется ближе, его губы висят в сантиметре от моих. Слова замирают на моем языке, пока он смахивает каплю с моих губ своим. Это прикосновение должно быть легким, как бабочка, опустившаяся на палец. Но вместо этого оно похоже на молнию, пронесшуюся по моему позвоночнику до самой глубины моей души.

– Думаешь, и для меня есть искупление? – шепчет он, его голос звучит мрачно и греховно.

Я облизываю губы, подыскивая слова, прежде чем спросить:

– А ты хочешь, чтобы оно было?

Его тело прижимается к моему, создавая внутри меня опасный круговорот огня и льда. Ледяная земля и неистовый жар его тела сражаются друг с другом, а я пытаюсь справиться с безумием, которое вызывает его близость.

Он прижимается своим тазом к моему, вызывая острое удовольствие между моих ног. Я не успеваю подумать, как моя спина выгибается, и наружу вырывается стон.

– Если мое искупление находится где-то внутри тебя, то я проведу остаток своей жизни, ища его, – он снова напрягает бедра, вырывая из моих губ еще один задыхающийся стон. – Я заполню каждый кусочек тебя, Аделин. И со временем мое искупление станет твоим спасением.

Его слова вызывают во мне сильнейшую реакцию. Я не могу остановить прилив возбуждения в моем теле, так же как не могу сдержать острую потребность отдать ему каждую частичку своей души.

Он все еще маньяк, Адди.

Тоненький голосок в моей голове становится невесомым. Настолько маленьким и незначительным, что его слова больше не имеют надо мной власти. Меня начинает раздражать голос разума, потому что ничто из того, что я чувствую к Зейду, не является разумным. Он будит эмоции, слишком сильные для разума и логики. Слишком сильные, чтобы их мог затмить маленький голосок в моей голове.

– А если я не хочу? – хрипло спрашиваю я, хотя мои слова прямо противоположны действиям. Одна моя нога закидывается на его бедро, привлекая его ближе, в то время как мой рот все еще пытается уклониться. – Что, если последнее, чего я хочу, это чтобы ты был внутри меня?

Его губы скользят по моим, спускаясь по щеке к линии челюсти. Он резко стискивает зубы, вырывая очередной стон, когда меня пронзают боль и удовольствие.

На этот раз, когда он вжимается в меня, я отвечаю на его движение, отчаянно желая, чтобы он оказался ближе. И все же я не могу сдаться, хотя мое тело уже сдалось.

– Что, если мне станет противно ощущать тебя внутри себя?

Он наконец отпускает мои сцепленные запястья, хватает воротник моей футболки и рвет ее. Я задыхаюсь от грубого натиска холодного дождя, орошающего мою кожу. Моя спина выгибается дугой, когда его руки проводят по моему животу, посылая волны электричества, танцующие по моей плоти. Я схожу с ума от одного его прикосновения. Ничто и никогда не было так чертовски приятно.

Потом он впивается в мой лифчик, обнажая груди, а затем срывает и его.

– Тебе не нравится ощущение, когда ты кончаешь так сильно, что твое тело не выдерживает?

Прежде чем я успеваю ответить, он снова покусывает мою челюсть, на этот раз мягче, а затем переходит к шее. Его рот останавливается над чувствительным местечком под моим ухом. Он испускает только один вздох, и это – единственное предупреждение, которое у меня есть, прежде чем его зубы смыкаются.

И единственная реакция, на которую я способна, – это нечленораздельный крик. Я закатываю глаза, а его язык слизывает жжение и извлекает из меня острое наслаждение.

Укусы спускаются ниже ключиц, пока один из моих сосков не оказывается в его горячем рту. Я задушено вскрикиваю и содрогаюсь под его лижущим языком.

Моя спина выгибается дугой, и я вцепляюсь пальцами в его волосы, натягивая пряди так же жестоко, как и он сосет мой сосок.

Наконец его зубы отпускают меня, и я пользуюсь кратким мгновением, чтобы извергнуть огонь из своих легких.

– Я могу заставить себя кончить сильнее, чем это когда-либо удавалось тебе.

Я чувствую его улыбку, и мне не нужно видеть ее, чтобы понять, насколько она жестока. Он поднимает голову, ровно настолько, чтобы заглянуть мне в глаза.

Мое сердце замирает, и мои инстинкты чувствуют погибель задолго до того, как его слова подтверждают это.

– Готова доказать это, маленькая мышка? Потому что если нет, то я заставлю тебя подавиться твоими гребаными словами.

Глава 34

Манипулятор

Я никогда не была религиозна несмотря на то, что постоянно ругаю фантом в небе за то, что она испытывает мое здравомыслие. Но в этот момент я всерьез надеюсь, что что-то там присматривает за мной. Потому что у меня такое чувство, что, когда Зейд закончит со мной, моя душа будет уничтожена, и уже ничто не сможет спасти меня от его проклятия.

Судорожно сглотнув, я спрашиваю:

– И как ты собираешься это сделать?

Я пытаюсь вложить в свои слова хоть крупицу уверенности, но расчетливый взгляд Зейда полностью разрушает ее. Я дрожу вовсе не от беспощадного пронизывающего дождя.

Вместо словесного ответа он тянется вниз и цепляет пояс моих леггинсов. Одним резким движением он срывает ткань с моих ног и отбрасывает ее куда-то в лес.

Их уже точно не вернуть.

Мои глаза округляются, когда он резко дергает мои желтые стринги, и кружево легко рвется под его рукой.

Я задыхаюсь, пытаясь сомкнуть ноги, чтобы закрыться от ледяного дождя. Но он пресекает эти попытки, раздвигая мои колени, и дождь бьет точно по моему центру. Я вскрикиваю от этого ощущения, резко втягивая воздух.

Зейд, может быть, и похож на бога, но он никогда не был прощающим.

Перехватив нижнюю часть моих бедер, он отводит мои ноги назад, пока колени не поднимаются к ушам, а моя киска полностью не обнажается перед неумолимой стихией.

– Зейд! – кричу я, мои руки вскидываются, чтобы прикрыться.

– Потрогай себя, маленькая мышка. Дай мне посмотреть, как сильно ты можешь заставить себя кончить, – приказывает он сиплым от желания голосом.

– Я не…

Он проводит левой рукой по моим бедрам и свободной рукой убирает мои. Прежде чем я успеваю спросить, какого черта он делает, он наносит резкий шлепок прямо по моей киске.

Я громко вскрикиваю, боль пронзает мой клитор и поднимается вверх по позвоночнику. Единственное спасение в том, что его тело теперь склонилось надо мной, и дождь больше не стучит по моему чувствительному центру.

– Что за…

– Что я только что сказал тебе делать, Аделин? Не заставляй меня повторять.

Мой рот закрывается, и слова не покидают его. Он смотрит на меня, на его лице застывает суровое выражение, не оставляющее места для споров.

Прикусив губу, я размышляю, как возразить ему. Но чтобы прийти к выводу, мне хватает двух секунд.

Я не хочу этого делать.

Не отрывая взгляда от его лица, я медленно опускаю руку к вершине своих бедер.

Неохотно, как будто он не может решить, на что ему смотреть – на мое лицо или на мою руку, он отводит взгляд и переводит эти инь-ян глаза на мою киску. Как раз в тот момент, когда я погружаю внутрь себя палец.

Его ноздри раздуваются, а его рука на моем бедре наверняка оставит синяк.

– Черт, – беззвучно произносит он.

Его глаза пылают жаром. Жаром, который передается и мне, распространяясь, как лесной пожар, пока стук дождя о мою кожу не становится бальзамом от непрекращающегося жжения.

Вытащив палец из своей киски, я провожу пальцем по своему клитору, мой рот приоткрывается, и с моих губ срывается хриплый стон.

Наслаждение исходит от того места, где продолжает кружить мой палец, и я не могу удержаться от того, чтобы не качнуть бедрами навстречу собственной руке, ища прикосновения, превосходящие прежние. Прикосновения, которые будут грубее, тверже – лучше.

Не обращая внимания на безмолвную мольбу моего тела, я сосредоточиваюсь на своих ласках, откидывая голову назад по мере нарастания оргазма.

Зейд приподнимается, убирая руку с моих бедер и принимая прежнее положение, становясь передо мной на колени, его руки крепко прижимают мои ноги к земле по обе стороны от меня.

Его тело больше не защищает меня от дождя; холодные, как лед, капли воды попадают мне между ног.

Я поднимаю голову, мое сердце гулко стучит, пока глаза Зейда пронзают меня насквозь. Осознание того, что он наблюдает за всем, что я делаю с собой, только усиливает удовольствие. Я никогда в жизни так не заводилась, и стон невозможно сдержать.

Я слишком погружена в момент, чтобы заботиться о том, насколько я громкая. Слишком увлечена эйфорией, разливающейся по моему телу, когда я достигаю обрыва.

Чувствуя, как напрягаются мои конечности, Зейд поднимает на меня глаза и шепчет:

– Покажи мне, как сильно я тебя испортил.

Мои брови изгибаются, и мой рот раскрывается, когда я срываюсь с этого края. Я кричу, мои бедра неустанно раскачиваются в поисках чего-то большего.

Оргазм, омывающий меня, остер и быстр. Раньше я бы удовлетворилась подобным. Но теперь, когда передо мной на коленях стоит этот безжалостный мужчина, я чувствую себя ограбленной.

Я не открываю рта; ливень и ветер, кажется, затихают, пока смолкают мои стоны.

На его губах появляется злая ухмылка, которая только подчеркивает шрамы на его лице.

– Было лучше? – спрашивает он, но звучит так, будто уже знает ответ.

Я киваю, недостаточно смелая, чтобы произнести свою ложь, но слишком гордая, чтобы сказать «нет». На краткий миг кажется, что мир вокруг меня – дождь, ветер, листья на деревьях – замирает. А потом все ускоряется, становится слишком стремительным, чтобы я смогла остановить движение его руки, наносящее мне еще один резкий шлепок по киске.

Я инстинктивно пытаюсь сомкнуть ноги, чтобы уменьшить боль, но он прижимает мои колени назад, угрожающе склоняясь надо мной.

Когда он смотрит на меня сверху вниз, дремлющий страх снова вспыхивает во мне.

– Солги мне еще раз, – угрожает он. – Мое терпение простирается только до этого.

Я сглатываю комок в горле, мои расширенные глаза обращены на него.

– Было лучше?

В этот момент мой мозг решает напомнить мне, что я нахожусь посреди леса, одна, с очень опасным человеком. Человеком, который всего три ночи назад пытал и убил четырех мужчин.

– Нет, – шепчу я, настороженно глядя на него.

Я напряжена, ожидая, каким будет его следующий шаг. Зейд всегда был непредсказуем. В этом чувстве для меня нет ничего нового.

Он не причинит тебе вреда, Адди.

Нет, но, возможно, я хочу этого.

Он отпускает меня и встает.

– Поднимайся, – бросает он.

Застываю от потрясения, но через несколько секунд мой мозг приходит в себя, и я вскакиваю на ноги.

Я уже готова задать вопрос… Даже не знаю какой, но прежде, чем успеваю сообразить, он наклоняется и хватает меня за бедра. Он поднимает меня, и мои ноги инстинктивно обвиваются вокруг его талии. Мой чувствительный центр наталкивается на его твердый член, напряженный в джинсах и прочно обосновавшийся между складками моей киски.

У меня вырывается тихое хныканье; я все еще слишком шокирована, чтобы шевельнуться или что-либо сказать, и он несет меня, предположительно, в сторону моего дома.

– Что происходит? – наконец произношу я, вздрагивая от каждого его шага, поскольку его джинсы трутся о мой возбужденный клитор.

– Я собираюсь напомнить тебе, как хорошо быть моей.

Шаги Зейда уверенны, пока он несет меня, а тишина между нами пронизана пугающими обещаниями. Дождь все не ослабевает, кажется, что с течением времени он только усиливается.

Я понятия не имею, откуда он знает, куда идти, и в то же время я впечатлена и насторожена. Он так хорошо знает этот лес только потому, что наверняка проводил в нем много времени. Следя за мной.

Прячет ли он тут трупы? Вопрос вертится у меня на языке, но я не даю ему сорваться. Я не хочу нарушать то небольшое, хотя и шаткое перемирие, которого мы, кажется, достигли.

Его большие ладони обхватывают мои голые ягодицы, кончики его пальцев находятся всего в нескольких сантиметрах от моего входа. Он не пытается проникнуть внутрь, но дразнящие прикосновения разжигают во мне огонь и наполняют меня предвкушением.

Он сводит меня с ума от желания, так что будет вполне справедливо, если я вызову у него то же самое. Если он возьмет меня на холодной мокрой земле, я буду только рада этому.

Улыбка, которая озаряет мои губы, не что иное, как зло.

Мои губы касаются его горла, касаются так мягко, что прикосновение кажется просто шепотом. Его хватка сжимается, и моя улыбка становится еще шире. Я раздвигаю губы, мой язык выныривает наружу и вылизывает дорожку от основания его горла до места за ухом.

На моем языке вибрирует его рычание, подстегивая меня к действию.

Он безжалостно клеймил меня столько месяцев назад. Разве не справедливо, если я тоже поставлю ему метку?

Я прикусываю это место, причмокивая и посасывая плоть, оказавшуюся между зубами, пока не убеждаюсь, что на коже остался синяк. А потом отстраняюсь и нахожу новое место, чтобы отметить и его, – снова и снова, пока он скрежещет зубами, а его руки с силой стискивают меня.

– Адди, – рычит он, его голос гортанный и такой глубокий, что кажется демоническим.

Я провожу губами по его уху и прикусываю, втягивая мочку в рот. А затем отпускаю, скользнув зубами по плоти, когда она вырывается на свободу.

– Что такое? – шепчу я ему на ухо. – Не можешь выдержать то, что даешь сам?

Я снова покусываю его шею, наслаждаясь тем, как ослабевает его контроль и вырывается его стон. Это самый сексуальный звук, который я когда-либо слышала, и я почти схожу с ума от желания вырвать его снова.

Свет с моего крыльца только-только начинает пробиваться сквозь деревья, когда он сдается и прижимает меня к стволу дерева, и мою голую спину царапает шершавая кора. Его джинсы расстегиваются за рекордное время, и член вырывается на свободу и входит в меня, прежде чем я успеваю это осознать.

Я кричу от этого проникновения, его член растягивает меня так неожиданно, что я ощущаю только огонь. Но он не останавливается, трахая меня у дерева так долго, пока я не вжимаюсь в него и сквозь меня не прорывается оргазм, почти необратимо повреждая глаза от того, как сильно они закатываются.

Он изливается в меня с хриплым криком, вбивая меня так глубоко в дерево, что, клянусь, там останется отпечаток моей задницы.

Уверена, белки найдут это восхитительным.

Выйдя из меня, он резко отдирает меня от дерева и быстро преодолевает остаток пути до дома. От него исходит тягучая энергия, и я не могу понять, чем она наполнена – гневом или желанием.

Моя спина горит, а между ног пульсирует тупая боль. И это – самая сладкая агония, которую я когда-либо испытывала.

За время пути к дому мой мозг вернулся обратно на землю, но ничего не изменилось.

И это тревожит меня больше всего – то, что я больше не брежу от страха или блаженства, но мое желание и потребность в этом мужчине нисколько не уменьшились. Более того, они лишь возросли от тяжести предвкушения, нависшей над моей головой.

Маленькая лампочка, висящая над моей дверью, похожа на маяк. Как будто дом поможет мне ощутить себя в большей безопасности от мужчины, который держит меня в своих объятиях.

Но вместо того, чтобы направиться к двери, как я ожидала, он направляется к моей машине. Зейд – не маленький мужчина, и теснота в крошечном пространстве рядом с ним внезапно кажется пугающей несмотря на то, что заднее сиденье моего внедорожника достаточно просторное.

Если я передумаю, то сбежать от него будет невозможно.

– Почему не дом?

– Я больше не буду ждать, – жестко отвечает он.

Его тон серьезен, и, если бы не его все еще твердый член, который сейчас пытается играть в пятнашки с моим животом, я бы подумала, что он злится на меня.

Открыв заднюю дверь, варвар почти швыряет меня внутрь, едва дав мне время отскочить в сторону, прежде чем оказывается рядом, захлопывая за собой дверь.

Дождь громко стучит по крыше машины. Этот звук пытались имитировать многие приложения для сна, но ничто не может даже приблизиться к звуку сиэтлского дождя.

Я упираюсь в противоположную дверцу, но как только он понимает, что я делаю, он хватает меня за обе ноги и тащит обратно к себе.

Он нависает надо мной, я вжимаюсь спиной в кожаное сиденье и мгновенно прилипаю к нему, как горячий клей к бумаге.

Только сейчас мой мозг фокусируется на всех этих незначительных деталях. Например, что я совершенно голая, а он полностью одет, и почему-то это заставляет меня почувствовать себя немного смущенной.

Или то, что запах дождя и грязи налип на нас обоих, но почему-то от его одежды все еще исходит запах кожи и дыма. Я замечаю, какой маленькой кажется эта машина, когда он в ней, и какой невероятно крошечной чувствую себя я, когда он наваливается на меня.

Эти вещи затмевают детали, которые я слишком трушу признавать. Например, то, что он смотрит на меня так пристально, что кажется, будто в его взгляде электромагнит, и что он видит все, что я прячу внутри. Я недостаточно храбра, чтобы встретить его взгляд.

Или то, что его руки снова оказались на моей талии, и грубая кожа посылает восхитительные статические разряды по моим нервным окончаниям.

Он наклоняется ближе, пока его губы не оказываются в сантиметре от моих. Мои глаза притягиваются к его как магниты. Я не могу остановить эту силу, и как только наши взгляды сталкиваются, все мысли – все эти детали – забываются. Я не могу думать ни о чем другом, кроме как о том, как сильно я хочу, чтобы он целовал меня, прикасался ко мне и называл меня своей – снова и снова, пока я не потеряю способность сопротивляться.

– Тебе нравится притворяться, – замечает он, в его тоне ощущается нотка веселья.

– А может, я не притворяюсь, – возражаю я.

– Может, ты все отрицаешь.

Я поджимаю губы, отказываясь отвечать.

Он победно улыбается, и это разрушительно. Пока у меня сердечный приступ, он притягивает меня к себе, обхватывая одной рукой мою талию, а другой – затылок. Его мятное дыхание обдает мое лицо, лаская мои губы, словно легкий весенний ветерок.

– Что ты сейчас чувствуешь? – мягко спрашивает он.

Мое дыхание учащается.

– Чувствую себя пойманной.

– В ловушку? – уточняет он.

Мои губы сжаты, потому что, хотя часть меня хочет сказать «да», но правда в том, что это не так.

Я чувствую себя… в безопасности.

Защищенной.

Оберегаемой.

– Однажды ты поймешь, что ты не в тюрьме, – жестко шепчет он. – Ты в церкви, где я – твой Бог, а ты – равная мне. Я не тюрьма, маленькая мышка, я – твое убежище.

У меня пересыхает во рту. Кончик моего языка выныривает, смачивает мою нижнюю губу и скользит по его губам. Мимолетно, но и этого достаточно, чтобы зажечь искру.

Я спрашиваю:

– Это делает меня богиней? – и слышу рычание в ответ.

Он притягивает меня невозможно ближе, его губы теперь почти прижаты к моим.

– Детка, ты правишь этим гребаным королевством, и я с радостью склонюсь перед тобой.

Я позволяю ему захватить мои губы в порочном поцелуе, а затем отстраняюсь. Он пытается вернуть их и рычит, когда я снова ускользаю от него. Держа свой рот в опасной близости от него, я шепчу:

– Докажи.

– Ммм, – мурчит он, и этот звук напоминает рычание зверя из глубин тьмы. – Мне нравится стоять перед тобой на коленях, – шепчет он, игриво покусывая мои губы.

На этот раз уже он уклоняется от меня, кусая и облизывая, пока я не начинаю задыхаться от желания.

Он дразнит меня всего несколько мгновений, а затем приникает своим ртом к моему. Из моего горла вырывается пламя, пылающее в моем теле, которое воспламеняет наши соединенные губы. Я без раздумий выгибаюсь в дугу, отчаянно желая почувствовать его прикосновения.

Его губы приникают к моим с неистовым голодом. Он не просто целует меня. Он трахает мой рот своим языком. Захватывает мои губы зубами и кусает. Исследует каждый уголок моего рта, пожирая меня.

И я позволяю ему это. Я позволяю ему поглощать меня, потому что начинаю забывать, каково это – быть целостной без Зейда. Он в каждой частичке меня.

Я запускаю руки под его толстовку, впиваясь в его живот и позволяя себе изучать это тело, которое я исследовала уже слишком часто.

Тело, которое я исследовала недостаточно.

Мои пальцы скользят по его прессу, знакомясь с твердыми впадинами, пока он снова овладевает моим ртом. Мои соски царапаются о его грудь, и я не могу сдержать стон, который вырывается из горла. Звук закручивается в наших ртах, и он вознаграждает меня резким покусыванием нижней губы, проводя зубами по чувствительной плоти, прежде чем позволить ей вырваться.

Он отклоняется назад и смотрит на меня сверху вниз, его глаза медленно вбирают мою наготу. По моей груди и сиденью змеятся мокрые пряди моих волос, потемневших теперь до цвета мокко. Их нити вьются вокруг моих сосков, и его взгляд задерживается на них, не в силах оторваться.

– Твоя очередь, – шепчу я.

Его глаза возвращаются к моим и задерживаются. Он не отводит взгляда, даже когда снимает толстовку через голову, обнажая голый торс.

Я резко втягиваю воздух: татуировки и шрамы, покрывающие его напряженные мышцы, – зрелище, на которое стоит посмотреть.

Я хочу знать истории, скрывающиеся за этими шрамами. И желание узнать что-либо, кроме того, как сильно он собирается заставить меня кончить, ужасает.

Но мне всегда нравилось это чувство. Я всегда жаждала больше ужаса.

После недолгих манипуляций он скидывает ботинки с носками и умудряется как-то стянуть с ног мокрые джинсы. Обычно подобные моменты вызывают чувство неловкости, но в случае с Зейдом у меня лишь пересыхает во рту, пока он сантиметр за сантиметром обнажает передо мной свое великолепное тело.

Наши груди вздымаются в унисон, мы смотрим друг на друга, и наши глаза полны жажды; он снова устраивается между моих ног – и на этот раз между нами ничего нет.

Его разные глаза пригвождают меня к сиденью. Я не смогла бы сбежать, даже если бы захотела.

И в этом вся проблема. Я не хочу бежать.

Мне нравится, как его огненные глаза обводят мое тело, словно кисть, прорисовывающая изгибы женщины на холсте. Влаги, скапливающейся между моих ног, становится слишком много – слишком невыносимо терпеть.

Слишком мучительно.

Быстрый трах у дерева чуть разрядил обстановку, одновременно подняв нашу потребность до предела.

– Я жду, когда ты склонишься, – дразняще шепчу я.

Его глаза расширяются, а ноздри раздуваются. Мои слова повисают в воздухе, словно из машины высосали весь кислород. Тянется напряженная пауза, а затем он срывается.

