Паскаль Кивижер

Королевство Краеугольного Камня. Книга 3. Прощание

Моей крестнице Жанне

Original title: Les adieux (Le Royaume de Pierre d'Angle, Vol. 3)

© 2019, Pascale Quiviger

Published by arrangement with Agence littéraire Astier-Pécher

ALL RIGHTS RESERVED

© Петухов Т. М., перевод, 2022

© Издание на русском языкеоформление. ООО «Издательский дом «Самокат», 2024

1

Два раза в году тьма и свет поровну делят сутки – двадцать четыре часа. Это время полного равновесия. После весеннего равноденствия свет берет верх над тьмой. А после осеннего – тьма одолевает свет.

В полдень двадцать третьего сентября того года землю палил зной. Жители королевства прятались за закрытыми ставнями, как прятались они все лето. А когда выглянули наружу, заметили, что на горизонте наконец появляются облака. Лиловые, плотные, разрозненные, они не походили на обыкновенные тучи. Первыми насторожились обитатели порта, увидев на галечном пляже прибитую волнами липкую пену. Откуда волны? Ветра не было вовсе, воздух застыл, застоялся. Глядя на бурную воду и недвижные небеса, вся деревня замерла в нерешительности. Люди ждали: хоть бы прорвало тучу, хоть бы кончился день. Им казалось, что время встало.

Растянувшиеся по холму тени деревьев расплылись. Листья падали сами собой, над тропами причудливым образом вилась пыль. Овцы жались друг к дружке, слипаясь в огромный ком шерсти. Неукротимые цикады умолкли.

Когда солнце скрылось за опаленными верхушками Лесов, дохнуло затхлым ветром: он шуршал сухой травой и проникал всюду, даже в дверные щели. К восьми часам он превратился в мощные шквалы. А к девяти перерос в ураган. Березы пригибало к земле, на пристань обрушилась чудовищная волна. Окна во дворце покрылись как будто копотью, а стены сдвинулись. Каменные плиты усиливали гул шагов, двери стучали от сквозняка, свечи гасли. В десять часов послышался голос. Жуткое бормотание. Угроза, зов, невнятное месиво из слов, которое все, однако, поняли сразу: сегодня чья-то семья отдаст лесу свое дитя.

Шарль вышел из кузницы и поспешил к Матильде. Вот так и они потеряли в ночь равноденствия свою дочь, и хотя она почти вернулась к ним как королева Сидра, вскоре исчезла опять. Не причастна ли она к нынешнему зову Леса? Матильда затыкала уши. Перед ней в мельчайших подробностях проносилась та ночь, когда она должна была принести свою дочь в жертву. Она видела Альберика, видела его рот – прямую черту над аккуратной бородой, его светлые глаза, неотрывно глядящие на дорогу, ведущую к хижине Проводника. Чувствовала спокойное дыхание спящего у нее на руках сокровища, нервную поступь белой кобылы и, совсем рядом, потрясенного Шарля.

Теперь та же участь ждет другую девочку. Гийом Лебель один из немногих с ужасом понял какую. Его крестницу. Равноденствие отнимет единственную наследницу престола и разобьет сердце его лучшего друга. Блез де Френель также сделал свои выводы. С тех пор как он навсегда был прикован к постели, он только и делал, что размышлял, но ничего подобного не предвидел. «Таков уж этот остров, – подумал он печально. – Если беда приходит, то накрывает его без остатка».

Лисандр, сидевший у изголовья учителя, засыпал его вопросами. Никто до сих пор не решился открыть ему тайну висящего над королевством проклятия, но даже веки Блеза не отвечали ему. Рассердившись, Лисандр ринулся в кухню, место встречи всех, кто не знает, куда деться. Там он столкнулся с обыскавшимся его Феликсом, и великан, обливаясь слезами, поведал ему легенду о первом короле, обезумевшей королеве и их пропавшей принцессе.

Тем временем Тибо, сидевшего в потемках у себя в кабинете, захлестывала волна ужаса, смутных образов и воспоминаний, всколыхнувшихся от голоса Гиблого леса. Он видел качающийся на ветке медальон, синий гранит, зеленый свет. Чувствовал пальцами пепел и иглы. Он тряс головой, но ни на чем не мог сосредоточиться. А главное – отказывался понимать. Он готовился отдать дитя из другой семьи. Родители будут ждать его у Креста Четырех Дорог. Он придет к ним один, как того требовала традиция. Один, без Эмы. Но как он справится без Эмы?

И где она вообще-то? Тибо не видел ее с самого утра. Он решил было пойти поискать ее, но мысль уже перескочила на другое. Он еще не бывал в такой растерянности с тех самых пор, как десять месяцев назад вернулся из Гиблого леса. Брался за что-то и не мог довести до конца. Поправил на поясе кинжал. Схватил красный плащ и тут же оставил его на кресле. Надел один сапог, но не нашел второй. И чувствовал, как голову сжимает невидимый венец, холодный и тяжелый: скорбная корона, которая рано или поздно начинает давить на чело всех правителей Краеугольного Камня, оставляя на их правлении вечную отметину.

В одиннадцать часов ночи, когда крик превратился в вопль и деревья скатывались вниз по холму у порта, дверь кабинета открылась. В полумраке Тибо не сразу узнал жену. И только когда она подошла вплотную, он заметил наконец ее дорожное платье и сверток из теплого одеяльца на руках, из которого выглядывала розовая щечка, пухлая ручка и светлые кудряшки. Только тогда действительность обрушилась на него со всей жестокой силой.

Легче было умереть. Куда легче. Он отступил в коридор, слабо мотая головой. Эма видела его борьбу, но не могла помочь. Она сама была жива лишь чудом. Да и надолго ли? Весь день она смотрела, как Мириам лепечет, как запихивает в рот кулачок, потому что режется первый зуб… Как поддержать Тибо? Где взять силы? Где найти слова?

Тибо всем телом навалился на белый мрамор и закрыл ладонью глаза. Вдруг кошмар, который он видел каждую ночь, а с утра забывал, предстал перед ним с поразительной ясностью. Все те ночи, когда он бился в постели, оказались лишь подготовкой к грядущей трагедии. Так актер повторяет свою роль: ночные кошмары были постоянной репетицией. А сейчас, бодрствуя, он наяву переживал тот же сон, медленно осознавая правду. Он не терял медальон. Он сам оставил его в лесу, на ветке, чтобы Мириам знала лицо своей матери. Он заключил с Сидрой сделку. Неизбежную сделку. Он был не в силах ничего изменить. Ни как человек, ни как король, ни как мужчина.

Открыв глаза, он встретился с черным взглядом жены. И хотя смотрела она прямо на него, казалось, будто ее здесь нет: за суровой маской она скрылась ото всех. Неужели он и ее потеряет? Тибо подошел и прижал к себе обеих. Мириам была горячая, а Эма – ледяная. Он так любил их. Они жили в нем, в самой глубине его существа, и ничто их оттуда не вырвет. Он резко выпрямился, нашел второй сапог, обулся, застегнул камзол, накинул плащ.

В мертвой тишине они прошли к конюшне. Все расступались перед ними, опуская взгляды. Эма держалась достойно и отстраненно, Тибо смотрел перед собой, губы его сжались в прямую черту, как некогда у отца. Только прачка и кузнец могли глядеть им в глаза. Матильда коснулась лба Мириам, и шепотом, словно младшую сестру, попросила королеву крепиться и помнить, что она нужна королевству. Эма ответила ей на незнакомом наречии.

В конюшне лошади бились в стойлах от страха. Эпиналь ржал уже два часа, и вокруг зрачка у него горела зеленая кайма. Габриэль кое-как умудрился взнуздать трех белых лошадей, как того требовала традиция. Но, увидев в конюшне принцессу, он уронил поводья, которые кончал прилаживать. Габриэль сообразил: если король – еще и отец, то лошадей нужно только две. С тяжелым сердцем он отвел третью в стойло.

Они выехали в гробовом молчании. Плотный туман спрятал стволы деревьев и нижнюю часть дворца. Арка напоминала затерянный плот, а редкие люди – спасательные буйки. У Креста Четырех Дорог их ждали мужчина и женщина, с дочерью, родившейся первого мая ровно в полдень. Тибо знаком отправил их домой. Они не понимали. Он поблагодарил их, пообещав, что не забудет, и продолжил путь.

Дальше Креста ничего не было: все поглотил туман. Будто мир еще не начался или уже исчез. Эма с Тибо были теперь не на острове и не в этом столетии: они – заложники событий, превосходящих их короткие жизни. Вечность сияла над их головами как маяк, но не освещала их. Они не слышали ритмичного стука подков. Для них вселенная сжалась до одной Мириам, вертевшейся в своем одеяльце и таращившей любопытные глаза.

Долгие часы дороги до Гиблого леса пролетели для них слишком быстро. Тусклый свет вдалеке был хижиной Проводника. Они ступили на тропу, кишащую огромными червями и тараканами. Хижина возникла из тумана: заостренная крыша, единственное окно, деревянная дверь на ржавых петлях.

Тело плохо слушалось Тибо: он не сразу смог спешиться. Спрыгнув наконец на землю, он как в оцепенении подошел к двери и едва слышно стукнул три раза. Петли скрипнули. Проводник в балахоне из грубой шерсти с глубоким капюшоном без церемоний протянул две тощие руки с грязными ногтями. Эма стояла поодаль. Она качала уснувшую Мириам. И только когда Тибо поднял на нее умоляющий взгляд, медленно подошла.

Ног она не чувствовала. С каждым шагом, приближавшим ее к протянутым рукам, она покидала свое тело. Вернется ли она в него, в это тело рабыни, королевы, женщины? Может, и нет. Она дважды поправила одеяльце, прежде чем передать Мириам отцу. Потом обхватила себя, чтобы задержать ее тепло еще хоть на чуть-чуть: вот все, что ей оставалось.

Тибо взял дочь на руки, дрожа как лист на ветру. Он попытался мысленно слиться со всеми правителями, прошедшими здесь до него: иначе вверить ее в черные когти он бы не смог. В последний миг Мириам вдруг проснулась. Она повернула к родителям спокойное личико, ясный взгляд истинной принцессы. Потом дверь захлопнулась.

Крик тут же смолк. Ветер стих. Туман развеялся. Крючковатые ветви Гиблого леса озарила вспышка. Тибо повернулся к Эме, чужой как никогда; Эма повернулась к Тибо, словно он был никем. Он помог ей взобраться на Горация, но сам решил идти пешком.

Начался дождь.

Гром ворчал вдали, молнии разрывали небо, и ливень обрушился на сухую землю. Запрокинув голову, Эма подставляла шею струящейся воде. Тибо скинул плащ, расстегнул камзол, распахнул рубашку. Разоренные бурей окрестности походили на них. Да, они вернутся к жизни по травинке. Эме и Тибо предстоит совершить такое же чудо. Только как?

Им казалось, что они одни во всем мире, но вспышка молнии высветила вдали чей-то силуэт: кто-то шел по дороге им навстречу. Это был промокший до костей Лисандр: бледный, как луна в ночном мраке, с прилипшими к щекам жесткими волосами. Мальчик со взглядом взрослого, по ошибке попавшего в тело ребенка. Тибо указал ему на Зефира.

– Правь, – сказал он, и у Лисандра мелькнула мрачная мысль: как будто король доверил ему все королевство.

2

Зов Гиблого леса застал Эсме посреди дороги, где-то между Френелем и дворцом. Зодиак отказался ехать дальше, так что часть ночи они провели под дубом, дрожа от холода, пока буря вырывала мелкие деревца. Как только крик смолк, они продолжили путь под ливнем и грозой. И только теперь добрались до конюшни.

– Король ждет тебя в Тронной зале, – встретил ее Габриэль, даже не поздоровавшись.

– Ты, что, уже на ногах?

– Никто не спал, сама знаешь.

– Король тоже, как я понимаю?

– Король…

Вид у Габриэля был до того потерянный, что она не стала его больше расспрашивать.

Обычно Тибо не вызывал Эсме до рассвета и никогда не принимал ее в Тронной зале. Очевидно, день был особый. Она, с ног до головы в грязи, миновала красный ковер широким шагом, оставляя за собой лужи. Но, увидев короля, замерла на месте.

Тибо был белым как лунь.

– Сир…

Тибо не дал ей времени опомниться. На коленях у него лежало письмо; он протянул его слабой рукой, как будто не хотел касаться строк.

– Я хочу, чтобы ты передала это послание устно. Заучи его.

Обычно, когда Тибо передавал ей устное послание, он не тратил времени на то, чтобы его записать. Но на этот раз он был не в силах произнести вслух фразу, на которую у него ушла вся ночь. Казалось, он весь раздроблен: груда обломков, которые держит вместе лишь одежда.

Эсме, недоумевая, развернула листок. Читала она плохо. Очень плохо. Буквы плясали у нее перед глазами, играли в чехарду. За всю свою школьную жизнь ей ни разу не удалось верно ответить ни на один, даже самый легкий вопрос. Теперь же книгой ей служили дороги, овраги, холмы, и никто больше не требовал от нее чтения. При некоторых стараниях и должном терпении она бы осилила в конце концов пару строк, если бы не вчерашний крик Леса и не седина короля – они выбили ее из колеи. Вместо слов ей виделись одни многоножки.

– Я пишу неаккуратно, мне часто на это пеняли, – извинился Тибо.

– Нет-нет, это все я, сир. Я читаю… неважно.

Она опустила руки, запачкав чернилами мокрые штаны.

– Хорошо, – вздохнул Тибо, – я постараюсь это произнести.

Он медленно встал, сошел с возвышения и зачитал хриплым голосом: «В ночь равноденствия правитель Краеугольного Камня, чье самое дорогое желание – благополучие королевства, передал Проводнику первую родившуюся в мае девочку, принцессу Мириам».

Эсме почудилось, что волосы короля стали еще белее. Ей захотелось обнять его, но короля касаться нельзя. Тогда она просто разрыдалась.

– Во все провинции, до завтрашнего вечера, сможешь? Я не хочу доверять это кому-то еще. Марта собрала тебе еду в дорогу. Выезжай немедля.

Эсме вытерла рукавом щеки и развернулась к двери, оставив лежать на полу слова, которые никому не прочесть.

Тем временем Манфред срочно будил всех слуг, обходя комнаты и звеня своей увесистой связкой ключей. Он хотел собрать всех в прачечной. На его взгляд, исторические события минувшего дня требовали мер, которые бы им соответствовали. Высокий, жилистый, представительный, он возвышался как монумент посреди перетянутой бельевыми веревками, заставленной гладильными досками и надушенной лавандой обширной белой комнаты с низким потолком. Годы давили на него, но он не склонялся под ними, гордо поднимая подбородок вверх. Все в нем вызывало уважение: опыт, репутация, галуны на ливрее. В клубах пара от поставленных на огонь утюгов он реял, словно орел в облаках. Он заговорил, и говорил хорошо.

Отныне, сказал он, ни в чем, что касается королевской четы, не может быть предела совершенству. Те слуги, чьи труды оставляли желать лучшего, должны исправиться; те, кто хорошо справлялся со своими обязанностями, должен исполнять их превосходно; а кто уже нес службу превосходно, должны превзойти сами себя. Теперь недостаточно исполнять поручения: нужно их предвосхищать. Недостаточно всегда быть рядом: нужно уметь исчезнуть, слиться со стенами.

И далее – сотни нюансов. Чай королевы раскрывает свой аромат ровно за две минуты: необходимо терпение. Тяжелые ткани, длинные подолы, а также шлейфы и нижние юбки сдерживают быстрый шаг королевы: забудем про парчу, и никакого крахмала. От ярких оттенков цвет ее лица оживает, а от серых – блекнет: изменим палитру. Теперь король: его следует оберегать от его собственных склонностей. В солнечные и ветреные дни ему сложно сосредоточиться: не следует открывать окна. Он любит крепкий кофе и, не замечая того, проглатывает гущу: нужно ее отфильтровывать. Он терпеть не может пышных нарядов: будем сдерживать портного. Ему хорошо думается исключительно на ходу: разгладим ковры как следует.

Манфред прибавил множество соображений общего порядка. Лис, символ Краеугольного Камня, должен вновь засверкать на каждой пуговице каждого форменного одеяния. По всякому случаю, хоть торжественному, хоть рядовому, – и в каждой комнате, как роскошной, так и самой скромной, – все скатерти должны быть белоснежными, серебро – начищено, на полках и статуэтках – ни пылинки, кружева – без прорех, светильники – без копоти. И чтобы в кастрюли, дверцы шкафов, носки сапог и все тому подобное можно было смотреться, как в зеркало.

Слуги внимали Манфреду, стоя среди тазов с кипятком и сохнущих простыней. Его старшая дочь Илария задыхалась от гордости. Марта задыхалась от злости на Гиблый лес. А Мадлен – от жалости к Эме. Не хватало лишь одного слуги: Бенуа, который накануне уехал в Ис «навестить матушку». Досадно. Манфред хотел бы воспользоваться случаем, чтобы оправдать его продвижение на роль личного лакея господина Филиппа Отой.

Личные лакеи пользовались особыми привилегиями. Теперь Бенуа никогда не придется ощипывать куриц, чистить рыбу или относить очистки свиньям. Он не будет вставать до рассвета, чтобы вощить мебель, мыть полы и зажигать светильники. Его повышение вызвало в крыле слуг жаркие споры, учитывая, что Филипп Отой был двоюродным братом короля.

По мнению Манфреда, Бенуа прекрасно доказал, что готов для этой роли, ведь чьим только лакеем он не побывал (Герцога Овсянского, доктора Плутиша, придворного архитектора Ван Вольфсвинкеля, канцлера и ряда иностранных гостей). За каждым из них он буквально ходил по пятам, соблюдая, конечно, предписанную протоколом дистанцию. Он лично сопровождал короля в двух дальних поездках, в условиях повышенной трудности – то есть вопреки желанию его величества. Манфред намеревался и не скрывал этого, сделать Бенуа через два-три года мажордомом. Он тогда станет заведовать всей мужской прислугой, а домоправительница (в идеале – Илария) возглавит женскую, и Манфред сможет всецело посвятить себя покоям короля.

Бенуа недоставало лишь одного: уважения товарищей. Вот почему Манфред всегда искал случая выставить его перед ними в лучшем свете. Вот и в это утро он оставил в комнате Бенуа записку, чтобы тот присоединился к ним, если успеет вернуться. Но Бенуа появился слишком поздно: когда он вошел в прачечную, все уже расходились. Локти и колени у него были в пыли, рыжие волосы топорщились на бледных висках. Манфред, все еще под впечатлением от своей назидательной речи, окинул его скептическим взглядом.

– Я знаю, – признался Бенуа.

Он пригладил одной рукой волосы, а другой протянул Манфреду объемистый сверток с марципановым печеньем, как бы извиняясь за опоздание, свой вид, и само свое существование.

– Почтовый дилижанс невыносим, – сказал он, оправдываясь. – Ах, Манфред, вы бы только знали! Жуткая тряска! Я ударился головой о стекло, взгляните на шишку, у меня теперь мигрень. О какие только свертки я ни терся! Но только так можно было вернуться в срок, до начала дня. И потом, видите, я привез то самое печенье, как и обещал кухарке… Ладно. Пойду приведу себя в порядок.

– Да.

– Насчет срочного собрания… Чему именно оно посвящалось?

– Важнейшим событиям прошлой ночи, Бенуа, как ты наверняка догадываешься.

Секунду Бенуа, казалось, рылся в памяти.

– Разумеется, – сказал он.

– Да.

– Конечно.

Манфред указал ему белой перчаткой на дверь:

– А теперь отнеси печенье Марте сам.

3

Солнце поднималось над воскресшей после ночного ливня природой. Трава вновь зеленела, птицы клевали личинок, кроты вылезали из своих нор. Пробил долгожданный час – и в каждом уголке острова все радостно пробивалось ему навстречу. Однако по мере того, как Эсме объезжала эти уголки, сообщая скорбное послание короля, люди замирали в недоумении: как же им быть? Как примирить в голове радость от дождя и трагедию равноденствия? И не связано ли одно с другим? Уж не обменял ли Гиблый лес принцессу на столь долгожданный дождь?

Отовсюду стали прибывать письма с соболезнованиями. Ни Тибо, ни Эма не хотели их читать. Элизабет как крестная взялась писать ответы вместо королевской четы. Гийом срочно отправился разыскивать семью, которая пришла к Кресту Четырех Дорог, потому что Тибо хотел передать им все, что осталось из вещей Мириам. Но осталось совсем мало: после случая с ядовитой погремушкой, происхождение которой он так и не смог выяснить, он сжег почти все.

Весь остаток дня Гийом провел в большом красном кабинете. Он старался занимать как можно меньше места, говорил тихо и спешил согласиться со всем, что скажет король. Однако ближе к вечеру он все-таки не смог не возразить ему: Тибо заговорил о новом походе на лес, чтобы отбить у него свою дочь.

– Ты бредишь.

– Вовсе нет.

– Но, Тибо, поход на лес! Вспомни сам! Сто восемьдесят девять раненых…

– Ударим в колокола.

– Тибо, я знаю, тебе невыносимо…

– Что ты можешь знать об этом, Гийом? Скажи, почему именно король передает ребенка Проводнику?

– Не знаю.

– Я скажу тебе почему: потому что это невозможный поступок. Отцу не под силу это сделать. Мне пришлось разорваться надвое.

Гийом смотрел на него молча. Он знал: что-то в его друге изменилось навсегда, но он еще не понимал, что именно. Пока что из всех черт его лица только седина и длинный шрам казались на своем месте.

– Звоним в колокола. Немедленно.

– Битва с лесом – это ужас, Тибо. К тому же… ни одна девочка еще не возвращалась оттуда…

Тибо знал, что это не так: Сидра вернулась. Как именно, он не мог себе представить – но Сидра совершенно точно вернулась. Он отогнал эту мысль.

– Лес еще никогда не забирал принцессу, – ответил он.

– Да. Кроме первой.

Гийом был прав. История повторялась. Пьер потерял дочь и стал править ценой полного забвения и проклятого леса. Его народ платил за это из поколения в поколение. Тибо тоже потерял дочь. Должен ли он искупить ошибку первого короля? Сможет ли он править, ничего не забывая и никого не проклиная? Что есть в нем такого, чего не было в его предке?

Вечная любовь. Когда ему было всего несколько дней от роду, лоб его озарил цветок из света. А далеко за морями в тот же миг такой же цветок появился на лбу Эмы. Это был знак судьбы, смысл которого был от них скрыт, но они старались жить достойно его…

Тибо смотрел на капитана в упор, но его не видел. Вдруг он хлопнул кулаком по письменному столу, усеянному оттисками сложенных крыльев с меча Пьера.

– Я пойду, – сказал он.

– Куда?

– Я должен пойти.

Тибо поднялся, схватил красный плащ и вышел, хлопнув дверью.

Несколько минут спустя он уже скакал через поля. Галоп Зефира придавал ему решимости, а запах полевого клевера успокаивал. Он скакал вчерашним путем и чувствовал, будто стирает его: так тряпкой сметают последствия разгрома. Мимо проплывали скалы, поля, скрюченные кусты, а между ними – стальное море до горизонта. Суровая земля, кое-где прирученная, кое-где дикая, – вся она была ему знакома, но он ничего не узнавал. Тибо еще подстегнул Зефира, чтобы все вокруг слилось воедино.

Домчался он быстро. При свете дня сторожка Проводника смотрелась неважно: жалкая лачуга среди призрачного пейзажа. Зефир упирался. Тибо силой подвел его к бывшему колодцу, превратившемуся в полуразваленную груду камней. Он привязал коня, подошел ко входу и постучал, вбивая дверной молоток в трухлявую древесину. В ответ послышалось невнятное ворчание.

– Открывай! Пришел твой король.

На пороге появилась фигура в капюшоне.

– Где она?

Проводник покачал головой. Все отцы возвращались, стучали в его дверь. Кто-то на коленях, кто-то с горой подарков, кто-то с топором в руках. Но никто из них не смог увидеть дочь снова.

– Где она?

Ответа не последовало, и Тибо оттолкнул Проводника и прошел внутрь, в единственную комнату: грязную, пустую, с глиняным полом. «Звериное логово», – подумал он с отвращением. Проводник ждал у приоткрытой двери, не сомневаясь, что король, как и все они, выйдет сам.

– Ты не говоришь, – заметил Тибо и, вместо того чтобы выйти, приблизился к нему. – Ты умеешь говорить? И кто ты на самом деле?

Резким движением он сорвал капюшон.

Проводник спрятал лицо в свои черные лапы. Но Тибо схватил его за всклокоченный затылок и поднял ему голову. Увиденное так поразило его, что он разжал руку, но так и замер, не опуская ее. Длинный, вытянутый нос, нависший надо ртом, заостренные уши, мохнатые щеки, янтарные глаза с вертикальными зрачками-щелками. У Проводника было лицо человека, ставшего лисом, или морда ставшей человеком лисы.

– Невозможно, – прошептал Тибо и сам удивился, заметив, что злость его стихла.

Перед ним стояло уродливое, одинокое существо, чуждое и тому, и другому миру, обреченное жить на пограничье; за его страшную роль его ненавидят, а все остальное время не замечают. Тибо поглубже вдохнул прогорклый воздух его жилища.

– Она жива? – спросил он тише.

Проводник кивнул.

– Ее кормят? Ее держат в тепле?

Второй кивок.

– Спасибо.

Тибо вышел за порог и отвязал коня, не уверенный до конца, что виденное ему не померещилось. Границы действительности опасно дрогнули. Знает ли он на самом деле свое королевство? Какие тайные силы его населяют? Какие мрачные союзы случались здесь в прошлом? И кто на самом деле им правит?

Решив сохранить омерзительное открытие в тайне, он помчался назад.

4

Дождь возвращался каждую ночь: щедрый, чрезмерный. На несколько часов дороги размывало, телеги соскальзывали в море, земля набухала, напитавшись влагой. Но крик петухов восстанавливал прежний порядок. Вставало чудное солнце, озаряя весь мир медовым светом, и рыбаки пригоняли обратно уплывшие в море телеги.

Эма большую часть дня проводила в саду, ухаживала за последними настурциями, собирала сорванные норд-вестом листья. Каждый день она с удивлением обнаруживала, что ветер все еще дует и времена года сменяют друг друга, несмотря на ее бездонную боль. Она снова заговорила на Северном наречии, но была немногословна, и голос ее звучал тихо и без обычной напевности. Чувства толкались внутри, неуправляемые, невыносимые. Стены дворца будто сжимали ее. Чем короче становились дни, тем острее жгло ее желание сбежать из Краеугольного Камня, но ни за что без Тибо – и без Мириам тоже. Любовь держала ее как кандалы. Она злилась на себя за такие мысли. Злилась на Сидру за все остальное, а еще на Пьера, первого короля, – за то, что проклял свое королевство. Она не принимала никого, кроме Элизабет, которая молча приходила, молча сидела рядом и молча уходила.

Тибо мечтал стать незаметным, исчезнуть – непосильная задача для короля. Не раз он внезапно покидал дворец ничего не объясняя, в сопровождении одного лишь верного Овида. Путь всегда был один – к опушке Гиблого леса. Тибо, как некогда и Альберик, ходил вдоль стены деревьев взад-вперед, надеясь уловить хоть какие-то признаки жизни. А стражник следовал за ним, содрогаясь от воспоминаний о бойне и страха наткнуться на призраков. Гиблый лес всякий раз забрасывал их охапками сухих сучьев и шипов. Во дворец они возвращались, понурив головы, с глазами, полными разного сора.

В конце концов Тибо нашел более полезный способ избегать аудиенций: осмотр подземных ходов. Как-никак они были вековой давности и наверняка пострадали от землетрясения. Эма охотно сопровождала мужа, так как это было лучшее из доступного ей, и они стали часто пропадать вместе. Манфред с трудом переносил их исчезновения, а стражники от волнения успели заработать себе язву. Но никто не смел сказать им ни слова. В глазах всех такая жертва вознесла короля с королевой еще выше престола. И если их траур требует уединения, темноты, исчезновения – да будет так.

Эма с Тибо наугад выбирали туннель на карте. Если в него можно было войти незаметно, они уходили днем; если нет – ночью. Король Флоран, придумавший эти туннели, славился любовью к хитроумным механизмам. Эти системы грузов и шестеренок ржавели уже не одно десятилетие, а вот туннели время не тронуло – проходы были вытесаны прямо в породе, в известняке. Чего только не находили в них Эма с Тибо: накрытые столы, винные погреба, зеркала, книги, диваны, а также множество старинных монет. Единственное, чего не нашлось, так это знаменитой шахматной доски, за которой Флориан якобы просидел однажды двое суток без еды и питья. Его противник в итоге выиграл, и в качестве награды король передал ему право пользования поместьем в Ис. Шахматы называли бесценным шедевром. Возможно, это была только легенда, однако Тибо надеялся их найти и так расплатиться за ввозимые товары. Однако тщетно.

Но и без шахмат Эма с Тибо не уставали удивляться причудам былого века. Облепленные паутиной с головы до ног, они вдруг оказывались в самых неожиданных местах. Спускались через полый валун в саду, а поднимались наружу на какой-то портовой улочке; из люка в курительной комнате попадали в парк с ланями; из королевского водохранилища – в дальнюю лощину в Центре. Из погреба под кухней – в милую круглую комнатку с украшенной серебряными бубенцами кроватью. Они улеглись на сгнивший матрас, и кровать рухнула под ними. Пыль поднялась с пола, посыпалась с потолка. Они встали на ноги, откашливаясь и смеясь.

Смеясь.

Последний исследованный ими туннель начинался в бальной зале и кончался обзорной площадкой на мысе маяка. Вход в него был спрятан в стене: тот же плинт с желобками, тот же желтый дамаст, та же лепнина, – все настолько вписано в общий вид залы, что совсем незаметно для простого наблюдателя. Вероятно, этим проходом воспользовалась Сидра, когда внезапно появилась в зале в день их прибытия в королевство. Ее ждали на балу, но она не приходила. А потом вдруг возникла ниоткуда, всех перепугав. Что она теперь делает в своем лесу? Баюкает Мириам? Говорит ли она с ней? Умеет ли петь?

И Тибо, и Эма заключили с Гиблым лесом сделку. Они оба знали это, но предпочитали не обсуждать. Как многие родители до них, они пошли на нее из любви к королевству. Теперь они вместе бродили на ощупь в безразличных объятиях известковых скал, спускались в неизведанные опасные глубины, напоминавшие их скорбь, от которой они так хотели оправиться.

Когда Тибо не ходил по подземельям с Эмой, он работал. С особым рвением, чтобы чем-то заполнить время. Без ночных кошмаров он стал лучше высыпаться, и теперь пахал как вол. Среди прочего он следил за снабжением острова. Мороз уничтожил скот, солнце сожгло урожай, а разорительные пожары – часть лесов. Поэтому Тибо ввел систему пайков, что обеспечивало каждого необходимым минимумом и многих спасало от голода. В целом система работала неплохо, но не все довольствовались малым. Некоторые пытались добыть что-то сверх того, играя в кости, браконьерствуя, идя на кражи или заставляя детей побираться. Подручные мирового судьи сбились с ног, разрешая раздоры и отправляя детей назад в школы.

И вновь Тибо пришлось просить помощи у материнского королевства, Бержерака. Даже увязнув по уши в кровавой войне, король Фенелон пообещал снабдить Краеугольный Камень необходимым. Он даже позволил продать доверенные его сокровищнице драгоценности. «Все, кроме стеклянных часов», – написал он дрожащей рукой.

Однако и щедрость Фенелона не спасла остров. Казна королевства была пуста, и канцлер мрачен как никогда. Вокруг трона вились банкиры, предлагая займы, Тибо отгонял их как мух. Обременить корону долгом? Ни за что. Банкиры уже успели немного нажиться на голоде. Зимой, когда все перебивались последними горбушками, они ссужали деньги под баснословный процент. Король подрезал им крылья, ограничив ставку, с тех пор их отношения стали натянутыми.

Вот почему когда самый состоятельный из них попросил королевской аудиенции, Тибо принял его неохотно. Господин Инферналь был человек влиятельный, умеющий всегда оказаться в числе приглашенных (он был на похоронах Альберика, на балу по случаю их возвращения из плавания, на коронации Тибо и на крещении Мириам). Он нажил сказочное состояние, причем законно, несмотря на то что закон был нарочно составлен так, чтобы препятствовать накопительству. На острове даже ходила поговорка – «богат как Инферналь». Чтобы показать это без слов, он с ног до головы одевался в бархат, поскольку это была самая дорогая материя в мире. Видя, как он сияет, направляясь непринужденной походкой к трону, Тибо вздохнул.

– Ваше величество, – поклонился банкир.

У него был узкий лоб, серая бородка идеальной треугольной формы и глубоко посаженные, очень подвижные голубые глазки. А еще особая манера улыбаться, не улыбаясь.

– Господин Инферналь, должен сразу вас предупредить, что вы пришли напрасно.

– В таком случае, ваше величество, я сразу перейду к делу.

– Прекрасно, но я не хочу терять времени даром. Ваши коллеги уже предлагали мне свои услуги, я отказался. Мы прекрасно обходимся без них.

– Позвольте, однако, сообщить, сир, что почти всюду на острове люди убеждены в обратном.

– Что вы хотите сказать?

– Казна пуста, сир. И это известно всем.

– Да, казна пуста. Но я вам скажу, что тоже всем известно: когда берешь взаймы, долг нужно возвращать. А когда берешь взаймы у банкира, нужно возвращать с процентами, и в конечном счете этому часто не видно конца. Казну не обременяют долгами. Никто из моих предков не влезал в долги, и я не стану исключением.

– Разумеется, ваше величество.

Инферналь погладил бородку, но ничего не прибавил. Тибо почесал пальцем бакенбарды, что означало смертельную скуку.

– Ну, так что? – спросил он через какое-то время. – Вы еще здесь?

– И по очень веской причине, ваше величество. Я пришел сделать вам предложение, от которого вы не сможете отказаться.

Тибо вяло повел рукой.

– Заем без процентов и без срока возврата, ваше величество.

Тибо долго разглядывал его с недоверием. Без процентов? Без срока? Не верится.

– Господин Инферналь, – сказал он наконец, – вы известны как человек преуспевающий. Сомневаюсь, что обычно вы так ведете дела…

– Обстоятельства, сир, совершенно необычные.

– Это правда. И все же. Вы не станете ссужать без выгоды. В вашем предложении есть какой-то скрытый нюанс. Какой?

– Патриотизм, сир. Моральное удовлетворение от того, что я действую во имя общего блага.

Инферналь говорил с жаром, делая ударение на ключевых словах. Но Тибо едва не рассмеялся. Банкир кладет к его ногам целое состояние из «моральных» соображений? «Во имя общего блага»? Славная шутка. Инферналь был как будто задет.

– Ваше величество, – возразил он значительным тоном, – вы сами пожертвовали своим самым дорогим сокровищем ради блага всех. Вашей дочерью… Почему вы не верите, что ваши подданные могут последовать вашему примеру?

Инферналь, подобно арфисту, умел находить самые чувствительные струны в душах своих клиентов. Всякий раз, когда кто-то упоминал Мириам, Тибо смягчался. Он забарабанил пальцами по подлокотникам трона. Он уже продал все украшения, ковры и произведения искусства, какие только можно сдвинуть с места. Даже найди он те легендарные шахматы, они лишь дадут отсрочку, не более. Он в два раза увеличил нормы добычи нефрита и оникса и, вслед за актерами, разослал по Северным землям еще и музыкантов. Некоторые королевства, почувствовав его слабость, стали сулить ему все блага мира, если Краеугольный Камень откажется от нейтралитета и примкнет к ним (вместе со своими драгоценными камнями). Тибо приходилось делать все, что в его власти, чтобы сохранить независимость королевства. А принять предложение Инферналя было в его власти.

– Без процентов? – уточнил он.

– Без процентов, сир.

– И без срока возврата?

– Мой многочтимый король, клянусь головой собственной матери, что вы больше не услышите обо мне за все время вашего правления, и да будет оно долгим и спокойным.

Господин Инферналь кончил эту речь, приложив руку к сердцу, что лишь усилило недоверчивость Тибо.

– И без каких-либо гарантий по возвращению?

– Сир, вы не хотите быть в долгу, это ясно как день. Я и так знаю, что вы при первой же возможности вернете мне все быстрее, чем кто-либо.

Тибо глубоко вздохнул.

– Сколько?

Инферналь достал из рукава свиток и подошел к трону. Договор был выверен до мелочей. Тибо медленно просмотрел его, бросая на банкира взгляд после каждого пункта. Тот не спускал с него маленьких хитрых глазок. Предложение было не просто заманчиво: оно было спасительно. Но один нюанс обеспокоил Тибо:

– Я не услышу о вас, пока длится мое правление, это написано черным по белому, хорошо. Но что будет дальше? Я не собираюсь умирать молодым, но король обязан предусматривать все. Что будет с моим преемником?

Тибо сказал «преемник», а не «преемница», потому что Мириам считать теперь было нельзя, а игла Мадлен предсказала ему троих сыновей.

– Я буду договариваться с вашим преемником о возврате, сир.

– Господин Инферналь, вы же понимаете, что я не могу ставить собственных детей в такое положение. Мне нужны дополнительные гарантии. Я хочу перенести обязанность по возвращению долга на второе поколение. Разумеется, это не более чем предосторожность. Как вы сами сказали, я не из тех, кто затягивает с возвратом долга.

С минуту Инферналь размышлял, стреляя голубыми глазками в разные точки залы. Если король не сдержит слово, не видать ему своих денег. Но, как ни странно, он поддержал мысль:

– Пусть будет так, сир. Изменим договор.

У Инферналя всегда было с собой все необходимое для внесения поправок. По одному щелчку пальцев лакей поднес оставленный у входа письменный прибор.

– Хорошо, – заключил Тибо, держа в руках итоговый вариант, – я посоветуюсь со всеми, с кем должен, и хорошенько подумаю сам. Скоро вы получите ответ.

Банкир ушел, он был удовлетворен. В тот же вечер Тибо собрал Эму, Гийома и канцлера для изучения текста договора. Спустя продолжительное время канцлер почесал острый нос, и на лице его пробилась редкая улыбка.

– Все в порядке, сир. В полном порядке. Ни проценты, ни сама сумма долга не будут затребованы, пока вы и ваши дети занимаете трон – это написано черным по белому. Вы молоды и крепки, впереди много времени. По моему мнению, господин Инферналь инвестирует в экономику королевства, что вполне соответствует его интересам. Делает денежное вливание, достаточное, чтобы остров снова оказался на плаву. При известной бережливости вы сможете избавиться от долга через двадцать пять – тридцать лет. В данный момент, сир, я уже предупреждал: положение критическое. Вам необходимо принять этот заем. Если бы вы приняли его от других стран, это подорвало бы нейтралитет королевства. Если от кого-то из подданных – обрекли бы нас выплачивать ему процент и тем самым способствовали избыточному обогащению одного человека, что противоречит духу закона. Предложение господина Инферналя позволяет вам избежать обоих затруднений: нейтралитет не будет поколеблен, и сам он не обогатится. Я бы сказал, сир, он пришел как раз вовремя. Буквально с неба упал. Вам остается лишь убедить совет.

Гийом думал, запустив пальцы в растрепанные волосы, но не в силах скрыть общей своей помятости: следствие проведенных с Элизабет ночей. Он тоже склонялся к согласию. Эма, напротив, сомневалась, что человек по имени Инферналь может свалиться с небес. Но поскольку она ко всему относилась с подозрением, Тибо не придал ее сомнениям большого веса. Он уже затачивал перо, чтобы писать советницам.

Однако, оставшись в кабинете один, он печально поглядел на потолок. Фреска, изображавшая хорошее правление, все еще была там, хоть и лишилась из-за землетрясения всех действующих лиц. Тибо часто глядел на пострадавший потолок, когда искал ответа. И что, в конце концов, означает – хорошее правление? Компромисс.

Все последующие дни Тибо продолжал работать не покладая рук. Но часто случалось, что он вдруг прервется и взгляд его замрет на уцелевших фигурах с обманчивого изображения на потолке. Манфред, увидев короля в неподвижной позе, напоминал, что самое время отлить его бронзовый бюст.

– Ох, нет. Ни в коем случае, не сейчас.

Камергер удалялся, король работал, время шло.

Время всегда идет.

5

Лисандр ненавидел школу, и теперь уже бесповоротно. Что бы он ни делал, вечно оказывался не как все. Приходил то слишком рано, то слишком поздно, отвечал то слишком быстро, то слишком медленно, слишком коротко или слишком длинно, слишком тихо или слишком громко. В июне ему исполнилось тринадцать, и если всегда он был меньше всех, то теперь начал расти чересчур быстро. Руки стали как жерди, ноги – как ходули, и щеки на слишком вытянутом лице выглядели ввалившимися.