Он хватает меня за плечи и рывком подтягивает выше. Развернув меня к пространству между водительским и пассажирским сиденьями, он приказывает:

– Наклонись.

Я делаю, как он говорит: упираюсь коленями в заднее сиденье, а тело опускаю в зазор между креслами, держась руками для равновесия.

Зейд наклоняется вперед, хватает пассажирский ремень безопасности и обматывает его вокруг моего тела, после чего защелкивает пряжку со стороны водителя.

– Что ты…

Он шикает на меня, повторяя тот же самый процесс со вторым ремнем. Когда он заканчивает, я оказываюсь полностью зафиксированной и не могу пошевелиться. Правда, это позволяет мне повернуть голову и смотреть на Зейда.

Словно король на своем троне, он сидит на сиденье позади меня между моих ног так, что моя задница находится прямо перед его лицом. При виде Зейда с широко расставленными ногами и твердым членом, торчащим над пупком, в моем животе начинают порхать бабочки. С такого ракурса я совершенно не представляю, как он вообще помещается во мне.

Он ухмыляется мне.

– Я слишком велик для этой машины, детка, так что это самое большое, что я могу сейчас сделать, чтобы склониться. Но я обязательно встану перед тобой на колени позже.

И, точно как в Доме Зеркал, он поднимает мою задницу вверх, пока мои колени не теряют опору, а ремни безопасности не впиваются в мою чувствительную плоть, и пирует моей киской, словно изголодавшийся.

Будто я его последняя трапеза, как он и говорил мне не так давно.

Мои глаза закатываются, когда его язык ласкает мою киску, обводит клитор, а затем проникает в мое отверстие. Это слишком много, слишком хорошо. Я заставляю себя найти что-нибудь, на чем можно сосредоточиться, чтобы растянуть это удовольствие. Я поднимаю взгляд на запотевшие окна, на дорожки дождя в облаках. Я пытаюсь отвлечься на миллионы брызг на стекле. Или на то, что дождь стучит так сильно, что конкурирует с хриплыми стонами, срывающимися с моих губ.

Но я сбиваюсь, и все сливается в черноту, когда подключаются его зубы, скользящие и покусывающие, прежде чем он облегчает жжение языком.

– Гребаная нирвана, – бормочет он, прежде чем втянуть мой клитор в рот.

Я вскрикиваю, меня целиком поглощает удовольствие. И он прав. То, как Зейд ест мою киску, – это нирвана.

Проходит совсем немного времени, прежде чем его язык начинает ласкать мой клитор так, как надо, и оргазм вырывается из меня раньше, чем я успеваю его осознать.

Мои крики эхом отдаются в тесном пространстве машины, и он заглатывает все, что я могу ему отдать. А потом он отстегивает ремни безопасности и рывком увлекает меня назад, пока я не оказываюсь на спине, и он снова наваливается на меня.

Наши тела встречаются, и он с легкостью притягивает мое тело к своему. Мои ноги обхватывают его талию, а руки ищут опору в его широких плечах.

Наши глаза остаются прикованы друг к другу, даже когда мое пульсирующее ядро давит на твердый член, выпирающий между моими ногами. Он рычит, его губы свирепо подрагивают от ощущения моего тепла, обволакивающего его.

Мои веки опускаются, и с легкостью, о которой я и не подозревала, я прижимаюсь к нему бедрами, размазывая свои соки по его члену.

Его рука взлетает вверх, зарывается в мои мокрые волосы и с силой тянет за них. Моя голова отклоняется назад, но мои глаза не отрываются от его почти безумного лица. Его зубы обнажены, и чернота начинает поглощать его белый глаз. Тьма проникает в его белизну и портит ее.

Так же, как он поступил со мной.

Он без предупреждения отводит бедра назад и проталкивается внутрь, почти разрывая меня на части. У меня перехватывает дыхание от напряжения. Трахнув меня у дерева, а затем заставив меня еще раз только что кончить, он все равно не смог раскрыть меня настолько, чтобы полностью поместиться во мне.

– Запомни этот момент, – глухо рычит он, вынимая член до самого конца, а затем проталкивая его в меня еще глубже. – Потому что в следующий раз, когда я буду трахать тебя, ты будешь очень сильно любить меня, Аделин. Я твой маньяк и убийца, но ты все равно полюбишь меня.

А затем он снова отстраняется, прежде чем погрузиться в меня до самого основания, попадая в ту самую точку внутри меня, которая заставляет мои глаза угрожающе расшириться.

– Неправда, – задыхаюсь я. Когда его глаза вспыхивают, я продолжаю. – Ты что, решил, что это последний раз, когда ты трахаешь меня сегодня?

Он рычит, его губы останавливаются от моих на расстоянии волоска.

– Что я сказал, маленькая мышка? В следующий раз, когда я тебя трахну, ты будешь меня любить.

Машина сотрясается от силы его следующего толчка, и крик, который вырывается из моего рта, оказывается одновременно и неловко громким, и таким, какой я никогда прежде не издавала. Я думала, что подобные издают только порнозвезды – полностью сфабрикованные и отрепетированные возгласы. Но когда он продолжает входить в меня с напористостью быка, эти крики продолжают вырываться из моего горла и звучат с каждым разом все более громко и хрипло.

За окном беспощадно льет дождь, и громкий стук капель только подчеркивает шлепающие и влажные звуки кожи, которые Зейд извлекает из моей киски.

Мои ногти чертят по его груди, и если он так уверен, что я влюблюсь в него к тому времени, как это закончится, то я не сомневаюсь, что пополню его коллекцию новыми шрамами.

Ответом мне служит дикий и злобный рык. И он только усиливает удовольствие, исходящее от места слияния наших тел.

Его рука обвивается вокруг моей талии, и он поднимает меня одним быстрым движением, поворачивая нас так, что он снова оказывается на сиденье, а я – у него на коленях.

Он хватает меня за талию и насаживает на свой член, мои глаза широко раскрываются. Под этим новым углом он проникает гораздо глубже, чем раньше – намного глубже, чем я думала, способно принять мое тело.

– Зейд! – выдыхаю я, глубоко погружая ногти в его плечи.

– Оседлай меня, детка. Я хочу ощутить, как твоя киска сжимает каждый миллиметр моего члена.

– Черт, я не могу, – стону я, мое тело все еще пытается приспособиться к огромным размерам этого мужчины.

– У тебя есть пять секунд, прежде чем я изменю расположение твоих внутренних органов, – угрожает он.

Он делает свое дело, придавая ускорение моей заднице, которая сразу же поднимается вверх, а затем медленно опускается обратно.

После нескольких толчков я, наконец, нахожу угол, который позволяет мне полностью насадиться на Зейда, не испытывая при этом ощущения, что он поднимается до самого моего горла. С этим новым направлением он попадает именно в ту точку, над которой измывался несколько мгновений назад.

Мои зубы стучат, ногти впиваются глубже, а движения ускоряются.

Зейд притягивает меня к себе, прижимая мое тело к своему. Одна его рука обвивается вокруг моей талии, а другая перебирает мои влажные волосы, откидывая голову в сторону и предоставляя ему возможность полакомиться моей шеей.

Я вскрикиваю, мои бедра бешено и беспорядочно дергаются, пока его зубы терзают чувствительную кожу под моим ухом. Мои соски царапаются о его грудь, посылая восхитительную дрожь прямо в мою киску.

– Вот так, детка, – повторяет он мне на ухо. – Твоя сладкая маленькая киска сжимает мой член так крепко.

Рука, которая обвивалась вокруг моей талии, теперь оказывается между нашими телами, а его большой палец достигает моего клитора. Моя голова откидывается назад, и я издаю дикий крик. Мои глаза закатываются, и я едва могу дышать, преодолевая оргазм, бурлящий в моем животе.

Это слишком сильно. Слишком мощно. Мои движения становятся прерывистыми и неровными, поскольку мои мышцы невыносимо напряжены.

– Зейд, – выдавливаю я сквозь стиснутые зубы, а на моем лбу выступает пот. Я не знаю, о чем прошу, но, кажется, я понимаю, что мне нужно.

Спасение, которое он так настойчиво обещал мне.

Рука в моих волосах сжимается сильнее, пока не вырывает пряди из головы. Его огненные глаза ловят мои, удерживая меня в заложницах, пока я взбираюсь все выше и выше, к обрыву далеко за пределами поместья Парсонс. К единственному и неповторимому краю, с которого я охотно спрыгну, даже если больше никогда не смогу подняться обратно.

– Позволь мне почувствовать, как ты влюбляешься, – шепчет он.

Я не в состоянии больше сдерживаться. В моих глазах темнеет, наслаждение ослепляет меня, а оргазм прорывается сквозь тело, разрывая его в клочья. Разрывая мое сопротивление, мою силу воли и мое проклятое сердце.

Я кричу так громко, что горло начинает хрипеть.

– Черт, Адди! – кричит Зейд, и мое зрение проясняется ровно настолько, чтобы увидеть, как его голова откидывается назад, вены на его руках вздуваются и поднимаются к шее. Он обнажает зубы, и в машине раздается рев, который может исходить только из глубин ада.

Его член становится невероятно огромным, прежде чем он обхватывает меня обеими руками, заставляя замереть, пока он изливается внутрь меня.

– Черт, Адди, черт, – выдавливает он сквозь стиснутые зубы, сопровождая каждое свое слово толчком бедер.

Моя киска высасывает его досуха, выжимает все до последней капли, пока я не заполняюсь им до отказа. Его семя практически вырывается из меня, когда он вытаскивает член, и по моим ногам, подобно каплям дождя на окнах, течет густая сперма.

Единственными звуками остаются наше тяжелое дыхание и стук моего сердца.

Словно бы насмехаясь надо мной, дождь стихает до легкой мороси. Потому что, когда лил дождь, я была спокойна и уверена в своей решимости, ведь в то время мир вокруг меня выл и бушевал. Я хотела его – жаждала его – уверенная в том, что никогда не полюблю этого человека. А теперь, когда дождь стих, моя решимость рассеялась, и я осталась с кричащим сердцем и притихшим вокруг миром.

3-е апреля, 1946

Мне страшно.

Я не знаю, как все обернулось так, но после сегодняшнего вечера он сошел с ума.

Когда я сказала ему, что хочу развестись, он совершенно обезумел.

Он так разозлился. Так взбесился. Сказал, что я принадлежу ему, и никто, кроме него, не сможет мной владеть.

Я не знаю, что мне делать.

Мне просто страшно.

Очень страшно.

Глава 35

Тень

Она нервничает. Не может успокоиться. Если раньше она едва могла смотреть на меня от страха и ненависти, то теперь это потому, что она вспоминает, в скольких разных позах я трахал ее прошлой ночью.

Мой член откровенно болит. Не думаю, что я когда-нибудь трахался так много за одну ночь, но я бы продолжил, если бы буквально не валился с ног сейчас.

Прошлой ночью я несколько раз склонялся перед Адди, поклоняясь ее киске, как и обещал. Но в этот раз я сгибаюсь от боли и молюсь, чтобы мой член не отвалился.

Мы с Адди опираемся на перила ее балкона. Сегодня необычайно теплый день, и поскольку близится зима, мы оба решили насладиться им.

Она потягивает кофе, ее волосы, спутанные и всклокоченные после прошлой ночи, слегка развеваются на ветру. Думаю, мои руки так часто касались ее волос, что пряди высохли, пока я наматывал их на свои пальцы.

Мы не спали до рассвета, и мой член, пальцы и язык неизменно находились в одной из ее дырочек. Нам удалось поспать всего пару часов, прежде чем зазвонил мой телефон.

Прошлой ночью в сеть слили еще одно видео, и у меня слишком хреновое настроение, чтобы помочь Адди снять напряжение.

Дэн сказал, что они уверены, что поймали того, кто сливает видео, но, очевидно, они ошиблись. Кто бы это ни был, он чертовски храбр, и мне очень интересно, как, черт возьми, ему это удается под пристальным наблюдением Сообщества.

Я был в «Спасителе» вчера, а значит, видео могли снимать как раз в тот момент. А еще вчера использовались те же самые кубки с видео… и теперь я уверен, что в них была кровь невинного ребенка.

Пока я пил непомерно дорогой виски, болтая с человеком, к которому я проникался все большим отвращением, умирал ребенок, и его кровь стекала в чаши, из которых пили те ненормальные.

Под кожей у меня зарождается жужжащая энергия, и мне требуется немалое усилие, чтобы не выскочить из нее.

Мне нужно уехать подальше от Адди.

Потому что, если она проявит ко мне свою привычную ненависть, не думаю, что мой ответ будет таким, какого она заслуживает.

Чувствуя мой нарастающий гнев, она ставит кофейную чашку на маленький столик с мертвым растением на нем.

Я указываю на него.

– Детка, если ты не можешь поддержать жизнь растения, как ты собираешься поддерживать жизнь наших детей?

Она шлепает меня по груди.

– Полегче, Зейд. Никаких разговоров о детях, мне не нравится даже твой вид сейчас.

Я ухмыляюсь, но выражение ее лица становится задумчивым, уголки ее губ кривятся, а между бровями образуется складка.

– Ты когда-нибудь задумывался о Джиджи и ее преследователе? Тебе не казалось это странным? Может, даже надуманным?

Когда я наклоняю голову, демонстрируя замешательство, она облизывает губы и начинает возиться с поясом своего фиолетового халата.

– Ты уже знаешь, что у моей прабабушки был преследователь. Тот, в которого она влюбилась. А теперь и я. Живу в том же доме и…

– Влюбилась? – заканчиваю я за нее, сохраняя лицо безучастным, чтобы она убедилась в том, что я не издеваюсь.

Она смотрит на меня и слегка приподнимает плечи, но не отрицает этого. Уклоняется от ответа, но я оставляю все как есть.

– Просто это кажется безумным и… не знаю, невозможным, наверное.

Я прислоняюсь к перилам и откидываю голову до тех пор, пока не ловлю ее взгляд. Как только ее глаза цепляются за мои, она уже не может их отвести. Ветерок снова ерошит ее волосы, пряди цвета корицы танцуют на ветру.

– Ты думаешь, что ты реинкарнация Джиджи, Адди? А я – реинкарнация Роналдо? Мы никогда этого не узнаем, так ведь? Это маловероятно, но не невозможно. Но я могу сказать, что мне не нравится эта мысль.

На ее лице появляется легкая усмешка.

– Тебе просто нравится идея преследования меня на протяжении нескольких жизней.

На этот раз улыбаюсь я, и от того, как расширяются ее глаза, мой член становится твердым.

Черт, нужно переставать. Больно же.

Но когда ее язык выныривает, смачивая губы, мне уже плевать на боль.

Моя рука вскидывается, хватает ее за затылок и притягивает ближе. Она слабо вскрикивает, ее розовые губы расходятся, и в этот момент все, чего я хочу, это всунуть свой член в них и смотреть, как они обхватывают его. Я бы прошел по стеклу, если бы это означало хотя бы еще раз трахнуть рот Адди.

Она сопротивляется, но я держу крепко. Ее руки лежат на перилах, чтобы сохранить равновесие. Ее фиолетовый халат распахнут, но не настолько, чтобы выставить напоказ следы укусов, которые я оставил прошлой ночью на ее сиськах.

– Ты права. Мне нравится, как звучит возможность следить за тобой несколько жизней, – я опускаю голос ниже, так глубоко, как и хочу сунуть в нее свой член. – Мне также нравится мысль, что я влюблялся в тебя в каждой своей жизни. Трахал твою сладкую киску и заставлял тебя влюбляться в меня так же сильно, как и я в тебя. Что я тебе говорил, маленькая мышка? Ты не сможешь от меня убежать. Если это реально, то я гнался за тобой сквозь время и пространство, а тебе так и не удалось спастись.

Она смотрит на меня несколько мгновений, казалось, потеряв дар речи, прежде чем опомниться.

– Ты даже не знаешь, правда ли это, – шепчет она. – Или сколько жизней ты меня преследовал.

Я хватаю ее за волосы и поворачиваю, пока ее задница не оказывается у металлического поручня. Ее рука вцепляется в мою, ногти царапают мою плоть, пока она борется со мной, но это не мешает мне перегнуть ее спиной через перила так, что кончики пальцев ее ног едва касаются пола.

– Какого черта, Зейд?! – кричит она, ее дымчатый голос ломается от страха. Однако моя маленькая мышка замирает, ее грудь вздымается.

И тогда чуть не ломаюсь я.

Она доверяет мне.

– Тише, детка, – бормочу я.

Одной рукой я крепко держу ее за волосы, а другой скольжу по ее животу. Я нависаю над ней, рассматривая каждый изгиб и каждую деталь, составляющие лицо женщины, в которую я безумно влюблен.

Даже с округлившимися в панике глазами она – самое восхитительное создание, на которое я когда-либо смотрел.

Мои пальцы проводят по ее веснушчатой скуле, вниз по челюсти и к шее. У нее перехватывает дыхание, а пульс учащается. Я не могу не улыбнуться, довольный тем, какую реакцию я вызываю у нее каждый раз, когда прикасаюсь к ней.

Я спускаюсь пальцами к ее распахнутому халату, и следы укусов на ее сиськах теперь у меня на виду. В моей груди поднимается низкий гул, перерастающий в рычание, когда я распахиваю ее халат еще больше, пока он полностью не спадает на руки, обнажая ее кремовую плоть и эти розовые соски.

Они напрягаются на прохладном ветру, и мой рот наполняется желанием прикусить их.

– Моя маленькая, ничего не подозревающая мышка, проживающая каждую жизнь, не зная, что ее ждет. Не знающая, что я жажду тебя, наблюдая вдали, пока не дам о себе знать, – я провожу губами по ее ключицам и поднимаюсь по горлу к уху. – Веками. Мы оба носим разные лица и обитаем в разных телах. Но в нас одни и те же души, сталкивающиеся снова и снова, пока эта планета не разрушится, и нашим душам будет больше некуда идти.

Я удовлетворенно хмыкаю, наслаждаясь ее участившимся дыханием.

– Можешь себе такое представить? – нежно спрашиваю я.

Я щипаю ее сосок, и в моей груди вибрирует еще один низкий стон. Она вздрагивает от моего прикосновения, ее маленькие трусики отчаянно и сбивчиво трепещут.

– Можешь представить, каково это – быть любимой мною так долго?

Она сглатывает, ее глаза прикованы к воде за утесом, когда из ее губ вырывается дрожащий вздох.

– Ты знаешь, каково это – тонуть? Вот на что это похоже, – говорит она хрипло и нетвердо.

– Расскажи мне, детка. Каково это – тонуть?

– Это как первый глоток воздуха после пребывания под водой. Это одновременно и боль, и облегчение. Отчаяние и желание. Когда ты так долго был без кислорода, что этот первый вдох – единственное, что имеет смысл, и твое тело вбирает его без твоего разрешения.

– Разве это не самая изысканная боль, которую ты когда-либо ощущала? – я притягиваю ее голову ближе, сдерживая очередной вздох, который срывается с моих губ. – Ты моя, Аделин, – рычу я. – Мне все равно, переродимся мы или нет. Здесь и сейчас, это чертовски реально. И в этой жизни ты – моя.

Я отпускаю ее, и она, не теряя времени, прижимается к дому, ее руки хватаются за стену, словно я пошатнул ее мир, и она хватается за что-то, чтобы заземлиться.

Чувствую, как от меня исходит напряжение. Жужжание становится все громче, и я не уверен, нужно ли мне трахнуть Адди или пойти и прострелить кому-нибудь лицо.

– С тобой все в порядке? – тихо спрашивает она, чувствуя, как внутри меня бушует буря.

Я смотрю на нее, и кажется, что под моим взглядом она сжимается. Только когда я замечаю дрожь в ее руках, я понимаю, что просто молча смотрю на нее.

– Проклятье, – произношу я, небрежно проводя рукой по лицу. Шрамы на нем служат лишь напоминанием. – Прости, мышка. Я получил дерьмовые новости сегодня утром. Я продолжаю получать дерьмовые новости.

Она хмурится, между ее бровями образуется складка.

Она прочищает горло, запахивает халат и осторожно подходит ко мне, снова возится с поясом.

Храбрая девочка.

Ее неловкость почти заставляет меня улыбнуться, но я чувствую себя слишком пустым, чтобы делать что-либо еще, кроме как смотреть.

– Хочешь поговорить об этом? – наконец спрашивает она, поднимая на меня взгляд, прежде чем потянуться за кофе.

– А ты хочешь послушать? – отвечаю я, приподнимая бровь.

На ее щеках появляется яркий румянец, однако она поднимает глаза и не отводит взгляд.

– Да.

На этот раз отворачиваюсь я.

– Для этого нужно слушать о том, чем я зарабатываю на жизнь. То есть убиваю людей.

Она с дрожью вздыхает, но вместо того, чтобы отступить, как я ожидал, она кивает.

– Ладно.

Это единственное слово, состоящее всего из пяти букв, значит для меня куда больше, чем она может себе представить.

– Тебе не понравится то, что ты услышишь, – возражаю я, и впервые мне кажется, что я ищу предлог, чтобы не рассказывать ей. Я всегда был с ней откровенен, но сейчас не чувствую, что смогу выдержать ее злобный отказ.

– Может быть, – соглашается она. – Но ты уже говорил, что спасаешь женщин и детей. Разве это не правда?

Я пригвождаю ее взглядом, показывая, насколько я серьезен.

– Это в самом деле то, что я делаю. Все, что я тебе рассказывал, – чистейшая правда. Просто я не вдавался в подробности о том, что я делаю, когда ловлю негодяев.

– Пытаешь их, – легко догадывается она. Эти четыре политика рассказали ей правду.

Она делает паузу, буравя меня своими карамельными глазами. Она рассеянно жует губу и, похоже, что-то обдумывает. Что бы она ни решила для себя, она слегка кивает головой.

И мне очень любопытно узнать, что происходит в ее головке.

– Расскажи мне, – говорит она твердым и непреклонным тоном. – Я хочу знать все… о тебе.

Она заканчивает свое предложение, наморщив нос, как будто считает, что никогда бы не произнесла этих слов. Это вызывает на моем лице небольшую ухмылку.

– Ты имеешь в виду, кроме того, каково это – ощущать мой член во всех своих дырочках?

Она усмехается, и на ее щеках появляется румянец.

– Не во всех, – ехидничает она.

– Это пока что, – обещаю я.

Я еще не брал ее задницу, но я собираюсь это сделать. Скоро.

– Зейд, сосредоточься, – шипит она.

Но ее сжатые бедра и округленные глаза не остаются для меня незамеченными.

Я отвожу взгляд в сторону и смотрю на залив, сосредоточившись на чем-то обыденном, несмотря на то, как прекрасна вода, искрящаяся под лучами солнца.

Когда рядом Адди, все становится обыденным.

К обрыву ведет небольшая чаща деревьев, кривые ветви которых уже остались без листьев и тянутся к небу, словно умоляя о новой жизни. Они умирают, и это имитирует то, что я сейчас чувствую внутри.

– Я выбираю конкретных людей. Политиков. Знаменитостей. Бизнесменов. Людей, обладающих властью или деньгами. И даже тех, кто стоит ниже всех в иерархии и готов на все, чтобы выжить. В конце концов, не имеет значения, какая у них работа и сколько у них денег, потому что все они одинаковы. Они все торгуют людьми.

Я уже много лет выслеживаю педофильские группировки и ликвидирую их. Спасаю девочек и детей и либо возвращаю их в семьи, либо отправляю в безопасное место, которое не разглашается, где они могут прожить остаток своей жизни в комфорте.

Но около девяти месяцев назад в сеть просочилось видео, на котором был заснят садистский ритуал. Они приносили в жертву ребенка и пили его кровь. С тех пор появилось еще несколько видео, одно было слито прошлой ночью.

Делаю паузу, сжимая челюсть и пытаясь вернуть самообладание, которое начинает ускользать от меня.

Глубоко вздохнув, я продолжаю.

– Я уже говорил тебе, что на первом видео был Марк, поэтому я нацелился на него и еще троих, которых я убил. Все четверо участвовали в ритуале. В ночь, когда я убил Марка, он назвал мне место, и вчера вечером я отправился туда, чтобы внедриться, войти в доверие и получить приглашение в подземелье. Они пили из тех же кубков, которые используются в ритуале.

Я делаю паузу, почти ослепнув от ярости.

– Я думаю, что последнее видео было снято прошлой ночью, и в этих кубках находилась кровь от жертвоприношения, которое они проводили, пока я был прямо там.

Кофейная чашка стукается о металлический стол, едва не опрокидываясь, когда Адди пытается поставить ее. Ее рука сильно дрожит, и кажется, от керамической чашки даже откололся кусочек.

– Что за черт, – выдыхает она, ее глаза полны шока и отвращения. Но они не отрываются от меня, когда она произносит. – Зейд, ты не мог знать, что это произойдет. Ты не можешь винить себя за это.

Я сжимаю зубы, чтобы не зарычать, мышцы в моей челюсти готовы лопнуть.

– Не могу, черт побери, – огрызаюсь я.

Она вздрагивает, и ее лицо смягчается.

– Я не для того создавал «Зед» и становился тем, кем стал сегодня, чтобы позволять приносить в жертву ребенка прямо подо мной. А потом еще смотреть, как больные ублюдки пьют его кровь, как гребаную воду.

В ее глазах появляются слезы, но она молчит, пока я пытаюсь успокоиться.

– Я посвятил почти шесть лет тому, чтобы искоренить торговлю людьми. Сиэтл оказался одним из крупнейших центров педофилии, но в действительности они повсюду. И я планирую уничтожить их все. Или как можно больше, пока эта жизнь не прикончит меня.

Адди молчит. Она смотрит в свой почти иссякший кофе, словно это волшебный шар, который даст ей любой ответ, который она ищет. Раздается звук включившейся печки, и тишина заполняется ее урчанием.

Она поднимает на меня глаза несколько мгновений спустя, и на ее веснушчатом лице появляется нечитаемое выражение.

– Почему? – шепчет она. – Почему ты решил рисковать своей жизнью, выслеживать этих людей и убивать их? Что заставило тебя сделать такой выбор?

В ее тоне нет осуждения, есть только потребность понять. Однако я не уверен, что мой ответ поможет ей понять то, о чем она спрашивает.

– Потому что я хочу этого, детка.

Она удивленно вскидывает брови, не ожидая от меня подобного ответа.

– Ты ждешь, что я назову тебе разумную причину, из-за которой я выбрал этот жизненный путь. Что у меня, быть может, была сестра или мать, которую похитили и продали. Или, может быть, меня самого. Но ничего из этого не случалось. Когда я узнал о торговле людьми и глубинах ее жестокости, мне просто стало противно. А у меня есть навыки, позволяющие что-то с этим сделать, вот я и делаю. Спасаю невинных людей, потому что хочу этого. И пытаю, и убиваю плохих я тоже, потому что хочу.

Ее глаза расширяются от удивления, пока я приближаюсь к ней. Она не отшатывается от меня, но я вижу, как в ее плечах, словно грозовые тучи, разбухшие от дождя, нарастает напряжение.

Я хватаю ее за затылок и притягиваю к себе. Она спотыкается, упираясь руками в мою грудь. Ее дыхание участилось, через опухшие, покрытые синяками губы вырываются короткие маленькие вздохи.

Я наклоняюсь ближе, чтобы убедиться, что ее глаза прикованы к моим, и говорю:

– И причина, по которой я преследую тебя, маленькая мышка, заключается в том, что я хочу этого. Все, что я делаю в жизни, – это мой выбор. Я сам выбираю свою мораль. Я выбираю тех, кого стоит спасать, а кого – убивать. И тебя я выбрал. Если ты ждала трагической истории, ты ее не получишь. Мои родители были невероятными людьми, которые любили меня и поддерживали. Они погибли в автокатастрофе, когда мне было семнадцать. Дорога была ужасной, и они слетели с обрыва. Я жил с лучшим другом моего отца – моим крестным отцом – год, после чего поступил в колледж на факультет информатики и начал потом свою карьеру хакера. Смерть моих родителей была душераздирающей, но это был лишь несчастный случай. Кроме их потери, со мной никогда не происходило ничего плохого, что могло бы сподвигнуть меня зарабатывать на жизнь убийством злых людей. Я сам делаю свой выбор в жизни, Адди. Вот и все.

Она сглатывает, ее глаза мечутся между моими. Медленно она поднимает руку и проводит пальцем по шраму, идущему вдоль моего глаза. Я сжимаю челюсть, наслаждаясь огнем, который оставляют ее пальцы.

Несмотря на серьезность разговора, мой член в джинсах становится твердым как сталь. У меня возникает искушение расстегнуть молнию, перегнуть ее через перила и взять прямо здесь.

Но я прекрасно понимаю, что мы оба невероятно измучены, и я вернусь к своим терзаниям сразу же, как только выскользну из нее.

Адди этого не заслуживает. Она не заслуживает того, чтобы ее тело использовали, чтобы я просто смог убежать от своих демонов на время.

– А твои шрамы?

– С первого задания. Один из главарей был грубоват и знал толк в ножевом бою. Он хорошо меня порезал. И это стало тем уроком, который был мне необходим, чтобы научиться защищаться и драться надлежащим образом. С тех пор ни один человек и близко не подходил ко мне. Я ношу эти шрамы с гордостью, потому что в конечном итоге я победил, и каждый невинный человек в том здании вернулся домой невредимым.

– Но они все еще тревожат тебя.

Я киваю.

– Да.

Это был первый раз, когда я столкнулся с возможностью провала. И это чувство до сих пор не выпускает меня из своих лап. Оно запечатлевается на мне, как плохая татуировка, каждый раз, когда я иду на задание.

Ее рука опускается, безвольно повиснув, пока она смотрит на меня. Я смотрю в ответ, каждый из нас пытается разгадать другого. Понять, о чем он думает. Что чувствует.

– Последний вопрос, – спрашивает она.

– Задавай мне столько, сколько захочешь.

– Розы. Почему именно розы?

Я улыбаюсь. Я ждал, когда она спросит меня о них.

– Моя мать. Ее любимыми цветами были розы. Она всегда расставляла их по всему дому с обрезанными шипами, чтобы я не поранился. Однажды я сказал ей, что мне будет грустно, когда ее не станет, потому что вместе с ней не станет и роз. Поэтому она подарила мне пластмассовую и сказала, что пока у меня есть эта, она никогда не оставит меня по-настоящему, – я пожимаю плечами. – Наверное, мне хотелось видеть розы и в твоем доме. Может быть, потому что ты ощущаешься как дом.

Она резко вдыхает, похоже, ошеломленная моими словами. Эти прекрасные глаза прикованы к моим, и в их карамельных лужах отражаются потрясение и голод.

Облизнув губы, она тихо признается:

– Мне потребуется некоторое время, чтобы полностью принять какие-то вещи, Зейд. Я не могу сказать, сколько именно времени это займет, но могу сказать, что я буду стараться. Но что я однозначно уже готова принять, так это то, что ты спасаешь детей и девочек.

Ее губы вздрагивают. Прежде чем я успеваю дотянуться и захватить ее своим ртом, она сама целует меня.

Она продолжает через несколько секунд.

– Я восхищаюсь тобой больше, чем могу выразить, за то, что ты один из тех очень немногих, кто действительно готов что-то делать для их спасения. Миру нужно больше таких людей, как ты, Зейд.

– Возможно, – бормочу я, уступая и мягко целуя уголок ее губ. – Но все, что мне нужно – это ты.

Ее глаза закрываются, и она кивает сама себе. Я не знаю, к какому выводу она пришла в своей маленькой хорошенькой головке, но когда она открывает глаза и смотрит на меня в ответ, кажется, что я тоже ей нужен.

Моя рука скользит по ее волосам, и как раз в тот момент, когда я сокращаю расстояние между нами, через дверь спальни Адди доносится голос.

– Кто готов к расследованию убийства… – громкий голос обрывается, сменяясь громким вздохом ужаса.

Я и Адди одновременно поворачиваем головы. В спальне стоит лучшая подруга Адди, которая смотрит на нас со смесью недоверия и гнева.

– Привет, Дайя, – приветствую я, и моя маска возвращается на место. Я ухмыляюсь и отхожу от Адди.

Моя маленькая мышка смущена. Я замечаю намек на пристыженность, но ведь это было ожидаемо. Адди потребуется время, чтобы по-настоящему принять то, что она поддалась своему преследователю.

– Какого черта? Это он?

Моя ухмылка становится шире, и я поворачиваюсь, чтобы взглянуть на Адди.

– Ты сплетничала обо мне, маленькая мышка? Ты рассказывала ей, какой у меня большой член?

Глаза Адди комично вспыхивают. Ее рука разгибается и бьет мне прямо в грудь. В меня как будто бросили куском хлеба.

– Засранец! Нет!

Если бы не маленькая фигурка, несущаяся ко мне, то этот громкий топот послужил бы явным признаком надвигающейся на меня бури. Я оборачиваюсь и уворачиваюсь от очередного летящего в меня кулака. Этот – гораздо сильнее.

Он мог бы показаться уже целой буханкой хлеба.

Я вижу, что эта девчонка умеет драться, однако ее кулаки не производят на меня никакого эффекта. Я слишком привык к пулям.

Я смеюсь, ловя Дайю за руку, пока она не перелетела через балкон.

Она будет не такой хорошенькой с разбитым лицом и раскроенным черепом.

– Черт, вы обе проснулись сегодня и выбрали насилие, да?

Дайя вырывает свою руку из моей и смотрит на меня своими хорошенькими зелеными глазками, полными гнева. А потом она поворачивается к Адди.

– Я думала, мы его ненавидим.

Я поднимаю бровь, уставившись на Адди и ожидая ее ответа. Сейчас она может солгать и сказать, что попрежнему ненавидит меня. Но я-то знаю правду, и это главное. В моем теле обитает только одно чувство, и оно принадлежит девушке с веснушчатым лицом, которая выглядит так, будто у нее сейчас случился сердечный приступ. Для того, чтобы ранить меня, потребуется гораздо большее, чем ее ложь лучшей подруге.

Лицо Адди краснеет, ее рот приоткрывается, но оттуда не доносится ни слова. Возможно, у нее даже остановилось сердце.

Дайя переводит взгляд на меня и снова открывает рот, но я перебиваю:

– Я бы был очень осторожен со словами и любыми машущими конечностями. Я все-таки подписываю чеки на твою зарплату.

Ее глаза пораженно расширяются.

– Так значит это ты. Ты – Зед? – требует она.

– Что, мое лицо не соответствует твоим ожиданиям?

Выражение, которое появляется на лице Дайи, – чистейшая забава. Клянусь, такого дерьма не увидишь даже по телевизору.

Она мечется в поисках ответа, но не находит его. Все, что она может сделать – это просто пялиться на меня.

– Надеюсь, ты понимаешь, что у Адди никогда не было шансов устоять. Не стоит ее винить.

Адди скрещивает руки, бросает на меня взгляд и наконец обретает голос. Всего-то и нужно было – разозлить ее.

– Я сама принимаю решения, Зейд. Хватит вести себя так, будто у меня не было выбора.

Я улыбаюсь, позволяя ей думать то, что она хочет. Все что угодно, лишь бы ее киска с готовностью обхватывала мой член.

– Ты знала, что у меня были подозрения на этот счет, Адди. Почему ты просто не сказала мне?

На этот раз голос Дайи смягчается, но в нем звучат обида и грусть. Лицо Адди поникает, и это служит мне сигналом, что пора уходить.

– Мне очень жаль. Я не знала, как объяснить все, связанное с ним.

Я делаю шаг назад, привлекая их взгляды к себе.

– Мне нужно разобраться с видео. Я уже расставил охрану снаружи.

– Какого черта? Зачем? Я не видела никакой охраны, – вопит Дайя, и ее глаза расширяются в тревоге.

– Они и не должны быть видны, Дайя. Ты ведь уже сама догадалась, да? – она стискивает зубы, и я продолжаю. – Вы двое – целуетесь и миритесь. Я доверяю твоим суждениям, поэтому, что бы ты там ни решила рассказать, я это разрешаю.

Адди прикусывает нижнюю губу и виновато смотрит на свою лучшую подругу.

– Увидимся позже, маленькая мышка, – я заговорщически подмигиваю ей, и ее глаза сужаются в ответ.

Дайя шипит, но я выхожу за дверь прежде, чем она снова обретает способность разговаривать. У меня есть куда более насущные дела, чем приобретенный дефект речи Дайи.

Глава 36

Манипулятор

Я смотрю на свои руки, словно наказанный ребенок. После «Сатанинских связей» я призналась Дайе, что у нас с Зейдом был секс, но так и не рассказала ей, кто он, а она больше и не спрашивала. Думаю, она была слишком обеспокоена моим психическим здоровьем, чтобы задаваться этим вопросом. И вполне заслуженно.

Если бы я честно сказала Дайе, что не могу разглашать подробности о делах Зейда и Марка, думаю, она бы сумела это понять. Наибольшую боль ей причинила именно ложь.

Ее гнев тяжелым взглядом прожигал мой затылок всю дорогу, пока мы шли на кухню. И теперь она пристально смотрит на меня с другого конца стола.

– Как давно ты знаешь? И почему возле дома расставлена охрана? И он доверяет тебе рассказать мне что?

Я закусываю губу.

– Недолго, – признаюсь я. – Слушай, я ничего не сказала, потому что его взаимодействия с Марком совершенно секретны. Мне не хотелось, чтобы ты и дальше задавала вопросы, на которые я не была уверена, что смогу ответить. Это была не моя тайна, и то, чем он занимается, чрезвычайно конфиденциально.

– Ты уже знала, кто он, когда я спрашивала тебя о нем перед «Сатанинскими связями»?

Я морщусь и киваю, подтверждая то, о чем она уже итак догадывается. В ее глазах вспыхивает обида, и мне хочется заплакать от чувства вины за то, что я солгала ей.

Она вздыхает и кивает, принимая мой ответ как есть.

– Ладно, хорошо. Теперь-то ты можешь мне рассказать?

Я просвещаю ее о текущем задании Зейда, не относящемуся к его основной борьбе с педофилами. Рассказываю о жутких ритуалах, совершаемых над маленькими детьми, и том, как упорно Зейд пытается обнаружить их местонахождение и покончить с этим. Дайя внимательно слушает, ее лицо мрачнеет, когда я объясняю, что за ужасные вещи творят с невинными детьми, помимо истязаний и торговли.

Будто этого и так было недостаточно.

– Я бы сказала, что удивлена, но это не так, – бормочет Дайя, теребя кольцо в носу. – Значит, Зейд убил Марка из-за этих ритуалов?

– Не совсем, хотя это определенно сыграло свою роль. Помнишь, мы видели его на «Сатанинских связях»? – она кивает, и я продолжаю. – Судя по всему, Марк в ту ночь преследовал нас, и он позвонил кому-то, чтобы тот пришел и… забрал нас.

Я рассказываю о причастности Зейда к событиям той ночи и о том, как он позаботился, чтобы мы с Дайей не оказались в чьем-то фургоне. И о том, что еще хуже, что Сообщество нацелилось на меня, а Марк пытался это провернуть.

И пока я продолжаю рассказывать ей все это, Дайя смотрит на меня с мрачным выражением лица.

По окончании моего рассказа она молчит. Я налила нам по шоту водки в процессе. Нам обоим не помешала жидкая храбрость, чтобы услышать, каким поганым может быть этот мир.

– Я тоже буду за тобой присматривать, – спустя какое-то время произносит Дайя.

Повисает тишина, и по мере того, как она затягивается, я все больше и больше опасаюсь того, что она встанет и уйдет.

Я сделала ей больно.

– Тебе необязательно это делать, – тихо отвечаю я.

– Похоже, что обязательно, – вздыхает она, кривя губы.

– Прости меня, – снова извиняюсь я. – С тех пор, как в моей жизни появился он, все вокруг стало безумием, и у меня едва хватало времени, чтобы разобраться со всем этим. Не говоря уже о том, что я до сих пор не знаю, как относиться к… нему. И мне кажется, что я просто хотела притвориться, что справляюсь со своим преследователем так, как полагается. Не сбегая и… ну…

– Трахаясь с ним? – безжалостно заканчивает Дайя.

Я морщусь, кусая губы от жгучести ее слов. Я заслужила.

– Да, – шепчу я.

Плечи Дайи опускаются.

– Прости, ты этого не заслужила, – говорит она, словно читая мои мысли. – Я не злюсь на тебя за твои отношения с Зедом, Адди. Я имею в виду, я не понимаю этого… Мне непонятно, как можно мириться с тем, что твой любовник – это маньяк. Я также не считаю ваши отношения здоровыми. У этого парня явно есть проблемы.

Я киваю, соглашаясь с ее оценкой. Она говорит то же, что думаю и я сама.

– Но знание того, что твой преследователь – Зед, как ни странно, успокаивает меня. Я не была знакома с ним лично, конечно. Я даже понятия не имела, как он выглядит, но то, что он делает… это достойно восхищения. Он ежедневно подвергает свою жизнь опасности, лично бросается в львиное логово и спасает множество невинных душ. Он помог бесчисленному количеству людей и ликвидировал уже столько сетей. Мне не нужно даже смотреть те видео, чтобы понять, насколько близко к сердцу принимает их Зед, – она вздыхает, и на ее лице появляется сардоническая улыбка[21]. – Он зарабатывает на жизнь тем, что преследует людей, так что, полагаю, ничего удивительного в том, что эта наклонность просочилась и в его личную жизнь, нет.

Я корчу гримасу, демонстрируя ей, насколько не впечатлена тем, что он не держит свои рабочие привычки там, где им и положено оставаться.

– И я понимаю, почему ты мне ничего не рассказала, – мягко признается она. – Марк поставил тебя в довольно дерьмовую ситуацию, и я лучше многих понимаю, как деликатно нужно вести себя в подобных случаях. Я бы поняла, если бы ты сказала мне об этом с самого начала, – она бросает на меня взгляд. – Но я понимаю и сейчас. Ты не привыкла к этой теневой стороне мира, поэтому ожидать, что ты в курсе, как со всем этим управляться, я не могу.

Мое тело расслабляется от ее слов, и часть груза, лежащего на моих плечах, сваливается.

Я не выношу, когда Дайя злится на меня. Для меня не так страшен Зейд, направивший пистолет мне в лицо, как гнев моей лучшей подруги.

– Дайя, я просто хочу, чтобы ты знала, что это произошло не потому, что я тебе не доверяю. И мне очень жаль, что я солгала. Отношения с Зейдом очень сильно испытывают мою мораль; я до сих пор не знаю, что обо всем этом думать. Я имею в виду, влюб… – я обрываю сама себя, стиснув зубы. Чувствуя, как кровь отступает от моего лица, я проглатываю свои слова.

– Ты…

– Нет, – отрезаю я, однако этот ответ слишком поспешный и отрывистый, чтобы его можно было считать правдивым.

Дайя моргает, в ее шалфейных глазах мелькает множество эмоций, но она жалеет меня и не настаивает.

– Ну, как бы там ни было, я не могу винить тебя за то, что ты не смогла устоять перед ним, – она сверкает зубастой улыбкой. – Он в самом деле секси, а тебе действительно нужно было потрахаться.

Я хватаю какой-то случайный конверт, лежащий на столе, и бросаю в нее.

Она смеется, уворачиваясь.

– Ага, член, – бормочу я, усиливая ее смех.

Я не собираюсь признаваться ей в том, что секс с Зейдом – это нечто гораздо большее, чем просто потрахаться. Не просто невероятно страстный секс, а то, что меняет меня саму. Из Дома Зеркал я вышла совершенно другим человеком. И после прошлой ночи я не думаю, что когда-нибудь смогу вернуться к той Аделин Рейли, которой я была до Зейда.

– Слышала что-нибудь от Макса? – спрашиваю я, и этот простой вопрос стирает всю нашу беззаботность.

Дайя пожимает плечами.

– Вообще-то нет. С тех пор как мы видели его в том ресторане, я ничего о нем не слышала. И о близнецах тоже.

Я киваю.

– Зейд несколько раз намекал, что с ними разобрались, но я не уверена, что именно это значит. Я даже и не подумала спросить, мои мысли были заняты остальным. Думаешь, они мертвы?

Она жует губу и пожимает плечами, выглядя немного неловко. Ее лучшая подруга и серийный убийца… Понятия не имею, кем я могу его считать. Парнем? Любовником? Фу, мерзость. Пусть меня покарает Господь, если я когда-нибудь начну называть мужчин своими любовниками.

Кем бы он ни приходился мне, он сумасшедший.

Но, думаю, ей виднее, на что он способен, ведь он ее босс. Уверена, она в курсе самых мельчайших подробностей спасительных операций Зейда.

– Не думаю, что это так, но я проверю. В любом случае, они оставили нас в покое, и я этому рада.

Согласно киваю. Не могу сказать, что у меня тоже есть какие-нибудь жалобы.

Дайя тянется к кофейнику, когда натыкается взглядом на конверт, который я бросила в нее.

Прервавшись, она поднимает его с пола и кладет на столешницу. Тогда-то я и замечаю, что это – весьма странный конверт. Он чертовски толстый, как если бы был доверху набит бумагами или чем-то подобным.

В замешательстве опустив брови, я протягиваю руку и беру его. Увидев выражение моего лица, Дайя переключает свое внимание на меня.

– Что это?

Мой адрес написан от руки, однако обратного адреса на конверте нет.

– Не знаю, – бормочу я, разглядывая конверт, словно бомбу. Не могу точно объяснить это чувство, но в глубине моего живота зарождается тревога.

Я осторожно открываю его, достаю толстую пачку бумаг и выкладываю их на стол. Вот только это не просто бумага. Это десятки фотографий, а также какая-то старая записка.

Мы с Дайей переглядываемся, наши глаза выражают взаимное смятение и трепет.

В первую очередь я просматриваю фотографии, сразу же узнав на них более молодую версию Джиджи. На большинстве из них ее улыбающиеся красные губы обращены ко мне, и на всех фотографиях присутствует один и тот же мужчина.

– Кто это? – бормочу я, не ожидая никакого конкретного ответа на свой вопрос.