Батист, сын мясника, ни на минуту не оставлял Лисандра в покое. Он изобретал тысячи способов его изводить. Постепенно между ними установилась некая связь, как часто бывает между врагами. Особая неудобная близость, что однажды и обнаружилось удивительным образом. Была большая перемена: время, когда все расслаблялись, а Лисандр напрягался. Из-за прошедшего недавнего дождя во дворе было слишком грязно, чтобы играть в мяч. Батист скучал, а для Лисандра не было ничего хуже, чем скучающий Батист. Только он задумал удрать, как уже лежал животом в луже, а сын мясника навалился сверху. Лаванда, дочь Манфреда, побежала за учителем, однако на помощь не слишком надеялась: он снова скажет, что происходящее за пределами класса его не касается. Остальные, которым тоже было скучно, уже собирались вокруг лужи. Эмилия стояла в первом ряду. Но она больше ни во что не вмешивалась: единственной ее заботой стало нравиться мальчикам, и Лисандр в их число не входил.

Лежа лицом в грязи, Лисандр говорил себе, что это просто очередной неприятный эпизод, который нужно пережить. А за ним последует другой: он получит от учителя указкой за неопрятный вид. Единственный плюс был в том, что грязь он разделит с Батистом. И он стал бить по луже ладонями. Обрызганный Батист сообразил, что ведь и ему может влететь. Сперва от учителя, а потом от отца. Двойная взбучка. «Лучше отпустить Лиса поскорее, а то все плохо кончится…»

– Очень плохо, – подтвердил Лисандр, задыхаясь.

Батист навалился на него всем весом.

– О чем это ты, Лис?

– О твоей двойной порке.

Батист испугался. Он встал, расплющив Лисандра, и быстро удалился, вытирая руки об уже испачканные колбасой штаны. Лаванда, которая только успела вернуться, тоже не поверила своим маленьким заостренным ушкам. Лисандр, что, услышал мысли Батиста? Но проверить это она не успела, потому что сын мясника решил отыграться на ней:

– Опять в дятла-стукача играем, малявка?

Лаванда прикусила губу и промолчала. Отвечать Батисту – все равно что ступить в бездонную трясину. Он и так уже настроил против нее всех девчонок, и чтобы не показывать свое одиночество, перемены она проводила, гладя местного кота. К счастью, прозвенел звонок и перемена кончилась.

Но Лисандр пошел не в класс, а к фонтану, чтобы отмыться. Да, он опоздает, но раз уж все равно быть наказанным, так хотя бы в приличном виде. Уже изрядно намокнув, он заметил, что Лаванда дожидается его на улице.

– Лисандр…

Он прошел мимо нее.

– Лисандр, ты слышишь его мысли? Батиста?

Лисандр остановился и вытер мокрое лицо еще более сырым рукавом.

– Я? Нет, а что?

– Ты ответил ему, хотя он ничего не говорил. И он сразу тебя отпустил – ты застал его врасплох. Ты у всех нас мысли слышишь?

Лисандр и сам, похоже, был удивлен. Он слышал мысли Эпиналя или Сумерки, легко догадывался, что хочет сказать Блез. Но в остальном люди казались ему скорее непроницаемыми.

– Нет, – сказал он и пошел дальше.

– Слушай, Лисандр… – Лаванда удержала его за локоть. – У тебя дар. Ты должен им пользоваться.

Какое-то время он смотрел на нее. Глаза у нее были как васильки: круглые и совершенно особого цвета, с каким-то лиловым отливом. Он кому-то интересен – это странно. Тем более – девочке. Лисандр ужасно смутился. Лаванда опустила глаза, ей тоже было неловко. Она боялась, что он прочтет ее мысли. Но он только пожал плечом, высвободил руку и вошел в класс, готовясь получить нагоняй.

На какое-то время Батист оставил Лисандра в покое, но потом, одним прекрасным октябрьским днем, взялся за старое. Лисандр часто уходил из школы последним, чтобы избежать толкотни; он не спеша складывал чернильницу, вытирал перо, собирал котомку. И слишком поздно заметил, что недоставало главного: иллюстрированного атласа, который ученики передавали друг другу по очереди, – каждому он доставался только на день. Это было крайне важно: всего за один вечер они должны были выучить не только расположение Северных земель, но и всех других известных стран. Ночь напролет ученики корпели над атласом, стараясь перерисовать как можно больше страниц, и теперь был черед Лисандра. Драгоценный фолиант целый день лежал перед ним. И вдруг куда-то пропал. Лисандр все перерыл. Заглянул в каждую парту, отодвинул каждый стул и наконец, ссутулившись больше обычного, вышел из школы.

На улице было тепло. Он переступил через кота, который в этот час любил нежиться на солнышке у школьного крыльца. Мысли кота Лисандр тоже слышал, но не обратил на них внимания, потому что заметил атлас на другом конце двора. Батист небрежно листал его, привалившись спиной к дереву, хотя мало что видел из-за спадавшей на глаза густой челки.

– А, сорнячок! Что-то потерял?

Книга опасно покачивалась в его жирных красных пальцах. Если она вернется испорченной, его ждет двойное наказание. И все же Лисандр решил просто пройти мимо. Но не заметил Флориана, который толкнул его к дереву. Лисандр отпихнул его локтем, молясь, чтобы не появился Феликс и не вмешался.

– Давно ты научился читать, Батист? – бросил Лисандр, не приближаясь.

– «Давно ты научился читать?» – передразнил Батист дурацким голосом. – Я, Лис, получше тебя читаю.

Вокруг стала собираться привычная компания.

– Дай.

Батист осклабился.

– Иди и забери.

Он выпустил атлас из рук. Книга упала на землю раскрытыми страницами, и они помялись под тяжестью переплета. Даже у Флориана поднялись брови и поджались губы. Иллюстрированный атлас… Лисандр наклонился, чтобы поднять книгу, и получил пинок в живот. Дыхание перехватило, он упал на бок, свернулся, защищаясь, и закрыл лицо книгой. Все взгляды устремились на него, он чувствовал их даже сквозь толщу страниц. Полное унижение, в очередной раз. Снова он на самом дне. Однако у дна свои преимущества: ниже уже не упасть.

– Я бегу за мясником! – крикнула Лаванда и убежала.

– Ну-ну, Лаванда-Валанда! – автоматически откликнулся Флориан.

Лисандр ждал, прикрывшись атласом, но пинков не последовало. Он почувствовал, что Батист испугался, и недаром: как многие невысокие люди, маленькая Лаванда бегала очень быстро, а мясник бил очень сильно – так, что надолго запомнишь. Батист ушел, засунув руки в карманы. Когда Лисандр поднялся, двор был уже пуст. Он убрал атлас в котомку, не решаясь оценить ущерб. Бока болели, но зато хоть Феликс не вмешался.

Чтобы как-то себя подбодрить, он подумал о Сумерке. По большому счету, она – все, что у него осталось.

Лисандр вернулся в свою комнату, где наконец мог обо всем забыть. Пустельга не так давно приготовила ему сюрприз: снесла на шкафу яйца, хоть время года для этого было неподходящее. Четыре вылупившихся птенца были прекрасны. Пройдет несколько недель, и они смогут улететь – если, конечно, не решат переждать зиму во дворце. Лисандр не думал их удерживать, но надеялся, что они останутся. А пока что, уходя, всегда открывал окно, чтобы Сумерка могла свободно охотиться и кормить их.

Феликс не разделял его восторгов. Он ругал птенцов за писк, за вонь, за веточки на ковре. Ругал Сумерку за мозоль, которую она натерла на запястье Лисандра, принимая его за насест. Особенно не рад он был тому, как быстро растут соколята. Он моргнуть не успеет, как они уже станут размером с взрослого сокола. Это наводило Феликса на невыносимые мысли. Лисандр тоже рос и менялся так быстро: стал весь нескладным и ершистым. Он с радостью обходился без слуги и не хотел, чтобы его охраняли. Исполин-рулевой старался, как мог, уменьшиться, следил за ним издали, хотя будь его воля, вечно остался бы наседкой.

Чтобы ускорить изгнание птенцов, Феликс решил объединиться с заклятым врагом Сумерки: с голубеводом, который терпеть не мог хищных птиц и каждый день боялся, что его голубятня станет местом кровавой трагедии. Феликс подбил его попросить королевской аудиенции и пожаловаться на выводок. Голубевод с таким усердием готовил речь, что даже не спал накануне. Однако все без толку: Тибо в ответ только пожал плечами.

6

Король так же пожал плечами, выслушав поутру посла из Сириеза, который прибыл склонять Краеугольный Камень к исключительному союзу. Утомленный Тибо в ответ пообещал распорядиться на кухне, чтобы его покормили завтраком. Он уже устал и от протоколов, и от политики. Разговорам он предпочитал ветер. Скипетр приковывал его к трону, от мантии намокала рубашка, но аудиенции выжимали его досуха. Избавившись от посла, он поспешил укрыться под осыпавшейся фреской. Наконец не будет никого, разве только рука Эмы.

Его ждало разочарование. У дверей кабинета дожидалась непредвиденная посетительница. Седой шиньон, могучий бюст, – посетительница была трактирщицей и не привыкла ходить вокруг да около. Желая поговорить с королем, она приехала лично, без предупреждений. За ее спиной Гийом делал извиняющиеся жесты: это была его тетя, и славилась она тем, что никто не мог ей отказать. За ним Манфред раздраженно раздувал ноздри. Тибо смирился.

– Проходите, сударыня. С кем имею честь? – осведомился он, указывая ей на кресло.

– Маргаритка Луговая, ваше величество.

Тибо не смог сдержать смешка.

– Простите. Я не ослышался?

– Зовите меня Марго, ваше величество, премного благодарна.

– Если настаиваете.

Тибо сделал особое движение рукой, и Манфред тотчас его понял, поскольку последнее время они общались больше знаками: чай, печенье и – главное – больше никаких посетителей. Камердинер поклонился и бесшумно исчез.

– Да уж, ваше величество. В вашем кабинете весь мой трактир поместится…

Все в комнате восхищало Марго. По торжественному случаю она оделась в королевские тона и, кружась на месте, чтобы ничего не упустить, почти сливалась со стенами. Наконец, совершенно потрясенная, она добралась до кресла, на которое продолжал ей указывать король.

– Но я здесь не ради антуража, ваше августейшество, – сказала она, тяжело опустившись на сиденье. – Я должна сказать вам нечто такое, что ждать не может. Отчего я сама не своя.

Она глянула искоса на Гийома, который остался стоять чуть поодаль. Она воспользовалась племянником, чтобы добраться до короля, но не знала, стоит ли говорить при нем.

– Продолжайте, – ободрил ее Тибо.

– В общем, сир, речь об Ирме. Ирме Доброй, великой пианистке, моей лучшей подруге и вашей советнице. Она бы и сама приехала поговорить с вами, но поездки плохо сказываются на ее здоровье, и потому вот, сир, я перед вами, во плоти. В самой что ни на есть.

Она сняла пурпурные перчатки и щелкнула ими по ладони.

– Ирма. Ее за эту неделю трижды ограбили.

Она повторила, щелкая перчатками при каждом слове, чтобы их подчеркнуть:

– Три раза ограбили.

Тут она вдруг заметила волосы Тибо.

– Святые небеса, дражайший сир, вы же весь седой! Как такое возможно? Прошлый год, в нашем здании суда, вы были светло-русый, а сегодня – белый! Белый как снег! Возможно ли?

– Возможно.

Трактирщица, лишившись дара речи, шевелила губами как рыба.

– У моего цирюльника была похожая реакция, – успокоил ее Тибо. – Так о чем мы? Ирма?

– Сир… Да. Ирма. На прошлой неделе из ее дома пропали вещи. Она заметила не сразу. Само собой, зрячему бы сразу бросилось в глаза, но слепой – нет. Ничего важного или ценного не пропало: так, музыкальная шкатулка, ноты, метроном. Но все-таки. Кто-то побывал в ее доме. Как именно? Неизвестно. Следов взлома нет, дверь заперта и так далее. Уже само по себе странно, не так ли, сир?

– Она кого-то подозревает?

– Повторяет, что не имеет понятия, сир.

Манфред снова возник и тут же испарился. Марго обмакнула печенье в чашку и продолжила рассказ:

– Спустя два дня, а точнее сказать, две ночи Ирма вдруг проснулась ни с того ни с сего. Она ничего не видит, зато слышит превосходно. Так вот она услышала, что в доме кто-то есть. Она тихонько встала и прокралась к двери, загородив тем самым единственный выход. В темноте, как вы понимаете, она передвигается как мы – при свете. Оцените ее присутствие духа, ваша великость. Она крикнула: «Кто здесь?» – и все смолкло. Никого больше не было.

Марго уселась в кресле поудобнее. Питая тягу к театральным эффектам, она наслаждалась впечатлением, которое произвели ее слова. Правда, наслаждение омрачилось тем, что печенье окончательно растаяло в чашке.

– Вы ведь сказали – три раза? – спросил Тибо.

– Да. Третий, сир, случился вчера утром. Ирма, как всегда по вторникам, была на рынке, а когда вернулась, ее пианино было все разворочено.

Тибо глубоко вздохнул, потом встал и заходил по комнате. Марго выгибала шею, стараясь поймать его взглядом.

– Что они искали?

– Они разломали пианино, августейший сир. Все потому, что Ирма рассказала советницам, где, мол, лежит ее ключ от оружейного склада.

Тибо замер на месте. В каждой провинции был тайный склад оружия, чье местоположение держалось в секрете, а открыть его можно было лишь с помощью двух ключей, хранящихся у двух местных советниц. Чтобы получить доступ к оружию, нужны были оба ключа и обе советницы; а еще надо было знать, куда с ними идти.

– Вы не должны обладать такой информацией, – заметил Тибо сурово.

– Знаете, сир, лучшим подругам нельзя не делиться кое-какими секретами. Ваши советницы – дамы уже не первой молодости, и случись что, кто-то должен знать такие вещи. Это вроде завещания.

Гийом чувствовал себя все более неловко. У его тети всегда был дар знать больше, чем следует. Он забился в угол у громоздкого комода.

– Позвольте, – возразил Тибо, – ведь я-то посвящен в эту тайну, и королева тоже.

– Да, сир. Однако раз уж на то пошло… Словом, вы ведь тоже не вечный.

– Я не собираюсь умирать молодым.

Он почесал подбородок. Эта фраза приходила ему на язык подозрительно часто.

– Что ж, раз так… поговорим про ключ. Я не припомню, чтобы она упоминала пианино. Неужели она изменила тайник, не сообщив мне?

– Тут-то и вся загвоздка, ваше величество.

– Что вы имеете в виду?

– Ключа в пианино нет, сир, разумеется, нет.

– То есть?

– То есть, сир, вы же знаете Ирму, правда? Она слушает голоса других и по ним догадывается обо всем: о том, как живут эти люди сейчас и о прошлой их жизни. Подмечает самую тонкую ниточку лжи, все слышит: лицемерие, скупость, зависть, сомнения… Ох, как надо постараться тому, кто решит ее провести. Словом, на всех заседаниях Совета она, сир, пристально следила за вашими советницами, и двум из них сообщила ложную информацию. Она сказала им между делом, что ее тайник – под скрипичным ключом. А остальным, и вам тоже, сказала как есть, что тайник – за костью ее корсета.

Тибо стоял, разинув рот. Советницы пытались украсть ключ у другой советницы? Неужели его Совет уже успел прогнить?

– Кто эти двое?

– Ну, ваше величество, во-первых, Бернарда Задир, это, кажется, почти очевидно, учитывая ее взгляды. Ирма говорит, вы взяли ее впопыхах, после голодной зимы, и не успели толком изучить досье. А вторая – ее сноха, Жильберта Буржуа, что неудивительно – они всегда во всем друг с другом согласны.

– Значит, Западные Леса.

– Леса, сир.

Тибо снова заходил кругами.

– Заметьте, ваша честь, – прибавила Марго, чтобы разрядить обстановку, – даже заполучи они вдруг ключ Ирмы Доброй, у них все-таки не будет ни ключа Ирмы Сильной, ни понимания, где находится склад.

Тибо это не слишком утешило. Он уперся руками в стол.

– Первым делом нужно защитить Ирму, – сказал он.

– Это уже сделано, ваше великолепие, – заявила Марго, выпятив грудь. – Она переселилась ко мне в трактир. Я отдала ей комнату моего покойного мужа. Говорит, что ей там немного шумновато, но зато я ей теперь – вместо глаз, а она – мои уши, так что мы хорошо устроились.

– Прекрасно. Замечательно, – поблагодарил Тибо отсутствующим голосом, захваченный водоворотом тревог.

Однако Марго еще не закончила. Она никогда не стеснялась сказать во весь голос то, что другие даже думали шепотом, а после равноденствия всем приходила на ум одна и та же мысль. Марго поправила шляпку и заговорила так громко, насколько ей самой было ясно, что лучше бы помолчать.

– Сир, хотите мое мнение по одному вопросу, который представляет всенародную важность?..

Гийом почувствовал, что сейчас прозвучит совершенная бестактность, и в ужасном смущении скрестил руки на груди.

– Какому же? – спросил Тибо.

– Вам нужно поскорее зачать другого ребенка, ради спокойствия подданных, сир, ваше королевское величество.

Тибо взглянул на нее, словно понятия не имел, откуда берутся дети. Марго ему подмигнула.

– Вы уж постарайтесь со своей стороны, сир, вот это я и хотела сказать.

– Сделаю все возможное, – пообещал король, чтобы покончить с разговором.

Углубляться в эту тему он не собирался. А Гийом уже подталкивал тетю к дверям. Марго добиралась до дворца на крестьянских повозках и не скрывала, что обратно надеется вернуться в настоящем экипаже. Гийом уступил ей, так что у подножья парадной лестницы ее уже поджидала карета с лучшим кучером. Марго спускалась, наслаждаясь каждой ступенькой розового мрамора. А в это время по белой галечной дорожке проходил герцог Овсянский. Он шел играть в шары, нарочно неся их так, чтобы всем было видно, куда он идет. Герцог заметил трактирщицу, и та явилась ему средоточием всех прелестей: щеки румяны, как яблочки, рот – малина, грудь – точно дыни, одним словом, фруктовый салат. Он выронил шары. И бросился со всех своих щуплых ног вверх по лестнице, чтобы предложить ей руку. Она оперлась на нее, герцог пошатнулся.

– Какая точность движений, сударыня! – воскликнул он, вновь поймав равновесие.

Марго состроила странную мину.

– Какая тучность движений?

Он улыбнулся. Она ущипнула его за щеку. Давно никто не смотрел на нее так. Как на женщину. Без кружки пива в руке.

7

Пока Марго тряслась в карете, Тибо уже пересказывал Эме плохую весть, которую только что узнал. В голове у него крутилось множество каверзных вопросов. Если советницы от Лесов пытались похитить ключ у Ирмы, значит ли это, что свой резервный склад они уже открыли? Как давно? И кому он понадобился? Действовать нужно было быстро, но у Тибо не было практически никаких оснований ни для их обвинения, ни для внезапного осмотра оружейного склада, ни для конфискации ключей.

Гийом предложил сымитировать сбор всех ключей, что было регулярной процедурой для совершенствования системы замков. На самом же деле Тибо заберет ключи только у Бернарды Задир и Жильберты Буржуа. Капитан предложил заняться этим лично и заодно проверить остроту клинков. Если советницы попадутся с поличным, он тут же передаст их мировому судье.

– Хорошо, – согласился Тибо. – Буду ждать ваших донесений, капитан.

– Кто-то еще должен отправиться на Плоскогорье, чтобы найти грабителя, – рассудила Эма вслух. И поспешила добавить: – Я этим займусь.

– Что?

– Ирма доверяет мне. Мне она все расскажет. Я смогу узнать все подробности. К тому же мне нужно проветриться.

– Но королевский визит, без предупреждения…

– Ты не можешь держать меня под колпаком, Тибо.

– Но, Эма…

Они взглянули друг на друга, будто скрестили мечи. Гийом почувствовал: он здесь лишний. Очевидно, королеве нужно было уехать из дворца, олицетворявшего теперь столько несчастий. Но Тибо с тех пор, как они лишились Мириам, находил покой только рядом с Эмой. Мысль, что она будет далеко, пугала его. Однако он понимал, что должен уступить: удерживать Эму – значит потерять ее.

– Ладно, – вздохнул он огорченно, – возьмешь Симона. И я найду тебе второго стражника.

– Симона хватит. Не хочу привлекать внимание.

– Тогда возьми Эсмеральду. С ней вы хотя бы не заблудитесь, а то помнишь, как с Симоном… Мадлен ты ведь тоже возьмешь? А то королева без горничной…

– У Мадлен грипп. Она так кашляет, что даже сплетничать не может, а значит, все серьезно. Манфред навязал мне свою дочь, Иларию. Она меня пудрит так, что не продохнуть, душит корсетами, не оставляет даже в ванной, куда ни пойду – везде спешит впереди меня…

– М-да, Иларию я знаю. Найдем кого-нибудь другого.

– Нет. Я и сама могу одеться.

Тибо долго чесал подбородок, а потом бесцеремонно выпроводил Гийома, по-морскому ударив ребром одной ладони по другой: «Очистить палубу». Ночью он не сомкнул глаз. Эма забылась сном на несколько часов, благодаря которым держалась все остальные. Он обнял ее осторожно, чтобы не разбудить. Нет, ему не удержать ее. Он понял это еще тогда, когда на носу «Изабеллы» вопрошал горизонт, а потом обручился с беглянкой, дав этому парадоксу править сердцем.

Илария тоже была огорчена тем, что королева поедет без горничной. Манфред рассчитывал на то, что грипп Мадлен позволит его старшей дочери снискать благосклонность Эмы. Уже много поколений его род занимал самые престижные придворные должности. Отец Манфреда был мажордомом, его бабушка – придворной экономкой, прапрадед – камердинером короля, и так можно продолжать до самого основания королевства. Из поколения в поколение в его роду передавалось знание всех тонкостей этикета и характерное подрагивание крыльев носа. Трудолюбием, дисциплиной Илария явно заслужила повышения, но подняться ей мешала холодность, столь не созвучная ее веселому имени.

Утром в день отъезда она все еще кружила возле поклажи Эмы, втискивая туда то ночной чепчик, то шелковый халат. Предположив, что в дороге прическа королевы превратится в ком свалявшихся колтунов, она нашла решение: множество маленьких, тугих косичек. И искусно принялась за дело, гордясь, что ее работу оценит король. Король же лежал на козетке, закинув ноги на подлокотник кресла, и молча любовался женой. Он не отставал от нее ни на шаг. Проводил до арки, настоял, чтобы она взяла с собой кинжал, и в сотый раз повторил напутствие:

– Встретишься вечером с советницей и завтра же возвращайся. Я буду ждать тебя самое позднее к завтрашнему вечеру.

Эма улыбнулась, глядя на него с высоты седла. Она покидала дворец в штанах для верховой езды, без кареты и слуг, и ничто не могло бы порадовать ее больше.

– Хорошо, ваше величество, – сказала она шутливо.

– А вы, – бросил Тибо остальным, – чтобы глаз не спускали с вашей королевы.

– Конечно, сир, – хором ответили Симон и Эсме, в сотый раз за день.

– Стойте на карауле, когда она спит.

– Да, сир.

– Ни капли спиртного.

– Да, сир.

Он смотрел, как они проехали под аркой и рысью миновали мост через Верную. И вдруг почувствовал, что ему совершенно нечем себя занять. У Гийома и Эмы были впереди важные дела, а ему оставалось только их ждать. Непременно нужно было найти себе занятие.

Для начала он послал за господином Бове, мастером-фехтовальщиком, и через минуту тот явился, при шляпе с огромным пером. Он был статен как юноша и бородат, как патриарх. Королевская стража была обязана ему стальными мускулами, но, если со склада уже похищено оружие, мускулов мало. До сих пор только принцы умели по-настоящему обращаться с мечом, все остальные лишь проходили летние сборы, когда им исполнялось пятнадцать, и вспоминали их как школьный лагерь. Поэтому Тибо поручил господину Бове составить новую программу тренировок.

Бове отнесся к поручению с пугающим воодушевлением и стал настаивать, чтобы стражники отныне назывались «мушкетерами». Тибо нехотя уступил. Оставшись один, он обошел кабинет, насвистывая, чтобы расслабиться. Какое там! Чем же занять себя с пользой? Безысходность навела его на мысль о бюсте. Все равно рано или поздно придется с ним разбираться.

В художественную мастерскую он не спускался с тех пор, как еще ребенком кидал для забавы в стены комочки мокрой глины, удивляясь, что они не падают. Творческий улей был залит светом. Здесь работали художники, скульпторы, керамисты, витражисты, чьи души были озарены призванием к прекрасному, а имена славились далеко за морями. В огромной мастерской витала торжественная радость, от которой Тибо сделалось легче. Он тут же заметил фигурный остов ворот для башни Дордонь, который сам заказал. Он был почти закончен. Голуби с утерянного меча Пьера расправляли гранитные крылья, готовясь взлететь. Он довольно улыбнулся: здесь мечты становятся правдой. Когда башню восстановят, он проведет там наконец медовый месяц.

Увидев короля, Агнес, лучшая ваятельница королевства, бросила свою работу. Это была крепкая низенькая женщина лет сорока с прямым и цепким взглядом. Ее руками был создан бюст Альберика, множество изумительных мраморных статуй в галерее и мраморная Элоиза с двадцатью восемью лилиями. Агнес догадывалась, что Тибо заявится однажды вот так тихо, без предупреждения и в самом обычном платье. Поэтому у окна его уже ожидало кресло. Резная спинка с животными и растительными орнаментами – прекрасный фон для королевских портретов. Она уже виднелась на недавно сделанном наброске портрета Эмы, который как раз сох на мольберте.

При взгляде на него, у Тибо кольнуло сердце. Портрет был так печален, что вытягивал из мастерской всю радость. Лица в покое раскрывают свои самые затаенные чувства, и лицо Эмы хранило след исчезновения Мириам. Тибо отвернулся. Хоть бы поездка на Плоскогорье немного примирила ее с собой. Он будет считать часы, минуты, секунды до ее возвращения, и даже если она вернется без вора – неважно. Лишь бы только глаза ее снова стали зелеными.

Агнес подвела его к креслу.

– Несколько предварительных набросков, сир, и на сегодня довольно.

Она встала перед ним и пристально оглядела. Однажды от этого короля останется только бронзовый бюст и профиль на монетах – если он все же решится их отчеканить. Может, еще портрет, если повезет. Агнес понимала, что она в ответе перед грядущими поколениями, и к работе относилась со всей серьезностью. Тибо же не знал, куда смотреть. Ноги у него затекли до мурашек, а любопытные взгляды столпившихся на улице ужасно раздражали.

– Сосредоточьтесь на липе за окном, сир, – посоветовала Агнес, – про меня забудьте.

– Легко сказать.

– И сделать тоже, ваше величество, если немного постараться.

Он улыбнулся ее дерзости. Агнес была права. Раз уж он здесь, надо дать ей спокойно работать. Мел забегал по грифелю быстро и уверенно, но через какое-то время рука Агнес застыла в нерешительности.

– Вас беспокоит шрам, – догадался Тибо.

– Гм-м.

– Пускай выделяется как есть.

Мел не шевельнулся.

– Мне важна правда, Агнес.

Агнес продолжила работать, но гораздо медленнее. Правду она знала, как знали ее и все: правление выдалось тяжким, и оно пожирало короля.

8

Дорога была прекрасная, а от осенней позолоты вокруг Эме казалось, будто они очутились в книжной картинке. Кочки, деревья, шелест их листьев, следы подков в глинистой почве – все звало ее вернуться в этот мир. Как ни была бездонна ее боль, свежий ветерок, холодивший щеки, облегчал ее. Впервые со дня равноденствия она ощутила, что инстинкт выживания возвращается к ней. Из скольких страшнейших испытаний выходила она, всякий раз становясь лишь крепче, так что не даст себе умереть и теперь в объятиях вечной любви. Будущее было возможно. С Мириам или без нее. Мучительно, но возможно.

В полдень Эсме предложила сделать привал на лужайке, устланной зеленым мхом. Собранные Мартой припасы превосходили все ожидания: запеченная индейка, баранья ножка, желе из клюквы, омлет с луком-пореем, фаршированные перцы, ореховый хлеб, сливочное масло, козий сыр, печеные яблоки с корицей, грушевый пирог, печенье с изюмом. И это во времена всеобщей нехватки – настоящий скандал, и верный признак вмешательства Тибо.

– Как думаете, хватит? – улыбнулась Эма.

Но увидев, с какой скоростью Эсме с Симоном уплетают свою долю, она мысленно взяла слова назад. Они болтали с набитым ртом, и разговор их напоминал беседы на палубе. Эсме как раз призналась, облизывая пальцы, что хотела стать марсовым, а Симон, хлопая длинными детскими ресницами, сказал, что еще надеется попробовать себя в театре. Эма жалела, что не может, как они, мечтать вслух. Она стала королевой случайно, и эта случайность часто лишала ее самых простых радостей.

Тем временем Эсме внимательно наблюдала за ней. В седле Эма держалась легко и не уставала. Прохладный воздух заострил ее четкие черты, косички весело прыгали на расправленных плечах. Она только что пообедала без вилок и ложек и вытерла руки листом лопуха. Эсме она нравилась, и посыльная решила поговорить с ней начистоту.

– Госпожа, у меня есть одна дилемма.

– Какая же?

– Вы ведь знаете, госпожа, король взял с меня обещание обеспечивать вашу полнейшую безопасность.

– Да. Мы все слышали, сколько раз он это повторил.

– Из чего я сделала вывод, что должна вести вас только хорошо протоптанными тропами, госпожа. Но я сделала и второй вывод: король хотел бы, чтобы мы прибыли до наступления ночи.

– И?

– Мы не успеем до ночи, если поедем по протоптанным дорогам, госпожа. Мы выехали на час с лишним позже.

– Понимаю, – сказала Эма: этот час Илария плела косички.

Она не знала, что лучше: рискнуть срезать путь или заночевать на свежем воздухе – и то, и другое было заманчиво. Но Тибо не простит, если они решат разбить лагерь.

– Выбирай путь на свое усмотрение, Эсмеральда.

– Вы уверены, госпожа?

– Абсолютно.

Эма стряхнула крошки с колен, ударила себя по затекшей икре и пошла угощать печеным яблоком Горация.

– А знаешь, о чем я подумала? Имя у тебя длинновато для марсового.

– Доктор Корбьер поэтому зовет меня Эсме, госпожа, – ответила посыльная, прячась за крупом Зодиака, чтобы не было видно, как покраснела она при упоминании Лукаса.

– Значит, Эсме.

Короткий путь пролегал по грязным тропам, шатким камням и полусгнившим мостам, им пришлось пересечь болото, перейти вброд несколько бурных речушек, но к закату на горизонте действительно показался темный силуэт Рок-ан-Фай. Холодный ветер трепал равнину. На последних яблонях поблескивал иней. На всем острове была еще осень, но здесь все уже дышало зимой.

«У Марго» – последнее строение на последней улице города, в некотором смысле – его последний рубеж. За ним было лишь голое и широкое плоскогорье, посреди которого виднелся овраг, прозванный Медвежьей Норой. Трактир был весь будто в заплатках. Кровля не определилась, из чего она сделана: из соломы, меди или сланца; стены колебались между известняком, кирпичом и булыжником. Навес над крыльцом заменял собой палисадник, который в свою очередь заменял курятник. Говоря откровенно, сооружение было довольно жалким, но теплый свет окон среди суровой равнины не мог не притягивать путников.

Эсме решила въехать в город со стороны плоскогорья, чтобы не привлекать к королеве внимания. Они оставили лошадей в хлипкой конюшне, соскребли грязь с сапог о рваную циновку и укрылись внутри. Там горели факелы, ворчал огонь в очаге, откуда пахло кедровым дымом и давно томящимся на огне заячьим рагу. Над стойкой блестели, будто фонари, оловянные кружки завсегдатаев. Женщина неопределенного возраста встретила их и хмуро спросила:

– На ночлег или на ужин?

– И то, и то, – ответила Эсме.

Из-за стойки выглянула Марго, расставлявшая бутылки, и торопливо поправила собственноручно сшитый корсаж, который постоянно сползал из-за ошибки в выкройке. Кокетливая хозяйка была неожиданностью в таком убогом помещении, но она задавала особый тон: потасовки здесь усмирялись одним взмахом веера, и бочки открывались с изяществом.

– Возможно ли! – воскликнула она, увидев королеву. – Да стать мне ослицей на этом месте!

Высунув голову на лестницу, она крикнула:

– Ирма-а-а! Я сейчас за тобой зайду!

И она поспешила наверх, да так, что стены задрожали. Ее помощница, ничего особого не заметив, вяло указала им на свободные скамьи в темном углу. Симон, поставив локти на жирный стол, тут же оглядел помещение. Справа от входа двое мужчин сидели рядом и молча пили; слева другой тип пересчитывал содержимое кошелька и хихикал в одиночестве, а парочка подальше с любопытством косилась на вновь прибывших.

– Что вам подать? – спросила помощница.

– Что там у вас тушится? – спросила Эсме, не доверяя дежурному блюду.

– Рагу.

– Значит, рагу.

– Три?

– Три.

– А выпить?

– Воды, – сказал Симон.

– И мне, – подхватила Эсме.

– Мне тоже, пожалуйста, – сказала Эма.

Ее выговор резанул ухо помощницы. Она сощурилась, приглядываясь.

– Черт меня дери, – выдохнула она.

В тот же миг лестница задрожала снова. Марго провела Ирму через зал, задевая углы столов и спинки стульев, усадила ее на скамью и обернулась к своей подручной:

– Твоя смена окончена, Мимина. До завтра.

Мимина огорченно удалилась, медленно пятясь, чтобы подольше поглядеть на королевскую особу. Марго обошла столики, забирая еще наполовину полные тарелки. Что касается стаканов, она давала выбор: «Пьем или оставляем». Все выпили залпом. Затем выпроводила посетителей, даже не взяв платы. Когда в зале остался только тщедушный пес, она выгнала зонтиком и его, затем закрыла дверь на щеколду и задвинула засов.

Наконец она встала перед их столом.

– Добро пожаловать к Марго. Рагу?

– Да, – сказали все трое хором.

– Теперь, когда я расчистила место, вы что-нибудь выпьете? Нет? У тебя, посыльная, тут даже собственная кружка есть, насколько я помню?

– Кружка есть.

– Тогда домашнего вина?

– Ни в коем случае.

– Одну капельку, а? Госпожа, вы же позволите им немного расслабиться?

– Увы, но нет, Маргари…

– Марго.

– Марго. Король отбил у них всякую охоту к вину.

– Король, король… – проворчала трактирщица, никогда не слушавшая своего покойного мужа. – А что он про комнаты сказал, король-то? Спать вместе будете или отдельно?

– Э-э… – протянул Симон, пожимая плечами, не уступавшими шириной столу.

Этим вопросом он мучился весь день.

– Я лягу в одной комнате с Эсме, Симон поспит в соседней, – решила Эма.

Ужин прошел весело. Когда Симон стал рассказывать Марго, как они увязли в болоте, Эма заразительно засмеялась. Он прибавлял кучу щекотливых подробностей и уже расписывал, как Зодиак весь покрылся кувшинками. Чем больше Эсме негодовала, что он выставляет ее лошадь на посмешище, тем пышнее становился его рассказ. Но как только он кончился, на всех навалилась усталость. Марго не хотела их отпускать: все это время она старательно тасовала колоду карт, рассчитывая на «партейку».

– Всего одну, перед сном? Нет? Ваше святейшество?

– А Ирма? – спросила Эма. – Сложно играть, не видя карт.

– Ах, госпожа, все в порядке, – заверила ее Ирма Добрая. – Обо мне не беспокойтесь.

Они уступили Марго и согласились на «партейку». Эма играла превосходно. Она просчитывала, что на руках у соперника, и не любившая проигрывать Марго едва сдерживалась. Она чертыхалась, била кулаком по столу, отодвигала стул, подливала себе вина в стакан. Мягкая Ирма тихо посмеивалась у очага.

– Ну, госпожа, – воскликнула трактирщица, – не будь вы вашим величеством, уж я бы не дала вам спуску, ох, не дала бы!

– Не дали бы?

– Ни за что, госпожа. Я просто не смею побить ваших королев, понимаете?

– А вы посмейте.

– Ну уж нет, госпожа. Я лучше умру.

Марго хлопнула по столу картами. Дело снова шло к проигрышу, и она предпочла прервать партию.

– Поздно уже. Все по кроватям!

Она указала на очаг, полный отличных поленьев.

– Я оставляю здесь огонь посильнее. Так что хватит и на комнаты. Наверху до ноября я не топлю. Меры экономии. Вы не обидитесь, ваше величество?

– Напротив.

– Прекрасно. Посыльная! Поможешь мне с бельем, а то Мимину я отослала.

Эсме поднялась вслед за Марго по покосившейся лестнице. Симон занял пост у окна и стал оглядывать глинистую пустошь. Эма должна была еще поговорить с Ирмой Доброй, которая терпеливо ее дожидалась, сцепив длинные пальцы пианистки с пострадавшими от прошлогодних морозов суставами.

– Ирма, вам здесь удобно живется?

– Очень, госпожа. Я могла бы остаться и дома, но Марго настояла.

– И она права.

Потрескивало пламя, скрипел потолок, а снаружи выл ветер – такой, что и быка с ног свалит.

– Ирма, насчет тех краж: вы кого-нибудь подозреваете?

– Нет, госпожа.

Ответ вырвался у нее слишком быстро.

– Вы уверены? – переспросила Эма.

– Да, госпожа. Я ничего не видела, я вообще не вижу. А что слышала – то было сквозь сон. Потом обнаружила, что пианино стоит без крышки, банкетка сдвинута. Звук стал другой, мутный, неустойчивый. Тогда я и проверила, что пропало. А больше прибавить нечего, правда.

Говоря, Ирма тихонько постукивала пальцами по столу. Она часто так делала на заседаниях Совета, когда обсуждался какой-нибудь щекотливый вопрос. Свои чувства она выражала больше руками, чем мимикой. Эма решила переменить тему.

– А как вообще дела у вас в провинции?

– Времена суровые, госпожа, и на Плоскогорье, и везде. Люди выменивают пайки за все подряд, даже за пуговицы с жилетов. Кто играет, кто залезает в долги, кто взаймы берет. Кредиторы преследуют их, все кончается драками в подворотнях. Кто-то поговаривает о том, чтобы уехать. Начать заново в Бержераке или Негодии. Находятся и такие, кто…

Ирма смутилась, коснулась пальцами пергаментно-желтого лба.

– Такие, кто?.. – подбодрила ее Эма.

– Кто говорит про вас гадости, госпожа. Винит вас и в дожде, и в стуже.

– Значит, Мириам ничего не изменила…

– Поначалу изменила, госпожа. Когда она родилась, они вас благословляли, после равноденствия – жалели. Но желудок по-прежнему пуст, люди устали. Они ищут, куда выплеснуть свою злость.

Эма не могла их в этом упрекнуть. Кому как не ей знать, что голод делает с человеком.

– А что они говорят про короля?

– О, ну король… У него огромный кредит доверия, госпожа. Его все с детства обожали, захваливали по молодости, еще принцем. Одарен от природы, воспитан великим Клеманом де Френелем, наследник трона, который Альберик так вознес… Все представляли, что его правление станет этаким золотым веком. Временем изобилия, процветания, когда на улицах играют музыканты, и праздникам нет конца – легкой жизни, в общем. Он все свободное время убеждал отца поддерживать художников. Считал искусство признаком счастливого народа. Вы видели бронзового человека в королевском водохранилище? А галерею мраморных фигур? Ну да. И представьте, после коронации он ни разу не заговорил про искусство. Ни единого слова. И даже отослал своих музыкантов с актерами куда подальше, за моря. Это я к слову.

Эма слушала в замешательстве. Тибо никогда не заговаривал при ней про искусство, разве что про испорченную фреску о хорошем правлении.

– Он разгребает одну напасть за другой, – продолжала Ирма. – Студеная зима, засуха, Гиблый лес, холера… Только и успевает, что тушить новые очаги. Поглядите, до чего мы дошли всего за год. Пайки. Ввоз воды. Отмена фестивалей, перераспределение средств для выживания, банковский заем, голод. Голод! И холод. Кто-то понимает его страдания. Но есть и те, что говорят, будто во дворце пируют без конца.

– Двор дорожит каждой крошкой хлеба.

– Я знаю, госпожа, да и они на самом деле знают. Но все ведут себя очень по-разному. Люди готовы затягивать пояса, но до какого-то предела. А потом начинают красть друг у друга.

– Могу представить. Во всех провинциях судьи завалены делами.