Этого человека я не узнаю. Его нет ни на одной из фотографий, которые висели на стенах, когда я сюда переехала.

Как только я закончила ремонт, я решила убрать их все. Решила, что они уже и так достаточно осудили меня после фиаско с Грейсоном.

В том коридоре прошлой ночью меня трахал Зейд – это было самое дальнее, куда мы смогли добраться, прежде чем он прижал меня к стене и взял сзади. Когда мы с ним утром вышли из спальни, то обнаружили, что я оставила следы ногтей на краске. Та стена была моей единственной опорой, пока его рука крепко держала мои волосы, выгибая мое тело, а он трахал меня до беспамятства. После оргазма я рухнула на пол там же, и он продолжил трахать меня на ковре, прямо посреди коридора.

Я никогда больше не посмотрю на это место или стену как раньше.

Так что я могу только представить, насколько осуждающими были бы их застывшие глаза после того, как они не только стали бы свидетелями, как их потомка на этот раз действительно поимели, да и еще это был никто иной, как ее преследователь.

Слава богу, я их сняла.

– На обороте что-нибудь есть? – спрашивает Дайя, переворачивая несколько фотографий сама, чтобы проверить. Я переворачиваю свою и вижу подписанную дату.

«8 января 1944 года».

За несколько месяцев до того, как Джиджи начала писать о своем преследователе.

На фотографии Джиджи улыбается на камеру, ее волосы уложены в локоны, которые можно увидеть только в 40-х годах. Ее приобнимает незнакомый мужчина рядом с легкой ухмылкой на лице. Что-то в нем кажется мне знакомым, но я не могу понять что.

– Здесь нет имен, – замечаю я, переворачивая еще несколько фотографий. На всех указаны даты, но ни одна из них не раскрывает личность мужчины.

Мы раскладываем фотографии в хронологическом порядке. Последняя была сделана за две недели до ее смерти.

На ней Джиджи кажется сжатой, сгорбленной и маленькой, держа в руках бокал с вином. Ее улыбка натянута, а загадочный мужчина рядом с ней смотрит на нее, нахмурив брови. Тогда она уже боялась за свою жизнь.

Но кого – мужчину с фотографий или кого-то другого?

Я беру в руки старое письмо. Оно адресовано Джиджи.

Моя Женевьева,

Мне больно писать это письмо. Я сижу и горюю. О том, что могло бы быть. О том, что еще возможно, но что ты отказываешься увидеть.

Я любил тебя с того самого момента, как впервые увидел, Женевьева. Я любил тебя, хотя ты и вышла замуж за другого. И теперь, когда я знаю, что ты отдалась другому мужчине – мужчине, который не я, – моя любовь к тебе все еще не угасла.

Я так долго ждал тебя, а теперь между нами встал еще один. Помешавший мне сделать тебя своей.

Почему ты так упорно продолжаешь поступать со мной? С нами?

Это мучает меня. Не дает мне спать по ночам. Единственное, о чем я могу думать, это вычеркнуть тебя из своей жизни, чтобы положить конец этим страданиям. Навсегда.

С искренними чувствами,

Твоя истинная любовь

– Что за хрень я только что прочитала? – спрашиваю я напряженным шепотом.

Дайя читает через мое плечо, и когда я оглядываюсь на нее, ее широко раскрытые глаза смотрят на меня с растерянностью и беспокойством.

– Звучит зловеще. Угрожающе, – говорит она, ее зеленые глаза скользят по письму, словно это проклятие, запечатленное на бумаге.

Я рассеянно киваю, откладывая записку, и снова перебираю фотографии. Ищу подсказки, кем мог бы оказаться этот человек.

Но их нет.

– Он выглядит так знакомо, – бормочу я, изучая еще один снимок.

Похоже, тут они на какой-то вечеринке. Изображение черно-белое, поэтому я не могу определить цвет ее платья, только то, что оно темного оттенка. Рукава и воротник платья украшены драгоценными камнями. И, разумеется, мне не требуется цветная фотография, чтобы определить, что на ней красная помада.

Рука мужчины покоится высоко на ее бедре. То, как он прижимает ее к себе, кажется почти собственническим. Властным.

Я никогда в жизни не встречала этого человека, но тем не менее я уверена, что он чертов ублюдок, готова поспорить на это.

И судя по натянутой улыбке на лице Джиджи и напряженным глазам, моя прабабушка тоже так считала.

– Подожди, дай я сделаю фото и загружу их в компьютер. Я могу запустить поиск по изображению.

Я наблюдаю, как Дайя делает свое дело, сосредоточенно сдвинув брови. Через несколько минут она поворачивает ноутбук ко мне и внимательно смотрит на меня.

– Отец Марка. Вот кто на всех этих фотографиях.

Мои глаза устремляются на нее, а сердцебиение учащается.

– Ты думаешь о том же, о чем и я? – спрашиваю я.

– Что лучший друг твоего прадеда мог быть влюблен в Джиджи и убить ее, когда узнал, что у нее был роман с другим? – резюмирует она, словно выхватывая мысли из моей головы.

Она вздыхает и опускает взгляд на фотографии.

– Не знаю. Это слишком громкий вывод, чтобы сделать его на основании нескольких жутких фотографий и одной записки. Несмотря на то, что записка действительно звучит угрожающе, этого тем не менее недостаточно, чтобы обвинить его в убийстве.

Я киваю, думая о том же. Что-то в этих фотографиях меня настораживает и вызывает мурашки по всему позвоночнику. Как бы я ни была возмущена дневником Джиджи и тем, как она лебезила перед своим преследователем, он никогда не вызывал у меня таких плохих чувств, как эта записка и фотографии. Тем не менее, я не могу раскрыть дело об убийстве, основываясь на одних лишь ощущениях. Мне нужны доказательства.

– С точки зрения логики, преследователь Джиджи все же более вероятен, как убийца, однако это не значит, что им не может оказаться отец Марка, – продолжает Дайя, рассеянно беря в руки одну из фотографий и рассматривая ее. – В этой записке я вижу мотив. Так что, если присутствует хоть небольшой шанс, думаю, мы должны рассмотреть и его.

– Ты нашла еще какую-нибудь информацию о Роналдо?

Она вздыхает.

– Да. Он умер в 1947 году от кардиогенного шока.

Мои брови вскидываются.

– Сердечный приступ?

Она переминается с ноги на ногу.

– Разбитое сердце. Он умер от синдрома разбитого сердца, – у меня пересыхает во рту. – Я нашла немного информации о его семье, но почти ничего больше. Его жизнь держалась в строгом секрете, и я предполагаю, что к этому имел какое-то отношение его босс.

– Значит, тупик, – заключаю я, кивая.

Я закусываю губу и перекатываю ее между зубами, обдумывая дальнейшие действия.

– Думаю, мне нужно подняться на чердак, – с покорностью констатирую я.

Я могу любить призраков, но, черт возьми, это не значит, что у меня есть желание быть одержимой демоном или тем, что обитает там наверху.

Шалфейные глаза Дайи впиваются в мои. Я рассказала ей о последней записке, которую нашла, и о том, что я почувствовала там присутствие чего-то очень зловещего.

– Да ты мазохистка. Ты попадешь под влияние местного демона, если поднимешься.

Я фыркаю.

– Думаю, он уже сделал это, если бы действительно хотел. Там может оказаться что-нибудь еще.

Дайя вздыхает.

– Я сегодня умру, – бурчит она.

– Ты не умрешь, просто, скорее всего, будешь немного не в себе, – щебечу я, огибая стол и направляясь к лестнице.

– Да, и догадайся, кого я начну терроризировать первой?

Этот холодный, тяжелый груз сразу же опускается на мои плечи, как только я вхожу на чердак. Как в мультфильмах, когда с неба падает пианино и приземляется точно на ничего не подозревающего персонажа.

– Ладно, поторопись, черт возьми, мне здесь не нравится, – просит Дайя напряженным от страха голосом.

Он ползет и по моим костям, заставляя сердце бешено колотиться. И все же по мышцам пробегает тепло, оседая в глубине живота.

Я включаю фонарик на своем телефоне, чтобы обшарить пространство за стенами. И начинаю с того места, где нашла последнюю записку, однако там остались только паутина и пауки.

Обхожу каждую стену, пробуя деревянные доски в надежде обнаружить хоть одну расшатанную. И только когда подхожу к зеркалу, я нахожу такую. Дерево трещит под моими пальцами, и с тяжелым предчувствием, охватившим нас обеих, я, не теряя времени, отдираю доску от стены.

Направляю луч фонарика во все стороны, не находя ничего, кроме еще жуков и паутины. Я почти уже сдаюсь, когда замечаю что-то блестящее.

– Кажется, что-то есть, – взволнованно сообщаю я.

– Ну и отлично, – бормочет Дайя у меня за спиной.

Я едва слышу ее слова. Сунув руку в отверстие, прежде чем успею рассмотреть жуков, я хватаю предмет, и в моей руке оказывается что-то пластиковое. Я пытаюсь вытащить это, и моя рука нащупывает что-то похожее на бумагу, поэтому я хватаюсь и за это тоже.

Я смахиваю с руки паутину, содрогаясь от того, как она липнет к коже. Я даже не смотрю на свою руку, а просто продолжаю оттирать ее на бегу к ступенькам.

– Пошли, – выдыхаю я, как раз перед тем, как меня чуть не сшибает с ног Дайя, проталкивающаяся мимо и несущаяся вниз по лестнице.

Что бы ни лежало в моей руке, это что-то важное. Я уверена в этом так же, как и в глазах, смотрящих мне в спину и наблюдающих, как я ухожу.

Захлопнув за собой дверь чердака, я прислоняюсь к ней и отдуваюсь, стряхивая с себя леденящий холод, который, кажется, пристал ко мне, точно клей.

– Я больше ни за что туда не полезу, – задыхаясь, говорит Дайя.

– Думаю, мне тоже не захочется, – поддерживаю я.

Наконец, я опускаю взгляд на свою руку и вижу в ней зиплок-пакет с золотым «ролексом», инкрустированным бриллиантами; изнутри пакет измазан кровью. Записка в моей руке – это спешные каракули, гласящие: «Спрячь это, никто не должен знать, что это сделал я. Не забудь».

– Вот дерьмо, – выдыхаю я.

– Дай-ка посмотреть. Мы не можем трогать их, иначе на часах останутся отпечатки пальцев, но на них должен быть серийный номер. Возможно, я смогу установить их владельца.

Мы спешим вниз на кухню, забыв о демоне, живущем на моем чердаке. Я достаю пару запасных резиновых перчаток, которые мы купили с Даей, когда убирались в доме. Она надевает перчатки и осторожно достает окровавленные часы.

– Я не хочу, чтобы кровь отслоилась, но мне нужно снять браслет, чтобы разглядеть серийный номер, – бормочет она, осторожно обращаясь с часами. – У тебя есть канцелярская кнопка?

Я разворачиваюсь и открываю кухонный ящик с хламом, уверенная, что где-то они у меня были. Порывшись с минуту, я издаю торжествующее «ага» и протягиваю Дайе синюю канцелярскую кнопку.

У нее уходит минута, но в конце концов ей удается расстегнуть браслет между ушками часов.

– Твою мать, – ругается она.

– Что?

– Кто-то соскреб серийный номер. Он едва заметен.

Дайя смотрит на меня, в ее зеленых глазах разочарование. Я сникаю, хмурясь и поджимая губы в знак поражения.

– Нет, я не сдамся. Мы сдадим кровь на анализ, и я что-нибудь придумаю с этими часами. Я их возьму?

Я киваю, разрешая Дайе разобраться. Она невероятно умна, и ее возможности в поиске информации просто астрономические.

И тут у меня в голове вспыхивает озарение.

– На тех фотографиях с Джиджи эти часы были на Фрэнке.

Я перебираю бумаги, разбросанные по столешнице, пока не выбираю небольшую стопку фотографий.

– Те же часы, – повторяю я, протягивая снимки Дайе.

Она бросает взгляд на фотографии, и ее губы растягивает ухмылка.

– Теперь нам осталось только доказать это.

8-е мая, 1946

Я скоро умру. Он уже идет за мной, я чувствую это.

И все, о чем я могу думать, это Сера.

Моя милая чудесная Сера. Ей только исполнилось шестнадцать, и она такая светлая. Такая полная жизни.

Как я могу сказать ей, что меня больше не будет рядом? И я могу винить в этом лишь себя. Я совершила так много ошибок за последние два года. Я должна была все сделать иначе.

Но слишком поздно.

И больше всего пострадает моя дочь.

О, Сера. Что мне делать, когда я предстану перед человеком, который чувствует, как я его презираю?

Я так устала. Думаю, мне нужно прилечь ненадолго.

Глава 37

Тень

Ты ничего не мог сделать.

Ты не можешь изменить то, что уже произошло.

Ты не можешь спасти всех.

Я благодарен Джею. Правда. Я не доверяю многим людям в этой сфере, особенно это касается того, от чего мне очень трудно отказаться самому, но я не могу одновременно выполнять работу в полях и сидеть, уткнувшись в компьютер.

И Джей более чем эффективно помогает мне в этом.

Но в чем этот ублюдок неспециалист, так это в том, чтобы помочь мне почувствовать себя лучше.

Он пытается. Я вижу.

Но мне трудно по достоинству оценить его усилия, когда все мои силы уходят на то, чтобы не ворваться в «Спаситель» и не разнести там все.

Если бы не тот факт, что там работают невинные люди – или, скорее, их держат там в заложниках, – я бы, черт возьми, так и сделал.

Я был там.

Я видел, как они пили кровь маленького мальчика. Восьмилетнего ребенка, принесенного в жертву на каком-то каменном алтаре, чтобы поприветствовать новых членов дьяволопоклоннического, пьющего кровь, педофильского клуба.

Я никогда не пойму, почему они это делают. Никогда не пойму желание причинить боль кому-то столь юному, столь чистому и столь невинному. Но именно эти качества их и привлекают. Вот что влечет дьявола к ангелу.

Они жаждут испортить. Развратить. Запятнать. Причинить боль и страдания тем, кто никогда не просил об этом. В этом и состоит их больной кайф.

– Ему было восемь, Джей, – выдавливаю я сквозь стиснутые зубы. – У него была семья. Две матери, три брата и сестра. Его любили. Он воспитывался в хорошем доме родителями, которые любили его. А они украли его в треклятом продуктовом магазине, продали и использовали в качестве гребаной жертвы.

Джей молчит, похоже, понимая, что его стандартные ответы, направленные на улучшение самочувствия, бесполезны.

Я был там.

И не сделал ничего, чтобы это остановить.

Открываю рот, готовый продолжить, но поступает еще один звонок. Я смотрю на телефон, и на моем лице появляется злобный оскал.

– Мне нужно идти, – бросаю я Джею, кладу трубку и тут же отвечаю на звонок. – Дэниел. Так приятно слышать тебя, – здороваюсь я. Как одеяло, наброшенное на огонь, мой тон холоден и собран.

– Зак, извини, что звоню так неожиданно. Я хотел кое о чем тебя попросить.

Откидываюсь в кресле, выгибаю шею, громко хрустя мышцами. Мои глаза не отрываются от монитора с фотографией маленького мальчика, которого убивают на последнем видео.

Я уже не смогу забыть его, но когда смотрю на его лицо, это напоминает мне, что где-то есть еще люди, оказавшиеся в такой же ситуации. И сейчас это напоминание – единственное, что удерживает меня от взрыва.

Мне нужно мое благоразумие. Если я потеряю его сейчас, я разрушу то, над чем так упорно работал.

– Чем я могу помочь?

– Считай это предварительным посвящением. Мы уже выбрали, что у нас будет на ужин в эту субботу, и это действительно кое-что особенное. Мы хотим убедиться, что все пройдет без заминок, поэтому в пятницу решили устроить себе небольшой перекус. Присоединяйся, если хочешь.

Мои брови сдвигаются, а в животе открывается яма ужаса, как разверзается небо, обрушивающее на утопающий город очередной ливень.

– «Без заминок»? – повторяю я, понижая голос.

– Не принимай это на свой счет. Большинство проходящих инициацию мы знаем уже много лет. Мы все здесь рискуем, поэтому мое начальство решило, что лучше уж нам поужинать заранее.

Сообщество проверяет меня. В моей голове уже крутятся мысли о том, как предотвратить смерть ребенка у меня на глазах, не поубивав их всех.

– Вот как? – заинтригованно произношу я.

– Все, о чем я прошу, это встретиться со мной в пятницу вечером на званом ужине, который я устраиваю.

Пятница через два дня.

У меня голова идет кругом, когда я пытаюсь разобраться в том, что замышляет Дэн. Это что-то злое, это я знаю точно.

– Какова цель этого перекуса?

Если Дэну и не нравятся мои вопросы, он не дает об этом знать. И, честно говоря, мне плевать.

Чувствуя, как меня охватывает какое-то непреодолимое стремление, я включаю на экране прямую трансляцию с камер наблюдения, которые я установил вокруг дома Адди. Она дома, и машина Дайи все еще припаркована на подъездной дорожке.

Позже мне нужно будет еще потренироваться с ней. Я уже объяснил ей несколько вещей, которые она должна будет сделать в случае похищения, однако я хочу убедиться в том, что Адди хорошо подготовлена. Не потому, что я планирую позволить им ее похитить, а потому, что я реалист и логически понимаю, что не могу контролировать все.

Я слишком долго проработал в этом мире, чтобы знать это. Похищение может произойти в любую секунду, когда ты занимаешься самым обыденным делом, которое повторяешь изо дня в день. Идешь к своей машине. Входишь или выходишь из магазина. Заправляешь автомобиль. Гуляешь в парке. А некоторые даже заставляют постучать в твою дверь приманку, которая попросит о помощи.

– Ну, конечно же, подкрепиться перед главным событием. Мы приготовили идеальную закуску специально для тебя. Она напомнит тебе твою домашнюю кухню. Я могу сказать, что ты присоединишься, да?

Мои кулаки сжимаются до хруста костей. Закуска – это маленькая девочка. Видимо, она похожа на девочку, чью фотографию я показывал ему в «Спасителе». И он пошел и выбрал ту, которая, по его мнению, мне понравится.

Я уже даже не испытываю того мерзкого чувства, от которого тошнит и хочется блевать, – теперь перед моими глазами стоит красный цвет. Цвет крови, вытекающей из его горла, когда я разрезаю его. Красный цвет, вытекающий из его рта, пока он медленно задыхается. Я вижу так много красного.

– Конечно, – беззаботно говорю я. – Ни за что бы не пропустил это.

– Убедись, что за Адди присмотрят, пока меня не будет, – напоминаю я Джею, затягивая галстук на шее.

Он похож на чертову петлю, и играть сегодня с этими людьми в их игры – это пресловутое ведро, выбитое у меня из-под ног.

Общение с одними из самых развращенных людей, когда-либо живших на свете, определенно напоминает повешение на потолочных балках. Они заслуживают смерти, но вместо этого я буду пить с ними дорогой виски и представлять себе всевозможные способы расправы над каждым из них.

– За ее домом ведется круглосуточное наблюдение. Незаметное, разумеется, – уверяет Джей, стоя у меня за спиной.

Мне кажется, что этого недостаточно. Я делал так, когда она была еще просто девушкой, раздевавшейся в своей комнате, а я наблюдал за ней издалека через окно. Я знал, что ее кожа мягкая, как шелк, и что ее киска окажется гребаным раем. Но быть так далеко и только наблюдать – этого для меня недостаточно.

И теперь ее безопасность кажется мне сомнительной. У меня есть лучшие в своем деле кадры, присматривающие за ней, однако если Сообщество пошлет за ней кого-нибудь, то вряд ли они наймут случайного нищего с улицы.

Они пригласят того, кто обучен охотиться и убивать так же, как и те, кто окружает ее дом по всему периметру.

Я бросаю на Джея взгляд через зеркало; его лохматые черные волосы колышутся вокруг бледного лица, пока он возится с пластмассовой красной розой на моей тумбочке. Я не чувствую себя комфортно, когда он находится в моем личном пространстве, тем не менее Джей решил, что ему все равно – он прошел в мою спальню, сел на мою кровать.

Адди еще даже не успела побывать здесь. Скоро мне придется это исправить.

Я подхожу к нему и дергаю розу из его руки с покрашенными в черный цвет ногтями. Они нового цвета каждый раз, когда я их вижу.

Никогда не смущающийся Джей упорствует и не отпускает.

– Это что-то личное? Где ты ее взял?

Я поднимаю бровь, но он просто продолжает смотреть на меня с напускной невинностью в своих ореховых глазах, терпеливо ожидая.

Да пофиг, решаю я.

– Ее подарила мне моя мать, очень давно. Она любила розы и держала их по всему дому. Это ее подарок на память.

Мой тон подсказывает Джею, что следует держать рот на замке. И так он и делает.

Я кручу розу, погружаясь в воспоминания о своей матери. Она была красивой. Длинные черные волосы и глаза такие же темные, как и мой правый глаз, – почти черного цвета. Но вокруг нее всегда была пелена солнечного света. Папа шутил, что чтобы все остальные тоже могли сиять, она держалась в тени. Она была бескорыстной и доброй, всегда отдавала, но никогда ничего не брала взамен.

В глубине души я знаю, что моя мать невероятно гордилась бы тем, что я делаю. Может, она и не одобрила бы мои методы, но, думаю, она нашла бы свое место среди спасенных мной. Помогая им и заботясь о них.

Она была бы счастлива.

Отложив розу, я оборачиваюсь и в последний раз смотрю в зеркало. Проверяю, что на моем костюме-тройке нет ни единой складки. Этот костюм от Армани был сшит на заказ, чтобы идеально облегать мое тело, и от него за версту веет капитализмом.

Хорошо, что я ворую у богатых.

– Прекрасно выглядишь, – произносит Джей, вытирая воображаемую слезу с уголка глаза. Я бросаю на него насмешливый взгляд и шлепаю его по лбу, проходя мимо.

Игнорирую его бурчание и хватаю ключи и бумажник, затем вставляю наушник в ухо и заряжаю два пистолета. Застегиваю на запястье свой «Ролекс» из белого золота. Это не просто часы по завышенной цене. Прямо возле застежки на внутренней стороне запястья находится крошечная кнопка, которую я установил сам. Стоит мне ее нажать, и начнется диверсия, которая, я надеюсь, позволит мне благополучно вытащить оттуда бедного ребенка.

Я уже взломал камеры в доме Дэниела и на придомовой территории, и, хотя он нанял охрану, те немногие гости, которых я заметил входящими, не проходили ни досмотр, ни сканирование.

Значит, это скорее интимная вечеринка с небольшим количеством приглашенных, которым доверяют настолько, что не станут устраивать пальбу.

Я кручу шеей, мои мышцы напряжены. Что-то в этом вечере не так. Будто в меня целятся в полностью металлической комнате, ожидая, что пуля срикошетит и угодит мне в жизненно важный орган.

Я ни при каких обстоятельствах не позволю, чтобы сегодня надругались над маленьким ребенком или принесли его в жертву. Вопрос в том, как безопасно вывести девочку, не попав под подозрение. Если завтра меня поведут в подземелье, то мне необходимо остаться на стороне Дэниела.

– Я хочу, чтобы сегодня ночью ты присмотрел и за Адди. Если что-нибудь случится, немедленно сообщи мне.

Он усмехается.

– Думаешь, ей понравится, что я тоже за ней слежу?

Я пригвождаю его взглядом к месту.

– Если ты станешь смотреть за ней с любой другой целью, кроме обеспечения ее безопасности, я отрежу твой член и скормлю его тебе.

Его лицо кривится от отвращения, но я не упускаю и вспышку ужаса в его глазах.

– Просто шучу, чувак, – уверяет он, поднимая руки в знак капитуляции. – Мне больше нравится, когда моя женщина меня хочет.

На моем лице появляется злая улыбка несмотря на то, что жар в моих глазах не утихает.

– Как по мне, так ты недостаточно хорошо разбираешься в женском теле, чтобы почувствовать, как оно поет для тебя, даже если ее рот говорит об обратном.

Джей шипит мне вслед, и я не могу удержаться от смеха, когда слышу, как он сразу же после этого звонит одной из своих подружек, чтобы восстановить свою уверенность.

– Очень рад, что ты смог прийти, Зак, – приветствует Дэниел, протягивая одну руку для рукопожатия и хлопая меня по спине другой.

Дом Дэна такой же показушный, как и у любого другого типа, чей банковский счет исчисляется миллионами. Его особняк оформлен в сельском стиле, с акцентом на деревянную стену, чтобы добиться имитации хижины, выступающими балками, деревянными полами, за которые он заплатил баснословные деньги, чтобы те выглядели обветренными, и множеством коричневых и выцветших элементов.

Стены украшают абстрактные картины, каждая из которых выполнена в землистых тонах: красных, коричневых и желтых. Я останавливаюсь перед одной из них, и голос Дэниела, приветствующего других гостей позади меня, превращается в негромкий гул.

На картине изображены два больших карих глаза, в стороны от которых тянутся ярко-красные полосы. Нежные желтые и красные тона оттеняют округлые небольшие изгибы девичьего лица. Мои глаза блуждают, вбирая каждую деталь, пока не складывается полная картина.

Это маленькая девочка, плачущая кровавыми слезами.

– Красиво, да?

Я отвожу взгляд и замечаю, что Дэниел стоит рядом, а его глаза с лукавым блеском блуждают по картине.

Он смотрит на нее с гордостью, так, будто сам ее нарисовал.

– Да, – отвечаю я, прежде чем отвернуться.

Не собираюсь стоять здесь и рассуждать об искусстве, словно я не стою посреди галереи порочности. Один взгляд по сторонам доказывает, что остальные картины здесь тоже написаны в той же утонченной болезненности.

Я пожимаю руки нескольким людям, с которыми познакомился в «Спасителе» и «Жемчужине». Через несколько минут Дэниел приглашает нас всех в столовую, где накрыт стол длиной метров в шесть и по меньшей мере персон на двадцать.

Сервировка не совсем будничная. Перед каждым стоят хрустальные бокалы, белые тарелки, вилки и ножи на толстых пластмассовых ковриках. Обычно пространство посередине стола занимают цветы и украшения, чтобы придать обеду изысканность, но сегодня центр пуст.

Я сохраняю безучастное выражение лица, несмотря на то что сердце мое гулко стучит в грудной клетке.

– Сядь рядом со мной, Зак, пожалуйста, – настаивает Дэниел, указывая на стул справа от него.

Конечно же, он сидит во главе стола и улыбается своим гостям, словно король.

Он наклоняется ко мне и бормочет:

– Мне ужасно хочется показать тебе сегодняшнее блюдо.

Улыбаюсь, и даже я чувствую, насколько ледяной вышла улыбка.

– Что же это? – спрашиваю я.

– Ну, мы же не хотим испортить сюрприз, правда?

Дэн отклоняется и переключает свое внимание на гостя, сидящего по левую сторону от него.

Я сохраняю молчание, наблюдая за гостями вокруг. Все выглядят совершенно спокойно: разговаривают между собой, смеются и улыбаются.

Словно это просто очередной день в ожидании маленького ребенка, поданного на обеденный стол.

В столовой три выхода. Один ведет на кухню, где находится задняя раздвижная дверь. Второй – по коридору в игровую комнату и вглубь дома. Третий – к парадной двери.

Предполагаю, что девочка сейчас в кухне. Я понятия не имею, мертва ли она уже или обед будет напоминать их ритуалы в подземелье.

Получаю ответ на свой вопрос через пять минут, когда дверь кухни открывается, и в зал входит пожилой мужчина, ведя за руку маленькую девочку не старше шести.

Ее карие глаза расширены от ужаса, и она смотрит на стол так, словно каждый монстр из ее кошмаров только что ожил.

И чудовища в ее снах лишь показывали, как выглядят эти люди изнутри.

– Леди и джентльмены. Ужин подан.

Глава 38

Манипулятор

Вся информация, которую мы с Дайей собрали до сих пор, разложена сейчас на столешнице перед нами. Я кривлю губы, в миллионный раз анализируя то, что мы уже знаем, а Дайя крутит в своем носу кольцо. Она ждет звонка, чтобы узнать результаты анализа ДНК крови на часах.

– Знаешь, мы так и не выяснили, кто прислал мне конверт со всеми этими фотографиями и запиской, – бормочу я.

– Знаю, – говорит Дайя, опуская руку и поджимая губы. – Это странно. Понятия не имею, кто бы это мог быть.

Как раз в тот момент, когда я открываю рот, у Дайи звонит телефон. Она поднимает трубку так быстро, что можно было бы подумать, что она стоит на раскаленной плите.

– Алло? – отвечает она, нажимая на кнопку включения громкой связи.

– Дайя Пирсон? – спрашивает женский голос.

– Это я, – отвечает она, ее глаза беспокойно мечутся по комнате. Она пожевывает нижнюю губу, демонстрируя крошечную щель между передними зубами, то же делаю и я.

– Да, я получила результаты по образцу, который ты прислала, – она делает паузу, и это ощущается моментом, когда американские горки достигают вершины холма. Ты замираешь во времени всего на одну секунду, а затем ухаешь обратно к земле. – Мы получили совпадение. Женевьева Парсонс.

Мои карие глаза сталкиваются с зелеными глазами Дайи в симфонии шока и волнения. Дайя прочищает горло.

– Отлично, спасибо, Глория. Я ценю это.

– Без проблем, – щебечет она, прежде чем линия отключается.

Повисает молчание, пока мы с Дайей обдумываем новую информацию.

– Святые небеса.

Прежде чем я успеваю что-либо произнести, Дайя тянется к своей сумке и достает толстый манильский конверт.

– Я провела кое-какие анализы и собственное расследование. Я взяла образец почерка Фрэнка из полицейских рапортов и записку, которую мы обнаружили, и отправила ее аналитику. Сейчас, чтобы ты была в курсе, графология не всегда воспринимается всерьез как наука, но известны случаи, когда она подтверждала вину в суде. Независимо от сказанного, думаю, это станет хорошей уликой.

Мои глаза расширяются от волнения.

– Правда? Дай-ка посмотреть.

Она поднимает вверх палец, тем самым прося меня подождать еще.

– И еще, помнишь, серийный номер на часах был стерт? – я киваю, и она продолжает. – У меня есть друг, который неплохо справляется с подобным дерьмом, и он полагает, что у него есть совпадение. Вот это, Адди, уже настоящая улика. Если мы докажем, что часы, на которых была кровь Джиджи, принадлежат Фрэнку, и почерки совпадут, то это будет достаточным основанием, чтобы доказать, что убийцей был именно Фрэнк.

– И?

Она прикусывает губу.

– Я хотела открыть письмо вместе с тобой. Итак, ты готова?

Я нетерпеливо киваю головой, и в моей груди разгорается нетерпение.

Она открывает конверт и достает заключение. Как только оно оказывается на столешнице, мы едва не бьемся головами друг о друга в своем стремлении прочитать его.

…относительно двух предоставленных образцов было установлено, что почерк на них…

– О Боже. Совпадает! – визжу, почти задыхаясь от восторга.

Дайя ухмыляется, слегка дрожа от волнения.

– Хорошо, а теперь настоящий тест.

Она придвигает свой ноутбук ближе, ее электронная почта уже открыта. Она кликает на нераспечатанное сообщение.

«Дайя,

Я проверил серийный номер, как ты и просила. Это оказалось чертовски сложно – тот, кто стер этот номер, сделал это очень хорошо. Но не настолько, чтобы я не смог его отследить. Серийный номер принадлежит покупателю по имени Фрэнк Сайнбург. Надеюсь, это поможет.

Джеймс»

– О… Боже! – кричу я, едва не вскакивая со стула от возбуждения.

– Святое дерьмо, – выдыхает Дайя с выражением полным шока и благоговения. – Это был он. Это сделал гребаный Фрэнк.

– Он был влюблен в нее и, должно быть, узнал о Роналдо, а затем убил ее в приступе ревности, – заключаю я, едва не глотая свои слова.

Дайя оборачивается и хватает стоящую на стойке бутылку водки «Серый Гусь».

– Это требуется отпраздновать. Мы наконец-то сможем восстановить справедливость в отношении Джиджи. Даже если Фрэнк уже умер, по крайней мере, мир узнает, что он был тем еще куском дерьма.

Я ухмыляюсь, ощущая в горле странную смесь эмоций. Я в восторге от того, что мы раскрыли дело. Но еще мне грустно. И я пытаюсь понять, отчего именно. Расследование этого убийства занимало центральную часть моей жизни в течение последних нескольких месяцев. И завершить его равносильно потере частички себя.

– Мы до сих пор не знаем, кто спрятал часы, – рассуждаю я, прежде чем опрокинуть рюмку.

Мое лицо кривится от вкуса. Мне все равно, что скажут другие: когда алкоголь не смешан с чем-нибудь еще, на вкус он как дерьмо. И я не изменю своего решения.

Но я наслаждаюсь жжением, пока спиртное скользит по моему горлу и оседает в желудке; внутри расцветает огонь, согревающий меня.

Я протягиваю рюмку обратно, сигнализируя налить еще.

Дайя смотрит на меня, и в ее шалфейных глазах мелькает что-то, похожее на стыд.

– Что? – непонимающе спрашиваю я.

Она указывает на мою вновь наполненную рюмку, а затем выпивает свою. Я следую ее примеру. На этот раз мне кажется, что эта рюмка – чтобы набраться храбрости. Для чего, видимо, знает только Дайя.

– Ладно, записка Фрэнка была не единственной, которую я отправила, – начинает Дайя с нерешительностью на лице. Ее рука поднимается, чтобы поправить кольцо в носу, но она останавливает себя и вместо этого складывает пальцы вместе.

– Хорошо, – говорю я, щуря глаза в подозрении.

Она ведет себя странно. И это не та странность, как когда мы снимаем штаны и танцуем под «I'm a Barbie Girl» в три часа ночи, распивая вино из коробок.

Такое случилось лишь однажды, но мы обе проснулись на следующее утро, сожалея об этом.

Она глубоко вдыхает, и у меня возникает искушение сказать ей, что мы пользуемся одним и тем же кислородом – частиц, которые даруют ей сверхспособности и делают ее храброй, она в нем не найдет. Я знаю это, потому что прямо сейчас мне хочется убежать и спрятаться от того, что она собирается сказать.

Она поднимает конверт и вынимает из него еще два листка бумаги. Бросив напоследок в мою сторону еще один взгляд, она кладет документы на стол, и мы обе вчитываемся в них.

В одном говорится о совпадении, а во втором – об отсутствии таковых.

– На что мы смотрим?

– Почерк в записке с признанием совпадает с почерком твоей бабушки, – выпаливает она так быстро, что проходит несколько секунд, прежде чем я осознаю, что именно она сказала.

– Что?

Это все, что я в состоянии произнести. Она стонет и наливает еще одну рюмку.

– Это сравнение записки с признанием и образцов почерков твоей бабушки и Джона.

– Хорошо, подожди, – говорю я, вытягивая руки перед собой. – У тебя были подозрения, что убийство скрыла моя бабушка?

Ее губы сжимаются в жесткую линию.

– Да.

Я качаю головой, не находя слов.

– Почему?

Она вскидывает руки.

– Да потому что это должен был быть кто-то, кто жил в этом доме, Адди. Джон или твоя бабушка. И твоя бабушка постоянно ходила на чердак, разве нет?

– Откуда у тебя вообще образцы их почерков?

– У тебя куча старых документов, которые она подписывала. Я сделала фото. Ну, а в случае с Джоном было немного сложнее, но мне удалось раздобыть завещание, которое он написал.

– Почему ты просто не рассказала мне об этом?

Она вздыхает.

– Потому что я знала, что ты плохо отреагируешь. Я хотела убедиться в своих подозрениях, прежде чем испортить тебе день.

Выдохнув, я киваю.

– Ты права, – заключаю я. – В этом есть смысл.

Это звучит так, будто я пытаюсь убедить сама себя. Наверное, потому что так оно и есть.

Дайя молчит, давая мне возможность обдумать тот факт, что моя бабушка помогала скрывать убийство своей матери.

– Ее заставили, – произношу я наконец, глядя на признание бабушки, лежащее на столе, – записку, которую я нашла на чердаке после того, как увидела то, что, как я думаю, было привидением Джиджи. Я не беру ее в руки, но прекрасно помню слова на ней. Беглые каракули на клочке бумаги, содержащие слова молодой девушки, вынужденной скрывать убийство собственной матери.

– Твоей бабушке было шестнадцать лет, когда убили Джиджи, так? Фрэнк явно угрожал ей, и она чувствовала, что у нее не было выбора. Ради Бога, он же был детективом, конечно, она ему поверила.

Я киваю, хмурясь.

Страх, который, должно быть, испытывала бабушка. И тошнотворное чувство от осознания того, что она помогает убийце Джиджи.

Боже.

Я даже не могу представить, что она чувствовала.

– Возможно, именно поэтому она проводила так много времени там, наверху, и поэтому осталась в этом доме. Возможно, она наказывала себя. Заставляла себя оставаться в доме с такими ужасными воспоминаниями в качестве наказания за то, что помогла скрыть убийство, даже если это был не ее выбор. Кто знает, что творилось у нее в голове. Боже, Дайя, она всегда была такой чертовски жизнерадостной и счастливой. Но внутри… она, должно быть, испытывала такие мрачные чувства.

В хмурых линиях лица Дайи проступает сочувствие.

– Она прожила долгую и счастливую жизнь. Я уверена в этом. Особенно потому, что у нее была ты.

В моей голове появляется приятный гул от действия алкоголя. Это делает откровение чуть более терпимым. Но не настолько, чтобы заглушить колющую боль в груди.

Мое сердце разбито из-за моей бабушки. Она прожила девяносто один год. Она несла этот груз на своих плечах семьдесят пять лет.

Интересно, знал ли об этом дедушка? Он был тихим человеком, который горячо любил ее. И мне бы хотелось верить, что он перенял на свои плечи часть этого груза.

В моей памяти всплывает воспоминание двухлетней давности, примерно за год до ее смерти: бабушка сидит в кресле Джиджи и смотрит в окно на дождь.

Я тогда приехала в город, чтобы навестить ее, а она выглядела такой грустной.

– Что с тобой, бабушка? Ты хорошо себя чувствуешь?

– Да, детка, я в порядке. Бабушка просто устала.

– Почему бы тебе не прилечь и не отдохнуть?

На ее губах появилась маленькая грустная улыбка.

– Это не та усталость, любовь моя. Но ты права. Я пойду прилягу ненадолго.

На смену этому воспоминанию приходит другое – когда мне было лет двенадцать. Я рисовала на кухонном столе, когда задала ей этот, казалось бы, невинный и случайный вопрос.

– Бабушка, а если бы ты выиграла миллион долларов, что бы ты купила?

– Никакие деньги в мире не смогли бы купить мне то, чего я действительно хочу, – ответила мне тогда бабушка с дразнящей улыбкой на лице.

– Ну, а чего же ты хочешь?

Ее улыбка пропала – всего на секунду, и это произошло слишком быстро, чтобы мой двенадцатилетний мозг успел это понять.

– Мира, детка. Все, чего я хочу, это мира.

В ту ночь я ложусь спать немного пьяной и еще более грустной.

Мне не хватает Зейда.

Сегодня вечером он занят чем-то опасным – какой-то званый ужин. Я знаю, что он там, чтобы спасти маленькую девочку, но все равно какая-то эгоистичная часть меня хочет, чтобы он был здесь.

Мой инстинкт – ненавидеть себя за это. Часть меня до сих пор это делает. Я не знаю, сколько времени пройдет, прежде чем я полностью приму тот факт, что я начала влюбляться в него. Что я принимаю его в свою жизнь.

Как долго он преследовал меня? Три месяца? Не очень-то долго на самом деле. Это такой незначительный промежуток времени, что мне почти тошно. Я еще так многого о нем не знаю. Какой его любимый цвет? Есть ли у него аллергия? Надеюсь, у него окажутся аллергии на все мои любимые блюда, чтобы мне не пришлось с ним делиться. Или, по крайней мере, я надеюсь, что они ему не понравятся. Мне больше достанется.

А еще я надеюсь, что мне не понравится его любимая еда, потому что если это произойдет, то я, скорее всего, буду есть с его тарелки.

И, наверное, он не будет против. И это смягчает мое сердце до состояния кашицы. Потому что каким-то образом в меня влюбился мужчина, которому будет наплевать, таскаю ли я его еду. Это так чертовски мило.

Я плюхаюсь на кровать и стону. Дайя уехала час назад. Остаток дня мы провели, занимаясь каждая своими делами. По большей части она оставила меня в покое, чтобы я поразмышляла над нашим открытием. А после ее ухода я продолжила пить, пока не перестала думать об этом.

Завтра я буду жалеть об этом. Я еще даже не на середине пути к следующей части моей серии, а у меня уже полно читателей, торопящих меня. Давление всегда становится ощутимее, когда между выходом книг проходит всего несколько месяцев.

Неважно. Может быть, ко мне заглянет Зейд и волшебным образом излечит мое похмелье, ведь он умеет заставлять меня чувствовать то, что физически невозможно. Особенно когда он вскидывает бровь и на его губах появляется злая ухмылка.

Я сжимаю бедра, между ними поднимается поток возбуждения. Мое дыхание учащается при одном только воспоминании о его взгляде, и я таю. Как такое возможно?

Я стягиваю с себя леггинсы, и жжение в животе распространяется до тех пор, пока я не ощущаю, что тону в огненной яме. На моей груди уже появился румянец, и я знаю, что очень скоро он поползет вверх по шее.

Затем я срываю с себя футболку, оставляя только лифчик и трусики. Эта пара белого цвета из шелка, и безумная часть меня желает, чтобы Зейд оказался здесь и увидел ее. Наверное, он бы подумал, что я выгляжу так невинно. Ангел и демон. Запретные, но все равно тяготеющие друг к другу.

Это могло бы стать книгой… сюжет которой основан на притяжении двух противоположных душ.

Прикусив губу, я запускаю руку в трусики, едва касаясь кончиком пальца клитора. Прикосновение такое легкое, но в то же время по моим венам пробегает электричество. Я закрываю глаза, испуская дрожащий вздох. И представляю, что Зейд стоит передо мной на коленях. Приказывает мне ласкать себя для него. Показать ему, что я делаю, когда его здесь нет.

Мое сердце сильно бьется в груди, словно баскетбольный мяч на площадке. Я скольжу пальцами ниже, погружая кончик в скопившуюся влагу. Я до безобразия влажная.

Облизывая губы, погружаю внутрь два пальца, и с моих губ срывается стон, когда мое тело замирает от удовольствия.

Глубокий, бездонный голос Зейда шепчет в моей голове обо всех грязных вещах, которые он прорычал бы мне на ухо. Все те слова, от которых мое сердце замирает в груди.

«Мое искупление станет твоим спасением».

Я была уверена, что он станет моим проклятием. Но сейчас мне кажется, что я попала в рай.

В нирвану.

Так бы сказал он, когда его язык погрузился бы глубоко внутрь меня, как делают это сейчас мои пальцы.

Я стону все громче, и напряжение нарастает, когда перед глазами мелькает образ Зейда, сидящего позади меня в машине, пирующего на мне – нет, пьющего из меня, словно умирающий от жажды.

Удовольствие усиливается, я пробираюсь своими влажными пальцами к клитору и растираю чувствительный бутон тугими кругами. Моя голова откидывается назад, а позвоночник изгибается. Издавая задыхающиеся стоны, я обвожу свой клитор все быстрее и сильнее, пока почти не достигаю оргазма.

И наконец, я переступаю через край. Я громко кричу, выкрикивая имя Зейда, когда оргазм обрушивается на меня стремительно и безо всякого сожаления. Он заканчивается прежде, чем я успеваю восстановить дыхание.

Опустившись на пол, я вздыхаю, и уголки моих губ напрягаются. Мое тело вялое и бескостное, но грудь – все еще напряжена. Этот оргазм был лишь временной отсрочкой. И я понимаю, что эта тяжесть никуда не пропадет.

Сегодня мне просто… грустно.

18-е мая, 1946

Лик смерти ужасен. Но это единственное, что я вижу в эти дни.

Он не оставит меня. Я молила его.

Умоляла сохранить мне жизнь.

Я – мать. Он не может разлучить меня с моим ребенком. Она нуждается во мне.

Я не знаю, что мне делать. Если я расскажу полиции, поверят ли они мне? Или они поверят ему?

Кому-то очевидно опасному и имеющему невероятные связи?

У меня нет ни шанса.

Как моя жизнь обернулась этим?

И как он мог поступить так со мной?

Я верила ему.

Глава 39

Тень

– Вы едите сырое мясо? – спрашиваю я, и глубокие интонации моего голоса разлетаются над всем столом. Гости затихают.

– Ну, конечно же, нет! – восклицает Дэниел, смеясь над тем, что он, вероятно, посчитал очень глупым вопросом. – Сначала нужно принести жертву. Затем мы выпьем кровь и уведем ее…

– И нам нельзя сначала позабавиться с ней? – прерываю я, и мой голос становится еще глубже от разочарования. – Это же половина удовольствия, брат.

Взгляды переводятся на Дэниела в ожидании ответа на мой вопрос. Он смотрит на меня с мягкой улыбкой, и я вскидываю бровь.

Дэниел смеется, его лицо озаряется приятным удивлением. Мое же остается серьезным, я не отрываю от него глаз.

Он первым разрывает зрительный контакт и смотрит в ту сторону, где слуга держит испуганную девочку.

– Веди ее сюда.

Я откидываюсь на стуле, мои движения вялы и расслаблены. Внутри меня бушует война – кровавое и жестокое сражение в моей душе. Мне хочется разнести весь этот дом, разорвать на куски каждого больного человека здесь, орудуя одними лишь руками и зубами.

Показать им, каково это – быть съеденным монстром.

Слуга толкает девочку вперед, подгоняя ее все сильнее и сильнее из-за того, что она упирается своими маленькими пятками в пол. Она знает, что сейчас случится что-то плохое.

Но она не знает того, что я сделаю все, что в моих силах, чтобы этого не допустить.