– Судьи занимаются тем, что замечают, госпожа, а замечается не все. Но есть еще кое-что. Нечто подозрительное. Например, передвижений между провинциями стало гораздо больше. Придя на рынок, уже не знаешь, с кем имеешь дело. И много намеренно ложных сведений. Мы с Ирмой Сильной собираемся обсудить это на ближайшем Совете. Похоже, каждая провинция считает, что проигрывает от системы перераспределения. Что у них забирают много, а дают взамен мало, что у соседей дела лучше, и так далее. Сама система, как вы знаете, госпожа – вы же ее автор – устроена совершенно справедливо. Но, по неизвестным мне причинам, люди верят во всевозможную ложь. Кто-то нарочно настраивает провинции друг против друга и все – против двора. Советницы только и делают, что опровергают ложные слухи. И в итоге люди нас же считают двуличными. Мы затыкаем пробоины, но нужно бороться с корнем зла. А где он скрывается – мы не знаем.

– Потому и важна любая зацепка, Ирма. Вернемся к вашему грабителю.

Ирма постучала пальцами.

– На ваш взгляд, – продолжила Эма настойчиво, – он действительно искал ключ от оружейного хранилища?

– Да, госпожа. Никто не станет грабить старую пианистку ради нот. Я упомянула скрипичный ключ: и они искали только в связанных с музыкой местах, и даже слишком уж буквально.

– То есть?

– Видите ли, госпожа, в первый раз пропала музыкальная шкатулка. Такая, у которой крутишь ручку и звучит мелодия. Ключ от хранилища в три раза длиннее.

– Это все, что пропало?

Ирма медленно скрестила руки.

– Еще, представьте, пропал ключ от метронома.

– У вас есть кто-то на подозрении, я это чувствую. Вы защищаете вашего грабителя.

Советница тихо рассмеялась.

– Удивительная вы королева, госпожа. Вас недооценивают, и это досадно.

– Ничего, я привыкла. Продолжайте.

– Уверенности у меня никакой нет, госпожа, – прошептала Ирма с сожалением, – так, одни соображения. Например, что так свободно входить в мой дом и выходить обратно может только кошка, через специальный лаз, сделанный по ее росту.

– Кошка?

– Да, госпожа, кошка. И потом… Мелочь, конечно, но ведь банкетка была сдвинута…

Она замолчала.

– В общем, – подытожила Эма, – у вас на уме кто-то, кто может пролезть в лаз для кошки. Кому, чтобы открыть крышку пианино, нужно залезть на банкетку. И кто достаточно простодушен, чтобы принять ключ от метронома за ключ от оружейного склада. И кого может привлечь маленькая музыкальная шкатулка.

Ирма опустила голову. И вздрогнула, когда Эма коснулась ее руки.

– Король всегда будет милосерден к ребенку.

Ирма глубоко вздохнула.

– Вы подозреваете кого-то конкретного?

– Да. Нет. Может быть.

– Скажите мне, прошу.

Старая советница медленно покачала головой и прошептала:

– Сири.

– Сири?

– Сири, да, бедняжка Сири. Ей всего семь, госпожа, а мать умерла в прошлом году. Отец продает детский паек тому, кто больше даст. И бьет ее, если та не принесет из леса, чем топить камин. Она метет полы, ходит за покупками и вообще делает все, что скажут. Взамен люди дают ей, что могут. Бывает, что и похлебку. Но этого мало. И никогда не хватает.

– Вы ее знаете?

– Сири все знают, госпожа.

Эма откинулась на скамье, опершись затылком на стену. Противники Тибо используют уязвимого ребенка, чтобы получить доступ к смертельному оружию?

– Ирма, вы знаете, где ее искать? Я должна увидеться с ней завтра утром.

– Этого я и боялась, госпожа.

– Я ничего ей не сделаю.

– Разумеется, госпожа. Однако вы ее выдадите. Они решат заставить ее молчать. И накажут за то, что она оставила банкетку не на месте, и за то, что взяла шкатулку, ваше величество… В ее жизни и так было много бед.

– Если мы не доберемся до тех, кто за этим стоит, всем нашим жизням грозит беда. К тому же я смогу ее защитить. Боже мой, Ирма! Вы, что, правда думаете, что я подвергну ребенка опасности? Вы тоже, видно, плохо меня знаете.

Эма повысила голос, и Симон разом обернулся. Она не сдержалась. Ее собственное детство тоже разрушили, пусть иначе. Так что никто и никогда, ни за что на свете не заставит ее обойтись с ребенком плохо.

– Госпожа, найти Сири к утру будет сложно… – тихо возразила Ирма.

– Мы должны.

– Она живет где придется, госпожа…

– Мы должны.

Ирма снова с досадой покачала головой. Нужна невероятная удача, чтобы отыскать девочку-бродяжку. Кто станет обшаривать весь Рок-ан-Фай ночью, да еще при таком ветре? Она сразу отказалась от этой немыслимой затеи. Завтра она встанет пораньше, еще до королевы, и кому-нибудь это поручит.

9

В комнате, которую отвели Эме с Эсме, вдоль стены стояли две узкие кровати, на них смотрели восемь месяцев нетопленый камин, а над ним – большое потускневшее зеркало. Одинокая свечка горела на выщербленном блюдце возле кувшина с ледяной водой. Окно выходило на пустошь и наполовину закрывалось ставнем, наполовину – решетчатой створкой. Пригнаны они были плохо, и их непрестанный стук примешивался к скрипу трактирной вывески, которая располагалась как раз под ними. Наружные стены были холодные, внутренние – покрыты испариной. Ни следа обещанной Марго жары.

– Великолепно, – заявила Эма, обойдя жалкую комнатушку, – я посплю в одежде.

– Я тоже, госпожа. Даже сапоги снимать не стану.

Эсме привыкла к ночлегу и в худших условиях, а потому переложила свою грелку под одеяло королевы. Но даже с грелкой постель прельщала не больше сугроба. Эма лежала, силясь представить объятия Тибо. Эсме встала надеть пальто, немного попрыгала, чтобы согреться, и легла обратно. Обе тщетно продолжали ждать сна.

– Эсме?

– Да, госпожа?

– Ты не спишь?

– Нет, госпожа. Вы тоже?

– Да. Поболтаем?

– Э-э, да, госпожа, почему бы и нет?

– Скажи, какое твое самое любимое место на острове?

– Ой, госпожа, их много.

Эсме рассказала про толстую мшистую ветку старого дуба, которую как-то раз делила с Лукасом. Потом про лавандовую долину, которая внезапно зацветает в июле, про голубую ель в виде ангела, про ущелье, где ветры поют как хор, про заброшенную церковь, где растет тополь, чьи листья дрожат даже в штиль.

– Ты действительно любишь Краеугольный Камень, – заметила Эма.

– Разумеется, госпожа. Это мой дом… И ваш ведь тоже? Вы даже наша королева.

– Я родом не из королевства. И оно не мое.

Эма изобразила зевок.

– Теперь поспим.

Разговор настроил Эму на задумчивый лад. Она чувствовала, что королевское положение разделяет ее и посыльную, как тумба между их кроватями. Наконец сон взял свое, и она уснула, свернувшись под одеялом, но ненадолго: посреди ночи что-то внезапно разбудило ее.

– Эсме? Ты слышишь? – прошептала она, привстав на локте.

Эсме была уже на ногах.

– На крыше кто-то есть, госпожа.

Эсме высвободила застрявший в решетчатой створке ставень, и в комнату дохнуло ледяным ветром. Она вскочила на подоконник, затем повисла на водосточной трубе, молясь, чтобы та выдержала. С грехом пополам она влезла на покатую крышу, вскарабкалась по ней, цепляясь за мшистую черепицу, и увидела, как меж каминных труб и флюгеров скользит ловкая тень. Пока Эсме переводила дух верхом на коньке, тень уже приготовилась спускаться по дымоходу в комнату Эмы. Эсме побежала по коньку, как канатоходец. Ноги соскальзывали то в одну, то в другую сторону, и она чудом сохраняла равновесие, размахивая руками, как крыльями. В последний миг, добежав до трубы, чтобы как раз схватить тень за волосы, она оступилась и всем весом шлепнулась на противоположный скат. Эсме как могла пыталась удержать падение, ломая ногти, царапая руки и обдирая подбородок, но в конце концов рухнула в курятник. Жуткая боль пригвоздила ее к земле.

Возня разбудила и Симона, который, даже не постучавшись, выбил дверь к Эме плечом. Он застал королеву перед камином, с кинжалом в руке. Кто-то спускался. Он терся о стенки дымохода, и всюду разлеталась сажа. Вскоре в камине показался маленький черный силуэт. Эма не сомневалась ни секунды:

– Сири.

А кто же еще? Ребенок, способный пролезть в кошачий ход, пролезет и в каминную трубу. Одно поручение ей уже дали, а значит, могли дать и второе. Сири покосилась на нее с тревогой. Ей не говорили, что ее будут ждать. Как и не говорили, что же окажется в той комнате. Она еще никогда не видела такой темной кожи и таких белых зубов. Ведьма! Испугавшись, она поспешила покончить с поручением и быстро протянула руку к Эме – Симон грозно шагнул вперед, однако Эма удержала его, наставив на него кинжал, но не спуская глаз с девочки.

В руке Сири держала кожаный мешочек, который из-за резкого движения открылся сам собой. Из него посыпались и покатились во все стороны шарики: под кровать, в углы. Сири, воспользовавшись замешательством, выскочила в открытое окно.

Эма бросила кинжал на кровать и ринулась за ней. Прежние навыки тут же вернулись. Она ступила на вывеску, присела, повисла на ней, держась за заиндевевший железный край, и, замерев на миг без опоры, спрыгнула вниз.

Эма приземлилась на циновку перед входом. У Сири была перед ней серьезная фора, но зато ноги куда короче. Сири бежала прямо к Медвежьей Норе. Впереди их ждал провал, будто настоящий край земли, если не считать торчащих кое-где верхушек сосен. Эма быстро нагоняла. Она бежала изо всех сил, запыхавшись, и не слыша хриплого дыхания позади. Ее преследовал мужчина. Когда Эма поняла, что за ней гонятся, преследователь был уже совсем близко. Она вспомнила о данном Тибо обещании: только поговорить с Ирмой и тут же вернуться назад.

Но было поздно. Она гналась, за ней гнались. Останавливаться нельзя. Эма, напротив, прибавила скорость.

Сири скакала, как зверек, и не сбавляя хода неслась к оврагу. Прежде чем Эма успела схватить ее, она исчезла. А незнакомец сзади уже дышал в затылок. Замедлиться Эма не решалась, но сожалела о каждом шаге, приближавшем ее к обрыву. Что там впереди? Ответ не заставил себя ждать. Перед ней показалась верхушка сосны, а на ней – медведь.

Медведь тоже увидел Эму. Он пригнул дерево к краю оврага и, цепляясь за него когтями, точно по мосту, перебрался на землю. И тотчас ринулся на Эму, раскрыв пасть. Эма остолбенела, слыша топот сзади и видя перед собой приближающегося медведя. Зачем она только бросила кинжал на кровать? Придется защищаться голыми руками.

Преследователь добежал до нее. Эма приготовилась драться и не сразу поняла, что он пробежал мимо, не тронув ее. Он устремился навстречу медведю, раскинув руки, выставив вперед грудь, будто готовился пожертвовать собой.

– Нет! – крикнула Эма.

Но незнакомец уже схватился с медведем, рухнул с ним на землю. Оба рычали и катались по земле у самого края обрыва.

Эма отступила назад. Привести подмогу! Срочно! Но откуда ее взять? Кого звать? Вокруг ночь.

Человек и зверь замерли, став одним огромным комом шерсти. Эме послышался смех. Незнакомец поднялся, подтянул штаны и зашагал к ней, держа медведя за ошейник. Вблизи она узнала этого человека. Курчавая копна волос, борода во все лицо – Брюно Морван. Он приветствовал ее кивком.

– Аннабель, поздоровайся с твоим величеством.

Медведь скрестил передние лапы в подобии реверанса и пустил на землю струйку слюны. Эма стояла, разинув рот, и слушала, как стучит в висках кровь.

– Она, госпожа, так-то не злая, – объяснил Брюно, – но очень любит, когда ее щекочут.

Он указал на несколько звеньев цепи на ошейнике.

– Сири ее выпустила. Испугалась вас, бедняжка. Она всех боится.

– Кроме медведей.

– А, ну это само собой, госпожа. Медведи ее пальцем никогда бы не тронули. Она знает – она с ними спит.

– Из окон прыгать она тоже не боится.

– Конечно, госпожа. Она боится людей. И, между нами говоря, кто ее упрекнет?

Вдруг на верхушке того же дерева, которым воспользовалась Аннабель, появилась Сири. Эма сделала вид, что не замечает ее. Симон со всех ног бежал к ним через пустошь: он был в ужасе от увиденной издали сцены и думал, что наблюдал гибель королевы. Он грубо схватил Брюно, не обращая внимания на рык Аннабель.

– Отпусти его! – крикнула Эма. – Видишь, он ничего дурного не делает.

– А чего он на крыльце трактира поджидал, госпожа? – возразил Симон. – Я видел, как он за вами погнался. Как будто только вас и караулил.

Эма переглянулась с Брюно. Симон был прав. Что он делал среди ночи возле двери в трактир?

– Я… – начал Брюно.

Он замялся. Аннабель, чувствуя, что он волнуется, принялась рыть когтистыми лапами землю.

– Госпожа, я… Я узнал, что вы здесь. Вообще-то, весь город узнал, от посетителей трактира. Ну и вот.

– Это ничего не объясняет, – заметил Симон.

– Ох, заткнись, кучер! – вскинулся Брюно, выходя из себя. – Я столько короля с королевой охранял, что это во мне уже засело. Как рефлекс. Я узнал, что она здесь, и пошел занимать пост. Все просто, а?

Просто до наивности. Вылитый Морван. Симон отпустил его. Брюно поправил на себе пальто с солидным слоем налипшей медвежьей шерсти. Позади них Сири, покачиваясь на сосне, то появлялась на фоне темного неба, то снова скрывалась за обрывом.

– Приведи мне Сири, – сказала Эма Брюно.

– Ну уж нет! – воскликнул он, забыв, с кем разговаривает.

– То есть как – нет?

– Она перепугается до смерти.

– Мне надо поговорить с ней.

Брюно поразмыслил, теребя бороду.

– Она поспит здесь в овраге, госпожа, а завтра утром я ее приведу вам, обещаю.

Эма ответила не сразу. Брюно только что спас ей жизнь, это правда; но правда и то, что он чуть не предал короля, пока служил во дворце. Оставался крохотный риск, что он поможет Сири исчезнуть и тем самым обрубит единственную ниточку, которая у них есть. Девчушка то появлялась, то исчезала, держась за колючки тонкими, как спички, пальцами.

– Хорошо, Брюно. Но предупреждаю: не сдержишь слово – поплатишься.

Оскорбленный медвежий поводырь приложил руку к сердцу, отпустив ошейник. Аннабель, воспользовавшись этим, шагнула к королеве. Симон напрягся.

– Нет, нет, нет, Аннабель.

Брюно разговаривал с ней как с младенцем. Медведица пристыженно опустилась на огромный зад.

– Идем обратно, – вздрогнув, скомандовала Эма.

Она пересекла пустошь в обратную сторону, бок о бок со стражником, не отступавшим ни на шаг. Ветер, долетавший порывами с Северного моря, поднимал ей сзади воротник и хлестал косичками по щекам. Ничто здесь не могло сдержать ветер. Ни верхушки сосен над оврагом, ни сухие травы, ни разномастные ставни «у Марго».

10

Остаток ночи, пока Эма спала как младенец, Эсме прикладывала к колену ледяной кувшин. И не отрываясь смотрела на балки под потолком. Сучки и дырки от термитов складывались перед ней в сцены пыток и битв. Было ужасно больно. И вообще, впору было прощаться с собственной шкурой: как только король узнает, что она барахталась в курином навозе, пока королеву чуть не растерзал медведь… Однако как ни долго тянулись часы, поправиться к рассвету, как она рассчитывала, Эсме не удалось. Когда петух проорал во все горло, она откинула одеяло и осмотрела вывих. На месте колена обнаружился огромный баклажан.

– Ой-ой-ой, – взглянула Эма со своей кровати. – Шину, холод, и не ступать на ногу две недели.

Эсме сделала вид, что не слышала, и встала, намереваясь пройтись по комнате. После первого же шага она рухнула на перину к королеве.

– А еще тебе нужно к доктору Корбьеру…

Эсме, морщась, переползла на свою кровать.

– К доктору Корбьеру, госпожа?! Да он знать меня не захочет, если не занесу что обещала! Я должна сходить туда, во что бы то ни стало!

– Куда? Что занести?

– Когда я еду в Рок-ан-Фай, госпожа, я всегда отвожу посылку его сестре. Немного деньжат. Он не знает, куда девать жалование. Говорит, оно ему не нужно. Он это для Люси, понимаете.

Люси была крестницей Лукаса, он сам помогал ей появиться на свет. Ей был уже почти год, но развивалась она очень медленно. Анна целиком посвятила себя заботам о дочери, отказавшись от подработок, которые помогали семье сводить концы с концами.

– Их мать каждый раз дает мне для него пироги. А я их съедаю дорогой. Его это смешит. Он говорит, что толстеть ему тоже не нужно.

– Ты ведь сможешь съездить к Анне верхом?

– Улочка там слишком узкая, госпожа. Туда, где они живут, пройти можно только пешком.

– Лежи, Эсме, я все устрою. Сказать, чтобы тебе подали завтрак сюда?

– Нет. Да. Спасибо, госпожа.

Эма поскорее спустилась. Тибо умолял ее вернуться самое позднее к вечеру. Если задержится – он перевернет все королевство. Ирме, вставшей на заре, чтобы отправить первого же посетителя на поиски Сири, Эма сообщила, что уже нашла ее. Она распорядилась, чтобы Эсме отнесли завтрак наверх и, едва притронувшись к собственному, отправила Симона в город, дав четкие указания. Брюно, как и обещал, не заставил себя долго ждать. Вскоре он расплющил свою огромную бороду о маленькие стеклышки окна.

– Этому-то чего надо? – проворчала Марго, поправляя корсаж.

Брюно переступил порог, распространяя вокруг волну медвежьего духа и таща за собой Сири, которая неистово брыкалась.

– Брюно, Брюно, берегись, там ведьма! – лихорадочно зашептала девочка и даже стала кусать его за руку.

– Эй, Сири, тебе нечего бояться, ну давай я останусь с тобой. Правда, госпожа? Я могу остаться?

Сири продолжала отбиваться, но не так яростно. Она походила на мальчика. Три веснушки, волосы – должно быть, светлые под слоем грязи, тяжелые веки полуприкрыты, отчего казалось, будто она задумалась или замечталась. Эма предпочла бы расспросить ее с глазу на глаз, чтобы не поползли потом слухи про ключ, но от напуганного ребенка она ничего не добьется.

– Хорошо, Брюно, оставайся, но все это строго конфиденциально.

«Конфиденциально»: Марго пошла запирать дверь.

– Сири? Давай, подойди поближе, – проговорила Эма мягко.

Медвежий поводырь положил свои огромные лапищи на тощие плечики в лохмотьях и подтолкнул Сири вперед. Она сжала кулаки, разжала их, сжала снова, точно два маленьких бьющихся сердца.

– Я хочу помочь тебе и хочу, чтобы ты мне помогла, – объяснила Эма.

Слова ее не возымели ни малейшего эффекта.

– Спасибо за шарики. Очень красивые.

На какую-то долю секунды детское лицо просветлело.

– Семнадцать, – прошептала она.

– Ты умеешь считать, это здорово. Точно, семнадцать, – ответила Эма, сама насчитав шестнадцать, – это подарок мне?

– Не знаю.

– Кто тебе их передал?

На этот раз Сири вся просияла.

– Огненная фея! – ответила она, порозовев от удовольствия.

– Огненная фея? Надо же, повезло тебе… – оценила Эма, вопросительно взглянув на Марго.

Трактирщица за прилавком, похоже, была озадачена.

– И часто ты видишься с этой феей? – продолжила Эма.

– Иногда. Она дает Сири дрова, много дров.

– Она говорит с тобой?

– О да. Она очень добрая.

– На кого она похожа?

Сири зажмурилась. Она изо всех сил напрягла память.

– Очень-очень красивая. И похожа на… на огонь.

– На огонь, ты подумай. Как и положено огненной фее.

– Ага.

– И что она тебе говорит?

– Она дает Сири мелкие поручения.

– А она не посылала тебя, случайно, к Ирме Доброй? – спросила Эма, показывая на советницу, которая грела над очагом распухшие от холода пальцы.

Сири открыла один глаз и глянула мельком в ее сторону. Затем сморщила нос.

– Фея сказала не говорить.

– А-а. Тогда прости, Сири.

Девочка сжала губы, чтобы уже точно ничего не вырвалось. Она боялась, что фея накажет ее, а потом еще и отец, когда она вернется домой ни с чем. Эма сдалась. Скорее всего, ничего больше она не узнает. Все, что она могла теперь сделать, – это обеспечить Сири безопасность. Она уже придумала, кто наверняка не откажет поселить ее у себя на время.

– Знаешь, Сири, у меня для тебя сюрприз: снежная фея. Даже фея огня должна ее слушаться.

– Ну нет! Огонь топит снег! – резонно возразила Сири.

– Ты права, но, когда снег тает, что получается?

– Вода?

– А вода гасит огонь. Так ведь?

– А-а. Ну да.

Сири покивала, вроде как соглашаясь. Эма предполагала, что снежная фея похмурится немного, но отказать ей духу не хватит. По воле провидения, в тот же самый миг фея показалась в окне, под руку с Симоном, который ходил за ней. Марго открыла им, думая про себя, что королева, видно, и правда, чуточку колдунья.

– Холод собачий! – воскликнула снежная фея, хлопая рукавицей о рукавицу.

Сири посмотрела на нее разочарованно. Во-первых, она не походила на фею. Во-вторых, Сири хорошо ее знала: это акушерка. Ирма Сильная, в свою очередь, оглядывала зал, недоумевая, что могло свести вместе в трактире, да в такой ранний час, королеву, медвежьего поводыря и бедняжку Сири. Эма усугубила замешательство, воскликнув:

– Доброе утро, снежная фея!

Ирма невольно тронула свои седые волосы.

– Вы знаете Сири? – спросила Эма.

– Разумеется, госпожа. Все знают Сири. Привет, малышка.

– Сири нужна фея, которая сможет какое-то время о ней позаботиться.

– О? М-м…

И, поскольку Эма настойчиво подавала ей знаки, Ирма наконец процедила:

– Конечно, но…

– Видишь, Сири? Фея возьмет тебя к себе, и все будет хорошо.

Сири скептически оглядывала Ирму Сильную, прижавшись щекой к животу Брюно.

– А вы правда, фея, тетя Ирма? – уточнила она.

– Конечно, – повторила Ирма неуверенно.

– А дрова для папы вы найдете?

– Ах, для него! – побагровела за прилавком Марго. – Я сама отнесу ему три вязанки! Начну в комнатах с декабря топить, не беда. Вам вчера было холодно?

Она оглядела всех по очереди. Эма, Ирма Добрая и Симон, проведший ночь на грани обморожения, помотали головами.

– Ну, значит, все как я сказала. Могу обойтись без трех вязанок.

Гулять так гулять: Марго сдвинула столы и разложила остатки жаркого по тарелкам. Симон сходил за Эсме и принес ее на руках, хотя она орала на него за каждую ступеньку. Она отдала Эме семнадцатый шарик, который нашла в щели между досок. Между тем в окно постучалась и Анна Корбьер с четырьмя детьми, ее Симон тоже позвал. Близнецы начали драться на пороге, мать, держа в одной руке Люси, а в другой пирог, уговаривала их перестать, а Марго закричала, чтобы они скорее закрывали дверь, «а то холод войдет, тепло выйдет, а я всех за уши оттаскаю».

Ирма Сильная глядела только на малышку. Никогда ей не забыть тех тяжелейших родов. Спустя год Люси едва двигалась и даже не лепетала. Безжалостный случай: Лукас, появившийся на свет в таких же чудовищных родах, вырос сверходаренным. Анна заметила тревожный взгляд акушерки. Сама она ни о чем не тревожилась. На ее взгляд, Люси была совершенством, прекраснейшим проявлением жизни – такой, как она есть.

Наконец Брюно затащил близнецов внутрь, и Марго заперла дверь покрепче. Рагу исчезло быстро. Морван, редко евший что-то горячее, уплетал свою долю двумя руками, жадно обсасывая кости, Сири, напротив, сосредоточенно прожевывала каждый кусок. Эсме, хоть завтракала и недавно, выскребала горбушкой остатки со дна котла.

Они бы с радостью остались и дальше нахлебничать в трактире, но королева должна была вернуться во дворец до заката. Обратный путь обещал быть дольше, из-за колена Эсме. Придется ехать тихонько и нигде не сокращать дорогу. Эсме как раз попросила Марго разрезать ей штанину, потому что колено уже раздулось вдвое и посинело.

– Наложу тебе шину, – решила Эма.

– Вот-вот, шину, – кивнула Марго.

– Шину и только шину! – подбавил Брюно.

– Через мой труп, – отказалась Эсме, – оставьте меня в покое. Когда доедем до Центра, я буду уже в порядке.

– Да как так можно… – проворчала Марго, поправляя корсаж.

Водрузить Эсме на лошадь стоило им немалого труда. Когда же гости стали лишь удаляющимися силуэтами на равнине, Сири робко взяла Ирму Сильную за руку.

– А женщина с темной кожей… она какая фея?

– О… она, – улыбнулась акушерка, – она королева фей.

11

Небо окружило замок бирюзой, потом оттенками сирени, потом – морских глубин, и наконец бравые созвездия начали по одному занимать свои посты. Тибо стоял у окна и караулил окончание дня, отказываясь зажигать свечи, задергивать шторы, ужинать, надеясь тем самым замедлить время. Его точила смертельная тревога. Ни капитан, ни Эма еще не вернулись. Гийом, по крайней мере, благоразумно сообщил о своей задержке через посыльного, а вот Эма… никаких вестей. Вдобавок ко всему, Манфред доставил ему на серебряном подносе вымазанное смолой письмо.

«Дорогой король наш Тибо, – начиналось оно, – я собираюсь рассказать Вам обо всем, что приключилось на борту «Сибилы», судна, вышедшего в прошлом марте из Краеугольного Камня и направлявшегося в Ламотту, с вашим братом принцем Жакаром на борту».

Бывший плотник Жюль, ставший актером, нацарапал его плохо очиненным пером на куске старой парусины, разбавляя чернила морской водой. Шесть месяцев оно добиралось до адресата и сушей, и морем, петляя так, что порой шло в обратную сторону. Так что дошло оно поздно, почти что слишком поздно, но в каком-то смысле и вовремя.

«Принц Жакар был слишком хорошо вооружен, никто ему не сопротивлялся. Он заперся со своим псом в капитанской каюте, и за все плаванье мы его больше не видели и не слышали – и скоро, сир, Вы поймете почему.

Объяснюсь. Капитан «Сибилы» вел себя, как бы сказать, странновато. Он все ходил в свою каюту и обратно, носил еду, якобы принцу. Говорил мало и часто срывался. Ох, как было просто его изображать – парни ухахатывались.

Так продолжалось весь наш маршрут, и хотя было в нем всего четыре недели пути, длился он в итоге целых семь, и вот почему: всякий раз, как на горизонте показывался корабль, пускай даже под флагом Краеугольного Камня, капитан приказывал нам делать большой крюк в сторону, чтобы его обойти. А Вы же знаете, как оно водится на судне: пока парням платят, все слушаются. И все-таки это нам казалось странным.

(К слову о плате, в итоге капитан и сорвал самый большой куш, но я уж обо всем по порядку)

Когда мы причалили к Ламотте, капитан сказал сперва всем спуститься в трюм, пока принц сходит на берег (мол, он королевских кровей, не хочет мешаться с экипажем, и так далее). Ту же штуку он с нами проделал в день отправления (все в трюм, пока принц осматривает нижнюю палубу), так что сюрпризом это не стало. Мы спустились, как Вы понимаете, но тут же прилипли глазами ко всем щелям, а наш марсовой вообще спрятался в парусах. Он хотел любой ценой его увидеть.

Ну и вот, ни принца, ни пса на борту «Сибилы» не было. Но увидеть-то он увидел: самого капитана. Тот снес на плече узелок вашего брата, и кто-то его, видно, ждал в порту, потому что он тут же вернулся, но без узелка.

Был с нами один матрос, Марселен с «Изабеллы», помните? Он Вам, сир, желает всяческих благ, несмотря на то, что вы как-то раз его сбросили за борт. Все плавание он подумывал кинуть вашего брата на корм макрели, но мы, остальные, его сдерживали. Ну и когда Марселен увидел, что никакого принца нет, он всех нас подбил разговорить капитана, если не по доброй воле, так силой, и, как Вы догадываетесь, получилось силой. Он во всем признался.

Если говорить коротко, сир, то в день отплытия капитан высадил вашего брата и его пса у Френельского побережья, пока мы сидели в трюме. Мы шли у самых скал, и было новолуние. Капитан наскоро переправил их на шлюпке к утесу, подальше от троглодитских пещер. Там свисала веревка, до самой воды. И брат Ваш, сир, похоже, взобрался на утес. Вы только представьте себе, Ваше Величество! Френельский утес, гладкий, отвесный, в двадцать раз выше дворцовой башни, да еще при таких ветрах, что мачты пополам гнутся, – а он голыми руками на него взобрался. Обвязавшись веревкой и закинув пса за спину в плаще, как котомку. Капитан клянется, что видел, как он лез вверх как ни в чем не бывало, и что зрелище это было жуткое. Будто он зверь какой.

Капитан, к слову, назад не вернется. Он поставил «Сибилу» в сухой док. Он, похоже, немало получил деньжат за свою подлую работенку, да еще парни отсыпали ему тумаков сверх того. Кому он передал узелок в Ламотте, он не знает. Зато знает, что было внутри: красивые, очень красивые украшения. Он взял свою долю, а остальное оставил. Разумеется, он мог забрать все и зажить богачом где-нибудь подальше, но он вашего брата, сир, до мурашек боится и потому сделал как обещал.

В общем, сир, пишу я Вам это письмо, чтобы сказать: Жакар не покидал Краеугольного Камня. Разве что на пару часов. И он заплатил кому-то в Ламотте, неизвестно за что.

Передаю Вам, Ваше Величество, свое искреннее почтение, за невозможностью сделать большего.

Преданный Вам

Жюль, паяц и плотник»

Тибо скомкал письмо и бросил в корзину, но не попал.

Он, как и любой житель острова, всю жизнь считал, что Френельский утес неприступен. Но он не учел нечеловеческой силы Жакара, а также его предусмотрительности. Принц прекрасно понимал: в его распоряжении лишь несколько часов, чтобы вернуться на остров. Уже на следующий день путь будет перекрыт, станут прочесывать порт, проверять бочки, прибывающих пропускать через таможню, и по всем провинциям объявят тревогу.

Тибо поглядел на украшавшие его стол сложенные крылья, но тщетно. Обычно изображение меча Пьера придавало ему сил. Не сегодня. Жакар бродит где-то по острову, а Эмы все нет. Он не мог сдержаться и не связать про себя эти два беспокойства, уже представляя свою жену в лапах злобного брата. Когда часы на самой высокой башне забили десять, он потерял выдержку.

– ДА ГДЕ ИХ НОСИТ?!

Стол не ответил ему.

Если часы зазвонят снова, а Эмы не будет, он сам поедет разыскивать ее по всему острову. К счастью, за долю секунды до того, как звонарь взял в руки веревку, в дверях возник Манфред.

– Что вам от меня надо, Манфред? Если вы снова несете мне дурные вести, я…

– Они миновали арку, ваше величество, – прервал его камергер.

– Ох! Наконец-то! Идите я вас расцелую!

– Ни в коем случае, сир. К тому же мне нужно бежать за доктором Корбьером.

– За доктором Корбьером? Зачем? Для кого?

Вопрос повис в воздухе, поскольку камергер уже скрылся, несомый своими длинными ногами, как горная река – бурным течением. Тибо бросился в конюшню. Там он нашел сияющую Эму и невредимого Симона. Сердце его забилось с облегчением. Он уже собирался увести их из конюшни, как вдруг заметил, что Эсме странно замешкалась в седле. Всю дорогу она мучилась как под пыткой, и никто не знал, как ее теперь снять с Зодиака. Оттого и понадобился доктор Корбьер.

Лукас явился через минуту. С первого взгляда он предписал шину, холод и две недели без движения.

– Ну, знаешь! – воскликнула Эсме, лежа в седле. – Ты что, у королевы ремеслу учился?

– Скорее наоборот, – заметил Тибо.

Что в очередной раз вызвало у посыльной множество вопросов. Откуда Эма родом, для начала? И как она оказалась на борту «Изабеллы»? Теми же вопросами задавалось и все королевство. Но ее воображение не успело заплыть далеко, поскольку Лукас схватил ее за пояс и закинул на плечо, как мешок картошки. Так они и пересекли двор фермы, а следом за ними шли король, королева и стражники.

– А ну отпусти меня! Отпусти! – кричала Эсме, колотя своего носильщика по спине.

– Прекрати, а то отшлепаю.

– Поставь меня на землю! Я сама пойду!

– Пойдешь? Ну-ну! Лучше расскажи, как тебя так угораздило?

– С крыши упала.

– Ну да, разумеется.

Тибо насторожился. Зачем это посыльная полезла на крышу? Он ведь дал им четкий наказ на всю поездку. Но Эсме как нарочно прибавила:

– Я, по крайней мере, не оказалась нос к носу с медведем посреди ночи.

Тибо замер.

– Кто? Кто оказался нос к носу с медведем среди ночи?

Эсме прикусила язык.

– Королева, – простонала она виновато.

Тибо в ярости повернулся к Эме. Он готов был взорваться, но кое-что его остановило: глаза у нее светились зеленым.

Вскоре он уже сидел в просторном пурпурном кабинете и разглядывал семнадцать шариков, которые принесла Сири. Эму они привели в замешательство, но для него послание было кристально ясным. Он задумчиво сталкивал их, катая по столу. В детстве ему нравился этот звук. Но теперь нет.

– Семнадцать шариков. Ни больше ни меньше… Он вернул долг.

– Кто?

– Жакар, разумеется… Он должен был мне семнадцать шариков. Я сотню раз их у него требовал. Мы даже дрались.

– Когда это?

– Мне было десять.

Тибо поднес красный шарик к пламени свечи и повертел в пальцах крохотную прозрачную вселенную.

– Он близко.

– Жакар? – переспросила Эма. – Да нет, на острове оказались семнадцать шариков, вот все, что тут можно заключить.

– Жакар в королевстве, – возразил Тибо, неопределенно махнув в сторону корзины для бумаг.

– Тибо, шарики ничего не доказывают.

Тибо встал и поднял с пола письмо, которое, напротив, все доказывало. По мере прочтения на прекрасном лбу Эмы проступали морщинки.

– Так он и не уплывал! Тогда… Шарики? Что он хочет этим сказать? Предположим, он возвращает тебе то, что был должен… Ты брал у него что-нибудь?

Тибо раздраженно почесал подбородок. Как ни рылся он в памяти, он был уверен, что ничего никому не должен, кроме – с недавних пор – банкира Инферналя. Однако на ум ему пришло одно неприятное воспоминание: их потасовка в зале Совета в тот день, когда коронованный тридцать шесть часов назад Жакар, прежде чем отказаться от престола, сломал о его спину стул. Они подрались – точь-в-точь как тогда из-за шариков. В обоих случаях Жакар пытался забрать что-то у старшего брата; то, чего сильно желал, но мог получить только силой.

– Корону, – сказал Тибо, подняв вдруг голову.

– Что-что?

– Он собирается забрать у меня корону.

– Он сошел с ума.

– Сидра воспитывала в нем жажду власти. Он всегда был уверен, что рано или поздно займет престол.

– И все же это безумие.

Тибо встал и отодвинул занавеску. Под окном, в плотной черноте сада, стражники передавали друг другу табак. Он оперся ладонью о холодное стекло. Жакар готовится отнять у него корону. Замысел безумный, но ум у него ясный.

Его нужно непременно остановить.

12

Среди ночи два огромных ключа с грохотом упали на королевский письменный стол. Гийом вернулся. Тибо сперва дожидался его на ногах, но потом сел и задремал, уткнувшись лицом в локоть. Он вскочил, поправил халат, пригладил взъерошенные волосы.

– Добрый вечер, капитан…

Гийом ограничился кивком. Вид у него был изможденный.

– Ну как?

– Резервный склад в Лесах цел. Если верить описи, все оружие на месте. Правда, не все клинки можно назвать надежными. Кое-какие подпорчены.

– Прямо как наши советницы… – зевнул Тибо.

– Бернарда с Жильбертой, к слову, уже вовсю расхаживают в шубах. По календарю рановато. Да еще с горностаевыми воротниками, что примечательно.

– Ну, тут я им не завидую, это настоящая пытка, уж я-то знаю. И все же, Гийом… Я постоянно расхожусь с ними во мнениях, но, если их склад цел, мне не в чем их обвинить. Что нам с ними делать? Да ты садись, садись.

– Они не так глупы, чтобы привлекать внимание к собственному складу, но это не значит, что они ни при чем, – ответил Гийом, предпочитая не садиться.

– Я могу попробовать их подловить.

– И на чем же?

– На краже. Я поговорю с судьей, он перероет конституцию. Где-то там был пункт про разглашение секретных сведений, что-то в этом духе. Присядь уже наконец.

– Спасибо, нет. Королева нашла что-нибудь на Плоскогорье?

– Она нашла вот этот мешочек с шариками и девчушку, которой кто-то помыкает. Может, сядешь в конце концов?

Бледный Гийом с темными кругами вокруг глаз отказался от предназначенного ему кресла на львиных лапах. Оно все больше напоминало ему о нависших над троном угрозах: огромная кошка еще не кусалась, но это был лишь вопрос времени.

Тибо решил пока не показывать Гийому письмо Жюля.

– В сторожке в парке еще горит свет, – сказал он, – иди спать, капитан.

Сам он снова заснул за столом и проснулся на рассвете от смены караула у дверей. Тибо не стал дожидаться Манфреда, который придет приводить в порядок кабинет, готовить платье на день и заводить часы, и вскочил сразу. В нем зрела одна мысль. И с каждой секундой укоренялась в мозгу все крепче. Одевшись наполовину, он направился к комоду, который занимал весь дальний конец комнаты. В ящике с двойным дном, где хранился скипетр, он прятал и карты подземных ходов. Не хватало только карты северного крыла, но ее нигде и не было. Обследовав ходы вместе с Эмой, Тибо знал, что многие скоро обвалятся, а вместе с ними – и целые пролеты дворцовых стен. Но пока они могут служить Жакару убежищем и открывать ему доступ во дворец. Словом, их нужно было срочно засыпать.

По ощущению Тибо, была и другая, не такая конкретная причина, требовавшая сделать это скорее. Он чувствовал, что его королевство пожирает злокачественная опухоль. Темные, опасные, кишащие ночными тварями туннели воплощали собой эту болезнь. Отныне король хотел только обозримых сооружений, за которыми легко следить: башни, купола, витражи, колокольни. Драконьи водостоки, на худой конец. Он хотел прозрачности. Твердой почвы.

– Твердой почвы? – переспросил Гийом, когда король в то же утро поделился с ним своими мыслями.

– И прозрачности.

Капитан нехотя уселся в когтистое кресло.

– Можно просто заделать выходы, разве нет? – предложил он.

– Нет, Гийом, мы засыплем туннели. Кофе?

– Тибо… Если тебе нужен символический жест, лучше вели восстановить фреску о добром правлении. Будет и проще, и дешевле.

Тибо поднял взгляд к потолку. Раздробленная на части фреска стала его любимым предметом созерцания. В ее открытых ранах, в неровном гипсе на месте лиц и тел, ему виделись трудности настоящей жизни, ее несовершенства, утраты, разочарования. А сохранившиеся несмотря ни на что цветные фрагменты, торжественные и неясные, казалось, оставляли надежду.

– Так она честнее. Пусть будет как есть. Ну что, кофе?

Лицо капитана осунулось. Он бы с радостью остался в объятиях Элизабет на горе подушек, служивших им кроватью. Но нет. Гийом Лебель был человеком чести: если король бодрствует, он тоже будет бодрствовать. Если встает рано, он встанет еще раньше. И даже если ему больше нравится чай, он выпьет кофе.

Странной они были парочкой: побелевший до времени король и серый от седины Капитан – два юноши, брошенных в кипящий котел истории. Тибо разложил карты по полу, и Гийом изучал их, раздумывая, во что превратятся поля и лужайки из-за работ, где взять столько земли, рабочих рук и денег, чтобы им заплатить, как окончить все до первых заморозков и как Марта отнесется к тому, что к ней в погреб вторгнется толпа рабочих. Он не был ни геологом, ни бригадиром, и сильно побаивался кухарки.