Когда девочка оказывается возле нас, моя рука вырывается, захватывая ее крошечное запястье в свою ладонь. Ее широко раскрытые глаза смотрят на меня, и то, что я вижу в них, почти разрывает мое сердце. Там клубятся скорбь и страх. Такого выражения лица не должно быть ни у одного ребенка на свете.

– Как тебя зовут?

Дэн усмехается, но я не обращаю на него внимания.

– С-Сара, – тихим и невнятным голосом произносит она.

Мне хочется прижать ее к своей груди и броситься прочь отсюда, но, похоже, мы оба понимаем, что это невозможно.

– Садись ко мне на колени, Сара, – строго приказываю я.

Она неохотно слушается и опускает глаза, пока забирается ко мне на колени, но я все равно замечаю выступившие у нее слезы.

Тошнотворное чувство усиливается, когда я помогаю ей взобраться и придерживаю ее тело на своих коленях одной рукой, лежащей высоко на ее спине, а другой – на ее колене. Областях, которые не являются сексуальными, но будут восприняты остальными как признак доминации. Я бы предпочел вообще не касаться нее – она воспринимает это как нечто хищное – но чувствую, что рядом со мной она будет в большей безопасности, пока куча взрослых смотрит на нее так, словно она их следующее блюдо.

Буквально.

Я натягиваю на лицо хищную улыбку, наклоняюсь, прижимаюсь губами к ее уху и шепчу так, чтобы расслышала только она:

– Со мной ты в безопасности. Не шуми.

Дэн внимательно наблюдает за происходящим, и в его глазах мелькает недовольство. С его места он не может читать по моим губам. А он не из тех, кто любит, когда перед его лицом секретничают.

Сара умна. Она никак не реагирует на мои слова. Не кивает и ничего не говорит. Она просто продолжает смотреть на свои сцепленные руки, и ее маленькое тело сотрясает дрожь, словно она сейчас в самом центре снежной бури.

Я поднимаю взгляд на Дэниела.

– Подразумевается ли присутствие зрителей, или я могу насладиться ею где-нибудь в другом месте? – спрашиваю я, с нетерпением бросая взгляд на девочку.

Он решит, что я предвкушаю все способы причинения ей боли, но на самом деле я лишь представляю, как маленькую Сару уносит Руби, а я приставляю к его голове нож.

Губы Дэна изгибаются при виде моего лица, а затем его собственное выражение снова становится непринужденным.

Я чертовски хороший актер. Иначе бы ни за что не выжил в этой профессии.

– Мы с удовольствием посмотрим, – плавно произносит Дэн, откидываясь на спинку стула, и одна его рука пробирается под стол. Я не вижу, что он делает, со своего места, но мне это и не требуется, чтобы понять, что он начинает себя трогать.

Я получу удовольствие, убивая его.

– П-пожалуйста, отвезите меня домой, – не сдерживается Сара; плотина прорывается, и из-под ресниц по херувимским щечкам струятся слезы.

Я вытираю слезы с ее щек, молча хваля ее за то, что она отстраняется от моих прикосновений, хотя это и заставляет меня чувствовать себя так, словно внутри меня горит мусорный бак.

– Не плачь, милая, – воркую я вслух. Она начинает плакать еще сильнее, и мое сердце разрывается от ярости.

Дэн облизывает губы с безудержным голодом и тянется к ней, чтобы сделать что-то, чего я не знаю. Моя рука, обвившая было ее шею, вырывается, и я перехватываю его руку с такой силой, что он мгновенно замирает.

– Я не делюсь, – рычу я, давая волю скопившемуся гневу.

Дэн отдергивает руки, поднимая их в воздух в знак капитуляции.

– Собственник, – усмехается он, глядя на гостей.

В его глазах мелькает смущение, но оно исчезает прежде, чем успевает улечься. Это может мне аукнуться потом и укусить меня за задницу – Дэн не из тех людей, которые сносят публичное унижение.

Не то чтобы меня действительно беспокоила его реакция. Все равно он скоро умрет.

Пока Дэн окидывает взглядом обеденный стол, я коварно нажимаю кнопку на своих часах под столом. К тому времени, как его глаза возвращаются ко мне, мои руки уже возвращаются в прежнее положение.

– Пожалуйста, продолжай… брат, – добавляет он в конце, выделяя это слово с вызывающей интонацией.

Я оскаливаюсь в дикой ухмылке, ничуть не сдерживая себя. Его глаза разгораются, и, вероятно, он думает, что сейчас увидит шоу всей его жизни.

Но прежде, чем мы успеваем хотя бы сдвинуться с места, раздается громкий стук во входную дверь. Затем следует приглушенный и неразборчивый крик. Глаза Дэна устремляются в том направлении, брови нахмуриваются в замешательстве.

– Кто, черт возьми, посмел… – бормочет он себе под нос, пораженный тем, что кто-то только что едва не выломал его входную дверь.

Среди гостей поднимается тихий панический шепот, они начинают оборачиваться друг к другу с испуганными взглядами.

– Дэниел, – окликаю я, привлекая его внимание. – Я не собираюсь больше ждать.

– Разумеется, я потороплю их, – успокаивает он, выглядя еще более взволнованным, чем раньше.

Остальные за столом продолжают выражать свое беспокойство и признаки недовольства. Очередной громкий треск заставляет их вздрогнуть, а спустя еще несколько секунд раздается грохот, от которого люди начинают вскакивать со своих мест. Некоторые даже поднимаются, уже готовые куда-то бежать.

А затем раздается громогласное:

– ФБР! ВСЕМ НЕМЕДЛЕННО ЛЕЧЬ НА ПОЛ!

Остальные гости вскакивают, в их числе и я. Осторожно ставлю Сару на пол рядом с собой, но крепко держу ее за руку, поскольку в комнате начинается настоящий хаос. Гости разбегаются в стороны словно муравьи, а по комнате разносятся крики и возгласы.

Вызывая еще больший бардак, дверь в столовую распахивается. В зал врываются несколько агентов ФБР и командуют всем опуститься на пол.

– Пойдем, – шепчу я девочке, подталкивая ее к двери на кухню.

Она упирается и кричит одному из агентов; дремлющий в ней огонь наконец-то разгорается.

И я так чертовски горжусь ею за это.

Я поднимаю ее на руки и шепчу ей в ухо.

– Эти агенты ФБР со мной. Я отвезу тебя домой, но мне нужно, чтобы ты мне помогла.

Как только с моих губ слетает слово «домой», ее сопротивление замирает. Она смотрит на меня своими карими глазами, полными слез.

– Ты можешь обманывать, – всхлипывает она с недоверием.

Меня охватывает новый прилив гордости, я сую руку в карман и достаю поддельный жетон ФБР, украдкой показывая его, и это – моя первая ложь ей. Она неохотно соглашается, кивая головой. Не теряя ни секунды, бросаюсь к кухонной двери.

В хаосе никто и не заметит, как я выскользну. А если и заметят, то это нисколько не повредит моим отношениям с Дэном. Я заранее продумал, что именно скажу ему.

В роскошной кухне никого. Если кто-то здесь и был раньше, то, вероятно, сбежал, услышав, как сюда вламывается ФБР.

Выскальзываю через заднюю раздвижную дверь, пересекаю массивное крыльцо и направляюсь к лестнице.

Прохладный воздух – бальзам для моей разгоряченной кожи. Этот костюм слишком тесный. Я предпочитаю джинсы и толстовку всему этому дерьму.

– Ты отвезешь меня обратно к маме и папе? – тихо спрашивает Сара. Ее мягкий, сладкий голос – почти потрясение для моей нервной системы.

С того самого момента, как ее завели в комнату, в моих венах неустанно плещется адреналин. И он не выветрится из моего тела до тех пор, пока она не покинет это место.

– Да, – мягко обещаю я.

Ее рука поднимается, и ее маленький пальчик проводит по одному из шрамов на моем лице.

– Он болит?

– Больше нет, – тихо отвечаю я, подавляя желание отпрянуть от ее прикосновения.

Я не привык, когда кто-то касается моих шрамов. Когда их трогала Адди, это было похоже на огонь, пронизывающий мертвую кожу. Теперь же, когда это делает Сара, мне немного не по себе. Но не невыносимо.

– Это сделали плохие люди, которые забрали меня?

– Не те же самые, но они все равно были плохими.

Кажется, она обдумывает это, медленно осмысливая мои слова. Она моргает и вытирает сопли, текущие из носа.

– Ты не знаешь, мама и папа живы?

Я едва не спотыкаюсь о свои ноги, когда она задает этот вопрос.

Учитывая, что я не мог знать личность девочки заранее, у меня не было возможности изучить ее биографию. Я понятия не имею, кто ее родители и откуда она.

– Есть причина, по которой ты думаешь, что это не так? – спрашиваю я.

Я добираюсь до места встречи, которое находится перед домом вне поля видимости любых камер и глаз самого Дэна.

Ее глаза опускаются, длинные ресницы расходятся веером по ее пухлым щекам, все еще влажным от слез.

– Я не знаю, где они, – просто произносит она.

– А когда ты видела их в последний раз?

Она пожимает своими маленькими плечиками:

– Не знаю.

Я вздыхаю, поддавшись порыву, и разминаю шею, чтобы снять напряжение. Скоро здесь должна появиться Руби, которая позаботится о Саре, пока я буду заканчивать свои дела.

В ближайшее время Дэна и всех остальных доставят в участок по ложному обвинению ненастоящие агенты, нанятые мной с самого начала. К счастью, у меня в запасе имеется несколько настоящих агентов ФБР, занимающих довольно высокие посты, и это единственное, что позволило мне организовать эту ночь.

Они примут Дэна в участок по подозрению в контрабанде наркотиков, а к завтрашнему утру, если ничего не найдут, его уже отпустят.

Дэн, разумеется, будет настаивать на увольнении виновных, и поскольку ни один из настоящих агентов не был задействован в задержании, то подставные с легкостью вылетят. Будут составлены липовые документы, а Дэн будет удовлетворен. Ну насколько вообще можно быть удовлетворенным, когда твой званый ужин прерывается выбиванием входной двери.

– Сколько тебе лет, коржик?

– Пять, – чирикает она.

– Я постараюсь отыскать твоих маму и папу, хорошо? Если не получится, то я позабочусь о том, чтобы ты была в безопасности.

Она кивает своей маленькой головкой, и ее карие глаза снова смотрят на меня.

– Тогда ты будешь моим папой?

Проклятье. Не могу сказать, что меня когда-либо просили об этом раньше. Я заставляю себя улыбнуться. Удочерение не исключено, но я должен сначала обсудить этот вопрос с Адди. В конце концов, ведь тогда она будет ее мамой.

Прежде чем я успеваю что-либо ответить, подоспевает Руби. Она молчит, понимая, насколько тяжела ситуация. Когда она подходит к маленькому ребенку, вцепившемуся в мою руку, она тихо шепчет ей, уговаривая пойти с ней в безопасное место, однако Сара колеблется.

– Ты можешь ей доверять, – мягко произношу я.

Сара смотрит на меня своими огромными карими глазами, и, черт возьми, я превращаюсь в лужицу мороженого.

– Я увижу тебя снова?

Сглотнув, я киваю, не в силах произнести ни слова. Сара довольствуется этим и позволяет Руби увести себя в ночь.

Но прежде, чем они полностью исчезают за другим домом, девочка поворачивает голову и бросает на меня последний долгий взгляд.

Мне конец – понимаю я.

В тот момент, когда они заходят за угол, ко мне сзади приближается агент ФБР, он грубо хватает меня под руки.

– Думал, сможешь улизнуть?

Я тихо посмеиваюсь, даже когда он заводит обе мои руки за спину и защелкивает на них наручники.

Затем он ведет меня обратно к фасаду особняка, где Дэн все еще громко ругается с ФБР и требует своего адвоката.

– Взял беглеца, – указывает на меня поймавший меня агент.

Дэн прерывается на полуслове и оглядывается на нас. С такого расстояния я не могу быть абсолютно уверен, но кажется, его лицо на мгновение застывает от облегчения.

– Он ни к чему не имеет отношения, – возобновляет свою тираду Дэн, его лицо снова становится гневным.

– Да как скажешь, приятель, – фыркает агент у меня за спиной. А я удивлен тем фактом, что Дэн пытается меня защищать.

– Почему меня вообще задержали? – рычу я, изображая гнев.

– Ты пытался скрыться во время облавы ФБР. Это уже основание для подозрений.

– Мне ужасно жаль, Зак, – вклинивается Дэн. – Это не должно было тебя коснуться.

Я пожимаю плечами, движение выходит неловким из-за наручников.

– Да ладно. К утру этих засранцев уволят, – говорю я с едкой ухмылкой.

Дэн усмехается и поправляет меня:

– К концу ночи.

– Как скажете, ублюдки. В машину, пока я случайно не разбил вам головы по дороге.

Я извиваюсь в своих путах.

– Как тебя зовут?

Мой агент скалит зубы.

– Майкл.

– Что ж, Майкл, надеюсь, ты не возражаешь против выбитых зубов, потому что скоро ты их сожрешь.

Майкл смеется, и в его глазах появляется блеск. Дэн снова заводится, когда еще один агент затаскивает его на заднее сиденье полицейской машины. Его тираду прерывает хлопок дверцы.

– Садись уже в чертову тачку, Зед. Я голоден, но предпочел бы что-нибудь иное, нежели зубы.

Усмехаясь, я подчиняюсь.

Глава 40

Тень

Не помню, чтобы, будучи ребенком, я когда-нибудь в чем-нибудь нуждался. Пока я рос, у меня были прекрасные отношения с родителями. Моя мать была невероятно ласковой, а отец поддерживал меня и принимал в моей жизни самое активное участие.

Но я всегда был независимым по своей натуре. Решительно настроенным на то, чтобы делать все самостоятельно и без посторонней помощи. И поскольку я был окружен любовью и вниманием со стороны родителей, это не было тем, что я искал в жизни.

Теперь я не могу так сказать.

Рот Адди широко открыт, из ее него стекает струйка слюны. Она тихонько похрапывает, и я не уверен, что до этого мне предоставлялся шанс поддразнить ее за это. Она будет злиться, и я улыбаюсь при одной мысли об этом.

Несмотря на ее растрепанное состояние, мой член невероятно тверд. Ведьма легла спать в одном лишь белом шелковистом комплекте, и в ту же секунду, когда я медленно откинул с нее одеяло, я едва не рухнул на колени.

Неужели моя маленькая мышка надела это специально для меня?

Протянув руку, я провожу пальцем по ее бедру, наслаждаясь тем, как натягивается ее кожа. Она шевелится, тихонько стонет от того, что ее сон нарушили.

Интересно, что она почувствует, если проснется с моим членом внутри?

Она снова шевелится, когда я провожу пальцем по резинке ее трусиков. Обычно она просыпается довольно легко. И несмотря на то, что Адди сдалась мне, я не настолько глуп, чтобы до сих пор верить, что не возбуждаю ее.

А значит, она выпила.

Ухмыляясь, я снимаю туфли и выскальзываю из душащего костюма, в котором проходил всю ночь.

Когда мы приехали в участок, Дэна увели в отдельную камеру, а меня отпустили. Я сразу же направился сюда, мое тело было сковано желанием забраться внутрь моей маленькой мышки.

Полностью обнаженный, я проскальзываю в постель рядом с Адди, прижимая ее тело к своему.

Ее ресницы трепещут, и я наблюдаю, как она приходит в себя. Когда ее глаза скользят по моему лицу, они слегка расширяются.

Я мог бы попытаться трахнуть ее, пока она спит, но решаю повременить с этим, пока Адди не признается в своей любви ко мне и не примет мою. Когда я смогу трахать ее без сопротивления, хотя, по-моему, какая-то часть Адди всегда будет сопротивляться мне.

Несмотря на то, что я уже неоднократно брал Адди, то, что она бодрствовала и была в сознании, по крайней мере, позволяло мне наблюдать за реакцией ее тела. Это не значит, что это правильно. Однако ее тело всегда плакало по мне.

Если бы оно меня не желало, то я бы не стал ее трогать, пока это так.

– Почему ты в моей постели и смотришь на меня как маньяк? – спрашивает она сонным голосом.

Я усмехаюсь.

– Я думал, то, что я маньяк, мы уже выяснили.

– Выяснили, но ты все равно продолжаешь это делать.

– Хочешь, чтобы я перестал? – спрашиваю я, скользя руками по ее заднице. Она резко вдыхает, выглядя гораздо более бодрой и энергичной, когда я сжимаю ладонями ее пухлую попку.

– Нет, – тихо признается она. Она выглядит такой крошечной и уязвимой, признаваясь в этом, поэтому я молчу.

Решительно избегая моего взгляда, она проводит пальцем по татуировкам на моей груди.

– Они что-нибудь значат? – бормочет она, похоже, вглядываясь в рисунок.

– Нет, – отвечаю я. – Я сделал их, потому что они мне нравятся. Я предпочитаю иметь что-либо значимое в собственности.

Нахмурившись, она смотрит на меня сквозь длинные ресницы.

– Почему? Я бы сказала, что тело – это единственное место, где стоит держать что-либо значимое для себя. Ты ведь носишь его с собой повсюду.

Я пожимаю плечами.

– Мое тело – это просто сосуд, в котором обитает моя душа, прикрепленная к оболочке, и которую она однажды покинет. И когда этот день настанет, я не хочу сожалеть о расставании с этой оболочкой. Я ношу свое тело, потому что должен, а не потому, что это мой выбор. Но если я обладаю чем-то значимым, то я выбираю держаться за это. Носить что-то значимое на своей коже не требует усилий, но держаться за что-то, что я могу потерять, – вот это требует преданности.

Она снова опускает глаза, кажется, обдумывая мои слова. Я загибаю палец под ее подбородком, желая – нет, нуждаясь, – чтобы она вернула взгляд. Он высасывает кислород из моих легких, а мне всегда нравилось находиться на грани между жизнью и смертью.

Эти красивые карие глаза смотрят на меня, большие и круглые, и все, чего я хочу, это поглотить ее.

– Я всегда буду обладать тобой, маленькая мышка. Так что знай: вся моя преданность принадлежит тебе.

– Почему это всегда звучит как угроза? – спрашивает она вслух, хотя уголки ее губ трогает улыбка.

Я тоже улыбаюсь.

– Потому что это она и есть.

Я переворачиваюсь на спину, увлекая ее за собой так, чтобы она раскинулась на моей груди.

– Зейд, – предупреждает она, однако ее слова противоречат действиям. Она переставляет ноги так, что оказывается верхом на мне, а ее центр – на моем члене. Я чувствую, какая она горячая и влажная, через шелк ее нижнего белья.

Стиснув зубы, я сжимаю руки в кулаки, борясь с инстинктом разорвать жалкое подобие ее трусиков в клочья, чтобы ощутить, насколько она готова принять меня в себя.

– Аделин, – отзываюсь я.

Ее светло-карие глаза затенены, но я все равно чувствую эффект от моих слов. Она склоняется надо мной, и ее мягкое тело прижимается к моему. Клянусь, я чувствую, как напрягаются ее бедра, пока она сопротивляется желанию прижаться ко мне своей киской.

– Что? – шепчет она, притворяясь не понимающей.

– Сядь на мой член. Сейчас же.

Ее дыхание сбивается, а когда ее грудь плотно вжимается в мою, я не могу определить, кому именно принадлежит это учащенное пульсирование в моей грудной клетке – ее сердцу или моему.

В ее голове идет громкая внутренняя битва, и от нее веет нерешительностью.

В конце концов она садится на мне, и ее тело прорезают пряди лунного света, проникающего через балконные двери.

И тогда я рассыпаюсь на части.

На ее изгибах каскадом лежат свет и тени, два запретных любовника, что, сталкиваясь на ее коже, создают гребаный шедевр.

Ее красота ослепляет, превращая мое тело в пепел под ее светом.

Она проводит рукой по своему плоскому животу, пока кончики пальцев не касаются края ее нижнего белья.

– Адди, – рычу я сквозь стиснутые зубы.

Мои руки скользят вверх по ее бедрам, останавливаясь в месте их соединения. Я слаб, и у меня не хватает сил отказать себе в желании прикоснуться к ней.

– Да, Зейд? – спрашивает она, ее хриплый голос звучит низко и с придыханием.

Мои бедра нетерпеливо вздрагивают в ответ. Она улыбается, злобно и жестоко.

Наконец она приподнимается и сдвигает трусики в сторону, обнажая свою киску. Я снова поднимаю бедра, отчаянно желая войти в нее, но она ускользает от меня, зависая на расстоянии вытянутой руки.

– У тебя пять гребаных секунд…

– Тише, детка.

Меня так поражает то, что она назвала меня «деткой», что моя угроза словно испаряется, будто мой голос – это призрак, маячащий на периферии зрения.

От моего недоверчивого взгляда ее улыбка становится шире, но я все равно в замешательстве, почему она решила, что приструнит меня, назвав так.

Теперь все, что я хочу сделать, – это поставить ее на колени, прижать это милое личико к простыням и трахать до тех пор, пока ее голова не покажется с нижней стороны кровати.

Но, прежде чем я успеваю это осуществить, она, наконец, опускает бедра. Я стону от ощущения, как мой член обволакивает липкое тепло, пока она скользит вверх и вниз по всей моей длине. Моя голова откидывается назад, а руки крепко сжимают ее бедра. На ее коже останутся синяки, и эта мысль только сильнее раззадоривает зверя внутри меня.

– Черт, Адди…

Я не успеваю даже закончить свою молитву, перед тем как кончик моего члена проскальзывает внутрь нее, и я теряю всякую способность формулировать слова.

Медленно и торжественно она вводит мой член в себя, балансируя своим весом на моем животе. Из ее рта вырываются короткие, задыхающиеся стоны, и я трепещу под ней.

Она такая чертовски тугая.

– Боже, он слишком большой, – хнычет она, и ее тело дрожит, пока она пытается принять меня в себя.

– Детка, я не смогу контролировать себя долго. Сядь.

Закусив нижнюю губу, она приподнимается в последний раз, прежде чем полностью насадиться на мой член.

С ее губ срывается вскрик, и ее глаза округляются. И мое тело гудит от эйфории, что ее киска так чертовски плотно обхватывает меня.

Это гребаная нирвана, и ничто не сравнится с ней.

– А теперь подвигайся, – прошу я.

Мой контроль ускользает от меня, когда я один раз качаю бедрами вверх. Этого достаточно, чтобы послать электрические разряды по всему моему позвоночнику.

Ее подбородок вздергивается, глаза закатываются, и она начинает вращать бедрами.

– О, – стонет Адди, продолжая двигаться до тех пор, пока мы оба не впадаем в бред.

Она медленно и плавно скользит вверх-вниз и извивается бедрами так, что я вижу перед собой целые созвездия.

Ее глаза закрываются, а маленький ротик распахивается, пока она получает удовольствие от моего члена. Ощущения невероятные, их достаточно, чтобы я кончил, если бы позволил себе это, однако мне нужно больше. Нужно больше ее.

– Мышонок, – зову я хриплым от желания голосом. Ее бедра замирают, а глаза открываются. – Беги.

Глаза моей мышки полностью распахиваются, и ее дыхание сбивается. Проходит мгновение, в течение которого мы оба застываем во времени, а затем она приходит в движение. Я шиплю от ощущения того, как выскальзываю из нее, а затем она катапультируется к краю кровати.

Адди выбегает из комнаты и несется к лестнице. Я следую за ней по пятам, наслаждаясь изумленными воплями, которые вырываются из ее горла каждый раз, когда она видит меня слишком близко.

Я намеренно позволяю ей убегать, и мой член еще больше твердеет от этой погони.

Моя маленькая мышка любит, когда ее пугают. А я получаю удовольствие от того, что заставляю ее бояться.

Скатившись по лестнице, она устремляется к задней части дома. Я усмехаюсь, когда понимаю, куда именно она направляется.

Я позволяю ей добраться до коридора, прежде чем схватить ее, наслаждаясь тем, как она впивается ногтями в мою руку.

– Пытаешься воспроизвести любимые воспоминания, несносная девчонка?

Она рычит в ответ и бьет ногами по воздуху. Я почти врываюсь в стеклянную комнату, и красота ее теряет для меня значение, ведь самый прекрасный дар я сейчас держу в своих руках.

Я опускаюсь на колени и переворачиваю ее, смеясь, наблюдая, как она сопротивляется.

– Знакомо, да?

– Зейд! – возмущенно кричит она, но я не даю ей ни мгновения, чтобы прийти в себя. Она в считанные секунды оказывается на спине, глядя на меня расширившимися глазами.

– Скажи мне, какие звезды тебе нравятся больше. Те, что над тобой, или те, которые я заставляю тебя видеть.

А затем я погружаюсь в ее жар, не давая ни одному из нас ни мгновения, чтобы подготовиться к этому. Она вскрикивает, ее спина выгибается, а ногти прочерчивают дорожки на моих руках.

– Господи, чтоб… – ее греховные слова обрываются от моего очередного резкого толчка, их заменяет стон.

Я содрогаюсь, полностью теряя контроль над собой, и вхожу в нее, трахая ее так сильно, что вынужден постоянно подтягивать ее к себе.

Воздух оглашается пронзительными криками, и в какой-то момент звук становится таким громким, что я боюсь, что мог что-то повредить внутри нее.

Но затем ее киска крепко сжимается, делая мои движения почти невозможными, и она кончает на моем члене, и ее тело практически бьется в конвульсиях от силы оргазма.

С ее губ срывается мое имя, но я не могу остановиться. Звук шлепков нашей кожи и ее беспорядочные слова отскакивают от стекол, окружающих нас со всех сторон, пока я продолжаю входить в нее.

Ее маленькое горло оказывается в моей руке, и я сжимаю его до тех пор, пока она не может больше выдавить ни слова. Ее рука обхватывает мою, клеймя кожу кровавыми полумесяцами, пока она борется за кислород. Но я с радостью жертвую своим именем на ее языке, если это позволит мне подняться вместе с ней на небеса.

Я стискиваю зубы, чувствуя, как по позвоночнику пробегает наслаждение, нарастающее у основания.

Черт, я чувствую взрыв прямо на краю пропасти. Поместье Парсонс навеки обречено быть домом, который горит и уносит жизни.

– Еще, детка, – призываю я, а второй рукой тянусь вниз, обводя большим пальцем ее клитор.

Ее лицо розовеет, уже приближаясь к красному, когда она снова падает в эту пропасть. Я отпускаю ее горло, и головокружительный прилив кислорода в сочетании с ее оргазмом заставляет ее полностью оторвать спину от пола. Она цепляется за меня, как одержимая, и на моей коже появляются новые царапины.

Скрежеща зубами, я откидываюсь назад, увлекая за собой ее извивающееся тело, пока не оказываюсь на коленях с ее ногами, плотно обхватившими мою талию.

Она без устали извивается на мне, продлевая свой оргазм и увлекая меня за собой. Я кончаю с ревом, прижимая ее к своей груди так крепко, что мы оба только и можем, что совершать мелкие, отрывистые движения, вжимаясь друг в друга еще больше.

Я теряю себя. Свое имя. Свою личность. Свою душу. Все это уносит водоворот, который создали наши тела. Меня словно засосало в червоточину и вышвырнуло в новую вселенную.

А когда мы спускаемся, окружающие нас звезды вдруг кажутся такими тусклыми и безжизненными по сравнению с теми, что сияют в ее глазах.

– Завтра у меня спасательная операция. Это то, к чему я шел несколько месяцев, – говорю я, проводя пальцами по ее голой спине. – Будет довольно опасно. Просто хочу, чтобы ты знала.

Адди поднимает голову, ее лицо теперь видно гораздо лучше, поскольку мы находимся в комнате с окнами. Я вижу едва заметные намеки на веснушки, покрывающие ее нос и щеки, и мне хочется поцеловать каждую из них.

Мы рухнули на пол после того, как я оттрахал нас обоих до одури, и с тех пор ни у кого из нас не появилось желания встать.

– Она связана с ритуалами?

Я киваю и рассказываю ей о ночи, которая у меня выдалась. Она была в курсе этой хреновой вечеринки, и когда я говорю ей, что все прошло успешно, ее лицо светлеет от облегчения.

– Поверить не могу, что люди действительно делают это. Они просто пришли и сели за этот стол, как будто собирались съесть гребаного лобстера?

– Ага, – отзываюсь я. Я прикусываю губу, на моем лице уже формируется гаденькая ухмылка от того, что я собираюсь ей рассказать. Ее голова как раз возвращается на мою грудь, когда я произношу. – Маленькая девочка, которую я спас, Сара, она спросила, буду ли я ее папой.

Голова Адди вскидывается так быстро, что она едва не ломает себе шею.

– Осторожнее, этот мир многое потеряет, если ты умрешь.

Ее рот приоткрывается.

– Что ты ей ответил?

Я пожимаю плечами.

– Я ничего не успел ответить. Ей нужно было уезжать, чтобы меня понарошку арестовали. Если бы этого не случилось, Дэн и Сообщество могли бы решить, что этот рейд случился слишком вовремя. К счастью, моя репутация не подвела.

Она моргает.

– Ты сделаешь это? Удочеришь ее, я имею в виду?

Я поднимаю руку, аккуратно убираю прядь волос с ее лица и заправляю ей за ухо. Она пытается скрыть дрожь, но ее тело слишком тесно прижато к моему, чтобы ей это удалось.

– Я ничего не сделаю без твоего согласия. Но если ты бы согласилась, то да, я бы ее удочерил.

Она сглатывает.

– Зачем тебе мое разрешение?

– Думаешь, я преследовал тебя только потому, что хотел получить острые ощущения? Нет, детка. Ты и я – навеки. Это значит, что если я стану папочкой, то ты станешь мамочкой.

Ее глаза расширяются, а в радужной оболочке вспыхивает нечто, похожее на панику. Я сгибаю палец под ее подбородком и быстро чмокаю ее в губы.

– Не волнуйся об этом сейчас. Сара в безопасности, и в данный момент мы больше обеспокоены ее травмой и психическим здоровьем.

Она кивает, но от меня не ускользает ее затянувшийся взгляд, прежде чем она снова устраивается на моей груди.

Глава 41

Тень

– Готов к сегодняшнему вечеру? – голос Джея в наушнике.

– Был готов, – непринужденно отвечаю я, подъезжая к джентльменскому клубу «Спаситель». Сообщество, выбравшее этот клуб в качестве прикрытия для своего подземелья, должно быть, обладает больным чувством юмора.

Я вынимаю наушник, засовываю его во внутренний пиджак костюма, а затем иду ко входу.

Снаружи здание похоже на любой другой дорогой стрип-клуб – мраморное черное чудовище, от которого веет деньгами и властью. Охранник у дверей окидывает меня взглядом, а затем, как обычно, спрашивает, как меня зовут, просит проверить мою задницу, кашлянуть один раз.

В отличие от детектива Фингерса, этот умудряется держать руки в безопасной зоне и пропускает меня без проблем.

По понятным причинам я не могу взять с собой огнестрельное оружие. Однако это не проблема.

После того, как Марк раскрыл местоположение, несколько моих людей смогли внедриться в охрану этого клуба.

Разумеется, влиятельные мужчины и женщины не стали бы приходить убивать детей сюда, если бы не чувствовали себя защищенными.

Охрана просто обязана иметь при себе огнестрельное оружие, и у меня есть все основания полагать, что некоторые из них смогут одолжить мне пистолет или два, когда придет время.

Как и в прошлый раз, когда я вхожу в клуб, мне кажется, что я прохожу через портал в ад. Здесь душно, воздух настолько наполнен развратом и тошнотворностью, что это физически давит на мои плечи.

Господи, мать твою.

Я чувствую, что мне нужен чертов противогаз.

Прохожу прямиком в главную зону, массивное помещение открытой планировки. Она освещена тускло и зловеще – идеальное место, чтобы спрятаться в тени и остаться незамеченным.

Пол выложен черным мрамором, и в отличие от убогих стрип-клубов в центре города, этот блестит так же ярко, как и мои только что начищенные ботинки. На кроваво-красных стенах нет никаких жутких рисунков, но кабинки и столики вокруг сцены оккупированы множеством гадов. Вокруг шеста крутится женщина, тряся задницей в такт, пока на сцену швыряют деньги.

Через колонки льется музыка, однако не настолько громкая, чтобы я не смог расслышать свои мысли. Откуда-то из коридора доносятся громкие стоны, и я пока стараюсь держаться подальше оттуда. Если я подойду и увижу, что происходит какое-то дерьмо, то все испорчу.

– На какое-то мгновение я уже подумал, что ты не придешь, – произносит голос у меня за спиной.

Я поворачиваюсь и вижу Дэна, который смотрит на меня с довольной ухмылкой на лице.

– Неужели человек не может насладиться стриптизом после ареста? – отвечаю я, и в моем тоне слышится сухое веселье.

Дэн смеется и качает головой, засовывая руки в карманы.

– До сих пор не могу поверить, что это произошло. Мне так жаль. Каждый человек, который был вчера на моей лужайке, был уволен в ту же ночь, уверяю тебя.

Я оскаливаю зубы.

– Меньшего я и не ожидал. Что они пытались на тебя повесить?

– Гребаная контрабанда наркотиков, – ехидничает он, не в силах поверить в это дерьмо. – У меня уже несколько месяцев под носом не было ни капли кокса, так что это точно не про меня.

Я вздергиваю бровь.

– Что произошло с девчонкой?

Его лицо темнеет, и впервые я вижу, как в нем проглядывает истинная злоба. Я знал, что она там, скрывалась под поверхностью. Но в первый раз Дэн по-настоящему выпускает этого ненавистного демона наружу.

– Думаю, кто-то из приглашенных воспользовался хаосом и выкрал ее для себя.

– Что насчет камер? – напираю я.

Он качает головой и сплевывает:

– Записи испорчены. ФБР, должно быть, сделали что-то, чтобы заглушить сигнал, когда заявились. Наверное, потому что они не имели никакого права выбивать мою чертову дверь. Независимо от этого, девчонка пропала, а девяносто тысяч долларов улетели в трубу.

– Ты хоть примерно представляешь, кто это мог быть? – с заметным недовольством спрашиваю я. – Я бы тоже поговорил с ним о том, что меня обворовали.

На его лице появляется ухмылка.

– Как только у меня появится подтверждение, я дам тебе знать. В противном случае держи своего зверя в узде, – он похлопывает меня по груди и направляется к пустой кабинке. – Давай выпьем. Церемония начнется через несколько часов.

– Тогда веди.

– Так моя жена говорила, что собирается уехать, да? Я сказал ей, что в этом мире не существует ни одного треклятого сантиметра, где она могла бы спрятаться и где я не смогу ее отыскать, – заканчивает он свое заявление, надувшись и качая головой, пораженный тем, что его жена может вообще пытаться найти счастливую жизнь где-то еще.

Где-то, где не едят детей на ужин. И где нет всего остального больного дерьма, которое они делают с ними.

– Женщины любят убегать, но еще больше они любят, когда их ловят, – отзываюсь я.

Он смотрит на меня, и его губы кривит злая ухмылка.

– Точно, мужик. Жаль, что эта сучка не стоит того, чтобы за ней гнаться. Когда я ее поймаю, она пожалеет, что не нашла этот треклятый сантиметр. Знаешь, как утомительно быть женатым на человеке, который не разделяет твоих вкусов? Я несколько раз пытался инициировать ее, но она все время отказывается. Можешь в это поверить?

Как кто-то, имеющий хоть каплю порядочности, может ответить на это?

Да никак.

Я непринужденно качаю головой, делая глоток виски. Дедушка Адди имел вкус получше, чем эти старые хмыри.

Взглянув на свой ролекс, он жестом приглашает меня следовать за ним.

– Пора. Спустимся вниз, – говорит Дэн, допивая виски и ставя опустевший хрустальный бокал на стол.

Он разворачивается и окидывает взглядом проходящую мимо стриптизершу, его взгляд задерживается на ее обнаженной заднице.

– А когда мы закончим, я собираюсь откусить кусочек от этой. Эти инициации всегда поднимают мне настроение.

Виски в моем желудке скисает.

Проглотив то, что я на самом деле хочу ему сказать, следую за ним. Он идет в сторону того коридора, откуда доносятся стоны. И, напрягая позвоночник, я следую за ним.

Мы проходим через коридор, усеянный дверями по обе стороны. Стоны становятся громче, но теперь, ближе, я различаю в них нотки страха и боли. Они сопровождаются треском кнута, ударами плоти о плоть и громким мужским рычанием.

Проклятье. Думай о ребенке, лежащем где-то на каменном алтаре. Ему я нужен больше.

В конце коридора находится дверь из черного мрамора. Дэн обхватывает кулаком ручку и замирает, прежде чем снова взглянуть на меня, его губы кривятся от возбуждения.

– Готов?

– Учитывая, что меня раздразнили прошлой ночью, я более чем готов.

Дэн коварно ухмыляется и открывает дверь. Я попадаю в темный коридор, едва освещенный тусклыми светодиодными лампами по обе стороны от пола, – длинный и почти бесконечный. И кажется, что чем дальше мы идем, тем уже он становится. Но это просто играет со мной мой разум.

В конце коридора еще одна мраморная дверь. Оглядываюсь назад и замечаю, что мы спускаемся по едва заметному уклону; вдали я вижу небольшую группу мужчин, которые тоже спускаются вниз.

Дэн открывает дверь, и нас встречает комната, полная людей. Черный мрамор на полу простирается и сюда, но стены здесь уже каменные. По обе стороны висят длинные ряды черных одеяний, которые знакомы мне по видео. Собравшиеся здесь люди негромко переговариваются и надевают эти огромные рясы.

Мое сердце колотится, почти не веря, что я наконец-то здесь. Это момент, к которому я так долго стремился.

Он сюрреалистичен.

– Надень, – велит Дэн серьезным тоном.

Не говоря ни слова, я расстегиваю рясу и натягиваю ее. Материал шелковисто-гладкий, но ощущение такое, будто я кутаюсь в шерсть. Несмотря на мой высокий рост, ткань все равно свисает ниже кистей и волочится по полу.

– Еще один новичок? – спрашивает гнусавый голос слева от меня.

Я поворачиваю голову и вижу, что рядом со мной стоит какой-то проныра. Он ниже меня по меньшей мере на метр, с редеющими волосами, крючковатым носом и круглыми очками.

– Да, – загадочно отвечаю я. – А ты?

Мужчина нервно улыбается.

– Тоже новенький. Меня зовут Ларри Веренич.

– Зак, – представляюсь я.

Фигуры в мантиях начинают покидать комнату через еще одну черную дверь, расположенную впереди.

– Пойдемте, – говорит Дэн, кивая головой в их сторону.

Когда я подхожу к этой двери, в основании моей шеи нарастает низкий гул, от которого волосы встают дыбом. Комната точно та, что на видеороликах. Словно я вошел в подземную пещеру, только вместо влаги в воздухе царит сухость и духота. Темное пространство освещено сотнями свечей, установленных в каменных нишах. Однако эти маленькие огоньки не сравнятся с гнетущими тенями вокруг.

Мы оказываемся на закругленной платформе, высотой метров в двенадцать, с простым черным поручнем по краям в качестве ограждения. В центре зала – каменный алтарь, на котором лежит извивающаяся девочка. Ее маленькие запястья и лодыжки обхватывают черные ремни, удерживающие ее на месте.

И ей не больше шести или семи лет.

Гул становится все громче, пока не начинает звучать так, будто исходит из моей же собственной головы. Мои руки сжимаются под тканью, и я лишь благодарен тому, что рукава достаточно длинные, чтобы скрыть мою реакцию.

– Слева лестница, – напутствует Дэн. – Выйдите вперед и встаньте у алтаря. Одному из вас будет предложен нож, чтобы пустить жертве кровь. Испейте кровь, и будете посвящены в Сообщество.

Я киваю головой и иду в указанном направлении. Каменистая неровная лестница оказывается прямо за поворотом, в сторону которого уже направляется Ларри.

Я натягиваю капюшон на голову и оглядываю помещение, пока не замечаю охрану – трое из них прячутся в тени на нижнем ярусе, где и находится алтарь. С моей точки обзора их лиц не видно. Но я знаю, что один из них – Майкл.

За мной, пока я спускаюсь по ступенькам, идут еще двое. Как только моя нога ступает на землю, начинает звучать негромкое пение, оно усиливается по мере того, как я приближаюсь к алтарю.

Я гляжу на маленькую девочку на каменной плите, по ее грязным щекам текут слезы. Она всхлипывает, ее маленькие губы искривлены, а огромные голубые глаза смотрят на нас в полнейшем ужасе.

Мое сердце сокращается так сильно, что болит. Я заставляю себя стоять на месте лишь усилием воли.

– Черт, у меня уже встает, – шепчет тип слева от меня.

Мои зубы едва не трескаются от того, как сильно я сжимаю челюсть в этот момент. Медленно я поворачиваю голову и вижу парня, которому на вид около двадцати, его капюшон опущен. Его бездонные карие глаза бросают на меня взгляд, и все, что я вижу, это чистое возбуждение, лучащееся из них.

Он умрет первым.

Он стоит достаточно близко, чтобы видеть мое лицо, поэтому я стараюсь сохранять спокойствие. Он ухмыляется мне, но я не реагирую. И хотя его улыбка чуть ослабевает, этот больной ублюдок даже не догадывается, что я только что оказал ему огромную услугу. Потому что если бы я отреагировал, то я бы вцепился ему в глотку и голыми руками вырвал бы трахею.

– П-п-пожалуйста, я хочу к мамочке, – умоляет девочка на алтаре.

Ее красные опухшие глаза полны слез, и она смотрит на меня с ужасом и отчаянием. Маленькие губы дрожат, и мне приходится физически сдерживать себя, чтобы не протянуть руку и не сжать ее крошечную ладошку в своей.

– Пожа-а-алуйста, – плачет она, и ее голубые глаза полны слез, несмотря на реки, текущие по ее щекам. – Я хочу домо-ой.

Зашипев, я заставляю свой рот оставаться закрытым. Больше всего на свете я хочу успокоить ее. Утешить. Пообещать, что она увидит свою мать снова. Но я не могу позволить ни одному из этих слов вырваться наружу.

Пока не могу.

Скандирование вокруг нас становится все громче, оно нарастает, и кажется, вся пещера вибрирует от этого звука. Но он звучит приглушенно, словно я нахожусь под водой. Все, на чем я могу сосредоточиться, – это маленькая девочка, умоляющая меня о помощи.

Я так пристально смотрю на нее, пытаясь передать ей свои заверения во взгляде, что даже не замечаю приближающуюся черную фигуру, пока та не оказывается прямо передо мной, стоя по другую сторону от девочки.

Лицо этого человека скрыто в глубинах капюшона, а руки затянуты в черные перчатки. Я понятия не имею, мужчина это или женщина и насколько он значим в иерархии.

Кто бы это ни был, он может быть из распорядителей Сообщества.

На самом деле, моя интуиция подсказывает мне, что так оно и есть.

В каждой его руке по два кубка, зажатых между пальцами. Фигура протягивает руки, и мы, все четверо, берем по одному. Затем фигура опускает руку к бедру и достает изогнутый черный клинок.

Молча. И просто держит нож на ладони, протягивая его перед собой и предлагая любому из нас взять его.

Я хватаю кинжал, уже ощущая, как паренек рядом тянет за ним свою руку. Я чувствую его разочарование, предположительно потому, что он хотел быть тем самым, кто вонзит лезвие в грудь ребенка. И поэтому я позабочусь о том, чтобы его смерть оказалась медленной. Он не будет удостоен чести получить перерезанную яремную вену, чтобы истечь кровью всего за несколько секунд.

Нет, нет. Так ему не повезет.

Скандирование нарастает до тех пор, пока навязчивая песня не начинает отражаться от стен пещеры. Я чувствую, как глаза фигуры впиваются в меня. И хотя человек напротив тоже не видит моего лица, я отвечаю на его взгляд.

Наконец, он разворачивается и уходит, исчезая в тени.

Мое сердце тяжело стучит в груди, заглушая все вокруг. Я не слышу ничего, кроме него, пока воздух не пронзает крик маленькой девочки. Я заношу над ней клинок, острие которого смотрит прямо ей в грудь.

Рукоять крепко зажата в моей руке. Я выпрямляю два пальца, замираю так на несколько секунд, чтобы убедиться, что сигнал был замечен, а затем снова убираю их.

А потом я смотрю вниз на девочку.

– Закрой глаза, – шепчу я. – И не открывай до тех пор, пока я не скажу.

Ее губы подрагивают, но она слушается, зажмуривая глаза от того ужаса, который сейчас произойдет вокруг нее.

Крепко сжимая нож, я поднимаю его выше и внезапно отвожу руку влево. Прямо в горло того парнишки.

Пение затихает, и полностью прекращается, и тогда становятся слышны лишь его хрипы, пока он захлебывается своей кровью рядом со мной. Я выдергиваю лезвие; хлюпающий звук заглушается его задыхающимися вздохами.

Он недоверчиво смотрит на меня широко раскрытыми глазами. А потом падает, не в силах больше держаться на ногах.

Тотчас раздаются выстрелы. Охранник, стоящий позади меня, валится на землю, и его мозг разлетается во все стороны.

Это стало спусковым крючком. Весь зал приходит в движение: поднимаются панические крики, к выходу несутся бегущие тела. Я не даю Ларри сделать и шага, прежде чем изогнутое лезвие пронзает его глаз. Линзу очков и все, что дальше.

Его тело бьется в конвульсиях, а затем опрокидывается на землю, когда я вырываю нож из его головы, этот звук уже тонет в окружающем хаосе.

Я смотрю вниз на парнишку и вижу, как он делает свой последний вдох, жизнь из его глаз уходит. И улыбаюсь.

Из тени выныривает Майкл, который бежит ко мне. Он бросает мне пистолет, когда оказывается достаточно близко. Ловлю оружие на лету и разворачиваюсь в ту сторону, где скрылась черная фигура.

В моих венах бурлит настоятельная необходимость, я бросаю взгляд на девочку со все еще закрытыми глазами. На всем ее теле разбрызгана кровь, и я ненавижу то, что зло все же смогло коснуться ее.