Гийом в недоумении скрестил руки. К чему такая спешка? Краешком глаза он поглядывал на друга. И видел страдающего человека, потерявшего дочь и стремящегося заполнить эту огромную пустоту, завалив землей огромные дыры. Но он поменял свое мнение, когда Тибо показал свой последний довод: комок бумаги. Письмо Жюля ошеломило его.

– Но, Тибо, такого не может быть. Никто не может влезть по Френельскому утесу. Это невозможно.

– Для нас с тобой – да. Но не для Жакара… Ты видел его руки?

– Хм. Предположим… Предположим, что он все это время был здесь… Во всяком случае, это кое-что объясняет…

– Что именно?

– Его красочную посадку на корабль. Он хотел, чтобы все видели, как он уплывает. Чтобы думали, будто он в изгнании. И кто знает, чем он занимался все это время.

– Вот именно. Так что ты теперь думаешь про засыпку ходов?

– Засыпаем, ты прав, причем срочно. Чтобы всюду – твердая почва.

– Всюду, кроме вот этого места, – уточнил Тибо, указывая на точку между границей Центра и подъемом на Френель.

Это был выход из туннеля, начинавшегося в королевском водохранилище – очень длинный и тщательно обложенный кирпичом проход. Он шел слегка под уклон и кончался в лощине.

– Он отличается от остальных, – пояснил Тибо. – Думаю, он сделан не из прихоти Флорана, а как часть канализации дворца. Видимо, через него отводятся излишки воды в случае переполнения водохранилища.

– Значит, этот оставляем?

– Да, оставляем, и на то есть еще три причины. Во-первых, когда мы с Эмой шли по нему, там все было в паутине: из чего я делаю вывод, что Жакару он неизвестен. Во-вторых, это удивительно короткий путь из дворца в самую глушь. Даже Эсмеральде, как бы ни гнала она Зодиака, скакать до Френельского подъема в два раза дольше, потому что приходится огибать скалистые отроги, а туннель идет под ними напрямик. И потом…

Тибо перевел палец чуть выше по карте.

– Гляди.

Гийом ничего там не увидел. Но по привычке отметил широту и долготу.

– Грот с окаменелостями?

– Лучше, капитан, куда лучше. Прекрасная загадка. Клеман бы раскрыл тебе секрет, будь он в живых. Лисандр тоже бы мог, не поклянись он молчать.

Хоть они с Гийомом и были наедине, Тибо перешел на шепот:

– В глубине пещеры есть стена. В стене дырка, маленькая, в самом верху. Если сунуть в нее руку и надавить посильнее, стена осыплется. Возникнет проход, скажем, с человека среднего роста. А по ту сторону будет – только не падай… изнанка Заячьего водопада.

– Заячьего водопада? Что, правда?

– Правда, Гийом. Скрытая комната, стена воды: тайник на крайний случай.

– Значит, ты спрячешься там.

– Ну, нет.

– Почему нет?

Тибо уязвленно выпрямился.

– Я не стану там прятаться, Гийом, потому что прятаться не собираюсь. Зато я спрячу там Эму. Лисандра. Тебя, если потребуется, или любое другое сокровище. Стеклянные часы – кстати! Но сам не буду. Это было бы недостойно короля.

– Недостойно, недостойно… Если твоя жизнь будет в опасности, то всему королевству придется спасать шкуру. Так что, по-моему, оно того стоит.

– Если я в опасности, все королевство в опасности, а если королевство в опасности, король не может исчезнуть.

– Пустослов.

– Правитель.

Гийом снова скрестил руки. Слышать эту смесь бесстрашия и бахвальства из уст импульсивного по натуре Тибо было тревожно.

– Единственная трудность, – продолжал король, – это отыскать пещеру. На склоне полно расщелин, пастушьи тропы только путают. И вход завешен плющом, так что легко пройти мимо. Но я сложил из камней столбик.

– Кучка камней среди камней…

– Его легко узнать, столбик вот такой высоты и такой ширины.

– И все же это камни, и вокруг такие же камни.

– Погоди.

Тибо схватил со стола лист бумаги, макнул перо в чернильницу и набросал несколькими штрихами свой ориентир: снизу пошире, сверху плоский камень, а на нем другой, совсем круглый, – человечек, расставивший руки.

– Держи.

– Какой чудесный рисунок, – присвистнул Гийом, крутя его и так, и эдак. – Да в тебе, король, талант пропадает.

– Хватит издеваться. По крайней мере, общее представление ты теперь имеешь.

– Еще бы! Очень выразительный штрих, – не унимался Гийом, пряча каракули в карман.

– Ну все, перестань. Лучше послушай: у нас перед Жакаром огромное преимущество. Он должен действовать тайно, пространства для маневров у него мало. А я уже оповестил советниц письмами под двумя печатями, что он на острове. Им придется удвоить бдительность и ни в коем случае не допустить, чтобы новость распространилась, он не должен знать, что его ищут. А вот Жильберте Буржуа и Бернарде Задир я писем не послал. Им я пошлю мирового судью, и он их задержит.

Тибо говорил, прохаживался и махал руками с тревожным оживлением. Вдруг он замер на месте и замолчал. Его поразила одна мысль.

– Если Жакар не покидал острова, чего же он ждет, Гийом? Почему не нападает?

Капитан устало пригладил седые волосы и ответил потухшим голосом:

– Он ждет, когда ты дашь слабину.

Все воодушевление Тибо разом рассеялось. Он рухнул на стул черного дерева и обреченно прошептал:

– Ночь равноденствия изрядно ему помогла…

Он закрыл лицо ладонями. Голова у него вдруг стала совершенно пустой – или слишком полной, что одно и то же. Он чувствовал, что миг, когда он дрогнет, неумолимо подступает. Он шел по острому гребню, куда уже Френельского: оступись он хоть на чуть-чуть – и соскользнет в безумие. Гийом нагнулся над ним, не решаясь тронуть.

– На людях, Тибо, ты должен выглядеть сильным. Раскисать можешь только за закрытыми дверьми.

Тибо все молчал, и Гийом решился пообещать невозможное:

– Завтра у тебя будет по бригаде на каждый туннель.

Тибо поднял голову и слабо улыбнулся.

– Спасибо. И раз уж зашла речь…что ты думаешь о Северном крыле? Карты у нас нет, но все равно нужно найти ходы и заделать их тоже. Чтобы Жакар никак не прошел во дворец. И не натравил на нас свою псину среди ночи.

– Мы уже заложили кирпичом туннель из его комнаты, который нам показал Брюно Морван.

– Знаю. Но это не единственный ход, я уверен. Жакар бродил под землей перед нападением на Блеза. Может, даже жил там. Нигде его не видели, и вдруг он возник во дворце, неизвестно откуда. Он не сидел целыми днями на своей тайной лестнице или на скале, открытой всем ветрам и просматриваемой из порта. Он прятался где-то еще.

– Не уверен, Тибо. Северное крыло полностью вскрыто, снесено до основания. Завалы тщательнейшим образом разобрали, облазили каждый метр пола и ничего не нашли…

– Другой ход есть, Гийом, руку даю на отсечение.

На миг в просторном пурпурном кабинете воцарилась тишина. Гийом, хоть и сомневался в существовании второго туннеля, в очередной раз заставлял свой ум послужить королю.

– Ты помнишь Вестос? – спросил он наконец.

– Это где Феликс крокодила задушил? Остров, изрытый дырами, как сыр? Да, помню, а что?

– Местные верили, что в каждой пещере живет божество. И постоянно отыскивали новые…

– Ну и что? Не вижу связи.

– Я внимательно следил за ними, Тибо. И видел, как они это делают. Как собаки, уткнувшись носом в землю. Они искали пещеры по запаху.

– По запаху?

– По запаху.

– Хм-м.

– Да.

– И ты предлагаешь использовать тот же метод в Северном крыле?

– Именно.

– Ну, Гийом… И кто же послужит нам ищейкой? Нужен кто-то с просто невероятным нюхом, чтобы учуять что-то во всей этой пыли.

– Король, ты недооцениваешь своих умельцев. Вспомни-ка мэтра Мерлина.

Тибо поднял брови.

– Парфюмера?

– Его, его. Он, говорят, боготворит королеву.

– Не уверен, что это хорошая новость…

– Это прекрасная новость, Тибо. К тому же его легко найти: у него лавка на самой богатой улице в Ис, между мастерскими ювелира и шляпника.

Подумав о сверхтонком обонянии парфюмера, Тибо почувствовал себя лучше. Он выпрямился на стуле, внезапно приободрившись.

– Гийом, твой ум меня поражает! Этой ночью парфюмер должен спать во дворце. Как известно, запахи сильнее всего перед рассветом. Завтра утром он возьмется за работу.

Тибо вскочил и снова лихорадочно зашагал по комнате, продолжая размышлять вслух:

– Ему нужно комнату. Красивую комнату с прекрасной обстановкой, самую роскошную, и с видом на сад. Где Манфред?

Воодушевление, отчаяние, воодушевление – капитан смотрел с беспокойством, как его друг топчет карты подземных ходов. Хоть он и был моряком, такая качка эмоций его не радовала.

13

Мэтр Мерлин, парфюмер, никогда не покидал свою знаменитую лавку по доброй воле – исключением было лишь приглашение во дворец. Получив таковое от Тибо, он, довольный, поздравил себя и поспешил наполнить дорожный сундук образцами, пересыпав их лепестками роз.

Внешность у него была самая обыкновенная: роста ни высокого, ни низкого, зубы как у всех, подбородок невыраженный, губы тонкие, глаза заурядные. Однако впечатление он всегда оставлял незабываемое, вероятно оттого, что был отмечен печатью призвания. Природа одарила его редкостным обонянием, и он поставил его на службу увлекательнейшему искусству. Он любил жизнь в целом и свою в частности. И не знал ни сомнений, ни колебаний, ни душевных метаний. Его пребывание на земле целиком оправдывалось его миссией: развивать обоняние себе подобных. В конце концов, для ушей есть музыка, для глаз – живопись, для языка – кулинарное искусство. Посвятив себя носу, Мерлин выражал волю самой природы. Единственное обстоятельство омрачало жизнь: талант его сопровождался излишней чувствительностью. К примеру, зловонное дыхание могло на несколько дней приковать его к постели.

Не успел Мерлин выйти из кареты, как новость о его прибытии уже облетела весь двор. Он осыпал всех образцами духов и лепестками роз и направился в Тронную залу, где король, известный своими опозданиями, уже час как поджидал его. Тибо всегда старался заранее разузнать побольше о посетителях, а благодаря бесконечному красному ковру изучал их походку. Парфюмер ему сразу понравился: уверенный, но без высокомерия, утонченный, но без жеманства. После обычного вступления («Как идут дела в лавке, как семья, как вы сами, какое выдалось лето» и тому подобное) Тибо пообещал ему личную аудиенцию с королевой. Затем, решив, что парфюмер готов, он открыл ему причину приглашения.

Мысль стать ищейкой не слишком прельстила мастера.

– Как вы сказали, ваше величество?

– Знаю, мэтр Мерлин, такая затея может шокировать. Вам нужно подумать. Пока согласитесь лишь присоединиться ко мне в саду, перед рассветом. Что скажете?

В тот миг Мерлин ничего не сказал, но на следующий день перед рассветом его лакированные туфли ступали по садовой росе. Манфред поручил Бенуа заботиться о мастере, что тот, взбудораженный визитом знаменитости, бросился исполнять с удвоенной предупредительностью. Пели первые птицы, небо светлело как чай от лимона, и по теплу из кухни было ясно, что печи полны хлебов. Тибо поспешил навстречу Мерлину и провел его к развалинам Северного крыла.

– Доброе утро, ваше величество, – вежливо поклонился парфюмер. – Если позволите, сир, осмелюсь высказать соображение… Здесь слишком сильны ароматы булочной, запах хлеба все перекрывает.

Тибо, хоть и ничего не чувствовал, послал Симона караулить двери кухни, строго наказав, чтобы никто их не открывал. Но и без запаха хлеба рассвет пьянил. Для предстоящих изысканий Мерлин должен был умудриться не замечать лип, пруда, опавших листьев с грибами, кошачьей мочи, подгнивающих яблок, иными словами – весь сад.

Явив недюжинное смирение, он опустился на четвереньки и втянул запах того, что осталось от Северного крыла. Он перечислял себе под нос все, что различал: «вино, мыло, пепел, уголь». Он не только чуял в этих пропеченных зноем и омытых ливнями руинах неуловимое, но и разделял каждый запах на составляющие. «Сыр… козий… с зеленым луком…» Это было попросту невероятно. Он провел в подобных изысканиях уже немало времени, как вдруг резко отпрянул на месте бывшей комнаты Сидры.

– Ох! Какое испытание, сир! Какое испытание!

– Простите меня, мэтр Мерлин.

– Здесь кровь, ваше величество. Смерть. Животная смерть и человеческая кровь.

– Нам известно о случившемся здесь.

– Однако не могу сказать, что это меня успокоило, сир. Здесь нечто хуже крови… Здесь… Вы когда-нибудь чуяли человеческий страх?

– Страх?

– Да, сир. У страха есть запах. Как и у злости. И у любви тоже, говоря к слову. Но тут… Тут я чувствую запах… необычайной силы.

– И что же это?

– Не представляю, сир.

Парфюмер растерянно покачал головой.

– Надо же было случиться, чтобы перед моим королем я впервые встретился с запахом, которому нет имени!

– Многому в этой части дворца не было имени, мэтр Мерлин. Не волнуйтесь. Прошу вас, продолжайте.

Парфюмер продолжил свой труд. Рассвет беспокоил его: вскоре его могут увидеть в такой неприглядной позе. Вон уже садовник, обрезавший смородину, остановился поближе к развалинам, чтобы поглядеть на происходящее. Бенуа же не думал ни о чем, кроме завтрака. Он пробрался в кухню, обманув Симона («А ну посторонись, меня король послал»), и принес целый поднос пирожных, от которых Мерлин с раздражением отказался.

Опечаленный Бенуа отошел к чудом уцелевшему стрельчатому окну. Будни теперь все чаще огорчали его. Манфред еще не простил опоздания на сбор в прачечной наутро после равноденствия, его грязных ногтей, мятого платья и шишки на лбу. Выговаривал ему по всякому поводу. Бенуа кисло разглядывал пирожные, когда парфюмер вдруг указал на каменную плиту на полу:

– Здесь.

Плита эта располагалась в бывшей гардеробной Жакара, в десяти шагах от уже замурованного хода. Тибо потрогал ее носком ботинка. И ничего особого в ней не нашел.

– Здесь? Вы уверены?

– Совершенно, сир. Я почувствовал губой дуновение, так веет влажной землей.

На вид плита ничем не отличалась от прочих: тот же бледно-желтый известняковый оттенок, так же отполирована веками. Однако, если присмотреться, текстура была другая. Тибо нагнулся потрогать ее и убедился, что материал скорее напоминает пемзу. Она сточилась бы куда быстрее остальных, но поскольку находилась в глубине гардероба, никто на нее не ступал. Коснувшись ее, он заметил еще более удивительную вещь: в самом центре на ней было вырезано изображение. Как будто башня с зубцами, размером с большой палец.

– Поднесите губы вместо руки, сир, – посоветовал Мерлин.

Тибо встал на четвереньки. Парфюмер, чтобы не возвышаться над монархом, чуть не лег на землю.

– Ничего не чувствую.

– Значит, слишком много думаете, сир. Нельзя думать и обонять одновременно. Это один из базовых законов моего ремесла.

– Что ж, пролейте свет, мэтр Мерлин. Покажите, где вход.

Парфюмер указан на щель по краю плиты. Он сдул сор и пыль, и зазор показался вдоль всей ее длины. Тибо ударил плиту двумя кулаками, потом встал и топнул ногой. Та не шелохнулась. Ничего удивительного. Зная Флорана, надо было искать потайной механизм.

Тибо попросил садовника, все еще наблюдавшего за происходящим, принести кирку и мотыгу.

– Сию минуту, сир.

– Не уверен, сир, по поводу кирки с мотыгой… – вежливо возразил Мерлин, как только садовник удалился.

– У вас есть мысли лучше?

Парфюмер соединил подушечки указательных пальцев под носом и, прикрыв глаза, погрузился в полутранс, отчего между век остались видны лишь белки.

– Сир, – вклинился Бенуа, – наш гость может утомиться. Я принесу кресло? Чтобы он смог отдохнуть?

Тибо оглядел слугу, его гладко зализанные волосы, безупречную ливрею и неуместные пирожные. Как бы от него избавиться?

– Бенуа, – начал он, – я забыл, что ты еще заботишься о моем кузене Филиппе. Знаю, он встает поздно, но у тебя все равно наверняка с ним много работы. Можешь идти, о мэтре Мерлине я позабочусь сам.

Поколебавшись немного, Бенуа ушел, поскольку Филиппу он действительно скоро понадобится. В тот же миг парфюмер развел длинные пальцы и проговорил:

– Плита не обязательно приводится в движение собой же.

– Занятно, – раздался за их спинами знакомый голос.

Это был капитан. Он явился прямиком из сторожки, растрепанный, с камзолом через плечо и с жесткой щетиной на лице. По пути он совершил налет на поднос Бенуа и теперь дожевывал на ходу слойку.

– Не подумали взять с собой фонарь, сир?

– Нет, капитан, взял только нос.

Гийом повернулся к знаменитому обладателю исключительного нюха.

– Мэтр Мерлин, я Гийом Лебель, – поздоровался он и, вытерев ладонь о штаны, протянул ее парфюмеру.

– «Решимость», – ответил Мерлин, пожимая ему руку.

– Прошу прощения?

– «Решимость». Один из моих ароматов. У вас на воротнике рубашки его след.

Гийом, смутившись, потрогал воротник.

– Что-то еще уточните, мэтр Мерлин? – подначил его Тибо ради шутки.

– Конечно, сир, – ответил парфюмер, всегда готовый порассуждать о своих творениях. – С некоторыми типами кожи «Решимость» сочетается плохо, на других же раскрывается великолепно. На вашем воротнике, капитан, аромат уравновешен идеально. Она шатенка, тонкого телосложения, молодая, на людях мягкая и скромная, но пылкая наедине.

Гийом молчал, красный как помидор.

– Однако, мой друг, вы вспотели, – любезно улыбнулся Мерлин. – Тема закрыта.

Тибо расхохотался, чего с самого дня равноденствия никто от него не слышал. Гийом в приступе застенчивости ретировался на каменный подоконник уцелевшего окна. Без стен и комнаты, оправдывавших его существование, заостренная готическая рама смотрелась довольно нелепо. Сидеть было холодно, и Гийом подсунул под себя ладони. И тут почувствовал кончиками пальцев какую-то насечку на камне. Он встал, пригляделся и обнаружил крохотную башенку с зубцами – такую же, как на указанной Мерлином плите. Это его озадачило, и он отступил на шаг, чтобы лучше рассмотреть подоконник. На первый взгляд, ничего необычного: прямой, гладкий, гранитный. Если бы не высеченный в основании полумесяц, был бы обычной гранитной плитой. Гийом решил проверить, что под ним, и встал на колени.

– Прячете голову в песок, капитан? – пошутил Тибо.

Но капитан не ответил. Под подоконником он обнаружил бронзовую пластину с маленькими отверстиями. Если это вентиляционный ход, сможет ли знаменитый нос что-то учуять?

Мерлин не уставал удивлять.

– Кожа. Пес… собачья шерсть, жженый воск, ламповое масло…

Гийом не верил ушам. А перечень все продолжался: «железо, миртовый ликер, женские духи…»

– Женские? – прервал Тибо.

Парфюмер распрямился. Даже стоя на коленях, он гордо выпятил грудь: еще один из его ароматов.

– «Нежная голубка», сир.

– Силы небесные!

– Нет, сир, «Нежная голубка».

– «Нежная голубка»! Вот уж чего не ожидаешь найти в Северном крыле!

– Жизнь полнится чудесами, ваше величество.

– Вы сами настоящий волшебник, мэтр Мерлин.

– Ваше величество льстит мне понапрасну.

Парфюмер вернулся к делу и вскоре заключил:

– Это все.

Тибо стал ходить взад-вперед от гранитного подоконника до пемзовой плиты. Когда Северное крыло еще было цело, они располагались в разных комнатах. Однако и там и там были изображены одинаковые башенки. Учитывая стиль Флорана по части загадок, между ними должна быть связь.

– Пластина из бронзы, металла очень плотного, тяжелого… – раздумывал Тибо. – Плита из пемзы, пористого, самого легкого камня… Возможно, они одного веса. Бьюсь об заклад, тут снова система грузов.

Он прервался, потому что садовник вернулся с киркой, мотыгой и его двоюродным братом Филиппом.

– Король, мой дорогой кузен! – воскликнул юноша баритоном. – Что у тебя тут за тайное общество с утра пораньше? Бенуа говорит, ты увлекся археологическими раскопками? И… Ох! Это не сон? Мэтр Мерлин, собственной персоной!

– Все верно, господин Отой, собственной персоной, – холодно приветствовал его парфюмер.

Филипп был одним из его лучших клиентов. Он предпочитал духи с мускусными нотками для себя и с фруктовыми для любовниц.

– Сочиняете аромат для нашего короля, мэтр Мерлин? Мхи и обломки?

Филипп посмеялся, радуясь, что удачно сострил, и его серебряные зубы сверкнули в розовых лучах зари. Садовник топтался возле него на мокрой траве и ждал вердикта по поводу кирки с мотыгой. Тибо отослал его за фонарем и разъяснил Филиппу:

– Наш друг Мерлин интересуется грибами, которые произрастают на развалинах. Ничего такого, что может тебя увлечь, Филипп. Иди лучше поспи еще, час для тебя слишком ранний.

– Иными словами, мне здесь не рады. Не волнуйся, кузен, я вас уже покидаю.

Филипп изобразил подобие реверанса и оскорбленно удалился. Хоть он и был членом королевской семьи, но никогда не чувствовал, что его ценят как подобает. Тибо ни малейшего значения не придавал положению человека и предпочитал общество конюха обществу двоюродного брата. Да и все его окружение было каким-то неказистым: стражники уродливые, жена черная, посыльная – оборванка. Филипп же, напротив, понимал, как много значит внешность. Он был красив, знал это и этим пользовался, покоряя сердца придворных дам. Иллюзий он не строил: стоит ему постареть, и удача от него отвернется. И потому старался урвать побольше и сразу.

Парфюмер смотрел ему вслед, отряхивая костюм. Филипп виделся ему человеком пустым и манерным, как и (увы!) немалое число его клиентов.

– Вам не по душе мой двоюродный брат? – спросил Тибо.

– Что ж, сир… Скажем так, у него тонкое чутье на веяния моды… Однако, не желая показаться нелюбезным к вашим родным, должен все же признаться… иногда от него свербит на душе, как в носу от перца.

На этих словах Мерлин сделал глубокий вдох и медленно-медленно выдохнул, как-то разом осунувшись.

– И правда, сделайте перерыв, мэтр Мерлин, – смилостивился Тибо, – Бенуа прав, вы ведь даже не завтракали. Я пошлю за вами, как только мы разгадаем секрет этого механизма.

Тибо призывно махнул Симону, который все еще дежурил возле кухни. И попросил его сопроводить Мерлина в столовую, а затем тут же вернуться. Почти сразу явился садовник с зажженным фонарем и, отдав его, ушел наконец заниматься смородиной. Тибо с Гийомом остались озадаченно стоять вдвоем посреди развалин.

Если это система грузов, то пластина с плитой явно подвижны. Однако пемзовая плита не поддавалась. Что до спрятанной под низким подоконником пластины, осмотреть ее толком они не могли – не хватало места. Тибо подумал, что им не помешала бы Сири, раз она пролезала и в кошачью дверцу, и в дымоход, но вдруг заметил идущего с Сумеркой на плече Лисандра. А он все такой же худой…

Разумеется, звать его под землю он не собирался, поскольку где туннель, там, возможно, и Жакар с луком и стрелами. Тибо и сам не станет спускаться без Симона. Но мальчик может помочь им проверить, сдвигается бронзовая пластина или нет.

Как ни был худ Лисандр, под подоконник он протиснулся с трудом. Он оказался в позе эмбриона: колени прижаты ко лбу, так что даже дышать трудно. Однако старания его были не напрасны, поскольку оказавшись на пластине целиком, он вдруг почувствовал, как она резко ушла вниз, и исчез точно по волшебству: раздался гулкий крик, потом глухой удар и воцарилась тишина.

Но волшебство на этом не кончилось: в тот же миг, шагах в пятнадцати от них, пемзовая плита поднялась из пола целиком, оказавшись гораздо толще обычных плит: она скорее представляла собой полый внутри куб.

– Ага, ну вот! – поздравил их Тибо. – Два предмета совершенно разных размеров, но равные по весу. Чуть нарушить равновесие, и пластина опустится, а плита поднимется. В этом весь Флоран. Лисандр, ты в порядке?

– Да, сир. А света не найдется?

– Сейчас будет. Оставайся на месте. Главное, не двигайся.

Тибо осмотрел пемзовый куб и подумал, что он вполне может исполнять роль подъемника. Почему бы и нет? Углубление в центре было достаточным, чтобы, сгруппировавшись, туда поместиться. И, будучи тяжелее Лисандра, он перенесет центр тяжести обратно.

– Осторожно, Лисандр, если оно работает, как я думаю, тебя сейчас быстро вытолкнет наверх, а я спущусь. Главное, оставайся где ты есть! Без тебя все закроется.

– Тибо… – Гийом хотел удержать его и сперва проверить механизм на себе, прежде чем запускать внутрь короля.

Но Тибо сделал вид, что не слышит, и уже залезал в полость, сложившись в три погибели. Он все понял верно: кабина унесла его в подпол, а Лисандр вынырнул наружу, стукнувшись головой о подоконник. Вся система грузов оказалась простыми качелями. В состоянии покоя плита и пластина находились на одном уровне, сливаясь с полом. Стоило изменить вес, как они приходили в движение.

Оказавшись под землей, Тибо вылез из полости в кубе как гусеница из кокона. Лисандр тут же опустился снова.

– Только не двигайся, – повторил Тибо, стоя на четвереньках под неожиданно низким потолком подземелья. – Сейчас придет Симон, и мы скоординируем ваши действия. Ты поднимешься наверх и сможешь бежать в школу, чего, конечно, жаждешь больше всего на свете. Для этого вам надо будет одновременно покинуть подъемник: ему здесь внизу, а тебе наверху.

План был простой и надежный, если бы не одно но: Тибо не посвятил в него капитана. Итог вышел ужасный. Гийом, разумеется, тоже решил воспользоваться пемзовой кабиной. Лисандр мигом взлетел наверх, снова стукнувшись затылком. А как только капитан вылез в подземелье из куба, опять рухнул вниз, да так резко, что от удара скатился с пластины на землю. Без его веса бронзовая пластина сама собой поднялась наверх и с металлическим щелчком закрыла собой выход.

Рассвет озарял пустынные развалины над их головами. Ни единого свидетеля. Никто не знал, ни куда они делись, ни как их оттуда вернуть. Тибо, Гийом и Лисандр исчезли с лица земли и не имели ни малейшего понятия, как им выбраться на поверхность.

14

– Здесь должен быть выход, сир… – сказал Лисандр, в ужасе от своего промаха.

Тибо, не ответив, поводил фонарем вокруг придуманного его предком механизма. Никакой возможности привести его в движение вручную он не нашел. Все трое сидели на корточках под низким потолком подземелья, и единственным видимым выходом был такой же низкий туннель, уходящий в неизвестность.

– Все равно должен быть способ подняться, – настаивал Лисандр. – Когда Жакар застал Блеза в Северном крыле, он вышел отсюда. Блез рассказал мне, что он был грязный, бледный, весь в пыли. Так что он вышел отсюда, однозначно.

Тибо вновь принялся водить лучом по стенам. И на этот раз увидел второй проход, который до этого не заметил, потому что был он еще уже первого. Тибо сомневался, что сможет туда пролезть, но все же попытался: на четвереньках, держа фонарь зубами за кольцо. Из-под пальцев разбегались белесые насекомые, сквозь панцирь у них просвечивали внутренности. В нос лез песок, фонарь пах железом и обжигал подбородок, легкие отказывались расширяться. Тибо отступил, опасаясь застрять окончательно.

И вновь на разведку отправился самый худой. Но прополз Лисандр недалеко: проход оказался тупиком. Смотреть там было не на что, кроме как на выдолбленные в стене углубления, похожие на лестницу. Лисандр прошел по ним взглядом наверх, осветил потолок и увидел деревянный треугольник на пружинных задвижках, которые оттягивались только с одной стороны – с этой. То есть перед ним был выход, но никак не вход.

Лисандр потянул задвижки, откинул крышку и по углублениям в стене вылез в люк, держа фонарь в зубах, как Тибо. Он попал в еще более странное помещение: на винтовую лестницу; люк же оказался ее четвертой ступенькой. Где-то над головой должен был располагаться пол Северного крыла. Лисандр протянул руку вверх, и она действительно уперлась в плиту пола. Он толкал ее изо всех сил, но она не поддавалась. Постучав в нее, он понял по звуку, что выход замурован. Лисандр постучал сильнее и позвал на помощь, но снаружи никого не было: Симон разыскивал короля, Мерлин вкушал свой завтрак, садовник обрезал смородину, Бенуа начищал ботинки Филиппа, а Филипп снова заснул.

Надежды, что кто-то случайно пройдет мимо, не было никакой: все огибали Северное крыло, боясь призраков.

Лисандр полез обратно. Соскальзывая вниз, он почувствовал, как что-то пролетело сверху, задев ему плечо, и глухо стукнулось об пол. Трубка. Полный абсурд при таких обстоятельствах, однако он все же захватил ее с собой. С лампой в зубах и обожженным подбородком он вернулся к Тибо и Гийому, которые дожидались его, привалившись к пемзовому кубу.

– Там люк, который ведет на замурованную сверху лестницу.

Тибо с Гийомом обменялись унылыми взглядами.

– Потайная лестница в покоях Жакара, которую он прятал за гобеленом, – объяснил Тибо, нервно барабаня по колену пальцами. – И чего ради ты так быстро ее заделал, Гийом?

– Сам же настаивал, твое величество. Мол, после землетрясения дети могут туда свалиться, или нарочно полезут по туннелю до берега – твои слова.

– Но если туннель ведет к заливу, мы там и выберемся! – предложил Лисандр.

– Тот выход тоже завален, – пробурчал Гийом, скрещивая руки поверх скрещенных ног.

Поскольку оба они молчали, Лисандр показал им трубку.

– Еще я вот что нашел.

– Дай взглянуть, – полюбопытствовал Гийом. – А, ну да. Трубка жены каменщика. Он ее кинул в дыру, когда кончал кладку: надеялся, без нее она бросит курить.

– И сработало? – спросил Лисандр.

– Похоже, что нет, – ответил Гийом и машинально сунул трубку в карман.

Однако здоровье жены каменщика ничего не меняло в их положении. Повисла тишина. Лисандр хранил спокойствие, Тибо его терял, а Гийом думал. Система грузов – единственный вход; люк в ступеньке лестницы – единственный выход (не считая, конечно, туннеля, ведущего в неизвестное место на острове, причем небезопасное). Что-то во всем этом его смущало. Свет стоявшей на земле лампы старил его лицо лет на десять. Наконец он произнес:

– Меня вот что интересует: каким образом сюда спускался Жакар?

– Таким же, как мы, в полом кубе из пемзы, – ответил Тибо.

– Но у него не было Лисандра, который втиснулся бы под подоконник…

– У него был пес.

– А, ну да. Разумеется, пес. Вот только… А король Флоран? У него тоже был пес? Или ребенок?

– Я не ребенок, – поправил Лисандр.

– Нет-нет, конечно нет. И все же. Ему ведь нужен был какой-то противовес…

Тибо взглянул на него с укором.

– И где твой школьный курс истории, Гийом Лебель? Вас там в Исе, что, ничему на уроках не учат?

– Э-э…

– Факт, между прочим, известный.

– Какой именно?

– Король Флоран был низкого роста.

– Низкого, низкого… Насколько низкого?

– Он был карлик, Лебель.

Капитан хлопнул себя по лбу. И вспомнил, как единственный раз в жизни не сдал экзамен – историю – потому что слишком долго пролежал с желтухой. И все равно, ему следовало бы знать.

– Конечно, об этом стараются не вспоминать, – заметил Тибо с сожалением. – Даже портреты Флорана скрывают его телосложение. И напрасно, потому что это был весьма выдающийся правитель. К тому же, как мы видим, он нашел способ превратить свой рост в преимущество: никто не мог сюда попасть без его помощи. А сам он, напротив, в любой момент мог скользнуть под подоконник и раз! – исчезнуть. Ну а мы… раз! – и застряли.

– Туннель явно где-то выходит наружу, – заметил Гийом, указывая на кромешный мрак перед ними.

– Я не намерен вести вас туда. Кто знает, что нам встретится по пути?

– Честно говоря, я не вижу другого выхода, – настоял капитан.

– Тогда идем, сир? – спросил Лисандр, готовый на что угодно, лишь бы избежать школы.

Тибо достал кинжал и тяжело вздохнул.

– Ладно. Идем.

Поначалу им пришлось ползти на четвереньках, но, к счастью, потолок в туннеле постепенно становился выше. Минут через десять они распрямились. Тибо начал размышлять вслух, будто мозг у него тоже расправился:

– Я удивлен, правда. Не думал, что мой брат способен…

– На что?

– Любить.

– Кого?

– «Нежную голубку»

– Может, он ее и не любит, – заметил Гийом.

– Откуда нам знать? – возразил Лисандр. – Оставим за ним такую возможность, сир.

– Слишком много я оставлял ему возможностей. Хватит с меня.

Тибо шел впереди и на каждом шагу корил себя, что затянул под землю Гийома с Лисандром. Фитиль в лампе он убавил, боясь, как бы не кончилось масло. Света ему едва хватало, а остальные шли за ним в темноте. Но хоть Тибо и сопутствовало рыжеватое свечение, он постоянно ударялся головой о неровности потолка.

– Давай я пойду впереди, – предложил Гийом.

– Нет-нет, слишком опасно.

– Мне лично лучше словить стрелу, чем потерять короля.

– Ничем не могу помочь.

Такой разговор возобновлялся раза три. Чем дальше они заходили, тем сильнее росло беспокойство. Во-первых, было видно, что за подземельем ухаживают, и это настораживало. А еще казалось, что оно никогда не кончится, что тоже не прибавляло духу. Земля вокруг менялась: то глинистая, то рыхлая – светлая, красная, серая – укрепленная балками, валунами, а то и кирпичными арками. Туннель шел строго по прямой, только изредка огибая скальную породу. В нем даже были предусмотрены вентиляционные отводы, без которых они бы задохнулись. Компас Клемана, который Тибо предусмотрительно захватил с собой, решительно указывал на запад, то есть в сельские просторы Центральной провинции.

В темноте время бесконечно растягивалось. Лисандр изо всех сил боролся с ощущением, будто земля их вот-вот поглотит. Чтобы дышалось легче, он старался представлять себя в открытом море. Там в его жизнь вошли король с капитаном, да и друг с другом они познакомились там же. Скучают ли они по морю? И нравится ли им жить во дворце? Он никогда не слышал, чтобы они хоть на что-то жаловались.

– Сир? Капитан? Можно вас спросить, за что вы так любите море?

Вопрос был неожиданный, но ответ – всегда наготове:

– За его неукротимость, – ответил Тибо.

– За его загадочность, – ответил Гийом.

– Тогда вы верно выбрали себе жен, – церемонно (и бесцеремонно) изрек Лисандр.

– Капитан все еще не женат, – заметил Тибо с упреком.

– Скоро, – в сотый раз пообещал Гийом.

Ему не терпелось жениться на любви всей своей жизни, но он ждал, когда случившаяся в равноденствие трагедия останется далеко в прошлом. Пока двор не в настроении для праздника, он не собирался всем его навязывать.

– Ну а сам ты, Лисандр? Тоже море любишь, а?

– Пф-ф. Я воду никакую не люблю.

– Тогда смотри, берегись.

– Это ты берегись, Лебель, – подтрунил Тибо. – «На людях мягкая и скромная, но пылкая наедине».

Капитан вновь покраснел до ушей.

– Однако, мой друг, вы вспотели, – Тибо спародировал изысканный тон парфюмера.

– Ты, король, чем глупости молоть, лучше бы вперед меня пустил.

Гийом не отступался: он твердо вознамерился послужить королю щитом. Так он видел свою роль: нужно, чтобы король мог перепоручить ему абсолютно все, даже смерть. Тибо, устав спорить, согласился отдать ему фонарь и повернулся боком, пропуская.

Идя следом за Гийомом, он впервые заметил, как сильно тот хромает. Капитан сломал лодыжку в битве с лесом из-за своей преданности; из-за преданности он отказался от моря. А теперь берет на себя роль живого щита, хотя помолвлен, а впереди ждет великая карьера. Если бы Тибо нужно было довериться одному-единственному человеку, это был бы Гийом Лебель. Ему захотелось сказать это капитану, тем более обстановка располагала к откровенности. Тишина подземелья – не просто перерыв в разговоре. Она отличалась от любой наземной тишины, даже в самые беспросветные ночные часы. В толще земли будто весь мир затаил дыхание. Но, помня о скромности капитана, Тибо решил переключиться на Лисандра.

– Ну, что, Лисандр? Как дела в школе?

– Прекрасно, сир.

– Я на днях видел, как ты прятался за атласом.

Лисандр застыл на месте. В тот день он посмотрел лишь, нет ли рядом Феликса, а про других возможных свидетелей даже не думал.

– И, полагаешь, я не заметил, что у тебя с руками?

Лисандр непроизвольно спрятал в карман разбитые пальцы.

– Твой учитель, похоже, любит давать волю указке, – продолжил Тибо. – А ты знал, что я готовлю закон, запрещающий телесные наказания? После зимнего Совета вступит в силу. Так что расправь плечи, Лисандр, это главное. К тем, кто расправляет плечи, приставать не станут, проверено.

– Кем, сир?

Голос Лисандра донесся издалека, и Тибо понял, что тот больше не идет за ним. Он оглянулся, но не увидел его в темноте.

– Я дал тебе охранника, а ты его не хочешь. Что будем делать? Уволим его?

– Да, сир, – ответил по-прежнему невидимый Лисандр.

– Тогда научись защищать себя сам. Иди сюда.

Лисандр чуть приблизился. Лампа все удалялась вместе с капитаном, оставляя их в кромешной темноте.

– Подойди ближе. Вот так. Предположим, я наклоняюсь за книгой.

Тибо нагнулся.

– Предположим, ты пинаешь меня по ребрам.

Лисандр не смел шелохнуться.

– По ребрам, – настаивал Тибо, – давай, пинай как следует.

Лисандр медленно-медленно поднял ногу.

– Со всей силы! Ну-ка, живее!

Король становился невыносимым. Так что Лисандр, не стесняясь, замахнулся посильнее, но тут Тибо схватил его за лодыжку и уронил на спину.

– Ударился?

– Нет, сир.

– Ты все понял?

– Думаю, да, сир.

– Тебе нужны тренировки. Поговори с капитаном, он в этом очень хорош. А пока что пусть Феликс останется.

– Чем вы тут занимаетесь? – спросил Гийом, которому пришлось возвращаться. – Какие тренировки?

– По единоборствам.

Приемы самообороны Лисандра не слишком занимали. Он уже решил тренироваться бегать так же быстро, как Лаванда. Тибо протянул ему руку, как столько раз протягивал морякам, чтобы поднять их с палубы.

– Это не все, – объявил он. – Я тут подумал…

– А? Сир… – Лисандр все не брался за руку, потому что не видел ее.

– Не удивляйся, я довольно часто думаю.

– Разумеется, сир.

– Так вот, не зови меня больше «сир». Никогда.

– Но…

– Я своего отца всегда звал «Альберик», и только.

– Но…

– И никогда открыто ему не перечил.

– Ай! – вдруг вскрикнул почему-то Лисандр.

– Я тебя обидел?

– Нет-нет, ай! Ай! Ай! Ой!

Гийом передал фонарь Тибо, и тот увидел, как Лисандр катается по земле, скидывая ботинки, хлопая себя по ляжкам, царапая лицо. Он понял не сразу, но потом вдруг увидел – тысячи красных муравьев. Тибо силой поднял мальчика, оттащил в сторону, сорвал с него одежду, и они принялись в четыре руки стряхивать насекомых, а Гийом тем временем невозмутимо их разглядывал.

– Как мы их не заметили, когда шли? – спросил капитан, прыгая, чтобы они не залезли на сапоги.

– Перешагнули, – предположил Тибо.

Муравьи неразрывными лентами выходили из-под сгнившего корня и спускались по стене плотным блестящим потоком. Они переходили туннель, немного проползали вдоль противоположной стены и поворачивали назад, нагруженные им одним известным сокровищем. В каждом из направлений колонны их шли строго определенным маршрутом, с военной точностью, перелезая через брошенный ботинок Лисандра.

– Что их так привлекло? Никогда не видел столько, – размышлял вслух Гийом, зачерпывая немного земли там, где была их добыча.

Он покопался в ней на ладони и изумленно сказал:

– Сахар…

– Сахар! – чуть не взревел Тибо. – И это когда у нас все по пайкам! Ввозной продукт!

– Да уж, безобразие. Его почти не осталось, но судя по тому, как у них тут все налажено, поначалу там был немалый запас. Ай! Кусаются!

Гийом выронил фонарь, и тот чуть не погас.

– Это точно, коварные твари. Отойдем лучше, – потянул его Тибо.

Но капитан смело вошел в самую гущу их колонии.

– Не сразу.

– Что ты надеешься там найти?

– Вдохновение. Бьюсь об заклад, этот муравейник – защитная преграда. Иначе зачем переводить столько сахару? Кто-то использовал муравьев, чтобы что-то спрятать.

Гийом сунул в кишащую массу голые ладони. Через считаные секунды все рукава у него были в муравьях. Тибо, впечатлившись, последовал его примеру, однако руки его натыкались только на землю, сахар, снова землю, а также на нелепо болезненные укусы. Они уже думали бросить поиски, как вдруг Лисандр заинтересовался торчавшим из стены подгнившим корнем, самый толстый отросток которого был внутри полым. Если бы ему надо было что-то спрятать, он бы воспользовался этой дырой. Лисандр засунул в нее руку по локоть. Слоистая древесина крошилась под ногтями, муравьи облепили руку как перчаткой, – его подмывало закричать и броситься наутек. Но старания его вознаградились: вскоре он почувствовал, как пальцы коснулись чего-то гладкого, и, потянув посильнее, он вытащил твердый предмет.

– Взгляните.

– Что это?

– Ладья.

– Ладья?

– В виде белой башенки.

Тибо выхватил ладью у него из рук: неужели он отыщет пресловутые шахматы Флорана? Фигура была красивая, даже поразительная, из удивительно белоснежного мрамора. Однако – всего одна.

– В той дыре больше ничего нет?

– Нет, ничего.

– Ни пешки, ни коня? Ни короля? Ты уверен?

– Ничего.

– Ладно. Ну, пошли тогда.

И они, заинтригованные, но и разочарованные, двинулись дальше, даже не догадываясь, какое зрелище ждет их впереди.

15

В низкой комнате-склепе друг против друга стояли два обитых парчой стула, – все нереальное, словно декорации без актеров. На круглом столике с длинной зеленой скатертью покоились песочные часы, толстые, изрядно оплывшие свечи, полбутылки вина и два красивых резных хрустальных бокала. По стене тянулся фриз с барельефами, запечатлевшими жизнь в эпоху Флорана; все люди изображены были карликами. Но самое потрясающее стояло между стульями, на кубе в белую и черную клетку: знаменитые шахматы. Оникс и мрамор, каждая фигура – произведение искусства.

Тибо прервал долгое молчание:

– Не понимаю, почему он их не продал…

– Кто? Кого?

– Жакар, шахматы. Он даже играть не умеет. Выручил бы немалые деньги.

Вопрос разумный и неразрешимый. Гийом зажег огарки свечей, чтобы сберечь масло в фонаре. Каждый взял по одной, и они принялись осматривать комнату. Вывод: еще один тупик. Стены шли кругом, без каких-либо проемов или видимых механизмов. Ни под скатертью, ни в деталях барельефа – ничего. Они осмотрели куб, служивший столом. Его четыре черешневых стенки были намертво приделаны к полу. И даже шахматную доску, лежавшую на них как крышка, невозможно было поднять.

Тогда Тибо решил присмотреться к расположению фигур. Они стояли отнюдь не ровными рядами. Казалось, последняя, особенно жаркая партия, оборвалась в самый решающий момент.

– По-моему, тоскливо это все. Недоигранная партия, невидимые игроки… – заметил Лисандр.

– А по-моему, занимательно, – возразил Тибо. – Кто из них выиграл бы? Не узнать. Или вот – наша белая ладья… Интересно, где она стояла? Может, здесь?

Он наугад примерил ее на свободную клетку, но Гийом покачал головой. Тогда Тибо стал смахивать ладонью пыль с доски, но Гийом вновь его остановил.

– Подожди! Это еще что?

Капитан присел на колени и, пошарив по полу, торжествующе поднял невидимую находку. Он поднес ее к свече.

– Ха. Два волоса, – сказал Тибо.

– Рыжих волоса, – подчеркнул Гийом.

Тибо с Лисандром наклонились поближе и прищурились. Да, отблеск у них был как будто красноватый. Но может, дело в пламени свечи.

– Вы что, ослепли, что ли? Рыжие они, говорю вам…

– Ладно, капитан, ладно. Во всяком случае, точно не седые. Так что не твои и не мои. Доиграем партию? Что скажешь? Давай! Садись, ну же.

Гийом не решился отказаться. С самого равноденствия ничто не занимало Тибо. Так что если ему вдруг захотелось сыграть неуместную партейку в шахматы в подземном тупике – почему нет? Разумеется, им хотелось есть и особенно – пить. Могло статься, они уже никогда не увидят солнечного света, – ну и что с того? Лисандр закатил глаза. Он считал, что у них есть более срочное занятие – искать выход. Но Тибо уже забрался на тот стул, что был повыше (видимо, специально приспособленный для Флорана) и наклонился вперед в предвкушении, опершись локтями на колени.

– Дарю тебе первый ход, капитан.

Гийом уселся напротив, и лицо его посерьезнело, как всегда перед очередной победой. Он уже собирался сделать ход, как стул под ним вдруг с треском развалился, и Гийом упал навзничь. Тибо засмеялся.

– Неудачный маневр, капитан. – Тибо постучал ногтем по песочным часам. – А время-то бежит.

Лежа в проигрышной позиции, Гийом в последний момент передвинул пешку. Затем игра поглотила их целиком. Подбитые войлоком фигуры опускались на доску беззвучно. Лисандр скептически наблюдал за партией. Капитан на коленях, скрюченный пополам король… Два человека, на которых держится королевство, напрочь забыли о главной цели их странствий. Он вздохнул с облегчением, когда Гийом наконец сказал:

– Шах.

Тибо знал, что проиграет, и не видел, как защитить короля. Теперь песок в часах сыпался на его взгляд слишком быстро. Он взялся не за ту фигуру, примеряясь сделать сомнительный ход и представляя, как Флоран переворачивается в гробу.

– Недопустимый ход, – возмутился Гийом.

– Да нет, вполне допустимый.

– Недопустимый.

– Допустимый.

– Нет, говорю.

Тибо вздохнул.

– Я не вижу, как обойтись допустимыми ходами. Вылитое мое правление.

Он уже собирался сдаться, положив короля на бок, но Лисандр тронул его локтем:

– Зачем? Не спешите. Вы в четырех шагах от победы, – сказал он, совершив над столом четыре хода в доказательство.

– Ах ты маленький прохвост! – возмутился Тибо. – И кто тебя научил таким фокусам?

Гийом, расплывшись в улыбке, чистил ногти.

– Твоя работа, капитан? Опять подпольные уроки даешь?

– Подпольные?.. Не такие уж и подпольные, Тибо. Мы иногда играем по воскресеньям.

– А еще Блез заставлял меня играть в дождливые дни.

– Что ж. И сказать нечего. Да здравствует дождь! У тебя, Лисандр, большие способности.

– Очень большие, – поддакнул Гийом.

Тибо хлопнул себя по коленям.

– Тут и остановимся, раз я все равно выиграл. И все-таки, Гийом. Переключитесь пока на боевые искусства, это не ждет. Ну а теперь давайте искать выход.

Они еще раз обошли комнату кругом, каждый со своей свечой, но не слишком веря в удачу.

– А вдруг туннель здесь и кончается? – предположил Лисандр.

– И мы умрем с голоду, – закончил за него Тибо. – Исключено. Слишком он далеко идет, чтобы кончаться тупиком… Вам тоже пить хочется?

Он как раз рассмотрел этикетку на бутылке: виноградник Перепутьи, ввезено из Негодии – редчайшее вино. Все, что производилось в Краеугольном Камне, увы, было жуткой кислятиной.

– Сначала сахар, теперь вино… Перепутьи, ни больше ни меньше… Кто в здравом уме станет разбрасываться такой лозой?

Он вытащил пробку и понюхал содержимое.

– Фу-у, уксус. Давненько открыта, похоже…

Он еще раз понюхал вино и переключился на шахматы. Одну за другой, он брал каждую фигуру и стучал ею о клетки, как в дверь, надеясь привести в движение невидимый механизм. Гийом размышлял, скрестив на груди руки. Он подозревал, что все подсказки уже перед ними, в большом количестве, и, чтобы решить задачку, нужно только верно их расставить. Он много раз прокручивал в голове весь их путь, пока не дошел до отправной точки. Там и на подоконнике, и на плите из пемзы было что-то вырезано… Какие-то башенки, кажется?

– Белая ладья, ну конечно! – воскликнул он вдруг.

– Что там с белой ладьей? – спросил уже отчаявшийся Тибо.

– Белая ладья – это ключ.

– Ключ?

– Именно. А раз ключ у нас в руках, осталось найти замочную скважину…

– Ключ говоришь… – Тибо с сомнением покачал на ладони ладью. – И чем она отличается от других? – И вдруг поднял голову: – Знаю.

– Чего?

– Она тяжелая, Гийом. Гораздо тяжелее остальных фигур.

Тибо поднес ее к самой свече, чтобы лучше рассмотреть. Гийом тоже нагнулся поближе, так что опалил бровь. И то, что они увидели, их поразило. Прямо в толще мрамора за крохотными зубцами и бойницами с иголку шириной струились завитками темные прожилки: точно застывший дым. Настоящее чудо, но что еще чудеснее, внутри башни был спрятан человечек.

– Невероятно, – выдохнул Тибо.

– Как они умудрились его туда поместить? – удивился Лисандр.

– Загадка, – сказал Гийом. – Наши мастера – настоящие волшебники.

– А что до наших правителей… слов не хватает, – заметил Тибо. – Откуда горелым пахнет?

– От моей брови.

– А-а. – Тибо поднял голову выше, спасая свои. – В общем, тут очередная система грузов, – объявил он, уперев кулаки в бока, – человечек внутри из металла, он тяжелый, и из-за этого ладья смещает равновесие.

– И это не все… – заявил Гийом. – Он только что заметил еще одно отличие ладьи от других фигур: у нее не было войлочной подкладки. Он поднес ее к пряжке ремня, и она осталась висеть на ней, несмотря на свою тяжесть. – Так я и думал.

– Магнит? – воскликнул Тибо. – Человечек внутри – это магнит?

– И весьма сильный. Очевидно, под ладью есть своя особая клетка. Нужно найти, к какой она притянется.

Гийом быстро отыскал ее – в центре последнего ряда. Ставя туда ладью, он рассчитывал услышать щелчок, но ничего не последовало.

– Есть хочется, – вздохнул Лисандр.

– Мне тоже.

– И мне.

Они остались стоять над белой башенкой, будто ждали, что она заговорит с ними.

– Блез бы уже нашел решение, – заметил Лисандр с сожалением.

– Значит, попробуй мыслить как он, ты же лучше всех его знаешь, – предложил Тибо.

Лисандр попробовал думать как Блез, но получалось только думать о Блезе, что сердило. Однако, через какое-то время его вдруг осенило. Он вновь отчетливо услышал слова наставника и даже стучавший тогда в стекла дождь: «Достойно отыграть партию под силу любому игроку средней руки; хороший игрок сможет ее выиграть; а превосходный игрок – восстановить по ходам до самого начала».

– Лисандр? – встревожился Тибо, глядя на его лицо.

– Я, возможно, понял… – Вид у Лисандра был пришибленный. Если он прав, то это скверная новость. – Предположим, что это снова система грузов, и ладья – последний такой груз…

– Ну и что тогда?

– Тогда остальные фигуры, когда мы сюда пришли, были расставлены точно в необходимом порядке.

Гийом расцепил скрещенные руки, и они повисли.

– Мы должны… отыграть все назад по ходам? – уточнил Тибо, почесывая подбородок.

– Думаю, да.

– Вот черт.

Они заняли прежние места: капитан на корточках, король – сложившись пополам на высоченном стуле, сурово наказанные за минутную слабость.

– Перед самым моим шахом… ты передвинул… Ах да. Хвалиться нечем, Тибо.

– М-да, капитан. Но ты и сам передвинул коня. Или я не прав?

– Стыд и срам.

– Погоди, я и хуже глупил…

Они старались как могли, но чем глубже продвигались назад, тем больше сомневались. Неужели нужная комбинация бесследно сгинула во мраке? Однако на этот раз им хватило внимания заметить то, что ускользнуло прежде: одни фигуры весили больше других. Тибо начал уже сомневаться в своей памяти, а Гийом – в их будущности, как вдруг Лисандр сказал:

– Готово.

– Готово?

– Точно как было.

– По твоему виду тогда я бы не сказал, что тебя занимала доска.

– По моему виду никогда ничего не скажешь, так все говорят. Ладья, капитан.

Гийом поставил ладью на намагниченную клетку.

И – чудо: раздался звук. Щелк. Вр-р-р. Шахматная доска стала медленно приподниматься одним концом, но наклон был так мал, что все фигуры остались на месте. Тибо посмотрел на Лисандра (по виду которого действительно ничего нельзя было сказать) и подумал: не иначе как провидение поставило мальчика на его пути.

Под приподнятым краем доски показалась узкая щель. Должно быть там, за ней, был вход в туннель. Они попробовали поднять доску повыше. Ни в какую. Навалились на черешневую боковину. Не шелохнулась. К чему тогда эта щель? Зачем она манит, слишком узкая даже для пальца? Или нужен еще один ключ?

Ключ… Мысленно сопоставляя размер щели с необходимым ключом, Тибо наконец вспомнил о единственном, чем владел и он, и его предок: о королевском кинжале. Мастерский ход. Клинок идеально вошел в зазор, и Тибо без малейших усилий смог опустить боковую стенку вертикально вниз.

Из открывшейся перед ними темной бездны поднимался ужасный смрад.

Гийом снова зажег фонарь, погасил свечи и настоял на том, чтобы спуститься первым. Он спрыгнул в кромешную тьму и приземлился на что-то вроде подушки, немногим ниже.

– Спускайтесь, тут невысоко. И даже довольно мягко.

Глядя снизу, они оценили находчивость создателя механизма: доска держалась за счет простого металлического зубца, который входил в выемку на боковой доске. Как только ладья становилась на нужную клетку, зубец втягивался под действием магнита, и доска наклонялась от тяжести фигур в определенную сторону – в зависимости от их расстановки.

Напрашивался странный вывод: спустившись в люк, человек уже не мог закрыть его. Для этого потребовалось бы снять с доски ладью, а она была теперь недосягаема.

– Флоран имел полный контроль над своим подземельем… – думал Тибо вслух. – Только он способен был проникнуть в него из дворца, и только он мог открыть шахматную доску, чтобы попасть во второй туннель. И, возможно, он один знал заветное расположение фигур. До чего странный человек, не находите?

– В желании побыть одному нет ничего странного, – пробурчал Лисандр.

– Самое тревожное здесь то, что мы нашли столик в закрытом состоянии, – трезво заметил Гийом.

Он был прав. Закрытый столик означал, что последний, кто воспользовался проходом, вышел не иначе как через северное крыло дворца. Он спрятал ладью и задал корму муравьям, чтобы никто другой не смог пройти этим путем, однако остальные фигуры не тронул – вероятно, чтобы не запоминать расположение. Значит, рассчитывал воспользоваться проходом снова. Похоже, Гийом порядком смешал его планы, заложив выход на следующий же день после равноденствия. Но тревожнее всего то, что это не мог быть Жакар. По оставленному сахару было ясно, что последний раз туннелем пользовались значительно позже того весеннего дня, когда принц напал на Блеза. Однако, если бы Жакар прошел по нему после, его непременно заметили бы всюду расставленные Тибо патрули. Это был кто-то другой. Кто-то, кто не привлек к себе внимания. Одним словом, из своих.

Тибо сверился с компасом. Новый туннель по-прежнему шел на запад, однако теперь их путь внезапно стал куда опаснее. До сих пор их защищала закрытая шахматная доска, хоть они того и не знали. Теперь – нет. Отныне туннель вполне мог вести прямо к волку в пасть. Но выбор у них был невелик: потягивать уксус, пока не умрут, или вернуться надрывать легкие под развалинами северного крыла. Так что лучше было идти дальше.

Что они и сделали. Но, не пройдя и десяти шагов, Тибо вдруг замер на месте:

– Рыжие! – вскричал он, как громом пораженный.

И действительно, его словно озарила молния. Он сопоставил найденные волосы, курс на запад и «Нежную голубку». Итог: Виктория Доре.

– Я знаю, куда мы идем.

– Куда?

– В усадьбу Ис. В колодец усадьбы Ис.

– О нет… – простонал Лисандр, веривший, что в колодце живет дух короля Флорана.

Тибо достал из жилетного кармана часы. Они только что прошли по прямой тот путь, который по верху занял бы, наверное, в четыре или в пять раз больше времени.

– Мы почти на месте.

16

Виктория Доре – любовница Жакара?

У Тибо вскипал мозг. Теперь он был уверен, что в промежутке между случаем с бутылкой и нападением на Блеза Жакара прятала именно Виктория – или в усадьбе Ис, или в этом туннеле, а может, и там, и там. Он собирал воедино все, что о ней знал. Она запиралась у себя, дерзко держалась во время королевских приездов; настояла не засыпать якобы «романтичный» колодец; поселилась в самой дальней части усадьбы; а ее необычайно роскошную подвеску Жакар наверняка украл во дворце. Диким зверем, напавшим на борзую господина Доре, должно быть, был Стикс. Ну а призрак в колодце оказался еще вполне живым.

Все прояснялось. Виктория, наверное, сильно всполошилась, когда в апреле Тибо по пути к адмиралу заявился к ним без предупреждения. Жакар, про которого все думали, что он в Ламотте, прятался в усадьбе, и она велела ему лезть в колодец. Когда Сигмунд стал кричать про призрака, они чуть не застали там Жакара. Какой случай упущен!

Однако оставался вопрос: Виктория Доре никак не могла незаметно появиться на развалинах северного крыла. Ее рыжую гриву непременно заметили бы при дворе – ее там никто не знает. Так что не она закрыла шахматную доску и насыпала сахар муравьям. Тогда кто же?

Кто бы это ни был, Виктория Доре, вероятно, знает ответ. Она здесь, рядом, и они застанут ее врасплох. Тибо уже предвкушал этот миг, как вдруг его настигла страшная мысль. Он ведь сам сказал госпоже Доре: «Я пошлю проверить ваш колодец и ваши погреба». В суете он не успел распорядиться на этот счет, но семейство Доре наверняка не забыло угрозы. Колодец внезапно перестал быть надежным тайником для Жакара. Плюс в том, что теперь они не наткнутся на него случайно. Минус – Виктории этот подземный ход больше не нужен. В ее интересах, чтобы никто не смог приехать и изучить его.

На месте ли еще колодец?

А если его больше нет, как они выберутся отсюда?

Проход становился все ниже и уже. Им пришлось пригнуться, потом идти вприсядку, потом снова опуститься на четвереньках. Пытаясь вдохнуть поглубже, Тибо заметил, что неприятный запах, который давно превратился в зловоние, теперь превращается в смрад, в смесь чего-то кислого и приторного, от чего мэтр Мерлин точно лишился бы чувств. Брожение, гниение, разложение: как со дна помойного ведра. Гийом с Лисандром дышали через носовые платки.

– Они завалили проход, – сказал Тибо, утыкаясь носом в сгиб локтя, – устроили мышеловку.

– Для крыс, – уточнил Лисандр.

Только что раздался писк.

– И королей, – вздохнул Тибо.

Что-то теплое коснулось их всех по очереди и убежало вперед. Гийом вытянул фонарь перед собой. Действительно, упитанная крыса отбросила на стену дрожащую тень. Она засеменила дальше и зарылась в перегородившую проход плотную массу. Крыса была не одна: там, впереди, десятки крыс разбегались в стороны, испугавшись света.

Фонарь в руке Гийома дрогнул. У него перехватило горло.

– Честно говоря, мне страшно, – прошептал Лисандр.

– Мне тоже.

– Мне тоже.

– Без страха не бывает отваги, – велеречиво произнес Тибо. – Отвага без страха – безрассудство.

Остальные молчали, и он решил взять быка за рога.

– Ладно. Быстрее начнем, быстрее кончим. Пропусти, капитан, я буду расчищать вам дорогу кинжалом. Лисандр, ты за мной.

– Я не могу.

– Они нас не съедят.

– Они нас покусают…

– Это меньшее из зол.

– Выбора нет, давай, Лисандр, – сказал Гийом, распластавшись на животе, чтобы пропустить Тибо.

Сжимая в руке оружие, король храбро приблизился к плотной, темной и мокрой массе, оказавшейся огромной горой отбросов. Он сунул в нее руку по локоть. Кинжал вместо крысы поразил гнилую тыкву, из которой вышла зеленая пена, в семь раз объемнее нее. На щеку ему что-то брызнуло, а на голову прыгнула крыса.

К такому испытанию они не были готовы: проход полностью перегораживала груда гниющих отбросов. Жидких, вязких, липких, склизких. Переползти через гору можно было только надеясь, что она осядет под их весом. Тибо уже увяз в ней по плечи и с трудом вытащил руки из засасывающей массы. Он попробовал цепляться за отбросы посвежее. Навстречу ему посыпались очистки, студень скользнул под рубашку, птичий скелет рассыпался прямо под пальцами. Тогда он снял камзол и постелил его прямо на гору нечистот перед собой; ему удалось вскарабкаться по нему на вершину, которая просела ровно настолько, чтобы он смог вздохнуть. Оттуда он увидел, что их ждет.

Выгребная яма, докуда хватало глаз. Да, Виктория завалила-таки проход.

Тибо, зажатый между потолком и гнилостной кучей, едва мог пошевелиться. Легкая жертва для крыс, которые перешли в наступление. Они ползали по рукам, по бедрам, по спине и грызли его то здесь, то там. Клинок бил в ответ наудачу. Вонзаясь то в живот, то в хвост, то в лапу, а то в бычью печень или в старый кочан капусты. Тибо рыл кинжалом гору, продираясь вперед. Чешуйки от креветок забивались под ногти, осколки устричных раковин резали руки, по лицу стекала клейкая жижа. Вдруг он услышал, как где-то вверху распахнулся люк и кто-то опорожнил ведро. На голову ему полетели вперемешку сырные корки, рыбьи потроха и свернувшееся молоко. На миг он представил свой королевский труп на фоне отбросов, в окружении остатков кроликов, перепелок, куропаток и кур, обглоданный до костей крысами и навечно сгинувший в пищеварительной системе планеты. Если подумать, он был лишь одним из множества живых существ, таким же хрупким и обреченным на гниение и забвение. Трон, украшенный яшмой, показался ему нелепостью. Но тут он переключился на другую мысль: не послужит ли люк вверху коротким путем к свежему воздуху? Он ощупал отверстие, но тут же понял, что даже голова не пролезет в узкую шахту, и отказался от задумки.

Следом за Тибо Лисандр взбирался на гору по его камзолу. С прекрасной расшитой материи брызгало крупными коричневыми каплями. Вдруг в щеку ему вцепилась крыса. Он чувствовал, как впиваются в кожу крошечные зубы, а когти продирают в ней борозды, и всеми силами сдерживал панику, но тут в лицо ему бросилось нечто совершенно жуткое: подсвеченная фонарем, который Гийом нарочно держал повыше, свиная голова. Лисандр закричал. Крысы, успевшие забраться ему под рубашку, испугались. Одна укусила его в живот, вторая в руку. Он снова вскрикнул, и третья впилась в плечо.

– Хватит кричать! – крикнул Гийом, и тут же почувствовал укус.

Казалось, все безнадежно. Чтобы вдыхать поменьше гнили, Лисандр с Тибо тянули подбородки кверху, однако потолок царапал им лбы, а за ворот набивалось все подряд. Они погрязли в зловонии. Прошла целая вечность, а они почти не продвинулись. К горлу подступала тошнота. Отовсюду сбегались крысы. Тибо с Лисандром не заметили, что свет фонаря исчез позади и что капитан от них отстает. Зато стали замечать, что туннель заполняет все более плотный дым, лишая их остатков кислорода.

Вдруг на горе отбросов воцарился нежданный покой. Ни лап, ни когтей, ни хвостов – спешное массовое бегство. Тибо с Лисандром им воспользовались: гребя руками как пловцы, они попытались продвинуться дальше. Первым из затора выбрался худой и легкий Лисандр: он скользнул по Тибо сверху, закопав его. Наконец, сцепившись вместе, они скатились к подножию кучи, чуть не утонув в смрадной луже. Однако кое-чему можно было порадоваться: вдалеке забрезжил блеклый свет. Выход из туннеля.

«Хвала небесам, – подумал Тибо, – Виктория решила завалить проход, не засыпая колодец».

– Гийом! – позвал он.

Где-то далеко позади раздался кашель капитана. И снова все смолкло. Они остались в полной темноте и тишине. Под потолком еще висели клубы дыма. Тибо снял жилет и помахал им, разгоняя воздух, но дым остался. Тогда он развернулся и вновь принялся копаться в горе объедков, ища капитана. Все разъезжалось под его пальцами, но вот они коснулись чего-то гладкого и теплого, – то ли кожи, то ли внутренности тыквы.

– Лисандр, помоги!

Места было так мало, что Лисандру пришлось взобраться на короля, чтобы ему помочь. Он схватился за клок волос. Кабан? Капитан? Они потянули изо всех сил. То, что осталось от перепачканного отбросами капитана, грузно съехало на них. Он был без сознания. От удара Гийом очнулся и застонал. Тибо влепил ему пощечину, капитан поморщился. На перепачканном лице виднелись только зубы и белки глаз.

– «Решимость», – приветствовал его Тибо. – У вас след на воротнике.

– Заткнись, – прохрипел Гийом совсем не бархатным, а осипшим голосом.

– С чего ты решил нас дымом травить?

– Смотрю: дело – табак…

– Ты псих.

Капитан приподнялся, чувствуя жжение в легких.

– Крысы бегут, люди выживают.

– Откуда взял табак?

– Из подручной материи.

Пола его рубашки сильно обгорела.

– А если бы крысы побежали вперед? Теперь напали бы на нас на открытой местности.

– Они плохо лазают по камню, так что к колодцу не побежали бы. Они рванули к шахматному столику.

– Ясно.

Тибо оттащил Гийома подальше, к воздуху. Капитан еще долго лежал, учась дышать заново. И тем более не спешил, потому что им предстояло теперь ползти по цилиндрическому кирпичному туннелю, который вдохновлял не больше жерла воронки. Лисандр пролез в него на четвереньках. Капитан полз по-пластунски. Тибо, самый крупный из их троицы, протискивался, как мог. Он держался за Лисандром, обдирая локти, колени, плечи. Один кирпич торчком – и он застрянет окончательно. Тибо едва мог дышать и сосредоточенно думал об Эме, представляя, что она ждет его там, где брезжит слабый свет.

Наконец Лисандр дополз до ржавой решетки, за которой была шахта колодца. Прижавшись щекой к прутьям и щурясь от пробивавшегося сюда света, он различил только поросшие мхом камни.

– Уф! Дошли! – неосмотрительно воскликнул он.

С самого верху им ответил усиленный эхом мужской голос:

– Кто там-там-там-там?

Лисандр прикусил язык.

– Кто там-кто-там-кто-там? – повторил голос.

Это был Сигмунд, помощник по хозяйству, садовник и дровосек четы Доре (а также при необходимости дворецкий). Тибо подумал, что он, видно, только и делает, что караулит призраков в колодце.

– Призрак-аак-аак! Привидение-дение-дение! – вопил слуга, спасаясь бегством.

– Вылезаем как можно скорее, – скомандовал Тибо, стиснутый до предела.

Лисандр вцепился в решетку. Она держалась на старом ржавом крючке, который ему не было видно. Но поскольку он толкал ее изо всех сил, крючок в конце концов сломался, и решетка разом распахнулась. Вцепившийся в нее Лисандр вылетел вместе с ней в шахту колодца. В самом низу на темной воде колыхались синие блики. Лисандр терпеть не мог воду. Голова у него закружилась, руки ослабли и выпустили решетку.

Он упал головой вниз.

Тибо поспешил к выходу, окончательно разодрав штаны и все тело. Он увидел небо вверху, воду внизу, а под водой – смутные очертания Лисандра. Он вспомнил, как в тот апрельский день мальчик просил Бенуа подстраховать его палкой, пока он окунется в реку: плавать Лисандр не умел. Боже, он утонет в том же колодце, что и Флоран!

Тибо не раздумывал. Он нырнул в ледяную воду, наткнувшись сперва на Лисандра, потом на дно. Удар отдался в каждом его позвонке. Лисандр в панике, как мог, барахтался на поверхности, силясь дотянуться до вбитых в стену железных скоб. Ему чуть-чуть не хватало до нижней: из-за засухи колодец обмелел, и ступени не доходили до воды. Некогда Флоран погиб точно так же: его партнер по шахматам не явился в тайную комнату в назначенный час, и король, устав ждать, пошел за ним. Он соскользнул вниз. Его короткие руки не дотянулись до лестницы, а крики никто не услышал; он стал жертвой собственного сумасбродства.

Прежде чем Лисандр понял, что происходит, Тибо поднял его за пояс. Только с третьей попытки мальчик смог наконец ухватиться за перекладину и подтянуться на ней, упираясь ногами в илистые камни. Он весь дрожал. Мокрая одежда облепляла худые бока, руки скользили, но он сумел подняться на следующую ступеньку, потом еще на одну. Немного выше – там, где распахнулась решетка, – к нему нагнулся сам на себя непохожий Гийом. Прикуривая трубку от фонаря, он спалил вторую бровь. И был теперь бурый с головы до пят, не считая следа от пощечины.

Внизу Тибо всякий раз, когда тянул руку к лестнице, шел из-за веса одежды ко дну. Он скинул сапоги, снял жилет с рубашкой, но штаны оставил – чтобы не добивать госпожу Доре. В конце концов он ухватился за скобу и полез наверх за Лисандром.

– Окунись тоже, капитан, а то столько потел… – бросил он, поравнявшись с Гийомом.

– Видел я, сколько вы барахтались, пока не выбрались, так что нет, спасибо.

– Кстати, а как Жакар умудрялся подняться вместе с псом?

Капитан указал на висящее вверху ведро.

– Возможно, – сказал Тибо с сомнением.

– Или на плечах, как на Френельском утесе?

– Хм-м. Или Стикс сам взбирался по лестнице. Мы все-таки говорим о псе, который умеет открывать двери…

Ему стало не по себе от собственной мысли. Он полез дальше. Гийом уже ступил на лестницу в свой черед, как вдруг сверху донесся пронзительный голос:

– Снова призрак? Ох, уж этот проклятый колодец! Ты, Сигмунд, только время из-за него теряешь.

– Но, госпожа, уверяю вас…

– Вот увидишь, как я разделаюсь с этим коротышкой Флораном. Пусть возвращается, откуда пришел, и дело с концом!

– Осторожнее, госпо…

– Хватит кривляться, Сигмунд, или я тебя самого в колодец брошу.

Последние слова госпожа Доре произнесла, нагнувшись над колодцем и отодвигая ведро, чтобы лучше видеть. Вытянув шею, она обнаружила в колодце трех мужчин, взбиравшихся по лестнице, которую она не примечала точно так же, как не заметил ее и Тибо в тот день, когда выглядывал в колодце призрака. Сперва она отшатнулась, но потом снова перегнулась через край, встав в своих мягких розовых туфлях на цыпочки.

– Глазам не верю…

– Госпожа? Что вы увидели, госпожа?

Она не успела ответить. Воздух вздрогнул от другого, звучного голоса.

– Мама! Осторожнее, мама! Ты так можешь упасть. Что там в колодце?

– Король Фло… Фло… – пролепетал Сигмунд.

Виктория грубо отодвинула мать и заглянула сама. Против света ее лицо будто окаймляло пламя. Она не спеша пригляделась ко всей троице. Самого юного она узнала, хотя он и подрос. Второй, безусловно, также был ей знаком, а вот третьего она видела впервые. Она не сказала им ни слова. Вместо этого выпрямилась с достоинством и объявила самым естественным тоном:

– Нет, Сигмунд, ты перепутал королей. Этот – король Тибо. Полуголый, мокрый и весь в крови. Ему понадобится чистое белье, иначе ты, мама, будешь виновницей его самой страшной простуды. А ты, Сигмунд, живо брысь! Наруби дров.

Тибо догадался, что за этим последует, и подтолкнул Лисандра снизу, чтобы он ускорился. Но Лисандр дрожал так, что быстрее ползти не мог.

– Я сама съезжу в город за одеждой, – продолжала Виктория.

– Дадим ему сорочку твоего отца, – возразила госпожа Доре, известная скряга.

– Король выше и крепче отца, – ответила Виктория.

– Что правда, то правда… – проворчала госпожа Доре, радуясь поводу посетовать на мужа.

Тибо не мог дольше медлить. Он перескочил через Лисандра, прижав его к стенке и чуть не сбросив назад в воду.

– Не трать слишком много, – прошептала госпожа Доре так, что все прекрасно ее услышали (и даже несколько раз из-за эха). – Иди к Гарнье, а не к Ревелю.

– Положись на меня, мама!

Виктория уже удалялась.

– Нет! – крикнул Тибо, в трех ступенях от поверхности земли.

«Йе-йе-йе-йе» – запел колодец.

– Что вы сказали, ваше величество? Предпочитаете Ревеля?

Тибо ударился головой о новенькое ведро.

– Любой ценой задержите вашу дочь! ЛЮБОЙ ЦЕНОЙ!

Госпожа Доре оторопело оглянулась на заросли сирени, за которыми только что скрылась Виктория. Тибо уже перекинул ноги через край колодца, уже чувствовал камень сквозь дырку в штанах. Октябрьское солнце ослепило его, и несколько секунд он приходил в себя. Волна зловония настигла госпожу Доре, и она неучтиво отвернулась, но король со всех ног уже мчался по саду.

За сиренью был розарий, выходивший на небольшой луг, в глубине которого располагалась конюшня. Тибо побежал прямо к конюху, а тот, завидев приближающегося босого незнакомца с голым торсом, синим лбом, ободранным животом, илом на локтях и хвостами креветок в волосах, поднял кнут.

– Где она? – выпалил Тибо, отскакивая в сторону, чтобы не попасть под удар.

– Кто?

– Дочь Доре.

– Только отъехала.

Конюх снова поднял кнут, но Тибо схватил его за руку.

– Верхом?

– Верхом, в платье, без седла.

– Дай мне твоего лучшего жеребца.

– Что-что?

– Быстро дай мне лучшего жеребца, сию секунду!

– Но… По какому праву? – презрительно бросил конюх.

– Король это, дурень.

Предупрежденный супругой господин Доре как раз вошел в конюшню.

– О! Господин Доре! – воскликнул Тибо. – Позвольте одолжить у вас коня.

Господин Доре оглядел короля с ног до головы, кривясь и стараясь не вдыхать мерзкий запах. Ходили слухи, что Тибо поседел, но господину Доре он показался скорее брюнетом.

– Его величество уверены, что хотят скакать в таком виде? Воздух прохладный, мой король, особенно если ехать галопом. Говорят, его величество любят галоп.

– Его величество уверены, что хотят скакать НЕМЕДЛЕННО! – Тибо выходил из себя, чувствуя, что упускает Викторию.

– Даже не позаботившись о… как бы это назвать, ваше величество? О ранах? Сир?

– Коня, господин Доре!

– Ну что ж, в таком случае, сир, ваше величество… В добрый час.

И господин Доре начал смотр своих лошадей, разрываясь между необходимостью удовлетворить короля и желанием пощадить своего лучшего жеребца. На это ушло время. Когда же он обернулся, найдя, наконец, наилучший компромисс (старая кобыла с расшатанными зубами), перед ним никого не было.

17

Госпожа Доре провела Лисандра с Гийомом в гостиную, несмотря на липкие лужи, которые они за собой оставляли. Она колебалась, предложить ли им сесть, кормить же их не рассчитывала вовсе.

– Мой мальчик дрожит! – прогремел Тибо, врываясь в обитую новеньким бирюзовым шелком комнату.

Вместе с ним туда ворвался сильный порыв ветра и ворох сухих листьев. Он отказался от погони, решив, что Виктория уже слишком далеко.

– Огня, госпожа Доре! Огня, ванну, мыло, чистую одежду и чего-нибудь горячего выпить. Что вы будете, капитан?

– Чаю, благодарю, сир.

– Чаю. Покрепче. Мне кофе, тоже покрепче, и шоколад для Лисандра, послаще.

Каждое новое распоряжение Мадам Доре встречала растерянным жестом в адрес Сигмунда, следовавшего за ней как тень.

– Хлеба, – продолжал Тибо, – сливочного масла, джемов, сыра, паштетов и жаркого.

– Паштетов, сир?! Жаркого? Сыра?

– Сырную тарелку. Козьего, коровьего хорошей зрелости и с голубой плесенью.

– Но… ваше величество… у нас же пайки?

Тибо двинулся на нее, грозя пальцем. Задыхаясь от зловония, она зажала нос рукой. И отступила к гардинам, будто надеялась сбежать через окно.

– Пайки, ну-ну! Я из верных источников знаю, как вы здесь пируете! Лучше, чем при дворе.

– Но, сир, на что ваше величество намекает?

– Представьте себе, госпожа Доре, я знаю ваше меню так, будто сам только что побывал у вас в желудке.

Госпожа Доре вжалась в занавеску: дальше отступать было некуда.

– Но… но… но…

– Вы питаетесь хорошо, очень хорошо, ненормально хорошо. Мясо в изобилии, очевидно, плоды браконьерства, и… – он вытащил из волос хвост креветки, – контрабандные морепродукты, запрещенные королевским указом из-за опасности заражения, опасности известной и неоспоримой.

Мадам Доре, белая как мел, беззвучно шевелила губами.

– Вы арестованы. Советую вам слушаться моих распоряжений. Так что чистое белье, да поживее.

– Но, сир, моя дочь как раз поехала в лучшие лавки…

– Ваша дочь, госпожа Доре, не вернется.

Госпожа Доре в растерянности завертела головой, словно почувствовала необходимость ввинтить ее на место.

– Ваша дочь сбежала, едва завидев меня, по очень серьезной причине, о которой вы делаете вид, будто ничего не знаете.

Голова госпожи Доре вновь задвигалась, и на лице отразилось явное недоумение. На сей раз она, по-видимому, действительно не понимала, о чем говорит король. Она ничего не знает о Жакаре? Как такой опасный гость мог проскочить незамеченным у нее под носом? Тибо начал сомневаться в собственной теории. Конечно, они нашли туннель, который связывает северное крыло дворца и колодец усадьбы. Но есть ли у них доказательства, что Жакар им воспользовался? Нет. Они нашли два рыжих волоса и след духов. Доказывает ли это, что Виктория – его любовница? Тоже нет.

В комнату вошел господин Доре. Он вечно не поспевал за событиями и застал всех в неловком молчании: жену в смущении, короля в ярости. Он перевел выдающийся подбородок с одного на другую и довольно сообщил:

– Лошадь ждет вас, ваше величество.

– Пусть ждет и дальше.

– Как? Сир?

– Господин Доре, скажите мне правду. Что вы знаете о связях вашей дочери?

Подбородок гордо поднялся:

– Она знается лишь с лучшими, почтеннейший сир. Сливки Ис.

– Ну а кроме? Может, есть кто-то особенный?

– Что вы имеете в виду, ваше величество?

– Я имею в виду мужчину.

– М-м-м?..

– Мужчину, да.

Подбородок задрожал. Госпожа Доре заломила пухлые руки. Сигмунд внес ванну. Тибо продолжил:

– У меня есть серьезные основания полагать, что Виктория в близких отношениях кое с кем крайне нежелательным.

Госпожа Доре разрыдалась, господин Доре попросил короля объясниться. Гийом безучастно наблюдал за сценой краем глаза. Лисандр продолжал дрожать. Сигмунд постарался незаметно исчезнуть.

– Я хочу осмотреть ее комнату, – решил Тибо.

– Но комната юной девушки… – пролепетала госпожа Доре.

– НЕМЕДЛЕННО!

Доре против воли повели Тибо в полузаброшенное крыло по коридору, обшитому темными деревянными панелями, местами попорченными от воды. Дверь к Виктории была заперта. Тибо настоял, чтобы ее открыли, но Доре поклялись, что у них нет ключей. Тогда Тибо спросил, что они выбирают: выломать дверь или выбить окно, и они выбрали дверь. Сигмунд принес топор.