Откинув капюшон с лица, я склоняюсь над девочкой.

– Открой глаза, солнышко. Но я хочу, чтобы ты смотрела только на меня, хорошо?

Медленно она открывает их. Слезы уже высохли, но ее лицо все еще искажает паника.

– Мой друг позаботится о тебе. Он поможет тебе вернуться к твоей мамочке, хорошо?

Она сразу же начинает снова рыдать. Я откидываю ее светлые волосы с лица.

– Все хорошо, солнышко. Я хочу, чтобы ты смотрела на него и только на него. Если нужно, закрой глаза. Он скажет тебе, когда можно будет открыть их.

– Хорошо, – шепчет она надтреснутым голоском.

Она кивает, и я осторожно стираю слезу с ее лица, прежде чем выпрямляю спину.

– Позаботься о девочке, – командую я, взглянув на Майкла. – Руби скоро будет здесь, она займется ей, а ты сможешь вернуться и помочь закончить это дерьмо.

Майкл кивает, а я бегу в том направлении, где исчезла черная фигура, когда я видел ее в последний раз. Если тот тип действительно состоял в Сообществе, то он нужен мне для получения информации.

Со стороны входа, через который я сюда попал, доносятся крики и выстрелы. Должно быть, один из моих людей впустил остальную команду.

В пещере настоящая бойня, но я не беспокоюсь об этом, зная, что никто из участников этой церемонии не уйдет отсюда живым. Я отдал очень категоричный приказ по этому поводу.

Этот мир станет лучше без них.

Успеваю преодолеть метра три, и в пещере раздается взрыв, отправляющий меня в полет. Время замедляется, мое тело несется по воздуху, а звуки становятся неразличимыми.

А потом время ускоряется снова, и мое тело врезается в алтарь. Я ударяюсь спиной об угол каменной плиты, из моих легких вышибает весь кислород, и я падаю на землю.

В моей голове раздается звон – он не громче шепота, но боль становится оглушительной.

Все, что я могу, это лежать – секунды, минуты, часы, – пока вокруг меня бурлят смятение и боль.

Застонав, открываю глаза, щурясь от клубящейся пыли. Я ни черта не слышу, но когда пыль оседает, разбросанные повсюду части тел подсказывают мне, насколько все вокруг громко.

Трупы валяются в хаотичном порядке. Вот какой-то мужик ползет к ступенькам, одна его нога полностью отсутствует, а из бока торчит часть перил. Должно быть, он был на верхнем этаже, и его снесло взрывом.

Я вижу еще несколько человек без конечностей, в крови или тяжело раненных. Все держатся за какие-то части своего тела, оправляясь от шока, вызванного взрывом.

Звон стихает, и в моих ушах раздаются крики.

Со стоном заставляю свое тело принять вертикальное положение и пытаюсь понять, что, черт возьми, только что произошло.

В голове у меня туман, зрение плывет, а боль с каждым движением разгорается все ярче.

Господи, мать твою. Что же, черт возьми, произошло?

Из облака пыли и окровавленных конечностей ко мне приближается высокий долговязый силуэт. Его рот открыт в крике, и только когда он подходит почти вплотную, мои глаза осознают, что именно я вижу.

Это Джей. Какого черта Джей здесь?

Он должен быть где-то за компьютерным столом.

– Зейд, чувак, ты в порядке?

В каждой черточке его лица вытравлена паника, а ореховые глаза округляются от страха, когда он опускается передо мной на колени, обшаривая руками мое тело на наличие ран.

– Что, твою мать, случилось? – моя голова чертовски пульсирует, а спина ощущается почти сломанной. – Почему ты здесь?

– Я примчался, как только разобрался, что к чему. Это была подстава. То последнее видео… Они знали, что мы придем… Я не знаю откуда, чувак. Но они специально слили это гребаное видео. Это была гребаная подстава.

Я так сосредоточен на губах Джея, медленно пытаясь осмыслить вылетающие из них слова, что звук взводимого курка и холод давящего в затылок металла доходят до меня слишком поздно.

– Рад, что ты смог разобраться, Джейсон Скотт. А теперь подними руки, иначе эта пуля окажется в обеих ваших гребаных головах.

Джей смотрит на человека, стоящего позади меня, и его глаза становятся невероятно большими.

– Ты?

Глава 42

Манипулятор

– Удивлена? – спрашиваю я в трубку, вертя красную розу между пальцами. Я проснулась от того, что Зейда больше не было рядом, а вместо него лежала роза.

Моя мать вздыхает.

– Нет, нисколько. Это многое объясняет о твоей бабушке и ее странной привязанности к этому дому.

Я лежу, свернувшись калачиком на диване, и смотрю новости; мои вены переполняет чувство гордости при виде слов «Экстренные новости» и «Раскрыто преступление семидесятипятилетней давности».

Мы с Дайей сообщили о наших находках в полицию сегодня рано утром. Они потратили несколько часов на изучение наших улик. И после проверки подлинности серийного номера и результатов анализа ДНК Фрэнка Сайнбурга объявили человеком, хладнокровно убившим Женевьеву Парсонс. Его мотивом была безответная любовь.

Дневники пока конфисковали, но я заставила их поклясться, что их мне вернут. Полицейский смотрел на меня как на сумасшедшую, когда я буквально вынудила его поклясться на мизинце. Но мне стало легче от того, что я рассталась с дневниками, пусть даже на время.

Репортер новостей в кадре рассказывает о том, как правнучка жертвы наткнулась на спрятанные в стене дневники и как это привело к раскрытию убийства и установлению личности убийцы. Я бросаю взгляд в окно, через стекло пробивается множество вспышек света.

Прямо в этот момент возле моего дома стоят репортеры. Они хотели снять сюжет с поместьем Парсонс на заднем плане. Действительно, что за жуткая история без старого викторианского особняка, нависшего над красивой блондинкой с красной помадой на губах?

– Должно быть, она всю жизнь испытывала такое чувство вины, – тихо говорю я. Всплеск грусти от осознания того, что бабушка помогала скрывать убийство, все не проходит.

Удивительно, но у мамы не находится язвительного ответа.

– Думаю, это так, Аделин. Это тяжелый груз, особенно учитывая, что ей было всего шестнадцать, когда это произошло. Вероятно, она получила очень сильную травму.

Я нахмуриваю брови сильнее.

– Меня удивляет то, что она всегда была такой жизнерадостной.

– Иногда самые счастливые люди – это самые печальные люди, – говорит она, повторяя расхожую цитату.

– Тогда какие самые несчастные люди?

– Уставшие.

– Звучит грустно.

Она издает сухой смешок.

– У меня скоро показ. Мне нужно идти. Увидимся через пару недель на День благодарения.

– Эй, мам? У меня последний вопрос, – торопливо выпаливаю я. Что-то беспокоит меня в этом деле, и я не в силах сдержаться и не спросить.

Она вздыхает, но остается на линии, молча призывая меня продолжать.

– Это случайно не ты прислала мне черный конверт с фотографиями и запиской?

Она молчит, и мое сердце начинает колотиться в груди.

– Мам? – переспрашиваю я.

Она откашливается.

– Думаю, мы с твоей бабушкой похожи больше, чем ты думала.

Мои глаза раскрываются, когда на меня обрушивается осознание, бьющее мне прямо в грудь. Тот конверт мне прислала действительно она. А это значит, что она знала об убийстве Джиджи и роли бабушки в нем – все это время.

Невероятно, черт возьми.

– Ты хранила ее секрет, – шепчу я.

– Мне нужно идти, Адди. Показ дома через пять минут.

– Ладно, – бормочу я, но связь уже оборвалась.

Нет никаких способов узнать, когда именно мама узнала, что бабушка скрывала убийство, – и я сомневаюсь, что она когда-нибудь расскажет об этом, – но думаю, это случилось еще до моего рождения, поскольку у меня нет никаких воспоминаний о том, чтобы эти двое когда-либо ладили друг с другом.

Мамина горечь и неприязнь к бабушке внезапно обретают смысл.

Бабушка покрывала убийство своей матери, а ее дочь, в свою очередь, скрывала ее причастность к этому.

Мой мозг кипит от всей этой информации, и я в полном шоке от того, что моя мать тоже приложила руку к сокрытию убийства Джиджи. Это уже слишком.

Я поворачиваю голову и смотрю в окно, а мои мысли обращаются к Зейду. На самом деле, они и не покидали его, весь день пребывая в глубинах моего мозга и давя на мои плечи.

В безопасности ли он сейчас? Жив ли?

Когда я вообще начала беспокоиться о его безопасности?

Мне нужно проверить свою голову у врача. Но, разумеется, я не стану делать этого. Каким-то окольным путем я начинаю принимать свою новую реальность.

Я влюбляюсь в своего преследователя. В тень, которая следит за мной по ночам. В человека, который преследует меня и полностью разрушает мой мир.

И мне предстоит принять не только это, но и тот факт, что теперь вся моя жизнь будет пронизана беспокойством. Он опасен, но опасности, которым он себя подвергает, не менее страшны. Он может однажды выйти из дома и больше никогда не вернуться.

Как мне справиться вот с этим?

Встав, я иду на кухню, чтобы приготовить себе коктейль. Я включаю свет, но тут же замираю.

На столе лежит красная роза со срезанными шипами. И я не могу объяснить, почему у меня на глаза наворачиваются слезы. Может быть, потому что теперь, когда мне небезразличен этот тупой придурок, я не знаю, последняя это роза или нет.

Шмыгнув носом, я подхожу к розе и беру ее, вертя стебель в пальцах.

– Черт тебя побери, Зейд, – бормочу я вслух. – Я не прощу тебе, если ты умрешь.

От глубокого сна меня пробуждает громкое жужжание телефона. По моей щеке стекает слюна, и я рассеянно вытираю ее рукой, пока другой хватаю мобильник.

Яркий свет экрана вызывает вспышку головной боли, стоит мне вглядеться в него. Сейчас только одиннадцать вечера. Я проспала не больше часа.

Телефон снова жужжит, оповещая меня о текстовом сообщении. Открыв приложение, я вижу, что Дайя написала мне уже несколько сообщений.

«Ты не спишь?»

«Я очень расстроена сейчас, и мне не помешала бы подруга».

«Ты приедешь?»

«Буду очень признательна».

Я хмурюсь, одновременно смущенная и обеспокоенная. Мы не общались с тех пор, как расстались сегодня, после того как полиция забрала все наши улики. Она должна была пойти на день рождения своей племянницы, и больше я с ней не связывалась.

Нажав кнопку вызова, я подношу телефон к уху и сажусь. Проходит один гудок, а затем включается автоответчик.

Мое сердце начинает бешено колотиться, я спускаю ноги с кровати и несусь к комоду, роясь в ящиках, пока не нахожу треники и толстовку.

Я звоню на телефон Дайи еще два раза, и к тому времени, когда снова срабатывает автоответчик, меня уже охватывает паника.

Схватив ключи у входной двери, я выбегаю из дома и сажусь в машину. Пока я мчусь к дому Дайи, по стеклу слегка постукивает дождь.

По дороге я еще несколько раз звоню ей. Но она ни разу не отвечает.

Когда до ее дома остается всего несколько километров, я замечаю позади себя свет фар. Взглянув в зеркало заднего вида, я давлю на газ сильнее и чувствую, как замирает сердце в груди.

Что-то здесь не так.

Дайя не стала бы писать мне сообщения с просьбой приехать, а потом игнорировать меня.

А машина позади приближается настолько близко, что почти исчезает из виду за задней частью моей.

– Что за…

Мое тело резко дергается вперед, и моя голова едва не ударяется о руль. У меня вырывается испуганный вскрик, моя машина начинает вилять.

Я возвращаю автомобиль на дорогу, жму на газ и стараюсь увеличить расстояние между нами, пытаясь нащупать свой телефон вслепую, пока не понимаю, что он где-то на полу пассажирского сиденья.

Должно быть, вылетел у меня из рук, когда этот фургон врезался в меня.

Дерьмо. Дерьмо. Дерьмо.

Кто же, черт возьми, преследует меня? Это может быть Макс, который наконец-то решил отомстить за убийство, к которому я не имею никакого отношения. Или это могут быть люди, которых натравил на меня Марк. Все-таки пришедшие за мной.

Рев их двигателя – мое единственное предупреждение. И на этот раз я готова к столкновению, несмотря на то, что от, силы удара у меня перехватывает дыхание.

Прежде чем я успеваю справиться с управлением, они врезаются в меня снова. Мой автомобиль мотает из стороны в сторону, пока я пытаюсь выравнять его на дороге. Моя грудь накачивается адреналином и паникой, а в животе зарождается ужас. У меня возникает чувство, что из этой ситуации я не смогу выбраться.

Моя педаль газа уже не может опуститься ниже, и чем выше скорость, тем больше я теряю управление над автомобилем.

Еще один удар, и я вылетаю в кювет. Мир вокруг меня кружится, когда бампер моей машины под углом врезается в канаву, и машина опрокидывается, дважды переворачивается вокруг своей оси, а затем резко приземляется на крышу.

От оглушительного удара лопаются стекла. На меня, рассекая мою кожу в клочья, со всех сторон сыплются осколки стекла.

И когда все стихает, я понимаю, что все еще кричу.

Я делаю резкий вдох, издавая почти животный звук, пока паника берет надо мной верх. Я вишу вверх ногами, все еще пристегнутая к сиденью, и ремень безопасности больно впивается мне в грудь, еще больше сдавливая и без того сжатые легкие.

– Ты стукнул ее слишком сильно, – раздается голос откуда-то из машины. – Черт, проверь, не умирает ли она там, чертов идиот.

Вместе с голосом до меня докатывается и боль.

Я зажмуриваю глаза, мое тело пульсирует в острой агонии. Я стону, ощущая, как усиливается боль, пока мое сломанное тело не вытесняет все остальное из моей головы.

В окне появляется голова. Я встречаюсь взглядом с человеком со смуглой кожей и бездонными черными глазами.

– Она жива, – сообщает он, и одну сторону его губ кривит улыбка облегчения.

– Вытаскивай ее, – вместо ответа требует голос.

– Что вам от меня нужно? – стону я, слабо отмахиваясь от его рук, которые возятся с пряжкой ремня безопасности. Он не отвечает, и я продолжаю спрашивать.

– Заткнись на хрен, пока я тебя не вырубил! – рычит он.

Я слышу щелчок ремня, и мое тело падает головой вниз. Я кричу, мои шею и плечи пронзает боль.

Мужчина хватает меня за руку и выволакивает через водительское окно, таща мое тело прямо по стеклу и острому металлу.

– Хватит, – стону я, рыдая до тех пор, пока ему это наконец не удается. – Зачем ты это делаешь?

Тяжело дыша, мужчина наклоняется надо мной и осматривает.

– Когда тебя вылечат, ты будешь стоить сущие копейки, – произносит он с кривой ухмылкой на лице.

– Просто тащи ее в машину, Рио. Макс и так будет в бешенстве, что мы испоганили его фургон, так что прекращай валять дурака. Скоро здесь будет полиция.

На его лице появляется очередная ухмылка.

– Пора спать, принцесса.

А затем наступает темнота.

Он пришел за мной.

Благодарности

Мне кажется, я должна поблагодарить стольких людей за эту книгу, что даже не знаю, с чего мне начать. Но что я знаю наверняка, так это то, что она получится длинной, но, думаю, это мы могли понять и по размеру других моих книг – коротких я не пишу.

Поэтому я начну с того, с чего начинаю всегда. С читателей. Я не смогу отблагодарить всех вас в полной мере, как того хотела бы. Как и другие авторы, я могу лишь надеяться, что вам нравятся мои книги. Эти истории – мы все пишем их для себя. Мы пишем то, что делает нас счастливыми. Потому что в противном случае мы ни за что бы не выжили в этой профессии. Большинство из вас знает, что писать книги чертовски трудно, поэтому если ты не любишь это, то написать что-либо практически невозможно. А если нам самим это не по душе, то как мы можем ожидать, что это понравится кому-то еще? И потом, какой смысл вообще писать, если это никому не нравится?

В конце концов, мы ведь хотим, чтобы наши книги тоже полюбились нашим читателям. Чтобы они наслаждались тем, во что мы вложили свою душу, и заканчивали книгу с ощущением того, что пережили эту историю вместе с нами. Честно говоря, на свете нет большего удовольствия, чем это. И я благодарна всем вам за то, что вы отправились в это путешествие вместе со мной.

Далее я просто не могу не упомянуть двух людей, которые сыграли важнейшую роль в появлении этой книги и в моей жизни в целом. Здесь намек на сентиментальность.

Я познакомилась с ними одинаково – попросила их рискнуть и прочитать мою книгу, и они обе стали двумя самыми важными людьми в моей жизни. Они слушали, как я бесконечно говорила об этой книге и ее персонажах, проводили мозговые штурмы, задавали вопросы и помогали советами, читали отрывки и ругали меня за то, что я расклеивалась (то есть сомневалась в себе).

Сначала Аманда. Ты – моя лучшая подруга. Моя вторая половинка, моя родственная душа и все в этом духе. Если бы не ты, то я не уверена, что все еще была бы здесь. Ты помогла мне пережить очень мрачные времена и дарила мне свою любовь, когда я чувствовала себя совершенно одинокой. У нас есть связь, не похожая ни на что другое, и временами я все еще впадаю в восхищение от того, что мне так повезло найти тебя. Я лишь надеюсь, что ты понимаешь это – ты со мной навсегда.

Мэй, что бы я, черт возьми, делала без тебя? Я не могу себе этого представить, да и не хочу. Когда я впервые встретила тебя, я сразу же почувствовала с тобой какую-то связь, которую не смогла объяснить. Такую, что я попросила тебя стать моим альфа-читателем, даже едва тебя узнав. Откуда-то я просто знала, что ты особенный человек, и я хотела, чтобы ты была не только моим читателем, но и моим другом. Но ты стала гораздо большим. Спасибо тебе за то, что ты всегда со мной. Ты всегда рядом, проверяешь, как мы там с Зейдом, и бескорыстно предлагаешь свою помощь, когда она мне нужна. Ты оказываешь мне бесконечную поддержку и любовь, и я не могу выразить словами, как много это для меня значит.

Я люблю вас обеих, даже больше, чем это когда-либо сможет выразить Зейд. Я не заслуживаю ни одну из вас, но я достаточно эгоистична, а потому все равно принимаю этот дар. «Тень Аделин» ни за что бы не стала такой, какая она сейчас, без вас обеих. Без вас я и сама не была бы той, кто я есть.

И, Эбби, я не забыла про тебя. Я бы просто не смогла. Ты появилась в моей жизни именно тогда, когда я нуждалась в тебе больше всего, и с тех пор я никогда не оглядывалась назад. Я с самого начала знала, что ты именно та, кто мне нужен. Ты больше, чем просто ассистент, ты невероятный друг, плечо, на которое можно опереться, и та, на кого я всегда могу положиться. Мне случалось сталкиваться со всякими ненадежными людьми в этой профессии, и тебе всегда доставалось по полной программе, пока ты разбиралась с моими сомнениями, предположениями и настороженностью. Тем не менее, ты справляешься как настоящий «про» и каждый день напоминаешь мне, что с тобой я в безопасности. Я лучше сплю по ночам, зная, что ты та, кому я могу доверять. Спасибо за все, что ты делаешь, и за то, что помогаешь «Тень Аделин» стать лучшей версией себя. Я люблю тебя.

Мои бета-ридеры, Рита, Кери, Отем, Тейлор, Кейтлин, RS и Мэнди, огромное спасибо за ваши невероятные отзывы и поддержку. Вы все тратите свое свободное время и энергию на то, что вы не обязаны делать, и я ценю и люблю каждого из вас. Я никогда не смогу отблагодарить вас за то, что вы идете рядом со мной и помогаете мне стать лучше как автор.

И наконец, мои редакторы. Это две прекрасные дамы, которые отполировали эту книгу до блеска и сделали ее такой прекрасной. Энджи и Сара, я просто не могу выразить вам всю свою благодарность. Вы обе подарили мне столько поддержки и любви, что я навсегда останусь в долгу перед вами обеими.

Просто… спасибо вам. Вам всем.

Об авторе

Х. Д. Карлтон выросла в маленьком городке в Огайо и много лет страдала от рук Матушки-Природы, проклявшей этот регион всеми четырьмя временами года, сменяющими друг друга в течение одной лишь недели. Днем она занимается скучными взрослыми делами, а ночью воплощает свое воображение в слова, пока на ней валяется ее кошка. В свое время она опубликовала несколько стихотворений, но теперь посвятила себя прозе. Историям, в которых в большинстве своем представлены злые миры и худшие злодеи, которые не говорят о себе в третьем лице.

Узнайте больше о Х. Д. Карлтон на сайте hdcarlton.com.

Примечания

1

Использование нетрадиционных сексуальных практик, концепций или фантазий. Некий возбуждающий элемент для конкретного человека.

2

Пейсли – узор в виде капли со множеством мелких деталей и загнутым вверх концом. Также иногда называется турецким или индийским огурцом, слезами Аллаха, ботех или бута. Во всех культурах – символ жизни и плодородия.

3

В средневековых легендах демон похоти и разврата, посещающий ночью молодых мужчин и вызывающий у них сладострастные сны.

4

Сука (исп.). (Здесь и далее прим. пер.)

5

Ублюдок (исп.).

6

Американский серийный убийца, насиловавший и поедавший своих жертв.

7

Триллер Гора Вербински 2002 года.

8

Джинсы с завышенной талией, которые были популярны в конце 80-х годов прошлого века. В 1990-2000-х годах этот фасон предпочитали женщины среднего возраста, и он был немодным среди молодежи.

9

Вымышленный мультипликационный персонаж, один из самых известных персонажей «Looney Tunes», заклятый враг Багза Банни.

10

Мультипликационный персонаж-детектив.

11

В переводе с английского имя девушки означает «вишня».

12

Официальный талисман «Kool-Aid», бренда ароматизированных смесей для напитков, выглядит как веселый и гигантский антропоморфный кувшин с красным напитком.

13

Американский телесериал-антология в жанре ужасов. Каждый сезон задуман как самостоятельный мини-сериал с различными персонажами и локациями, а также с собственной сюжетной линией.

14

Кукла, выступающая в роли ведущего в хоррор-сериале «Байки из склепа».

15

Плюшевый розовый тираннозавр, персонаж сериала «Барни и друзья».

16

Кукла-убийца, герой одноименного фильма ужасов.

17

Британский трансатлантический пассажирский пароход, прославившийся историей своего потопления и тем, что это было крупнейшее судно в мировой истории в 1912–1913 годы.

18

Вымышленная магическая тетрадь из одноименных произведений, убивавшая всех, чье имя было вписано в нее.

19

Маленькое дружелюбное приведение, персонаж одноименных произведений.

20

Американский проповедник, основатель деструктивной секты «Храм народов», последователи которой, по официальной версии, совершили в 1978 году массовое самоубийство.

21

Злобно-насмешливая, язвительная, неприятная улыбка.

Content

Х. Д. Карлтон
Преследуя Аделин

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Благодарности

Об авторе

Примечания