Через несколько минут король, перешагнув обломки, вступил в педантично убранную комнату в пастельно-зеленых тонах с нарисованными на потолке облаками. У окна стоял столик на витых ножках, на нем – чайник, сборник стихов, чашка и сложенный веер. Вокруг круглого ковра – три кресла в цветочек, с подушками и разномастными подставками под ноги. В углу – секретер с почтовой бумагой, изящными перьями и чернильницей дутого стекла, и над всем этим – старинная гравюра, изображающая колизей в Негодии. Рядом скромный книжный шкаф: все книги в темно-синих кожаных переплетах с серебряными буквами на корешках. Все расставлено художественно: плавные изгибы колизея перекликаются с округлостью гусиных перьев, прямоугольники почтовой бумаги – с прямоугольниками промокашки в бюваре, которым вторят стекла книжного шкафа. Можно было подумать, что за этим секретером никто никогда не брался за перо, если бы не пятнышки от чернил слева и капли воска справа, – но даже и те легли симметрично.

За сиреневой портьерой – спальня: гораздо меньше, но такая же ангельская. Кровать с газовой занавеской, белоснежная кружевная салфетка на прикроватной тумбочке, туалетный столик с овальным зеркалом, керамический умывальник, украшенный букетами цветов, большой шкаф с росписью в виде переплетенных древесных крон. Из дверцы его торчал ключ с шелковой кисточкой, из кисточки торчала сплетенная из шнурков косичка, а на конце косички висел гладкий нефритовый брелок.

Тибо, сбитый с толку этой спальней примерной девочки, направился прямо к шкафу.

– Не-е-ет! – пискнула госпожа Доре, и Тибо ускорил шаг.

Он доставал платье за платьем, юбки, кринолины, мантии, накидки и меха, туфли-лодочки, чулки, сапожки, охотничьи сапоги, зонтики от солнца и семнадцать шляпных коробок, которые одну за другой швырнул на пол. Он выдвинул ящик, потом второй, стал рыться в корсетах, подвязках, лентах и нижнем белье самой тонкой выделки. Сколько угодно доказательств злоупотреблений Доре, но ни следа Жакара или его пса. Ни единого волоска.

В поисках «Нежной голубки» он разрушил стройный ряд флакончиков на туалетном столике, расставленных по росту, перебрал расчески, пудреницы, гребни, жемчуга. Ничего. Тогда он зарылся носом в несколько ее платьев, но его подводила собственная вонь: хуже, чем в самые скверные дни на «Изабелле». Его исцарапанный до крови, измазанный нечистотами голый торс, его липкие волосы плохо сочетались со здешней обстановкой. Он подошел к госпоже Доре вплотную.

– Она пользуется духами?

– Да… Кажется, да. Ну, я так думаю, сир. Возможно.

– Знаете какими?

– Нет, сир. Она едва говорит со мной. А что?

Тибо, не ответив, в ярости вышел из комнаты, на ходу увлекая за плечо капитана, наблюдавшего за всем через выломанную дверь. В гостиной камин полыхал невиданным пламенем, а Лисандр сидел в ванне и уплетал профитроли. Тибо рухнул в кресло и взглянул на часы. Видимо, механизм заклинило от помоев, воды и пыли: стрелки встали намертво.

– Который час?

– Почти два, ваше величество, – ответил Сигмунд, стоявший возле ванны с перекинутым через руку махровым полотенцем.

Тибо встал и заходил по комнате; на кресле остался липкий оттиск его фигуры.

– Найдите моих советниц, трех охранников на их выбор и местного мирового судью.

– Их величество изволят принять их с обнаженным торсом?

Слуга указывал на стопку отглаженной одежды. Тибо оглядел себя и обнаружил, что порядочно изранен и что ему холодно. Запястье болело с тех самых пор, как он нырнул, да еще крысиные укусы… Надо их обработать.

– Возможно, вашему величеству понадобится помощь? – спросила госпожа Доре, убежденная, что за монархом всегда ухаживает его камердинер.

– Ну уж нет. Принесите мне только спиртного покрепче.

– Спиртного? Но, сир, во времена пайков…

– У вас явно найдется что-нибудь контрабандное. И чтобы лучшей марки.

Вскоре появился арманьяк, и бутылка быстро опустела. Треть ушла на то, чтобы протереть красные и вздувшиеся раны Лисандра. Капитан, которого почти не покусали, налил себе до краев прекрасный хрустальный бокал, который поднес ему Сигмунд. Тибо, раздевшись догола, вылил остальное на себя. Тело горело, как от огня.

Помывшись и обработав раны, они стали разбирать одолженную господином Доре одежду. Гийому повезло, он был среднего роста, а вот Лисандру пришлось закатывать и рукава, и штанины. Тибо же рубашка доходила лишь до пупка, пуговицы опасно натягивались в петлях, а шов на брюках мог разойтись от любого резкого движения. Даже отмывшись, они продолжали распространять зловоние, но это уже не имело значения: пора было срочно возвращаться.

Однако у Тибо ушло еще какое-то время, чтобы поручить служителям правосудия поиски беглянки и распорядиться немедленно засыпать колодец. Он распорядился следить за усадьбой на случай, если Виктория вернется, и отправил чету Доре в церковь за незаконное и чрезмерное потребление запрещенного продовольствия. Позже станет ясно, виновны ли они также в укрывании Жакара. Во всяком случае они наконец узнают, что значит «лишения».

– Ли-ше-ни-я?.. – пролепетала госпожа Доре, как будто никогда не слышала такого слова.

– Лишения, – пояснил судья, – то есть ограничения, недостаток, нехватка. Недоедание, например.

Лошади и охрана были уже готовы к обратной дороге во дворец. Лисандр поначалу с сомнением отнесся к своему мулу, а Тибо еле влез на старую клячу, порвав штаны. Капитан тем временем задержался в конюшне. Они с конюхом заболтались о коллекции кнутов. Гийома особенно привлекла плеть, у которой на конце каждого кожаного ремешка было по маленькому металлическому шарику. Тибо в нетерпении погонял свою кобылу, которая не обращала на это внимание. Как и большинство людей, привыкших заставлять других ждать, сам он терпеть не мог ожидания. К тому же, хоть они и нашли заветный ход, настроение у него было мрачнее некуда: после стольких усилий и вони они все равно уезжают без Виктории, без Жакара и без малейших доказательств их связи. Когда Гийом наконец вышел из конюшни, Тибо даже не взглянул на него.

– Мы вернемся поздно, – заметил он капитану в упрек.

– А который час, сир? – поинтересовался Гийом.

Он взобрался на такого низкорослого осла, что ноги его касались земли.

– У меня сломались часы.

– Могу я взглянуть, сир?

Тибо бросил ему часы не оборачиваясь. Гийом поймал их на лету, потряс, завел, но толку не было.

– Хотите, сир, я попробую их починить?

– Пробуйте, Лебель, если охота. Только не заставляйте нас снова ждать.

– Порой ожидание окупается сторицей, ваше величество, – сказал Гийом в свое оправдание, убирая часы в карман.

– Интересно как? Нас что, кнуты интересуют?

– Некоторые могут многое рассказать, сир.

Поскольку бок о бок с королем ехал стражник, Гийом говорил намеками.

– Например, я нашел там один, которым легко можно изрешетить лошади шкуру. Жестокое приспособление. По словам конюха, прекрасно отражает характер хозяйки.

– Хозяйки, значит? Понимаю, – сказал Тибо, метнув на него короткий взгляд.

– Она им часто пользуется, сир, судя по следам на рукояти.

– Вот как. И что с того?

– И следы на ней – от правой руки.

– Значит, хозяйка правша. К чему все это, капитан?

– К тому, что в ее комнате чернильные пятна были слева от промокашки, а восковые – справа. Вы, сир, будучи правшой, ведь никогда не пишете, поставив свечу справа, верно? Она бы отбрасывала тень на ваши труды. Про чернильные пятна я молчу, поскольку, разумеется, их вы никогда не оставляете.

Тибо (известный своими кляксами) был так впечатлен, что не сдержался и присвистнул. Ни следа любовника, ни шерстинки его пса; однако недавно в образцовой девичьей комнатке пастельных тонов побывал левша. Стража навострила уши, но ничего не могла понять. Гийом лишь усилил их недоумение, прибавив:

– Чем обливаться арманьяком, сир, вам следовало бы его попробовать, очень необычный напиток. Ну, а бокал, из которого мне довелось его пить? Великолепный хрусталь. И, забавное совпадение, точно такие я уже видел сегодня с утра, возле шахмат.

Тибо резко обернулся к капитану.

– Винодельня Перепутьи?..

– Именно, сир. Однако… почему вы ведете свою лошадь одной рукой?

– Потянул запястье, когда нырял. Ерунда.

На самом деле Тибо казалось, будто целый полк прошелся по его руке.

– А еще у вас большой синяк, сир. Полагаю, ударились о колодезное ведро?

Тибо потрогал лоб.

– Новехонькое ведро, сир… – уточнил Гийом.

По его тону Тибо догадался, что здесь таится еще одно доказательство связи Жакара с усадьбой в Ис. Сам он ничего не заметил; только вспомнил, что в прошлый приезд ведро было все залатанное.

– Скажите, сир, не ошибусь ли я, если скажу, что у Доре репутация людей прижимистых?

Тибо воздел глаза к небу. Прижимистых! Да они скряги каких свет не видывал.

– Однако зачем-то они вложились в совершенно новое ведро, – продолжал Гийом, – и все ради колодца с илистой водой, которую нельзя пить…

На секунду Тибо задумался. Действительно, у Доре не было ни малейшего повода тратиться на колодезное ведро… Если только старое не могло их как-то выдать. Например, следами от когтей Стикса.

– Порой, когда ищешь какую-то вещь или ее след, отсутствие ее говорит нам куда больше, сир, – заключил Гийом.

– Капитан, да вы самого лукавого за пояс заткнете.

Гийом хитро улыбнулся. Его осел отказывался идти за старой кобылой, которая, в свою очередь, отставала от остальных. Стражники старались сдерживать коней, но король с капитаном все равно ехали чуть позади. Тибо воспользовался этим и коснулся более личной темы:

– К слову, о лукавых… Когда я думаю о моей бедной двоюродной сестре…

Гийом поднял опаленные брови.

– И о ее девичьей чести, – продолжал Тибо. – Девушка в самом цвете лет, с нежной как персик кожей. И – в жалкой садовой сторожке. Слухи ползут, Гийом. В Краеугольном Камне, конечно, ценят вольность, но не фривольность. Говорят, Элизабет отказалась от своего обожаемого кота из-за твоей аллергии. А ты?.. Ты откажешься наконец от холостяцкой жизни?

Гийом, задетый за живое, выпрямился на низеньком осле.

– Разумеется.

– Когда?

– Скоро.

– Когда конкретно?

– Когда равноденствие останется в прошлом для всех нас. И для тебя.

У Тибо ком подступил к горлу. Никогда равноденствие не останется для него в прошлом. Оно всегда будет здесь, внутри, как незаживающий рубец. Однако не может же капитан откладывать свадьбу до скончания времен.

– В кои-то веки ты ошибаешься, Гийом. Нам нужен праздник. Прошу тебя, женись на моей двоюродной сестре как можно скорее.

Осел капитана вдруг отказался идти дальше и встал посреди дороги, пока Тибо продолжал размышлять вслух.

– Торжественный прием, в рамках продовольственных ограничений, разумеется. Сколько гостей?.. Само собой, ваши семьи, потом все члены экипажа, кого отыщем, несколько почетных приглашенных, послов… Хотите послов, капитан? Полагаю, нет. К тому же, пока они доберутся, это все только затянет. А вот советниц, как считаешь? Советниц надо пригласить. Правда, не очень-то они любят поездки. О! Знаю: пускай день свадьбы придется на ближайший Совет, это через полтора месяца. Как раз есть еще время подготовиться. Так ведь?.. Лебель?

Тибо оглянулся. Жених спрыгнул на землю и отчаянно тянул своего осла за поводья. Ну и ладно. С ним, без него – в любом случае план созрел: свадьба состоится накануне Зимнего Совета. И весь двор будет купаться в лучах счастья влюбленных, ведь этого и не хватает двору острее всего. Счастья.

18

Уже вечерело, когда перед путниками наконец показалась белеющая арка дворца. Лисандр был еще белее, он лежал на своем муле, безвольно свесив руки, и весь горел. Тибо послал первого встречного за доктором Корбьером. В конюшне Габриэль с недоумением принял старую клячу, мула и осла. А через какой-то миг Лукас уже принимал на руки Лисандра, прошлое как будто повторялось.

– Что с ним?

– Тяжелый день… – расплывчато ответил Тибо.

Лукас направился к больнице, качая головой, и Гийом поспешил следом.

– Крысы покусали, – пояснил он. – Это серьезно?

– Куда вас опять занесло?! – взорвался Лукас, безо всякого почтения к капитану.

– Долгая история… Ну так что, это серьезно?

– Серьезно? Капитан! Тут что угодно может быть: от безобидного до смертельного.

Лисандр у него на руках застонал.

– Он единственный, кого покусали?

– Нет.

Гийом указал на короля, бодро покидавшего конюшню в слишком тесных штанах и короткой рубахе. Лукас вновь покачал головой.

– Укусы обработали?

– Конечно, спиртным, в лучших морских традициях, – улыбнулся Гийом, надеясь смягчить Лукаса.

Но без толку. Лукас уже отвернулся и зашагал прочь.

Тибо догадывался, что его исчезновение должно было встревожить всех, и больше всех – Эму. Он издалека увидел ее в саду. Проведя тревожный день с Элизабет, тоже потерявшей Гийома, Эма теперь составляла компанию мэтру Мерлину. Лужайки пламенели в закатных лучах, и парфюмер принюхивался ко всему, и все его восхищало, даже голые ветви.

– Ваше безграничное величество! Столь дивную усладу дарит ваше общество, что вдохновленная душа моя всецело тянется к вам, – вдруг выплеснул он в порыве. – Самым заветным желанием было бы для меня, не сочтите за дерзость… создать аромат, который в совершенстве бы вам соответствовал.

– Вот как? – ответила Эма едва слышно.

Она считала, что духи противоположны той простоте, которую она больше всего любила, и к тому же была слишком взволнована для увеселений.

– Скромное подношение, госпожа, в котором выразится мое восхищение вами и благодарение за великую жертву. Трагедия равноденствия вознесла вас, одарив благоуханием святости. Однако… Простите. Я, верно, позволил себе бестактность.

– Вовсе нет, мэтр Мерлин.

– Я не стану просить многого, дражайшая госпожа, лишь один подготовительный этюд в нейтральном месте.

– Королевство, как известно, совершенно нейтрально.

– И потому все здесь дышит доверием, госпожа, – подтвердил Мерлин, не теряя настойчивости. – Однако я имею в виду место, нейтральное для обоняния. Не луг, не сад, не кухня.

– Библиотека, может быть?

– Книги не затхлые, госпожа?

– Нет, разве только некоторые.

– А чем покрыты стены, ваше величество?

– Лакированным деревом.

– Лак обновляли давно, госпожа?

– Кажется, несколько веков назад.

– Гобелены, ваше величество?

– Ни единого.

– А что на полу, госпожа?

– Ковры.

– Что ж, их скатаем по случаю. Затем подметем… Да. Да-да. Библиотека подойдет, ваше величество. И я почту за честь, если король удостоит нас своим присутствием.

– К несчастью, мэтр Мерлин, главная особенность короля – его отсутствие.

Парфюмер галантно улыбнулся, чувствуя некоторую неловкость, и поцеловал королеве руку (возможность провести ключевые наблюдения: тип кожи, ее температура, естественный запах). В этот момент и появился Тибо. Мерлин почуял его издали. Спиртное и выгребная яма. Истинная пытка: он скорее спрятал нос в платок.

– Стоит исчезнуть на пару минут, и что я вижу? – пошутил Тибо.

– Тибо! Наконец-то! Куда ты пропал? – воскликнула Эма.

Мерлин был до того выбит из колеи, что не смог даже поприветствовать короля. Еще никогда не встречал он такого буйства ядовитых запахов. Ни один из трактатов о правилах хорошего тона (а он прочел их немало) не давал указаний, как предложить монарху помыться. К счастью, Эма взяла все в свои руки.

– Ты воняешь, дорогой.

Интимный разговор: Мерлин заткнул уши. Платок тут же упал на землю – новое испытание!

– В ванну, король! – продолжала Эма, толкая мужа в сторону дворца. – Мэтр Мерлин, мы вас оставим. Вы на нас не обидитесь?

– Напротив, госпожа.

Парфюмер смотрел, как они удаляются, держась за руки. Его восхищение королевой все росло. Какое самообладание.

Через несколько часов он снова встретился с королевской четой – в библиотеке, как и было условлено. Большое, обитое деревом помещение до того напоминало внутренность судна, что Тибо пожалел, что редко сюда заглядывал. Эма заставила короля отдраить себя как следует, грозясь, что, если он будет так смердеть, она снова тайком куда-нибудь уплывет. Кожа у Тибо была вся в ссадинах, ногти местами содраны, но в остальном внешний вид был безупречен, если не считать повязки величиной с небольшую тыкву, которую наложил ему на запястье Лукас, молясь, чтобы все обошлось растяжением.

Посреди комнаты в окружении нитевидных свечей возвышался загадочный сундучок. Будто святыня. Мэтр Мерлин торжественно открыл его, и все увидели четыре яруса бессчетных крошечных колбочек, каждый из которых вмещал одно семейство запахов (восточные, цветочные, фруктовые, лесные). Он поводил пальцами над своей коллекцией, будто помогая нужной эссенции воспарить над ней, выбрал наконец одну и поводил ею под носом. Он протянул колбочку Эме, не давая в руки, поскольку каждый такой сосуд вмещал плоды многомесячных усердных поисков и старательной возгонки.

– Фиалка, – произнес он.

Крепкий, глубокий, захватывающий запах. Эма была покорена. Тибо стало любопытно, и он склонился над склянкой, вдохнул полной грудью и чуть не рухнул со стула.

– Боже, Мерлин! Да этими малютками человека убить можно!

– Потому, сир, в Гильдии парфюмеров такой строгий отбор.

Мэтр Мерлин взял огромное павлинье перо и миниатюрную записную книжку с тончайшими листами.

– Я бы хотел исследовать ваше субъективное восприятие запахов, сир, госпожа. Вам нужно определить эту эссенцию одним словом.

– Фиалка, – ляпнул Тибо.

Перо павлина не шелохнулось.

– Путешествие, – предположила Эма.

Мэтр Мерлин задумчиво повторил: «путешествие» и записал слово в блокнот. Пышное перо обмахнуло его лоб. Они исследовали субъективное восприятие еще больше часа, опробовав несколько дюжин колбочек. Опьянев от эссенций, Тибо держался за стол, чтобы не качаться, а Эма сияла от счастья. Мэтр Мерлин еще никогда не имел дела с такой одаренной клиенткой.

– Человек невежественный считает, – поведал он едва слышно, – что духи – всего лишь приятно пахнущая жидкость. Серьезная ошибка, ваши величества. Тогда впору обставить себя горшочками с рагу.

– А-а… – протянул Тибо, чувствуя, что он в числе таких невежд.

– Вот именно, сир. Люди более сведущие подбирают запах под конкретный тип кожи. Но этого недостаточно. Отнюдь.

– А-а… – глупо повторил Тибо.

– Нет и нет, сир. Поскольку сама по себе кожа – не просто поверхность: в ней проявляется внутренняя жизнь. Строение души, перемены настроений, сокровенные порывы, пороки и добродетели и…

Теория эта вдруг вернула Тибо на землю. Чтобы не прерывать парфюмера, он поднял руку, как в школе.

– Ваше величество? – прервался Мерлин.

– Я хотел спросить, какого рода женщинам предназначена ваша «Нежная голубка». Скажем, не рыжеволосым, случайно?

Парфюмер поправил жабо. Такое точное попадание от обладателя столь грубого нюха его глубоко поразило.

– Действительно, сир, рыжеволосым. На брюнетке «Нежная голубка» становится слишком острой, на блондинке приторной. А на рыжеволосой, особенно если женщина чувственна и вспыльчива, «Нежная голубка», напротив, раскрывается идеально взвешенным букетом. И чем ярче проявляется характер, тем полнее раскрытие аромата. У жестокой женщины оно достигает своего апогея.

– Спасибо, мэтр Мерлин. Большое спасибо, – улыбнулся Тибо с видимым удовлетворением.

– Но зачем называть духи для жестоких женщин «Нежная голубка»? – удивилась Эма.

– Прекрасный вопрос от прекраснейшей королевы, – польстил ей парфюмер, понизив голос до едва слышного шепота. – Позвольте доверить вам самую сокровенную тайну моего ремесла: тот, кто покупает духи, стремится приобрести то, чего ему больше всего недостает. Это желание я и запечатлеваю в двух словах. Жестокой женщине я продаю нежность. Скромной женщине – дерзость. Скажем, «Пылающее пламя» или «Роковое кружево».

– У меня нет слов, – признался Тибо. – А что вы запечатлеете в названии духов для королевы?

– Ваше величество! – оскорбился парфюмер. – Я бы не стал раскрывать вам свой секрет, если бы знал, что его используют в отношении королевы! Нет, нет и нет. К тому же, насколько я могу осмелиться судить, личность королевы не отмечена никаким недостатком, что, следует признать, огромная редкость. Аромат этот станет чем-то, не имеющим подобия, чем-то… вроде картины без названия. В крайнем случае – какой-нибудь номер.

– Номер?! – воскликнула Эма, прожившая большую часть жизни как рабыня «номер двести шестьдесят восьмой» и с тех пор ненавидевшая цифры.

– Вы предпочитаете картину без названия, я помечу, – успокоил ее парфюмер, что-то записав в блокнот.

– Вы уже выбрали нужные эссенции? – спросил Тибо.

– Пока обдумываю, сир. Но точно не оранжерейных цветов. Исключительно дикорастущие образцы, и среди них – редкий вид иглистой розы, которая подолгу может сносить самые суровые условия, но едва ее польют – расцветать снова. Для дистилляции – свежая родниковая вода или собранная утром роса. Беглый аромат миндального дерева в цвету, и – почему нет? – крапивная нотка.

Тибо рассмеялся. Это был точный ботанический портрет его возлюбленной. В приступе оптимизма он вдруг увидел королевство ему под стать: крепкое и тонкое, простое и изощренное и, главное, – способное внезапно возродиться.

Вскоре, однако, оптимизм выветрился вместе с опьянением от эссенций. И в его трезвую голову сразу вернулись заботы. Это, конечно, и Жакар с Викторией, но помимо них – лихорадка Лисандра. Тибо не любил заходить в больницу – там было слишком чисто. Ему не нравились расставленные ровными рядками койки, инструменты под стеклом, неяркий свет, в котором не видно подкроватных уток, и воспоминания о лежащем на носилках Блезе: его белой коже и красной крови. И все же поздним вечером он зашел туда проведать Лисандра, который уже спал, постанывая во сне.

Лукас сражался с его лихорадкой, не зная точной ее причины, и приготовился провести ночь в больнице, несмотря на возражения Сильвена Удачи, его слуги. Он принял от него только принесенное им стеганое одеяло и миску супа. И предвкушал долгие ночные часы у изголовья Лисандровой койки с трактатом о ленточных червях на коленях. Единственное имевшееся у него оружие – небольшая шкатулка, напоминавшая сундучок парфюмера, в которой он хранил «чудодейственные яды» – вещества, которые, в зависимости от дозы, могут как исцелять, так и убивать. Они были до того сильные, что Плутиш с Фуфелье обычно прятали их в шкафу за простынями. Для Лисандра Лукас взял белладонну, тщательно пересчитав дозу на его вес пушинки.

Увидев короля, доктор буквально подскочил со своего места. Книга слетела с коленей, он подхватил ее на лету и посчитал нужным соврать:

– Простая инфекция, сир.

Тибо слишком хорошо знал Лукаса: ямочки на щеках исчезли. Король счел его ложь проявлением заботы, долгое время стоял молча и вышел из больницы с тяжелым сердцем. Все, чего он желал для Лисандра, – это немножко счастья. Однако с самого их прибытия в Краеугольный Камень все как будто идет против него. Чтобы развеяться, Тибо широким шагом вышел в сад; Овид, чувствуя его смятение, держался сзади, на расстоянии.

Проходя на очередном круге под окнами больницы, они услышали, как шуршат о стену ветки рододендрона, и увидели, что к окошку тянется чья-то тень. Кого-то интересовали страдания Лисандра. Кого-то очень знакомого. И Тибо, будучи не в духе, сделал то, чего дал себе зарок никогда не делать. Ни при каких обстоятельствах. Он поднял с земли камень, бросил его и пошел дальше.

Камень попал Батисту в спину, и он повалился на куст, окончательно его раздавив. Путаясь в ветках, Батист изогнулся, чтобы взглянуть, кто в него кинул. На него смотрел свысока одноглазый стражник. Кто-то второй спокойно удалялся, сунув руки в карманы, и его лохматая шевелюра белела в ночи.

Король? Неужели?

Лисандр заплатит за этот камень.

19

Наутро Лукас проснулся на стуле – позвонки всмятку, книга открыта на удивительно противном рисунке ленточного червя. В ту же секунду открыл глаза и Лисандр: лихорадка спала. Значит, простая инфекция. Может, ложь врача возымела чудесный эффект? С каждым днем Лукас все больше убеждался, что для человеческого тела нет ничего невозможного.

Однако был среди его пациентов один, с кем больше не случалось чудес: Блез де Френель. Чудом воскреснув после нападения Стикса, он, казалось, угасал теперь добровольно. Слабел день ото дня, однако от лекарств отказывался. Грипп, который уложил Мадлен в постель, перерос у Блеза в пневмонию. Он стал очень уязвимым, потому что не двигался, не дышал свежим воздухом и почти не ел. Лукас прекрасно знал, что смерть дается нам вместе с жизнью и что врачебное ремесло состоит еще и в том, чтобы дать уйти тем, кому пришла пора. Но он еще не потерял ни одного пациента, и вся учеба никак его к этому не готовила.

Хочет Блез жить или нет? Требовался ответ – и дать его мог только сам Блез – однако Лукас всячески оттягивал момент истины. Поскольку Лисандр, похоже, поправился, Лукас для начала спросил его мнения. Мальчик, еще помятый после адской ночи, уткнулся в подушку и пробурчал:

– Спроси у него сам, доктор. Ты знаешь как. Моргнет один раз – да, два раза – нет. Можно я еще здесь побуду? А то такое чувство, что еще год бы продрых, а то и…

Он уснул, не успев договорить. Лукас умылся дистиллированной водой, прополоскал горло одним из своих снадобий (экстрактом мяты) и вышел без чемоданчика.

Блез, как всегда, лежал в своей постели: рот широко открыт, по подбородку стекает слюна. Лицо осунулось, проступили синие тени, на лбу блестели бусинки пота, а волосы выпадали клоками. Лиловые шрамы пересекали горло как сеть дорог на карте. Прозрачные уши напоминали крылья белых бабочек, а согнутые в запястьях руки – пугливых зверьков. Если он продолжит так таять, нечего будет и предавать земле. Однако он спокойно встретил врача, пришедшего без стетоскопа и микстур – лишь с неуверенной улыбкой.

Лукас положил ладонь на неподвижную руку. И выждал еще несколько секунд, прежде чем произнести так долго теснившиеся внутри слова:

– Я, может, спрошу резко, господин де Френель, – начал он наконец, – но мне нужно знать… Поскольку вы можете ответить только «да» или «нет», ходить вокруг да около не получится.

Блезу показалось, что именно это Лукас и делает.

– Шансы выжить у вас довольно скудные. Вы это знаете?

Блез моргнул один раз. Он знал.

– Однако они существуют, если вы позволите мне вас лечить.

Лукас помолчал. Следующий вопрос, как ему виделось, шел вразрез со всей историей врачебного дела.

– Вы хотите, чтобы я вас лечил?

Блез моргнул два раза. Лукас сжал его руку – все равно что сухую ветку. Что-то застряло у него в горле. Не желая принимать ответ, он переформулировал вопрос:

– Вы не хотите, чтобы я вас лечил?

Блез закрыл глаза. Он знал то, что было другим неведомо и что он не мог передать им по буквам. Дни, проведенные в коме, подарили ему прообраз того, что ждет по ту сторону: бескрайний простор, простая истина, теплый свет. Здесь же, напротив, он был лишь безвольным свидетелем всех бед королевства, балластом, бременем. Он получил отсрочку после нападения пса; теперь же срок ее истекал. Его время пришло. Он рассчитывал умереть скоро, и умереть в ясном уме. Когда он открыл глаза, роли поменялись: в смерти он разбирался лучше врача.

Лукас обвел взглядом потолок, пол, простыни и только тогда смирился. Оставалось лишь объяснить все королю.

Следующие десять дней за окном было серо и угрюмо. Поля размокали от мороси. Дороги обрамляла серебряная кромка: длинные лужи, отражавшие тучи и только тучи. Начались заморозки, и ночью дождь превращался в наледь. С утра дворец просыпался весь в ледяной корке, а башни, купола, каминные трубы и драконьи водостоки были будто выдуты из стекла.

Каждый день после обеда Лисандр навещал Блеза, и каждый день после обеда он расплачивался за брошенный королем камень. Батист приставал к нему у ворот школы, и все повторялось раз за разом. Упасть, подняться. Зайти к Блезу. Однажды, когда он плелся, вытирая нос грязным рукавом куртки, он наткнулся на Тибо.

– А, Лисандр! Я тебя ждал. Послужишь мне переводчиком? Мне нужно посоветоваться с Блезом. И, если верить Лукасу, медлить с этим не стоит…

В комнате Блеза король сразу перешел к делу. Он вывалил все, ни о чем не умолчав. Виктория, Жакар, Сири, шарики, банкир Инферналь, Жильберта Буржуа и Бернарда Задир, – он рассказал все. Он хотел было упомянуть и то, что Проводник – мутант, но в последний миг опомнился: не при Лисандре. Слушая его, Блез все восхищался их удивительным дуэтом. Отец без сына, сын без отца. Связь между Тибо и Лисандром крепчала по мере того, как королевство становилось все более хрупким. Блезу это казалось по-своему красивым, но и опасным: Лисандр стал слабым местом короля. Догадайся об этом Жакар, он сумеет воспользоваться ситуацией.

Наконец повесть о бедствиях закончилась.

– Что вы посоветуете, Блез? – спросил Тибо.

Последовала долгая тишина, во время которой немой парадоксальным образом подбирал слова. Комнату заполнило его тяжелое дыхание.

– «КОЛЕСНИЦА», – наконец составили слово его веки.

– Колесница? Что это значит?

– Это карта Таро, которую я вытянул в прошлом году, – объяснил Лисандр.

– У нас есть карты Таро? Здесь, на острове?

– Мы нашли их среди завалов в обсерватории, после пожара.

– Пожар…

О тех туманных днях у Тибо не осталось ни малейших воспоминаний.

– И что означает эта колесница?

– Она находит равновесие между светом и тьмой и ведет других как проводник, вроде бы так.

Тибо оглядел Лисандра. Покатые плечи, мятая куртка, опаленная бровь, под носом – засохшая кровь: меньше всего он походил на того, кто ведет других.

– Ладно. Что сказать? Поздравляю. Итак, Блез? Я вам рассказываю о бедах королевства, а вы даете мне извозчика?

Блез моргнул один раз.

– Я утомил вас, сам виноват. Простите. Сколько я отдал бы за то, чтобы узнать, что сделали бы вы с этим проклятым Жакаром.

Блез хранил бесстрастный вид познавшего суть вещей. Предаваясь размышлениям, он полностью освободился от злобы, и теперь не мог судить о других плохо. Думая о Жакаре, он видел, что им руководит непонимание и некое помутнение. Он сравнивал жажду власти с зависимостью пьяницы. Его кровавый и жестокий путь будет долгим и несчастным для него. И излечиться он сможет лишь при исключительном, все переворачивающем потрясении, пройдя настоящее чистилище. А это маловероятно.

С притиснутым к груди подбородком, с полным горлом мокроты и как никогда ясной головой, Блез изо всех сил старался не моргать. Как всякий, в ком живет что-то великое, он полагал, что слова слишком скудны, чтобы это выразить, а движения век – и того скуднее.

– Блез, что вы посоветуете? – настаивал, однако, Тибо.

Блез посмотрел ему в глаза с непоколебимой ясностью. Если бы взгляд его можно было отделить от тела, его сочли бы бессмертным. Он составил короткую фразу. Всего в три слова. Однако, когда король вышел из комнаты, лицо его было белее волос.

20

Ночь тянулась, холодная, аспидная. Дождь с ледяной крупой шуршал за окном почти по-дружески. Он заменял шум дыхания, которого почти уже не доносилось от постели Блеза: каждый вдох – плод отчаянной борьбы. Пламя едва трепетало над оплывшей свечой, которая догорала, как и Блез. Лукас давал умирающему не больше нескольких часов.

Блез, этот гурман, друг безумцев, перешагнувший в своем любопытстве пределы земного, успел распробовать каждый миг, прожитый на этом свете, и ничто больше не держало его здесь. Четыре дня назад он дал королю свой последний совет. Это был его вклад в будущее королевства.

Лисандр проскользнул в комнату и рухнул на стул. Перебарывая себя, он пришел дежурить у постели умирающего. Он смотрел на Блеза, хоть и не хотел ничего видеть. Ему казалось, что он должен как-то выразить своему учителю признательность, пообещать, что порыбачит за него на лосося в излучине реки и когда-нибудь отпустит соколят на волю. Еще он должен был поблагодарить его за подарок: бесценную шапочку Клемана де Френеля, которая якобы должна его защищать (от чего именно?). Но Лисандр был не в силах раскрыть рот. Он ничего не говорил и ничего не чувствовал, кроме какого-то плотного и тяжелого комка над желудком. Плотного. Тяжелого. Что это, сталь? Лед? Ледяная сталь. А сталь, по крайней мере, не гнется; она стойкая.

Блез витал между явью и сном. Он знал, что если отпустит себя, то уже не вернется. И хотя сам Лисандр ничего не чувствовал, Блез прекрасно ощущал, что его ученик – как запечатанная в бутылке буря. Он вспоминал их первый урок: отыскать ключ от обсерватории. Теперь шел последний: его темой была смерть, а задание оставалось все то же – снова отыскать ключ в обломках. Но только Лисандру под силу найти ключ к собственной душе. Он не может вечно прятать ураган внутри себя, подавлять его, чтобы не страдать. Да и знает ли вовсе он об этом урагане?

Ночь тянулась, ледяной дождь крепчал. Лисандр не стал дожидаться конца. Слишком больно было в животе. Блез умер, как только он вышел.

Тем временем в другой части дворца Тибо спал крепким сном под огромным красным балдахином, а в сгиб его локтя утыкался холодный нос Эмы. Обрывки фраз, которыми перебросились за окном стражники, вплелись в его сон. Все было прекрасно, пока огромная пятерня Овида не вырвала его из грез в реальность.

– Сир… Простите. Идемте. Нужно…

Баталер пытался шептать, но голос его не был на это способен. Тибо укрыл Эму потеплее, схватил халат и пошел в кабинет, ища по пути рукава.

– Что-то важное, Овид? Потому что если не важное, я…

– Блез де Френель скончался, сир.

Тибо не надел второго рукава. Он опустился на стул черного дерева, как будто новость требовала от него срочных распоряжений. Но сев, он тут же понял, что от него ничего не требуется. Он уже собирался встать, когда Манфред слегка коснулся двери костяшками пальцев.

– Ах, ваше королевское величество, вижу, вы уже в курсе, – произнес камергер, напряженный сильнее обычного. – Мне нужны будут некоторые уточнения касательно похорон.

– Королевский наставник, Манфред, сверьтесь по вашему «Руководству».

Манфред прищурил глаз.

– Королевский, сир?

– Блез де Френель был наставником Лисандра, – напомнил Тибо так, будто было очевидно, что Лисандр – член королевской семьи.

Пока Манфред медлил с ответом, в дверях показалась Эма. Волосы у нее торчали во все стороны, припухшие со сна глаза придавали лицу детское выражение. Она была в бирюзовом шелковом неглиже с цветами и райскими птицами, – воплощение цветущей непосредственности тропиков.

– Блез? – догадалась она, и вместо ответа Тибо открыл ей объятия.

Эма подошла, он обнял ее за талию. Овид тактично вышел в коридор.

– Который час? – поинтересовался Тибо.

Всякий раз, когда король задавал этот вопрос, Манфред был близок к удару. Он подарил королю часы, замечательные часы, но прожили они у него недолго. В отместку он всегда отвечал еле слышно и неопределенно.

– Ранний, ваше королевское величество.

– Ранний, значит. Что ж, тогда подождем, пока ничего предпринимать не будем. Не станем же мы погребать Блеза до рассвета. Разве что начертите на его двери красный крест…

Манфред удалился. В двух шагах от дверей он лоб в лоб столкнулся с Гийомом, который бежал, хромая, в сторону кабинета.

– Ты уже встал, Тибо? – бросил капитан, входя без стука. – Уже слышал?

– Да, да…

– Наконец-то радостная новость!

Гийом весь сиял – особенно в новом кителе, сменившем пропитанный нечистотами камзол; все содержимое карманов он так и перенес в него, не глядя. Тибо смотрел на него и не знал, что ответить. Он не чувствовал никакой радости.

– Сколько дней все ждали… Уже и не верилось… – продолжал капитан.

– Да, знаю, и все же… он ведь умер, – сказал Тибо нерешительно.

– Он умер?

– Да… умер.

Капитан вдруг разом расслабился. Как будто десять лет свалились с его плеч, и он поднял руки к облупившейся фреске.

– Надо это отпраздновать! – воскликнул он. – Будем веселиться сутками напролет, дни и ночи!

Он тряс головой, будто не веря, и все повторял: «Он умер, ха-ха-ха!» – и вдруг засыпал Тибо вопросами:

– И отчего он умер? Где? Когда? Как? Расскажи. А что пес? Что будем с псом делать?

– Каким псом?

– Его псом!

– У него был пес? – удивился Тибо, вопросительно взглянув на Эму. Она помотала головой. – Пса никакого нет, – заверил Тибо капитана.

– Погоди, ты о ком говоришь? – удивился Гийом.

– О Блезе.

– Блезе де Френеле?

Гийом изменился в лице.

– Блез умер?

– Этой ночью. А ты о чем сейчас говорил, Гийом? Хорошая новость?

– О Виктории Доре. Мы ее взяли, Тибо.

21

Виктория не возвращалась в усадьбу Ис. Не встречалась ни с кем из своих светских знакомых. Помощники судьи обшарили всю Центральную провинцию и нашли много всего незаконного, но только не беглянку. На ее след случайно напал один браконьер с Плоскогорья. Уже несколько дней кто-то постоянно опустошал его капканы. Среди следов оленей, переставших ходить на водопой к привычным местам Верной, попадались человеческие следы. Кто-то портил его незаконную охоту, а ничего нет хуже обворованного вора. Он пошел по следам, намереваясь разрубить подлеца на куски.

Вытащив из кустов Викторию со спутанными волосами в грязном платье и разодранных туфлях, браконьер решил, что она сбежала из приюта для умалишенных. И вместо того, чтобы поднять на нее нож, предложил ей руку. Она укусила ее до крови. Тогда он связал ей запястья заячьими силками и сдал властям в ближайшей деревеньке. Помощникам судьи силки показались подозрительными не меньше сумасшедшей, и они решили убить разом двух зайцев: арестовать заодно и браконьера. Когда позже они опознали по описанию Викторию Доре (за поимку которой король назначил вознаграждение), перед ними встала дилемма: наградить или осудить браконьера? Или и то, и другое?

Они постановили передать решение дилеммы королю, вместе с пленницей. И известили, что завтра же пришлют ее во дворец. Поскольку час был поздний, посыльный доверил сообщение Гийому.

Тибо тщательно подготовил комнату для Виктории. Манфред недоумевал, для какого гостя нужно снимать со стен гобелены, выносить мебель, опустошать камин, опорожнять графины, запирать ставни – словом, вопиюще нарушать все основы гостеприимства. И решительно не одобрял происходящее.

Тибо следил из окна за прибытием черной кареты, в которой судьи перевозят преступников, а похоронные служащие – усопших. Накануне он всерьез размышлял по поводу пыток. Многие короли любили хвастаться своими методами: четвертование, плеть, пылающие головни, кипяток, ледяная вода, скальпели и коловороты, удушение, утопление, подвешивание за руки, за ноги, за волосы. Герцог Овсянский готов был по малейшему поводу пуститься в описание ужасов своей родной страны. Однако Тибо, следуя в этом своим предкам, считал пытки худшим из применений человеческой изобретательности. Против Виктории у него было лишь одно законное оружие – ее собственная гордыня.

По этой причине он не стал привлекать к ее прибытию внимание. Лишь сам следил за ней, переходя от окна к окну. И должен был признать, что даже в лохмотьях, с потрескавшимися губами и со связанными руками дочь Доре не утратила надменности. Она оценивающе глядела на своды, витражи и лепнину арок, как будто они принадлежали ей по праву. Тибо долгие часы протомил ее в пустой комнате, без еды, тепла и света. А вечером отправил к ней Эму с переодетой в служанку Элизабет. Их задачей было поколебать Викторию, побудить ее предать Жакара. Остальное Тибо сделает сам.

В комнате пахло грязью и мокрыми листьями. Эма с Элизабет не сразу разглядели забившуюся в угол пленницу, напоминавшую груду тряпья.

– Королева стоит, – сказала Элизабет, – поднимайся.

Виктория рассмеялась, не шевельнувшись.

– Овид? – позвала Эма.

Овид вошел и поднял Викторию как мешок картошки. Затем достал из кармана кусок веревки, на котором вязал от нечего делать узлы, пока стоял в карауле. Наконец-то выдался случай пустить его в дело.

– По какому праву? – прорычала Виктория.

– Ты обвиняешься в государственной измене, – ответила Эма, поднося свечу к самому ее носу.

– Доказательства?

– Твоего побега достаточно.

– И в измене кому?

– В измене королю.

– Я не изменяла законному королю.

– Законный король на троне.

– Законному королю пришлось отречься. Но он вернется.

Виктория улыбнулась, и губа ее треснула. Она слизнула кровь.

– Ты признаешь, что поддерживаешь Жакара, – заключила Эма.

– Я признаю, что предпочитаю его.

– Предпочитаешь? Как яблоки вместо груш, морковь, а не репу… На трон возводят не предпочтения, а закон. У тебя нет выбора, Виктория. Ты должна помочь нам поймать его.

– Он в изгнании.

– Это ты можешь скоро отправиться в изгнание. Я знаю, что он на острове. Знаю, что ты укрывала его у себя. Знаю, что ты в курсе его перемещений под землей.

На долю секунды самоуверенность Виктории пошатнулась. Королева знала куда больше, чем она думала. Проклятый туннель. Благодаря ему она повстречала Жакара, но из-за него же он чуть не попался. Она откинула назад голову, и ее рыжие волосы зарделись в свете свечи.

– Огненная фея… – прошептала Эма.

Виктория напряглась еще сильнее, но продолжала молчать.

– Это ты, ты помыкаешь Сири… Вот оно как. Плохо твое дело. А родители? Они участвуют в твоих кознях, или ими ты тоже помыкаешь?

– Мои родители идиоты.

– Здесь мы с тобой сходимся во мнениях. Значит, ты ухитрилась укрывать Жакара у них под носом, так что они и не заметили.

Виктория не ответила. Она была действительно загнана в угол, но в то же время в ней было и что-то торжествующее. Эма, не спуская с нее глаз, подождала, пока тишина не станет гнетущей. Она вспомнила их первую встречу, за столом в усадьбе Ис. В тот вечер ей показалось, что в душе у этой девушки пылает тайная любовь, отчего она сразу и такая дерзкая, и такая хрупкая. Очевидно, единственный способ пробить ее защиту – метить в эту любовь. Эма опасно приблизила свечу к лицу Виктории. Поверни та голову хоть чуть-чуть – обожжется.

– Ты поддерживаешь Жакара, прячешь его, работаешь на него, помыкаешь для него беззащитным ребенком. Ради него ты ставишь всю семью под удар, рискуешь собственной свободой, благополучием, репутацией. Ты доверяешь ему. Больше того: ты его любишь. Ты ведь любишь его, верно? Это ясно. Ну а он? Сколько дней ты была в бегах, Виктория? Он прекрасно знал, что мы тебя ищем. И что, прилетел к тебе на помощь, когда ты питалась белками? Нет. Я же вижу, что нет. Посмотри на себя. Тощая, грязная. Ты могла умереть с голоду раньше, чем мы тебя найдем. Он использовал тебя. А когда ты стала ему не нужна – бросил. Ты доверчива.

Виктория стиснула зубы. Во все те ночи под открытым небом, когда она дрожала от холода, боясь диких зверей, хуже всего было то, что Жакар не появлялся. Той апрельской, последней проведенной с ним в усадьбе ночью он снова поклялся, что защитит ее во что бы то ни стало, и пообещал, что осыплет ее всеми мыслимыми богатствами. А теперь? Она послала ему все знаки, о которых они условились на крайний случай. Спряталась в том самом подлеске, где договаривались. Жила там десять долгих дней – и никто к ней не пришел. Каждый час, проведенный в грязи, подтачивал в ней уверенность.

– Бедняжка, кто знает, в какой постели спит он сейчас, – подначила ее Эма. – В тепле, наверное, в объятиях очередной простушки.

– Ненавижу тебя, черномазая! – вскрикнула Виктория.

– Знаю, – спокойно ответила Эма, – но это не взаимно.

Виктория нахмурилась в замешательстве.

– Ты была доверчива, но разве можно тебя винить? Жакар искусный манипулятор. – После еще одной бесконечной паузы Эма объявила: – Вот сделка: король готов смягчить твое наказание, если ты поможешь поймать его брата.

Виктория плюнула на пол, чуть-чуть не попав в королеву. Элизабет хотела вмешаться, но вспомнила, что она – служанка. Эма кивнула ей на большую корзину, которую та внесла в комнату, и Элизабет стала одну за другой доставать оттуда туалетные принадлежности, которые в полной мере раскрывали, каким образом Тибо задумал справиться с Викторией: он хотел ее уязвить, заставив мыться ледяной водой, со свиным жиром вместо мыла, находя вшей у себя в волосах; продержать ее голой подольше, и только потом дать жалкую одежду и ночной горшок с трещиной, кормить объедками и черстым хлебом, не давая ножа и вилки.

Виктория не противилась мытью и только вся напряглась от подбородка до пальцев ног, покрывшись гусиной кожей. Крепкое, юное, чувственное тело, будто выточенное из белоснежного алебастра. Решимость придавала ей благородства, красота побеждала унижение. Эма мысленно удивлялась: неужели у Жакара хватит глупости бросить такое сокровище?

– Подумай, Виктория, – сказала она, однако, с напором, – думай хорошенько и быстро. Он пришел за тобой? Нет. Есть у него самого шанс выкарабкаться? Нет. Сегодня он дал попасться тебе, а завтра попадется сам. И что ты получишь с этого? Ничего. Вообще ничего. Если только не сменишь сторону. Жакара приговорят, это вопрос считаных дней. Ну а ты… Подумай о будущем. Ты еще можешь выпутаться из этой истории, если будешь помогать королю.

– Я пить хочу, – ответила Виктория, будто ничего не слышала.

Эма заставила ее выпить воду из ванны, и Виктория сумела скрыть отвращение. Для девушки, выросшей в тепличных условиях, у нее была неплохая закалка.

– Жакар тебя недостоин, – заключила Эма, бросив к ее ногам балахон из грубой шерсти. Говорят, утро вечера мудренее. У тебя есть ночь, чтобы все обдумать. Король не будет с тобой так мягок.

Овид явился на зов, чтобы развязать свои немыслимые узлы. Увидев наготу пленницы, он пожалел, что у него нет повязки и на второй глаз, и спешно сунул веревку обратно в карман. В комнате вновь воцарился мрак.

22

Голубевод ходил как голубь, кивая на каждый шаг головой. Сходство довершали черные любопытные глаза, бородавка на носу, плотное тело, серый костюм, белая рубашка и черный галстук в зернышках. Он знал своих птиц по именам и по гнездам. Знал, кто из них чемпион по скорости, кто по выносливости, кто силен на средней дистанции, кто в производстве потомства, и для каждого подбирал свой рацион, мечтая доверить им все государственные тайны.

В тот день он держал в руках клетку, в которой ворковал крупный голубь с привязанным к лапке посланием. Клетка украшена была всеми королевскими знаками, а также большой буквой «Т» с завитками. Голубеводу ее передал стражник, дежуривший у арки, а тому вручил ее шедший с рынка рыбак, который получил ее от неизвестного наездника. Словом, голубевод не имел ни малейшего представления, откуда она.

Птицу же, напротив, он знал прекрасно: жилистая, с ясными внимательными глазами, – в апреле он доверил ее королю, когда тот поехал в усадьбу Ис, где ее и украли. Король подозревал госпожу Доре, Бенуа подозревал Сигмунда, но никто не знал, куда она подевалась. И вот голубь внезапно возник снова. И то, что он прибыл в клетке, а не на собственных крыльях, могло значить только одно: он обосновался в чужой голубятне и уже не нашел бы дороги до дворца. Смертельное, личное оскорбление для голубевода.

Исчезновение, внезапное появление, тайна. Одно было ясно: и голубь, и клетка, и послание предназначались королю. И уж теперь-то он не обойдется одним пожиманием плеч. Зная, что по понедельникам король выслушивает жалобы и прошения своих подданных в Тронной зале, голубевод явился в мозаичную галерею, служившую залом ожидания, и поставил клетку к ногам статуи Элоизы.

Лакеи, дежурившие перед бронзовыми дверями, всегда колебались, стоит ли впускать тех, кто явился без назначенной аудиенции. Тем более в день похорон господина Блеза де Френеля, которые займут у короля все время от обеда до вечера. Пока они справлялись у Тибо, впускать ли голубевода, голубь лихорадочно тянул сквозь прутья голову, пытаясь попить из фонтана. Голубевод открыл клетку и, ловко взяв птицу, поднес ее к чаше. Маленький клюв как будто целовал Элоизе ноги; эту сцену и застали вернувшиеся лакеи: аудиенция была одобрена.

Голубевод проскользнул в залу, держа в одной руке клетку, в другой птицу, и не заметил на красной дорожке складку. Он растянулся во весь рост. Над головой прохлопали крылья, а сзади громко хлопнули двери. Король, сидя на троне, почесывал подбородок.

– Ты мне что-то нес?

Голубевод поднялся, стараясь не упускать из виду ни птицы, ни короля, ни ковра.

– Скорее не я, а этот голубь, сир, принес что-то для вас.

– Его привезли сегодня утром, сир, вот в этой прелестной клетке.

– И откуда его привезли?

– Не могу знать, сир.

Тибо поднял глаза на капитель колонны.

– Мы можем его как-то достать?

– Безусловно, ваше величество, он голоден. Я могу приманить его зерном.

– Сходи за ним, я подожду.

Голубевод тут же протиснулся между дверей, открыв их на узкую щелку. Мозаичная галерея не имела крыши: если птица вдруг вылетит из залы, она тут же отправится к своей новой голубятне, и больше они ее не увидят. Тибо отложил следующие аудиенции и стал ходить взад и вперед вдоль колонн. Он остановился возле клетки. Прекрасная, искуснейшая работа, изысканные узоры. Взгляд его задержался на разукрашенной букве «Т». Не нужно было далеко ходить, чтобы найти кое-кого на эту букву. К тому же ему было нетрудно представить себя в клетке.

Он открыл дверцу, потом отпустил ее, дав захлопнуться. От легкого щелчка голубь перелетел на другую колонну. Ища его взглядом, Тибо подумал, что, по сути, Тронная зала – всего лишь очень большая клетка для очень крупной птицы. Он ведь тоже тоскует по воле. Воле просто сделать свою жену счастливой, – как самый обычный мужчина. Пьер, его предок, некогда передал трон Бержерака своему младшему брату и отправился в добровольное изгнание со своей пастушкой в Краеугольный Камень. Может, и Тибо последовал бы его примеру, не будь Жакар Жакаром.

Голубевод прибежал, запыхавшись, и устроил для голубя настоящий пир. Тот долго разглядывал яства сверху, не снисходя до того, чтобы слететь. Он мог позволить себе промедление: король явно не покушался на его зерна. Однако, стоило ему спуститься, Тибо рванулся к нему, так что голубевод едва успел остановить короля. Нужно было выждать, пока птица выбирает клювом нужные зерна, разбрасывая остальное по всем углам залы.

– Голуби те еще транжиры, сир… Ну а этот, ох, подумать только…

Тибо слушал его вполуха, пристально глядя на привязанное к лапке послание.

Голубь переключился на другое блюдце, где его ждало пшеничное изобилие. Голубевод знал, что, наевшись, он снова взлетит как можно выше, и потому стал понемногу приближаться, съежившись и воркуя. Его сходство с птицей поражало. А серый костюм невероятно походил на голубиное оперение. Голубь безразлично глянул на него, не прерывая трапезы. Он прекрасно его знал и потому не видел причин бояться.

Тибо стоял не дыша, пока маленький, еще теплый сверток вощеной бумаги не оказался у него в руках. Из свертка к ногам выпала прядь светлых волос. Он прочел: «Виктория в обмен на Сири. Сегодня, в полночь, мыс Забвения».

На миг все исчезло перед глазами; потом он помахал посланием перед голубеводовой бородавкой.

– И где доказательства, что она правда у них?

– О ком вы говорите, ваше величество?

Вместо ответа Тибо смял записку в кулаке. Голубевод не знал, уйти ему или остаться. Затем бронзовая дверь приоткрылась, и один лакей шепнул что-то на ухо другому. Тот подошел к королю и неохотно объявил:

– Непредвиденный посетитель, ваше величество.

Это был старый сапожник, которого Ирма Сильная наняла следить за Сири. Вчера он упустил ее из виду, когда зашел пропустить стаканчик в трактире. Раз – и ее уже нигде нет. Ирма и ее скалка живо погнали сапожника во дворец, чтобы он сам все рассказал королю. Пока он искал на спящем Плоскогорье лошадь, пока седлал ее, пока спускался по бесконечному склону вниз к опустевшим фруктовым садам, пока ехал через Центр с заворотом в Приморье, его лошадь уже обессилела. Он сделал привал и поспал под деревом.

Вот почему он появился во дворце позже, чем клетка с голубем.

23

Вощеная бумага оплывала на углях. Эма следила окаменелым взглядом за тем, как она прогорает.

– Жакар спешит на помощь любовнице, – пробормотал Тибо у нее за спиной. – Даже поверить трудно.

– Это потому, что она у нас, сир, – заметил Гийом. – Он боится, что она заговорит.

– Я не отдам ему Викторию.

– И что скажут о короле, который оставляет в беде ребенка? – спросила Эма с вызовом.

– Ничего хорошего, госпожа, и будут правы, – ответил Гийом.

– Виктория – слишком жирный кусок по сравнению с Сири, – размышлял Тибо вслух.

Эма вскинулась как волчица.

– Что-что?! И что ты хочешь этим сказать? Что не все человеческие жизни равноценны?

– Разумеется, все люди равноценны, но…

– Но что, Тибо? Ты готов пожертвовать беззащитным ребенком ради злой женщины? Оставишь Сири с незнакомыми людьми, которые с ней… сделают с ней… что? Что они с ней сделают?

Сейчас она разрыдается, или ударит, или и то, и другое. Тибо, не зная, как быть, шагнул ей навстречу, потом отступил. Гийом, смутившись, спрятался за креслом на львиных лапах.

– В чем именно ты обвиняешь меня, Эма?

– В жестокости!

– Что, прости?

– В несправедливости!

– Но…

– В злоупотреблении властью!

– Эма…

– В дискриминации!

– Ты точно обо мне говоришь?

– О ком же еще?

– Я как-никак женился на рабыне!

Просторный королевский кабинет вдруг сделался невыносимо тесным. Тибо закусил щеку до крови. Он не должен был. Эма довела его до черты, но он не должен был. Она повернулась к камину и – невероятно – опустила голову. Гийом в крайнем смущении шагнул к двери.

– Я ТЕБЯ НЕ ОТПУСКАЛ, ЛЕБЕЛЬ, СЕЙЧАС ЖЕ ВЕРНИСЬ!

Гийом вернулся обратно за кресло, прямой, как оловянный солдатик. Тибо протянул вперед руки.

– Эма. Прости. Посмотри на меня.

Она все глядела в огонь. Рабыня, рабыня. Вдобавок мысль о том, что Сири распоряжаются как разменной монетой, будила в ней горькие воспоминания, одно за другим.

– Эма… – взмолился Тибо.

Она не двигалась, только ворошила кочергой угли. Капитан невольно искал глазами ближайший выход. Окно – правда, его пришлось бы разбить. Так что он остался стоять, прокручивая в голове ситуацию. И поскольку Тибо обратился к нему на «ты» в присутствии Эмы, он ответил тем же, рискнув предложить компромисс:

– Вытяни из Виктории как можно больше сведений, Тибо. До полуночи еще есть время.

Эма повернулась к нему.

– Она высокомерна. И сильна. Взять ее можно только измором.

– На это уйдет целая жизнь… – вздохнул Тибо.

Он заходил кругами, глядя в ковер, и вдруг поднял голову, будто его осенило.

– Знаю, – сказал он, – знаю! Жакар сам придет за Викторией.

Капитан разнял скрещенные руки. Он чувствовал, что за этим последует какая-то опасная идея.

– Почему?

– Потому что я повышу ставку. Я предложу ему кусок еще жирнее.

– Какой еще кусок?

– Себя.

Слово повисло в тишине; так падает в воды пруда свинцовое грузило.

– А взамен пусть он лично приведет мне Сири.

– Ты задумал… поединок? – ошеломленно догадался Гийом.

– Очевидно, того же хочет Жакар. Мыс Забвения… Четко очерченное, ограниченное пространство, вдали от всех, в такой безумный час. Классика. То, что надо.

В ужасе Гийом напряг мозг, чтобы срочно придумать возражения.

– Тебе нужно будет послать ему вызов, Тибо. А ты ничего не можешь ему послать – ты даже не знаешь, где он.

– Голубь знает. Он живо туда долетит.

Тибо был прав: почтовые голуби знают лишь одно направление – к своей голубятне. И откуда ни летят, всегда ее находят. Жакар сам устроил все так, чтобы получить ответ.

– Чтобы оправдать поединок, нужно оскорбление, – продолжал возражать капитан.

– Оскорбление, Гийом! Да их не перечесть. Само его присутствие на острове – уже оскорбление короны.

– Дуэль – тоже оскорбление короны.

– Ничего, корону я с собой не возьму.

– Это противоречит законам и нравственным устоям королевства, Тибо. Что ты скажешь на это?

– Чрезвычайные обстоятельства.

– Это недопустимый ход.

– Допустимый.

– Недопустимый.

– Допустимый, только на этот раз.

– Ты порочишь обычаи.

– Разве порок – стремиться защитить свой народ?

– Ну и как ты будешь биться, Тибо, с твоим-то больным запястьем и без лучевой артерии?

– У меня, представь себе, две руки. И назови еще кого-нибудь, кто владеет мечом?

– Мастер Бове.

– Забудь про Бове. Я или никто.

– Жакар прекрасный фехтовальщик.

– Я знаю его слабости.

– Но ночью, в темноте, Тибо… Вы же ничего не увидите.

– Поставим факелы.

– Факелы! То-то зрителей набежит.

– Я сам их зажгу, когда будет нужно.

– Он придет не один.

– Никто не приходит один на дуэль, Гийом, ты сам знаешь. Нужно по свидетелю с каждой стороны.

– И кто станет твоим?

Тибо на секунду запнулся и сказал наугад:

– Овид.

– Овид? Почему Овид?

– А почему бы и не Овид?

Тон его становился все тверже. Гийом, исчерпав доводы, вцепился в спинку кресла. Он видел на лице короля знакомую решимость, которая означала: для него эта мысль – уже свершившийся факт. Но Эма знала главное возражение:

– Ты не сможешь его убить, Тибо. Ты мне сам говорил.

– Поединок не всегда кончается смертью.

– Поединок для удовольствия – да, но это будет дуэль до победного конца.

– Но не обязательно смертельного.

– И как тогда быть с победой?

– С победой? То есть с «Викторией», а? – улыбнулся Тибо, – ей-то я и займусь.

И, не давая им что-либо прибавить, он вышел, оставив их в огромном пурпурном кабинете. На Эму было больно смотреть. Гийом раздумывал, как бы ее утешить, но и смущался как никогда.

– Госпожа, я…

– Снова прямо к волку в пасть… – перебила его Эма.

– Что вы имеете в виду, госпожа?

– Капитан, вы правда считаете, будто Жакар боится, что Виктория заговорит? И потому спасает ее только сейчас, когда мы ее поймали?

– Да, госпожа, так я и думаю.

– Вы ошибаетесь. Совсем наоборот. Жакар ждал, когда Виктория попадется. Ему нужна была разменная монета, чтобы приманить Тибо.

– Но ведь не Жакар вызывает короля на поединок, госпожа.

– Жакар не может сам требовать поединка. Он надеялся, что это сделает Тибо. Они поняли друг друга с полуслова.

Она тяжело вздохнула.

– Как братья.

24

Виктория очнулась от липкого сна: щека пристала к камню, волосы мокрые от сочащейся из ночного горшка жижи. «Встать!» – раздавался в голове повелительный голос. «Встать!». С тех пор как она оказалась в этой мерзкой комнате, в дверь постоянно стучали кулаком. Но никто не входил. Они мешали ей спать, они изматывали ее. Однако на этот раз – «Встать!» – в комнате был голос, настоящий голос. Нужно было сделать усилие, открыть глаза.

Она подняла свинцовые веки и увидела желтый свет. День? Ночь? Как узнать? Затем она разглядела сапоги на толстой подошве, прекрасно скроенные, с крепкой шнуровкой и аккуратной двойной строчкой.

– Встать, я сказал.

Она с трудом подняла голову. Затылок болел, от запаха мочи ее мучил стыд, от холода ломило кости. Высоко-высоко над ней – как ей казалось – возвышался король, подбоченившись одной рукой и держа в другой факел. Она невольно залюбовалась его статностью и удивилась седине волос. Тогда, в колодце, она плохо его разглядела. В колодце. Ха-ха. Заваленный помоями туннель. По ее же приказу. И никакого Жакара в колодце. Только отбросы. Она сказала: «Жакар, тебе надо уходить». И он ушел. По ее приказу. Ха-ха. Король в помойке! Она захохотала как безумная и стала кататься по полу.

Тибо наблюдал за ней, опасаясь, не перестарался ли он. Он устроил ей пытку, сам того не желая?

– Встать! – повторил он сурово.

Виктория поднялась на корточки, потом проковыляла на босых подкашивающихся ногах к стене и привалилась к ней. Руки бессильно висели, зато она высоко подняла голову и бросила на него полный презрения взгляд.

– Король-неудачник, – сказала она.

Значит, в своем уме. Тибо шагнул вперед.

– Ну а ты? Ты теперь – никто, Виктория Доре.

– У меня будущего больше, чем у вас.

Тибо отметил, что она не решается говорить ему «ты», как говорила вчера Эме. Возможно, он еще имел в ее глазах какую-то власть.

– Поговорим о твоем будущем. Оно существует лишь в том случае, если ты поможешь схватить моего глупого брата.

– Он в изгнании.

– Я знаю, что это не так. Ты знаешь, что я это знаю. Не будем терять время даром.

– Будь он глупым, вы бы его уже нашли.

– Так я его и нашел.

Ногти Виктории впились в стену. Он лжет. Он ведь лжет? Там, где прячется Жакар, никто и не подумает его искать.

– Но если я пошлю людей взять его штурмом, будут лишние жертвы. Я хочу выманить его из норы, и для этого мне нужна приманка. Он, конечно, не стал тебя искать, но мало ли? Вдруг ты его еще интересуешь.

Всю ночь Виктория выстраивала защиту от этого довода. Да, возможно, Жакар ее бросил. Но этого еще недостаточно, чтобы сдавать его Тибо. Несмотря на всю ее порочность, у нее был собственный кодекс чести. Своя любовь и свое самолюбие. И они сияли, несмотря на грязную комнату и полное унижение, сияли как камни той сказочной подвески, которую Жакар рискнул ей подарить. Честь и любовь, нетронутые, переливающиеся: всю ночь она начищала их до блеска, чтобы они сверкали в темноте. Даже отгороженная от мира, униженная, она продолжала жить в победоносном сиянии, будто предначертанном ее именем.

Тибо заметил ее безучастность и сменил тактику:

– Ты послужишь мне приманкой. А взамен я смягчу наказание, которое, к слову, может стать для тебя трагическим. Государственная измена – это серьезно.

Виктория думала быстро. Она видела в роли приманки три преимущества: во-первых, так она узнает, лжет король или нет. Во-вторых, если король сказал правду, тайная встреча выгоднее Жакару, чем лобовая атака, в которой у Тибо будет превосходство и в числе людей, и в вооружении; и сама она, если повезет, сможет подстроить какую-нибудь заминку, чтобы помочь своему любовнику выйти сухим. А в-третьих – и это главное – теперь она может торговаться.

– Я хочу помилования, не меньше.

Тибо мрачно рассмеялся, сам удивляясь своему смеху. Разумеется, этой же ночью он отпустит Викторию на волю в обмен на Сири. Но эти несколько часов она остается его пленницей, и он не будет дарить ей надежду.

– Помилования? Исключено.

– Тогда ничего не будет.

– Ты пропала, Виктория.

Он развернулся к двери. Видя, что ее последний шанс вот-вот покинет комнату, она резко сменила курс.

– Хорошо.

Тибо подошел снова.

– Хорошо, ваше величество, – поправил он.

– Хорошо, ваше величество, – повторила она безучастно.

– Нет-нет. «Хорошо, ваше величество», с чувством и почтительно.

– Хорошо, ваше величество.

Вид у нее был, будто ей скормили лимон.

Тибо высунулся в коридор, потребовав перо, чернила и бумагу. Бумага была обычная, а не вощеная, для голубиной почты, и Виктория поверила, что король правда знает, куда нужно доставить письмо.

– Я диктую, ты пишешь: «Король лично приведет меня сегодня в полночь на мыс Забвения. При нем будет один свидетель и холодное оружие. Приходи так же, таково условие».

– Дуэль? – воскликнула она, и глаза ее заблестели.

– Молчи. И пиши.

То, что вызов написан рукой Виктории, могло выглядеть малодушием со стороны Тибо, но если у Жакара есть сердце, то так он не уклонится.

– Я хочу, чтобы он был уверен, что письмо – от тебя. Настаивай. Прибавь, что нужно.

Она дописала: «Приходи, Жак, умоляю. В.»

– Жак? Ладно…

Он вырвал у нее из рук письмо и вышел, хлопнув дверью.

Письмо Жакару было сложено в несколько раз, чтобы уместиться в небольшую капсулу, которую прикрепили к лапке голубя. Голубевод откормил его, не жалея льняных семян и рыбьего жира, вымыл теплой водой с яблочным уксусом, высушил на солнышке. И отпустил голубя скрепя сердце. Чемпион исчез за пару взмахов крыльев; своей новой голубятни он достигнет в два счета.

Тибо закрылся в кабинете и запретил себя беспокоить. Ему тоже нужно было написать пару писем. Во-первых, он не мог дольше откладывать последний совет Блеза де Френеля. Страшный совет. И рука его дрожала не столько из-за незажившего запястья, сколько из-за того, с каким трудом он заставлял себя выразить мысль на бумаге. Клеман де Френель всегда называл его плохой почерк одной из множества загадок природы, но сейчас он был хуже, чем когда-либо.

Он рвал черновик за черновиком и скоро был вынужден попросить еще бумаги. Манфред принес новую стопку, заметив мимоходом, как множество бумажных комков расправляется на углях в камине. Внутри поднялось неодобрение: Бумага – дорогой товар, во времена экономии следовало бы взвешивать слова получше. Но поскольку сам он умел взвешивать слова, он промолчал.

Минул еще час.

«Ваше величество король Фенелон,

С тяжелой душой пишу я это письмо, надеясь, что оно никогда не пригодится. Оно касается будущности моего королевства.

Мы с вами оба, и Вы, и я, вышли из одной великой семьи, но ветвь Краеугольного Камня можно объять в немногих словах. Единственная моя прямая наследница, принцесса Мириам, ныне находится не под моей опекой по причинам, о которых я умолчу. Из прочих родственников остается лишь моя двоюродная бабушка, которая всегда избегала политики. У меня есть также два дяди по отцовской линии: один живет в Сириезе и по причине слабого здоровья не может вернуться на родину; второй – давно почил. Единственный его сын, мой двоюродный брат, стал отшельником, и никто не видел его уже десять лет. Другие двоюродные брат и сестра из семейства Отой приходятся мне родней по материнской линии и не имеют кровной связи с Альбериком.

Если я стану жертвой роковой случайности, корона по праву перейдет моему брату Жакару. Он повергнет наш остров в жестокую диктатуру. Будучи в ответе за свой народ и его благополучие, я прошу Вас о нижеследующей милости: считать моим посмертным желанием, чтобы возглавляемое Вами отеческое королевство Бержерак помешало Жакару воцариться, в том числе и силой, ибо иного способа не будет. Я хочу, чтобы Краеугольный Камень на необходимый срок перешел под Ваше покровительство.

Если один монарх просит другого захватить его земли, то делает он это без радости в сердце. Моя просьба – следствие крайней необходимости.

Я смею также надеяться, что моя супруга, королева Эма Беатрис Эхея Казареи и мой приемный сын Лисандр, рожденный в Бержераке, найдут приют под Вашим крылом.

Пусть единственным ответом на это письмо станут слова посыльного.

Преданный Вам крестник,

Король Краеугольного Камня Тибо».

Послание будет доверено капитану первого отплывающего в Бержерак корабля. Поскольку Фенелон и без того был втянут в войну на два фронта, с таким же успехом можно было запечатать его в бутылку и кинуть в море, но другого выхода у Тибо не было.

Теперь же ему предстояло составить второе письмо. И хотя было оно очень кратким, на него ушло в три раза больше времени и в четыре раза больше бумаги. Запечатав конверт, он в изнеможении убрал его подальше в стол.

Письмо было для Эмы.

25

Овид тоже чувствовал себя не в своей тарелке: по настойчивой просьбе Тибо на похоронах Блеза именно он должен был нести охрану. А значит, ему придется явиться на кладбище (и даже стоять у самой могилы). Всю ночь он мысленно проделывал один и тот же путь: по дорожке, через розарий, потом через парк с ланями и рощицу у церкви до каменной ограды, за которой лежат старые и новые покойники. Наутро лицо Овида казалось еще грубее обычного. Бенуа, производя смотр внешнего вида всей прислуги, посчитал его до того неприглядным, что разозлился.

– Нет, тебе решительно нельзя показываться рядом с королем!

– Да я бы и рад, Бенуа. Но король настаивает, чтобы с ним был кто-то из его матросов. Кроме меня некому.

– Что с тобой такое? Ты болен?

– Я… нет. Просто кладбищ я не люблю.

– Никто не любит кладбищ, дуралей.

– Да, но я их терпеть не могу!

Бенуа воздел глаза к небу. Деликатничать со стражником у него не было времени (да и душевных способностей).

– Ну? И что теперь? За ручку тебя, что ли, держать?

Овид простодушно поймал его на слове.

– Серьезно, Бенуа? Ты правда сделаешь это для меня?

– За ручку?!

– Ну, скажем, просто стоять рядом или прямо за спиной? Сможешь, а?

Бенуа колебался. Ему не нужны были лишние хлопоты, но паникующий стражник – не нужен и подавно.

– Ладно, – согласился он, снова воздевая глаза к небу, – теперь ступай, приведи мне Феликса. Держу пари, он одет как какаду. И ленты небось в свои бараньи патлы вплел. Строгий стиль его, видите ли, стесняет…

– Спасибо, Бенуа, ох, спасибо! – крикнул Овид, переполняясь благодарностью.

– Проваливай.

Блез де Френель был шутом для всех и мудрецом для многих. На его похороны собралась немалая толпа. Лисандр бросил в могилу мушки на форель, по одной для каждого времени года. Остальные бросили по горсти земли, даже Овид, который чувствовал за спиной Бенуа и смог пересилить страх; и даже Мадлен, недавно поправившаяся от гриппа, к великому сожалению Иларии. Тибо не мог отогнать мысль, что, возможно, в тесной череде могил за кладбищенской стеной следующая будет для него.

Когда могильщик закончил свой труд, Бенуа направил собравшихся на поминки в большую столовую вольных ремесел. Бледный свет падал на превращенные в закуски пайки, на потемневшие от времени картины и декоративные вазы, напоминавшие урны с пеплом. Обстановка была гнетущая. У Лисандра все еще слишком болел живот, чтобы смотреть на еду, и он догадывался, что Батист не упустит случая набить желудок задарма. Из вежливости он решил все же появиться ненадолго, но при первой возможности улизнуть через заднюю дверь. Увы, едва он вошел, как Тибо и Гийом устремились к нему с разных концов залы.

– Лисандр! Как ты? – накинулся на него Тибо с явным беспокойством.

– Все в порядке, а что?

– Ну как…

Тибо осекся. Он не хотел лишний раз ему докучать. Но тут подошел Лебель.

– Как ты, Лисандр?

Вместо ответа тот только насупился.

– Что ж, ладно… – замялся Тибо. – Мы просто хотели убедиться, что все в порядке. Так ведь, капитан?

Гийом задумчиво кивнул.

– Честно говоря, это к лучшему, – сказал наконец Лисандр самым будничным тоном. – Он, бедный, ничего уже не мог делать. Вы-то сами стали бы долго дожидаться, если бы вас приковало к постели? Думаю, нет, вы бы быстро очистили палубу.

Поскольку король с капитаном словно остолбенели, он прибавил:

– Отлично, тогда я вас оставлю, у меня на вечер другие планы.

И вышел из дверей, как раз когда Батист в них входил.

– Какое присутствие духа, ты подумай, – проговорил Тибо.

– Присутствие духа? Скорее отсутствие чувств.

– Думаешь, он не может справиться с потрясением?

– Думаю, он его даже не заметил.

Какое-то время оба размышляли, как бы Лисандру помочь, но пришли к тому же выводу, что и Блез: Лисандр должен сам найти ключ к своей душе.

А пока что он шел куда глаза глядят, радуясь, что сбежал от Феликса. Ноги, разумеется, привели его к излучине реки, где росла огромная ива, между корней которой пряталась форель, – Блез звал это место «рыбацким раем». Лисандр пожалел, что пришел сюда. Он не хотел думать о Блезе.

Верная еще не вошла в прежние берега после засухи. Вода была до того мелкая, что невидимые прежде камни выступали вдоль не существовавших прежде берегов. Лисандр сел на один из них. Чтобы не смотреть ни на реку, ни на иву (которые напоминали ему Блеза), он поднял глаза к небу и все-таки подумал о нем: наставник любил рыбачить именно в такие дни, когда висят грозовые тучи.

Вдобавок он как назло чувствовал сквозь подкладку пиджака «шапочку» Клемана, которую получил в наследство. Наверное, он мог бы продать ее в порту, моряки с ума сходят по оберегам от утопления. И что делать с деньгами? Они ему, в общем-то, не нужны. Вдали кричали вороны. На каждый их крик Сумерка вонзала когти ему в плечо. Она как обычно отрыгнула комок всего, что не переварилось за день. Лисандр, увы, так не умел. Все события, которые он не мог переварить за свою жизнь, копились у него в животе. Плотным комом. Ледяной сталью. Ему было холодно, но он совсем не хотел шевелиться. Он вообще ничего не хотел.

Пустота, необъятная пустота, пока из реки вдруг не выпорхнул стрелой зимородок. Он обрызгал Лисандра водой и снова нырнул до самого дна. Затем через пару секунд вынырнул, взлетел повыше, спикировал и нырнул обратно. Это был прекрасный самец с переливчатым оперением, но несмотря на ловкие пике он все время выныривал без рыбы. Лисандр удивился, почему он еще не улетел; почему появился из воды, а не с неба; и почему Сумерка его как будто не замечает. Он понял не сразу. А когда понял, то чуть не свалился с камня.

Это был не зимородок.

В Краеугольном Камне такое считалось обычным явлением: в течение недели после смерти усопший мог один раз прийти к кому-то из живых. Он являлся в виде животного или растения, и нарочно так, что не спутать. Король Альберик прилетел к адмиралу Дореку альбатросом, чтобы тот позволил Тибо и Эме обручиться; Клеман де Френель явился королеве в виде белки, чтобы она не винила себя в его смерти. А теперь Блез…

Лисандр поднялся на ватных ногах. А он-то даже думать о нем не хотел… Лисандр стал терпеливо наблюдать.

Долго ждать не пришлось. Зимородок вновь разбил водяную гладь, расправив бирюзовые с рыжиной крылья – точно мазки кистью на сером холсте неба. Казалось, он всякий раз выныривает из одной точки, и ныряет туда же. Зачем? Как только поверхность воды успокоилась, Лисандр прищурился и вгляделся в песчаное дно. На долю секунды там будто блеснуло что-то серебристое. Рыба? Если рыба, то на удивление неподвижная. Легкая добыча, однако птица по-прежнему возвращалась ни с чем.

Зимородок вновь ушел под воду и вынырнул. Все в том же месте, все так же без рыбы. Поднятый со дна песок замутил воду, но спустя какое-то время Лисандр вновь увидел серебряный отблеск. Рыба тоже была не рыбой. А чем тогда?

Одно, казалось, ясно: Блез ждал, что мальчик зайдет в воду и вытащит это нечто. Просить Лисандра нырять в Верную было все равно что просить Овида поспать на могильной плите. Случая с колодцем в Ис Лисандру хватило на всю жизнь. Дважды в одну осень он точно не станет купаться, даже с «шапочкой» Клемана за пазухой.

Сумерка слетела с его плеча. Происходящее не представляло для нее интереса, и она соскучилась по своим малышам. Она немного поохотится, потом вернется через открытое окно в гнездо. Лисандр остался один на один с зимородком, усевшимся теперь на росший на другом берегу тростник. Он обменялся с ним долгим взглядом. Блез прекрасно знал, что Лисандр боится воды. И если он просит его войти в реку посреди октября, на то должна быть чертовски веская причина. Отказавшись, Лисандр разочарует человека, которого уважает как мало кого еще на свете. И даже хуже – разочарует его духа.

Лисандр собрал в кулак всю решимость и ступил в реку. Ил тут же всосал его ботинок. Чтобы шагнуть дальше, ему пришлось доставать ногу двумя руками, – ботинок так и остался на дне. Уклон был резкий, вода – ледяная. Вскоре она дошла ему до коленей, затем до бедер, до пояса. Мощное течение, невидимое на поверхности, сбивало его с ног. Держал только ил, но лишь чтобы не пускать вперед. Ему не дойти до того отблеска. В отчаянии он поднял глаза. Зимородок сидел совсем рядом: тихо качался на тростнике. Крылья у него были как у крохотного ангела, и это странно обнадеживало. Лисандр продолжил путь. Вскоре вода уже колыхалась под подбородком, и у него перехватило дыхание. Но он был почти на середине реки. Дальше, чтобы разобраться, нужно было нырнуть. Подступила паника.

Для начала Лисандр окунул лицо в воду, но ничего не увидел. Он пощупал ногой дно, но не обнаружил ничего твердого. Лисандр уже сомневался, что стоит в нужном месте, но проверить это можно было лишь одним способом. Он был в таком смятении, что даже не знал, отчего ему холоднее – от воды или от страха. Он медленно согнул колени. Течение навалилось на голову, и он в ужасе вынырнул, хватая ртом воздух. Но тут же нырнул обратно, пока не передумал. На дне он нащупал сгнившие обломки дерева, водоросли, песок. Он почувствовал, как вода давит на виски, и вдруг наткнулся на какой-то предмет и даже, к собственному удивлению, сумел за него ухватиться. Тогда, как по волшебству, любопытство пересилило страх. Он сидел на корточках на самом дне и тянул изо всех сил.

Ил противился, не отпуская свое сокровище. Трижды Лисандру пришлось выныривать, чтобы набрать воздуха. Трижды он нырял снова, хватался и тянул, тянул, тянул. Что-то длинное и тяжелое стало понемногу подаваться. Но никак не вытаскивалось из песка целиком. Он уже собирался всплывать снова, как вдруг оно выскочило. Он не смотрел, что это, пока не дошел до берега. Когда же наконец поднял находку из воды, то чуть не задохнулся от удивления: это был меч.

Старинный меч, с широким клинком и круглым концом. Современные мечи оканчивались острием, способным проникать в зазоры между броней и пронзать жизненно важные органы. Это считалось тяжелым ударом, и было куда смертоноснее, чем рубить лезвием. Но меч, который держал Лисандр, даже в лучшие свои дни не был на это способен. И долгий досуг на дне Верной не пошел ему на пользу: лезвие сточилось, сталь покрылась ржавчиной и серой патиной, кожа на рукояти заплесневела, а деревянная головка эфеса истлела. Однако Лисандр знал, что на всем острове не найдется большего сокровища, чем этот меч, поскольку гарда его была в виде сложенных крыльев.

Он нашел меч Пьера.

Зимородок вспорхнул со своего насеста, полетел над равниной и вдруг исчез. Лисандр понял, что Блез пришел помочь не ему, а королю. А если подумать как следует, то даже не королю: королевству.

26

Улизнув под конец с поминок, Тибо обнаружил перед дверью в свои покои стучащего зубами Лисандра в одном ботинке и с голым торсом, и Феликса, который вытащил его из реки вне себя от ярости. Судя по луже, которая растеклась от них по коридору, ждали они уже давно.

– Ну что, Лисандр? По лихорадке соскучился? Что ты тут стоишь голышом?

Синие губы мальчика не проронили ни звука, однако он протянул королю продолговатый сверток, сделанный, судя по всему, из его мокрой рубашки и жилета.

– Не здесь, – вмешался Феликс.

Удивленный Тибо впустил их в кабинет и бросил на горячие угли три сухих полена. Он взял сверток и сперва взвесил его на руке. Потом развернул: сначала изумился, потом встревожился. Затем можно было подумать, что он молится. У Тибо возникло странное чувство, будто он держит на ладонях не меч, а собственный позвоночный столб.

Первое, о чем он подумал, была Мириам: если меч был способен зачаровать лес, возможно, снять заклятие ему тоже под силу. Второй мыслью был поединок: уже этой ночью он пустит его в ход. Возвращение меча не могло быть совпадением. Оно едва ли не оправдывало вызов Жакара к мысу Забвения. Жакар, лес. Ему дано было единое оружие против двух его врагов.

Тибо обернулся к Лисандру, которого будто окружал сияющий ореол из пара.

– Где?..

– На излучине реки.

– Прямо в реке?

– Да.

– Прямо в реке, Лисандр?

– Прямо в реке.

– Но это невероятно. Просто невероятно. Ты уверен, что прямо в реке?

В доказательство Лисандр подергал мокрые штанины. Феликс кивнул, скрестив руки на могучей груди. Да, он застал Лисандра прямо в реке и за уши притащил во дворец.

– Невероятно, – повторил Тибо.

Да и как поверить? Легендарный меч, здесь, в его руках… А Лисандр… кто как не он отдал ему королевский кинжал, когда они с Эмой вернулись, объехав свой остров. Теперь он же повторил свой подвиг. Неужели Лисандру предначертано разрешать загадки Краеугольного Камня? Как отблагодарить его?

– Иди переоденься, пока не окоченел, – только и нашелся сказать Тибо.

– Сир, могу я спросить, что вы думаете делать с мечом? – полюбопытствовал Феликс.

– Привести поскорее в порядок.

– А почему поскорее, сир?

– На случай, если понадобится.

– Понадобится, сир?

Великан хрустнул пальцами. Он лично встанет на пути у всякого, кто вздумает угрожать королю. Как в прежние времена, когда вокруг были пираты, тайфуны и крокодилы.

– Нет-нет-нет, – сказал Тибо. – Идите, спасибо вам большое, и до свидания.

Он ударил по левой ладони ребром правой, повторив красноречивый жест адмирала Дорека. Лисандр с Феликсом мигом очистили палубу. Оставшись один, Тибо стал пробовать меч, то так, то этак рассекая воздух. Но запястье болело, в руке не хватало силы, и его ждало разочарование: меч был слишком тяжел и слушался недостаточно быстро. А рукоять была коротка для двух рук. Лезвие затупилось, но если это исправить легко, то для колющего удара оно было решительно непригодно.

Однако ничто на свете не могло убедить Тибо прийти на поединок с другим оружием. Меч его предка явно того требовал. Одной гарды хватило бы, чтобы решиться: сложенные серебряные крылья, чудом сбереженные руслом Верной, сверкали как в дни своей славы. Одно крыло соединялось с навершием рукояти, защищая руку, а последнее перо было загнуто, чтобы отводить удар.

Тибо снова завернул меч в мокрую Лисандрову одежду и окольными путями, стараясь, чтобы никто его не заметил, отправился в кузницу. Ошеломленный Шарль не посмел притронуться к мечу. Он отер руки о фартук из бычьей кожи и выдал поговорку:

– На обломках по морю не ходят.

– Однажды я доказал обратное, – парировал Тибо, хвалясь знаменитым кораблекрушением. – Мне нужен этот меч.

– Вы думаете… им воспользоваться, сир?

– Возможно.

– Но на обломках…

– Это мое дело.

– Что ж, ваше величество. И когда хотите его получить назад?

– Прямо сейчас.

Шарль оглядел своего короля; мужчину, с которым у него теперь, после равноденствия, было так много общего. Он взял меч и отчетливо почувствовал всеми семью пальцами, как металл задрожал. Шарль готов был поклясться, что крылья складывались и расправлялись, точно дышали. В противоположность тому, что выходило из-под его молота, меч казался живым. Однако с первого же взгляда кузнец заключил, что клинок был сделан не из лучшей стали. Простейший сплав, подверженный окислению, так что если бы не речной ил, от него ничего бы не осталось. И хотя металл был ковким, ему не хватало упругости. Нужно было сперва очистить его от ржавчины, потом заточить, отвердить, насытив углеродом и защитив от износа; потом остудить; потом вновь нагреть; и закалить. Всю эту работу нужно будет проделать, не нарушив распределение веса, и вдобавок заново отделать рукоять и заменить деревянное навершие.

Прямо сейчас? Абсурд. Шарлю казалось, будто в горле у него застряла наковальня. К тому же… Видит небо, подков он выковал тысячи. Но мечи? Только один держал он в руках – причем скверный – летом в свои пятнадцать лет.

– Ну что, кузнец?

– Что сказать, сир… Всяк старается, как у него получается.

– Прекрасно. Приступай.

Король остался стоять, и Шарль понял, что ему придется работать при нем. Его любимым средством от ржавчины был лук, присыпанный сахаром. Он извинился за перевод дефицитных продуктов. Дальше для обдирки стали он обычно использовал шлифовочный круг, но тот мог усугубить повреждения. Потому он взялся за старый добрый белый мергельный камень, который, вообще говоря, никогда его не подводил. Тонкий и твердый, он образовался из спрессованных ракушек, живших миллионы лет назад. Он встречался редко и имел столько полезных свойств, что королевство Краеугольного Камня торговало им по той же цене, что и нефритом.

Шарль стал водить им по лезвию круговыми движениями – самое простое действие. Однако тут все и пошло наперекосяк. Металл вдруг вздрогнул с такой силой, что почерневшая рука кузнеца сама собой взлетела вверх, выронив к ногам белый камень.

– Да что вообще…

Даже сквозь сажу на щеках было видно, что он стал белее лежавшего в гробу Блеза.

– Нет, сир, я не могу.

– Ты можешь и ты должен.

Шарль поднял камень и осторожно продолжил обдирать сталь. Ни в какую. Клинок волновался все больше и даже мерцал резким блеском. В конце концов кузнец опустил руки, и здоровую, и увечную. Но Тибо не желал сдаваться. Если меч сопротивляется, он тем более хочет его. Король встал на место кузнеца.

– Объясни, что надо делать.

Вскоре Шарль, прагматик из прагматиков, увидел, как разбиваются вдребезги все его представления о природе металлов, огня, воды и жизни в целом, поскольку меч повиновался королю как листок – влекущему его ветру. Тибо удалось отшлифовать клинок, наточить лезвие и довершить заточку, проведя им несколько раз по жесткой коже, потом он припорошил его особой смесью из древесного угля, долго нагревал, а затем остудил.

Все казалось чем-то сверхъестественным. Шарль боялся, что клинок слишком истончится, но толщина его не изменилась. Угол заточки был безупречным, а цементация – равномерной по всей поверхности. Мастерская работа, выполненная полнейшим профаном, – словно клинок сам сделал за него всю работу.

Как только сталь остыла, они приготовились к закалке. Нужно было как можно быстрее перенести раскаленный меч в холодную воду. Если удача продолжит улыбаться Тибо, клинок станет твердым снаружи, сохранив гибкость внутри.

– Сейчас, сир.

Вода заворчала, и всю кузницу заволокло облако пара. Когда оно рассеялось, Тибо достал меч из воды, и на Шарля снизошла благодать. Клинок, от основания до конца, был окутан сиреневым пламенем, и разлетавшиеся во все стороны лучи озаряли кузницу ярче десяти солнц.

– Он правда живой… – прошептал кузнец.

Меч словно одаривал своим светом каждую подкову, каждый обруч, котел и кочергу, каждый гвоздь, дверную петлю, скобу и пряжку сбруи. И все эти скромные вещи на какой-то краткий миг явили свое истинное, повседневное благородство.

27

Только к похоронам доктор Корбьер смог примириться со смертью своего пациента. Но вечером ему захотелось пройтись в одиночестве до мыса маяка. Ему нравилась тропа вдоль крутого берега залива: оттуда видны были суда, которые напоминали о дальних странствиях. Как всегда, когда доктор отправлялся на прогулку в одиночестве, Эсме шла с ним. Она только-только рассталась с костылями и теперь боролась с встречным ветром. Всё вокруг тоже приспосабливалось к вечному ветру как могло: можжевельник пригнулся к траве, трава стелилась по камням, камни лоснились, как новенькие туфли. Когда они забрались на вершину мыса, смотритель маяка уже зажег сорок свечей, которые благодаря зеркалам горели как восемьдесят. Эсме рухнула на скамью и стала растирать колено. Лукас стоял над самым обрывом, лицом к бурному Северному морю, и прислушивался к шуму набегающих волн и короткой тишине, с которой они отходят.

Он вспоминал, как менял простыни и с каким смирением Блез принимал его помощь. Пациент Лукаса в каком-то смысле показал своему врачу, что человеческое существо – куда больше, чем тело, и что часть его даже в неволе, даже в самом суровом плену остается нетронутой. Его смерть стала продолжением урока, Блез принял ее достойно, с ясным умом, как бы говоря: «если рано или поздно, то отчего не сейчас?»

Ветер трепал волосы Лукаса во все стороны. Губы у него слиплись от соли – еще одно воспоминание о странствиях. Эсме изо всех сил старалась сосредоточиться на первой проступившей на небе звезде, но такой Лукас – высокий, крепкий, грустно сцепивший за спиной свои красивые руки – нравился ей больше всего, и она страдала как никогда.

Вскоре они двинулись обратно. Теперь ветер дул им в спину, заставляя посыльную шагать быстрее, чем ей бы хотелось. Колено не давало покоя.

– Ужинаешь сегодня в столовой вольных ремесел? – спросила она, чтобы отвлечься.

– Ох…

– Значит, на кухне?

– Я как-то не голоден.

– Перевариваешь смерть де Френеля, да?

– Скажем, пока не могу ее проглотить.

– Понятно.

Эсме пнула камешек, и ногу пронзила боль. Она постояла, прикинувшись, что любуется на огни порта и на мыс Забвения по ту сторону залива: он кончался отвесной скалой, и под ним неистово бурлила пена. Приливная вода залила грот, куда она привела Лукаса в их первый совместный поход. Взглянув со стороны, Эме осознала, насколько опасно висеть там на привязанной к вершине веревке, и удивилась, как Лукас согласился тогда лезть за ней следом. Чистое безумие, теперь очевидное.

– У тебя колено болит? – спросил он с тревогой, возвращаясь к ней.

– Нет.

– Да, у тебя болит колено.

– Вовсе нет.

Вывих у нее был серьезный. Лукас знал. А еще он знал, что Эсме слишком рано отказалась от костылей и прогулка до маяка была ошибкой.

– У тебя болит колено, это сразу видно.

– Отстань от меня!

Он пожал плечами и зашагал дальше. Она, как могла, ковыляла следом, и расстояние между ними все росло. Через какое-то время он обернулся и стал ее дожидаться. Он смеялся, и смех его уносило ветром.

– Ты надо мной смеешься?

– Нет, не над тобой. Над твоей гордыней.

Она погрозила ему кулаком.

– Залезай ко мне на спину, Эсме.

– Ни за что.

– О чем я и говорил.

– Чего?

– Гордыня – твое слабое место, я так и знал.

– Да отвали от…

– Залезай!

Она прыгнула ему на спину, и он пошел дальше. Оказавшись так близко и прижимаясь щекой к его колючему шерстяному пальто, она почувствовала, как всю ее наполняет какая-то радостная мука. Хотела бы она, чтобы путь длился вечно. Но увы. Они дошли до арки, и чары развеялись.

– Что, лошадь сменила, посыльная? – пошутил стражник.

– Поставь меня, Лукас, спасибо, – сказала Эсме с достоинством.

– До кухни маршрут без остановок, – Лукас забавлялся.

– Ну, уж нет, спускай меня тут!

Лукас шел дальше. Эсме начинала злиться. Они уже приближались к парадной лестнице, как вдруг увидели камергера, спешащего по ступенькам им навстречу.

– Вас тоже подвезти? – спросил Лукас.

Манфред не ответил. Он даже постарался не заметить Эсме, прилипшую к спине Лукаса, как ракушка к камню. Камергер никогда не отличался чувством юмора. И последние его остатки улетучились, когда Мадлен вернулась на службу к королеве; его дочь Иларию тут же отправили назад, выполнять куда менее значительные поручения, и это несмотря на ее опыт, заслуги и все те качества, которые ставили ее выше всех остальных служанок.

– Король ожидает вас, доктор Корбьер, – только и сказал камергер.

– Король? Разве у нас назначена встреча?

– Теперь да. И вы уже опаздываете.

Манфред коротко кивнул, развернулся, не отрывая стоп от земли, и удалился, позвякивая связкой ключей как у тюремщика. Лукас спустил-таки Эсме на землю.

– Опять этот Тибо что-то замышляет…

– Ох, Лукас, он же король. Попридержал бы язык.

– Я его знаю, Эсме. Я с ним почти два года прожил на одной посудине.

– Ну и?

– И если ему взбредет в голову какая-то мысль… В общем, он как ты.

– Это плохо?

– Смотря какая мысль, – крикнул он уже с середины лестницы.

У дверей в королевские покои Лукас встретил Овида, которому было явно не по себе. Баталер тоже два года жил с королем на одной посудине, и то, как был наэлектризован этим вечером Тибо, его покои и даже восточный ковер, не сулило, по его мнению, ничего хорошего. Он трижды поправил свою повязку, прежде чем впустить Лукаса.

– А! Доктор Корбьер! А я как раз вас жду! – воскликнул король, спеша навстречу Лукасу через всю комнату.

– Мне так и сказали, сир. Простите за опоздание. Я забыл, что у нас назначена встреча.

– Наверное, оттого, что она и не была назначена.

Что-то было не так. Во-первых, Эма молча сидела у огня, и глаза ее были едва ли не чернее траурного платья. Во-вторых, король бурлил тем самым пылом, из-за которого прежде всему экипажу приходилось нырять голышом среди коралловых рифов, причаливать к островам, к которым не причалить, и кормиться поджаренными сверчками. Что у него на уме?

– Я позвал тебя насчет повязки.

– Она слишком тугая, сир?

– Нет, не сказал бы.

– Значит, слишком свободная, сир?

– Нет-нет. Просто…

Тибо глянул на Эму, которая изо всех сил его не замечала.

– Я должен быть в состоянии держать меч.

– Ме… Ох, сир. Когда?

– Сегодня.

– Сегодня? То есть прямо этим вечером?

– В полночь. Ну вот. А мое запястье не в лучшей форме.

Лукас осматривал его запястье накануне. Без лучевой артерии кровоток в предплечье стал слабее, и плохо снабжаемые кровью мышцы заживали очень медленно. Даже большой палец слушался с трудом. Лукас осмотрел запястье еще раз, для порядка.

– У вас холодные руки, доктор.

– Я только что от маяка, сир.

– От холода легче.

Лукас обхватил запястье короля двумя руками.

– Этого я и боялся, сир.

– Чего же?

– Воспаление не утихает. Нужен покой и время.

– С завтрашнего дня – полный покой, обещаю, доктор. Но сегодня верните мне запястье. Всего на одну ночь.

Лукас вздохнул.

– Меч, сир… будет легкий?

– Н-ну…

– Вам нужно будет долго его держать, сир?

– Надеюсь, что нет.

– Я могу попробовать притупить боль и укрепить запястье, однако что касается подвижности, ваше величество… Или точности… Вам не нужна ювелирная точность?

Тибо не ответил. Его голубые глаза блестели холодным блеском.

– Я одолжил бы вам свою руку, сир.

– И я охотно бы ее взял, доктор.

Лукас задумался на минуту.

– Я вернусь в одиннадцать, сир, – произнес он, скрепя сердце. – С мазью из семян болиголова, это обезболивающее. Только предупреждаю – пахнет она скверно.

– Таким меня не испугаешь.

– Это правда. Еще я заменю повязку, сир, на более толстую и тугую. Возможно, с ивовыми прутьями, для поддержки.

– Отлично. По рукам. И последнее, доктор: ни слова. Никому.

– Да, сир.

Лукас направился к двери. Уже у порога он все же рискнул сказать:

– Мое почтение, госпожа.

Эма пронзила его взглядом.

Ночь настала слишком быстро и окутала дворец кромешной тьмой, в которой, казалось, вот-вот растворятся и звезды. Тибо выпил последний глоток самого крепкого кофе, какой Марте когда-либо доводилось варить, стараясь забыть, с каким лицом пожал ему руку Гийом. Манфред с непривычно суровым видом кончил завязывать ему тесемки на рубашке и подал кожаный камзол до середины бедра, подпоясанный ремнем. Черное платье в черной ночи. Как у Жакара.

Одевшись, Тибо достал синий конверт, адресованный Эме Беатрис Эхее Казареи. Камергер протянул два пальца, но не решался взять.

– Сохраните до утра, Манфред. Завтра я его у вас заберу.

Конверт исчез в ливрее Манфреда. Он злился на Тибо. Король не имел права рисковать своей жизнью, вдобавок в таком глухом месте. Еще он злился за то, что забота о королеве доверена не его дочери Иларии, что Тибо сломал часы, которые он преподнес ему в подарок, за унизительный прием, оказанный во дворце Виктории Доре. В этот трагический вечер все обиды принимали чудовищные размеры, становясь чуть ли не оскорблениями. У Манфреда было горько на душе, и в довершение всего он злился на себя за то, что злится на Тибо. Не зная, как проститься, он лишь втянул крылья носа и, развернувшись, ушел.

Следом явился Лукас с обещанной мазью из болиголова, прутиками ивы и полосками джута. Он проделал все методично и молча. Новая повязка напоминала корсет.

– Не слишком туго, сир?

– Довольно туго.

– Слишком, сир?

Тибо пошевелил пальцами.

– Нет.

Из-за повязки кожаная перчатка не натягивалась: ее пришлось надрезать ножницами. Затем, не находя ни нужных слов, ни воздуха, Лукас поклонился и тоже направился к двери.

– Корбьер, – остановил его Тибо. – Если вдруг…

Лукас замер на пороге. Он всеми силами отрицал это «если вдруг». А то, что Тибо назвал его «Корбьер», беспокоило вдвойне: всякий раз это было предвестием резкой перемены.

– Иди сюда, Корбьер, послушай. Если вдруг… Я оставляю Эму на тебя. Увези ее в Бержерак.

– Я?..

– Ну, разумеется, ты. Кто еще?

Тибо улыбнулся грустно:

– Ты единственный, кто любит ее по-настоящему.

Лукас вышел в волнении, и Тибо остался один на один с Эмой. Черные одежды даже слишком ему шли. Они вскрывали редко проявлявшуюся черту его натуры – жесткость; и белые волосы лишь усиливали впечатление по контрасту. Он был молод, полон жизни, крепок и, возможно, в шаге от смерти. Если верить иголке Мадлен, Эма должна была родить еще трех мальчиков; она старалась успокоить себя этим предсказанием, в которое, однако, ни капли не верила. Жалкое утешение. Она усердно убеждала себя, что в конечном счете поединок – это хорошо. Поскольку Тибо должен одолеть брата, ему так или иначе придется встретиться с ним лицом к лицу. Такова неизбежность.

Она сама подала ему меч. Он принял его молча, почувствовав рукой его биение. Пьер проклял с его помощью лес, и лес стал проклят. Может, меч способен воплощать желания своего владельца? И чего именно будет желать сам Тибо на поединке? Выжить? Да. Защитить королевство? Безусловно. Убить собственного брата? Нет. Как меч разрешит эту дилемму? Он не имел ни малейшего понятия.

– Послушай, Эма… – сказал он, протянув к ней руку.

Огромным усилием воли Эма заставила себя улыбнуться и – внезапно – вся комната озарилась светом. Стул черного дерева, мраморный камин, тяжелые обои, жуткий комод, облупившаяся фреска, – все стало прозрачным, как хрусталь, во всем искрилось биение вечной любви. Тибо, ослепленный, схватился за первое, что попалось под руку, чтобы удержаться и договорить.

– Эма?.. Я всегда любил тебя. Даже когда еще не знал – уже любил. И против этого всё бессильно. Всё на свете… Ты слышишь? Эма? Ты меня слышишь?

Нет, она не слышала. Он подходил – она видела, как он отдаляется. Он раскрывал ей объятия – она чувствовала, как он исчезает. Когда он дотронулся до нее, скрип кожи и ее резкий, непривычный запах смутили Эму.

Ему было страшно. Она знала. Нельзя было давать страху время. Она отстранилась и с новой, ослепительно белой и смелой улыбкой сказала:

– До скорого, Тибо.

28

Ветер колыхал поросший травой холм в порту, луна терялась в облаках, и Тибо шел, глядя прямо перед собой. За ним следовал Овид, крепкой хваткой держа за плечо Викторию. Руки у нее были связаны, она не знала, чего хочет от нее король, но, предвкушая дуэль и не сомневаясь, что еще до рассвета вернется во дворец хозяйкой, вдыхала прибрежный воздух полной грудью.

Тибо вслушивался в каждый свой шаг. В самые страшные штормы он не думал о смерти. Но на этот раз все иначе. Возможно, завтра мир продолжит жить без него. И эта ночь, которая могла стать последней, странным образом виделась ему как первая. Она говорила с ним на тончайшем, пронзительном наречии, населяя все красотой. Крючковатые ветви деревьев тихо покачивались, желтые листья срывались с них и улетали в глубь острова. В колее, оставленной колесом кареты, дрожала водяная рябь. Ветер приносил кедровый дым из кухонных труб и веселое поскрипывание мачт из порта. Пробежала, раздвигая траву, мышь. Густо запахло мокрой землей и водорослями. Под подошвами хрустел гравий, робкие капли касались щеки. На мосту один камень шатался.

Миновав Верную, Тибо направился к мысу Забвения, который окаймлял залив, устремляясь концом в открытое море. Там его безжалостно хлестали волны, и их пенные гребни порой уносили с собой целые плиты вулканической породы. Они сошли с тропы и взяли левее. Виктория начала упираться: впереди она никого не видела. Король задумал бросить ее в воду? Зачем еще нужна эта скала, вдали от всех? Однако вскоре ее сердце подпрыгнуло: луна проглянула на миг, и Виктория рассмотрела развевающийся на ветру плащ.

Тибо замедлил шаг. Он оценил расстояние, отделявшее его от Жакара, который неосторожно стоял спиной к самой пропасти. Пес подле него тянул морду к небу. Где Сири? Между ними по краям этого языка суши торчали шесть факелов, которые он велел подготовить заранее. Он послал Овида зажечь их все, хоть ветер и грозил их тут же задуть. В ночи вспыхнула дорожка света, и показалась Сири: она была закутана в меха и жалась к ноге Жакара, доверчиво держа его за руку. Видя это, Тибо устыдился, что связал Виктории руки, и разрезал путы кинжалом.

– Где твой свидетель? – крикнул он.

Жакар показал на пса. Значит, никого. Тибо решил, что отправит Овида во дворец вместе с Сири. Все случится один на один. Жакар уже наклонился к девочке и что-то прошептал ей на ухо. И поскольку она не решалась его отпустить, легонько подтолкнул ее. Она пошла, но постоянно оглядывалась. Жакар подбадривал ее знаками.

Обмен заложниками предполагал взаимность. Тибо тоже отпустил Викторию к Жакару. Сири, минуя ее, узнала в ней огненную фею и вцепилась в юбку. Но Виктория не дала ей задержаться: она показала на короля и двинулась дальше. Девочка встала в нескольких шагах от Тибо, незнакомого ей господина. Она надвинула меховую шапку на прищуренные глаза и поглубже сунула руки в муфту. Он объяснил, что стражник отведет ее в чудесный дворец, где ее ждет другая фея. Привыкшая к убогой жизни Сири не поверила ни единому слову.

– Добрая фея с шариками, – прибавил Тибо.

Сири склонила голову набок, внимательно его изучая. И, видимо, заключила, что вид у него незлобный, поскольку пошла с Овидом. Вскоре их очертания растворились во тьме.

На другом конце мыса Виктория наконец воссоединилась с любовником. Жак открыл перед ней полу плаща и притянул ее, крепко обхватив за талию. Пламя подсвечивало его осунувшиеся черты. Он как будто постарел, стал более диким, свирепым, красивым. Его полные губы коснулись шеи любовницы, затем он прошептал ей что-то на ухо. Она крепко поцеловала его в губы и, взяв Стикса за поводок, пошла прочь. Она шла, покачивая бедрами, словно освещенная факелами дорожка была танцевальной площадкой. Проходя мимо Тибо, она даже не взглянула в его сторону и направилась к ожидавшим ее где-то людям Жакара. Привязав пса к чахлому кусту, Виктория исчезла на темной равнине.

– Привет, брат! – перекрикнул ветер Жакар.

– Привет, брат, – прошептал Тибо и двинулся навстречу.

Они одновременно обнажили мечи. У Жакара он был тонкий, легкий, искусной работы, с острым концом и гардой из двух хитро соединенных полукружий. Витая рукоять прекрасно подходила как для одноручного, так и для двуручного хвата; навершие, служившее противовесом клинку, подчеркивало его легкость. Он был равно хорош и чтобы рубить, и чтобы колоть, а из-за своей длины волочился бы по земле, если бы не был закреплен на поясе под углом. Даже в темноте Тибо сразу понял, что ему будет сложно поразить противника, не будучи пораженным прежде, и что в скорости и координации он также ему проигрывает. А главное, он понял, что брат пришел убивать.

Жакар в свою очередь от души посмеялся бы над тем старьем, которое Тибо держал в руке, если бы не заметил сложенное крыло. Он вздрогнул, но решил, что это копия. Чтобы размяться, он стал крутить меч над головой, быстро приближаясь. Лезвие свистело, как и шквальный ветер. Подойдя на положенное расстояние, он остановился и встал в стойку.

Первый миг дуэли, когда все еще целы и все возможно, всегда будто вне времени, – полная неподвижность. Жакар прервал его, с места ринувшись в атаку. Тибо отбил ее и тут же ударил в ответ. Несмотря на свою тяжесть, меч его будто летал сам собой. Жакар сделал выпад, Тибо ушел в сторону.

Они двигались быстро и точно. Долгое время никто не мог взять верх. Длинный клинок Жакара постоянно метил в смертельную зону, и тот на удивление удачно использовал то преимущество, какое имеет левша в битве с правшой. Тибо ловко и сосредоточенно отбивал его, всякий раз по-разному. Он менял стойки и отражал удары всеми частями меча: сильной, средней, быстрой и даже драгоценными серебряными крыльями. Тибо не упускал случая для контратаки и задел лицо Жакара, оставив точь-в-точь такой же след, как у него самого. Жакар коснулся раны, слизнул с пальца кровь, удивляясь такому вероломному удару, и притворился, что атакует.

Тибо знал его любовь к ложным выпадам и не поддался. Тогда Жакар разозлился на себя. Он охотно избавился бы от плаща, который так опрометчиво оставил из любви к эффектности и излишней самоуверенности. Но теперь было поздно. Исполнившись решимости, он поразил Тибо чуть ниже плеча: острие прошло сквозь тройной слой кожи и открыло старую рану времен их фехтовальных занятий. И тут же с криком, чтобы отвлечь, Жакар почти самоубийственно бросился на Тибо, со всей силы прижав лезвие к его лбу. Горячая кровь струей хлынула Тибо в глаза. Из-за такой раны, цель которой всегда – ослепить противника, свидетели обычно останавливают бой. Но не в этот раз. Тибо, вынужденный постоянно отирать лицо рукавом, стал защищаться как новичок: держа меч острием к земле, гардой на уровне глаз. Видя его слабость, Жакар оттеснил его к факелу. Тибо старался отступать осторожно, но вскоре оказался у самого огня.

Жакару удалось долго удерживать его там. Тибо чувствовал спиной нарастающий жар огня, но знал, что стоит ему оглянуться, чтобы оценить расстояние, как его ждет смертельный удар. Кровавая завеса скрывала все, и он бился почти на инстинктах. Наконец мечи скрестились у самых гард. Жакар надеялся, что Тибо шагнет назад и вспыхнет, Тибо изо всех сил старался не уступить ни пяди.

Исход решил порыв ветра, воспламенив рукав Тибо, и он нырнул вбок, чтобы затушить его о землю. Ему удалось проскользнуть под мечом Жакара. Но, поднимаясь, Тибо совершил ошибку: оперся на поврежденное запястье, и всю руку пронзила острая боль. Он остался на земле. Его рука незаметно выпустила меч, большой палец не слушался.

Тибо мгновенно принял решение. Классические законы дуэли запрещали смену руки во время поединка, но законы Краеугольного Камня запрещали поединки вообще. Тибо видел, как у брата на виске вздулась вена, как дергается у него жилка под глазом. При первой же возможности Жакар безжалостно положит конец битве; и сядет на трон еще до рассвета. Он уже улыбался. Меч Тибо сам собой перешел из правой руки в левую.

Жакар подошел, готовясь заколоть Тибо, но тот ранил его под коленом, с той стороны, откуда он не ждал. Подлый удар, глубокий порез. Жакар взвыл и упал на спину. Тибо встал и тут же получил камнем в лоб и ногой в колено. Бой уже не имел ничего общего с классическими правилами. Жакар с трудом держался на ногах, смена руки застала его врасплох, и потому защищался он неумело. Тибо этим воспользовался и сделал ложный выпад, к чему прибегал редко. Жакар купился и, отбивая несуществующий меч, на какую-то секунду потерял равновесие. Тибо бросился на него. Жакар упал на локоть, но смог отразить удар и в это время подняться.

Второе падение взбесило его, он стал биться с удвоенной силой. Но всякий раз, когда Жакар полагался на силу, вскрывалась его слабость: он начинал проигрывать в ловкости и тактике и слишком открывался. Усталость и боль давали о себе знать. С той минуты, когда они сошлись, прошло уже больше часа. Ветер трепал лоскуты их одежды, засыпал песком глаза и раны; толкал их вбок, заставлял мечи дрожать и успел задуть три факела. Лязг мечей тонул в грохоте волн, ночная тьма стирала все вокруг. Они видели лишь отсветы пламени на стали. И дрались с остервенением, набрасывались друг на друга, били ногами, а иногда в изнеможении сцеплялись в смертельных объятиях, смешав свои пот и кровь. Никогда еще они не были так близки.

Жакар отражал удары, бил в ответ, но уже не выходил из защитной стойки и держал меч только двумя руками. Из-за раны под коленом он не мог переносить вес как следует. Он предчувствовал неминуемое поражение и нервно сопел. Отразив очередной удар, он разозлился и предпринял отчаянный выпад. Меч Тибо был короче, и в прямых атаках он заведомо проигрывал: клинок Жакара вонзится ему в живот прежде, чем сам он оцарапает ему грудь. Потому Тибо стал вращать мечом, отражая каждый новый укол. Жакар теперь бил одинаково: прямо, упрямо, устало, почти по-детски. В конце концов Тибо подловил его, ударив снизу с неожиданной силой – не своей, как ему показалось. Прекрасный меч Жакара улетел ему за плечо. Пустая рука не веря еще продолжала какой-то миг держать невидимое оружие, но затем Жакар вытащил из-под плаща длинный нож.

«Плут», – подумал Тибо и обнажил кинжал. Видя, что ему предстоит биться с одним оружием против двух, Жакар взял в другую руку факел. Но тут случилось нечто странное, чего ни тот, ни другой не ждали: Когда Тибо скрестил меч с пламенем, клинок Пьера вспыхнул.

По лицу Жакара пробежал страх. Сложенные крылья, удар в лицо, внезапная обоерукость Тибо, бой почти вслепую и это необъяснимое лиловое пламя, – клинок был то ли благословлен, то ли одержим, то ли все вместе. Меч не был копией. Это был тот самый меч из легенд. На миг Жакар ослабил хватку, и Тибо поразил державшую факел руку. Факел упал, трава вспыхнула, разделив их стеной огня. Высвобождаясь, Жакар рванул руку так сильно, что отрезал себе указательный палец. Он задрожал и шагнул назад.

Жакар отступал осторожно, вскинув перед собой руки – одна окровавленная, четырехпалая, другая крепко держит нож. Тибо прыгнул через огонь и стал наступать, нацелив меч в сердце брата. Всю эту долгую битву он вел с холодным умом; но теперь его захлестнуло беспокойство. По непонятной ему самому причине он боялся, как бы Жакар не упал с обрыва. Он представлял, как тело его разобьется о скалы, как волны разорвут его и растворят в пене. Или представлял, как его собственный меч вспорет одежды Жакара, пройдет сквозь кожу, между ребер, до самого сердца. Король и человек, враг и брат больше не уживались в нем. Тибо следовал за мечом против воли.

Как ни странно, дилемма разрешилась сама собой. Тибо не пришлось выбирать. На самом краю обрыва, в шаге от неминуемого падения, Жакар споткнулся.

Он упал на бок, нога его свесилась в пропасть, ветер трепал одну полу плаща, вторая разметалась перед ним, а рука по-прежнему сжимала нож. Тибо не думая вонзил меч в ткань плаща, пригвоздив его к земле. Оба не понимали, что означал этот жест. Клинок, который легко мог убить принца, теперь держал его на последнем клочке твердой почвы. Король возвышался над ним во весь рост. Он мог завершить исторический поединок одним ударом ноги, но стоял неподвижно.

Жакар расхохотался. Он смеялся громко, как ребенок, обнажая длинные клыки. Затем медленно, не сводя с Тибо глаз, он отрезал ножом застежку плаща. Больше ничто его не держало. Он бросил нож в море и, перекатившись назад, упал.

Тибо хотел шагнуть к обрыву, но в тот же миг сзади раздался чудовищный стон. Он развернулся. Пес тянул морду к луне и выл. Невыносимые, душераздирающие стенания. Ветер все хлопал плащом его хозяина, пригвожденным к скале как огромный черный флаг. Тибо подошел и обрезал поводок, но Стикс сидел на месте и выл.

Король отер лоб оставшимися от рукава лохмотьями, вложил кинжал в ножны, затушил факелы и вытащил меч. Все тело болело. Он покинул мыс Забвения, оставив за спиной воющего Стикса, отрубленный палец и, как он полагал, самую мрачную страницу в истории королевства.

29

Верная неслась под мостом, сметая все на своем пути, и грохот воды заполнял ночную тьму. Порой на воду падал сухой лист, и его уносило к заливу. Эма с Симоном, опершись на перила моста, издали всматривались в мыс Забвения. Только что погасли факелы. Поединок Тибо с Жакаром окончен. Кто остался в живых?

Вдалеке показался силуэт: изможденный, растерзанный, и, чем ближе он подходил, тем сложнее было его узнать. Когда гарда меча блеснула в лунном луче, Эма прошептала:

– Это он…

– Кто, госпожа?

– Тибо.

Она подбежала к нему, но увидев, в каком он состоянии, не решилась его коснуться. Одежда Тибо свисала лохмотьями, все лицо было залито кровью, он упорно молчал и до самого дворца даже не взглянул на нее.

Элизабет с Гийомом ждали Тибо у дверей большого пурпурного кабинета; Манфред и Лукас с чемоданчиком лекарств и инструментов ждали внутри. Одним жестом Эма отослала всех, кроме врача. Лукас принялся раздевать Тибо, орудуя щипцами там, где ткань рубашки, пропитанная кровью, намертво прилипла к коже, тем самым, возможно, защитив от заражения. Эма обмывала раны по мере того, как они обнажались. Открывшийся старый шрам, зарубка, в которой просвечивало ребро, кусок плоти с плеча, болтавшийся на лоскутке кожи, нехороший порез на лбу, ссадины: почерк Жакара. Тибо морщился. Постепенно касания мокрой губки превращали красные волосы обратно в белые. У ног лежали горкой клочья одежды, рубины на кинжале казались каплями крови.

– Хочешь сесть? – спросила Тибо Эма, когда Лукас кончил накладывать мази и заново перевязал запястье.

Тибо кивнул.

– Скажи что-нибудь.

– Хочу пить.

Он выпил прямо из поданного Эмой кувшина и опустился на стул черного дерева. Он смотрел перед собой в одну точку, уперев локти в стол. Наконец он заговорил, ни к кому не обращаясь, – разве что к окружавшей мебели.

– Его убил не я.

– Что ты имеешь в виду?

– Он сбросился с обрыва.

Лукас, собиравший чемоданчик, замер.

– Откуда именно, сир?

– С самой вершины мыса. Это важно?

Лукас подошел с ошарашенным видом.

– Вы ничего не заметили, сир, сбоку в самой скале? Кольца, веревки?

Тибо закрыл глаза, стараясь лучше припомнить.

– Нет. Он упал на землю, на свой плащ, я вонзил в край плаща меч, сам не знаю зачем. Он разрезал застежку, перекатился и упал.

– В самом конце мыса, на самой его вершине, сир?

– Да, Лукас. – Тибо терял терпение.

– Он сам себя скинул вниз, ваше величество?

– Я только что так и сказал.

Тибо закрыл глаза. Он никак не мог понять такой развязки.

– Он смеялся. – прибавил Тибо растерянно.

– Он жив, сир.

Тибо удивленно открыл глаза.

– То есть как, Лукас? Он упал со скалы, в которую бились волны.

– Он скатился на выступ скалы, сир, а потом скользнул по веревке в небольшой грот в скале.

– Там в скале есть грот?

– Совсем маленький, сир. С моря его не видно – только если плыть со стороны Гиблой бухты. Туда можно спуститься по обрыву, но только во время отлива. Кто-то вбил кольцо наверху, чтобы крепить веревку. И нужно просто скользнуть по ней вниз.

Тибо встал на ноги, будто больше нигде не чувствовал боли.

– Я иду туда.

– Не идешь! – вскричала Эма.

Но Лукас уже сам направлялся к двери.

– Корбьер… Погоди. – Тибо подошел к вороху липких лохмотьев и вынул оттуда кинжал. – Держи.

– Он все еще вооружен?

– Нет. При нем только пес. И все-таки возьми кинжал.

– Я не могу его взять, он принадлежит королю, то есть вам, я…

– Бери. Нам еще понадобится веревка?

– Тибо, ты никуда отсюда не выйдешь! – злилась Эма.

– Я дело начал, я и должен закончить.

Он уже натягивал грязные сапоги.

– Нужна нам веревка или нет?

– Эсме всегда оставляет ее там под камнем, ваше величество, – ответил Лукас.

– Хорошо.

Тибо подошел к окну, распахнул его настежь и свистнул дежурившим в саду стражникам.

– Через минуту встречаемся у парадных дверей.

– Тибо! – Эма была в ярости.

Она не собиралась терять его дважды за одну ночь. Но Тибо уже прилаживал пояс и вкладывал в ножны испачканный меч.

– Останься, Ти…

Он поцеловал ее в губы и вышел. Но уже через три шага она нагнала его, с Симоном и Овидом. Если идет он, то и она пойдет тоже.

Одна женщина, шесть мужчин, кинжал, меч и дубинки – совсем крохотный отряд. Однако у них было преимущество: быстрая реакция. Жакару нужно в любом случае взобраться назад до прилива, но так как он ранен, ему будет непросто. Тибо тоже с трудом поспевал за остальными. Мышцы отказывались служить, перед глазами носились ужасные видения. Он слышал лязг металла, чуял гарь факелов, чувствовал вкус крови во рту.

На месте дуэли все было неподвижно – что издали, что вблизи. Они прошли между потухших факелов, сухих кустов с клочками ткани на ветках и следов подошв на пыльной земле. Луна заливала поле битвы мягким синим светом. На самом конце мыса они нашли вбитое в скалу кольцо, но веревки в нем не было.

– Он уже поднялся, – заключил Лукас. – Или и правда упал в море.

– Я должен в этом убедиться, – сказал Тибо.

Он ругал себя, что не посмотрел, как падает его брат. Не хотел видеть, как он разобьется о скалы, к тому же его отвлек вой пса.

Лукас достал из-под плоского валуна пеньковую веревку. Она позеленела, порядком истерлась и доверия не внушала. Совсем сгнивший конец пришлось отрезать. То, что осталось, Овид привязал к кольцу на толстый узел, каким вяжут тросы для грузовых стрел. Симон вызвался лезть: он хоть и был широк в плечах и коренаст, но весил меньше всех, не считая Эмы. Тибо отказался от его предложения, поскольку рассчитывал заняться Жакаром лично. Эма возвела глаза к небу. Лукас повысил голос:

– Это чистое безумие, сир!

– Брось, Лукас, если надо, значит, возможно.

– Когда я туда спускался, сир, я упал в грот ничком, такое вам сейчас не проделать.

– Да это как с вантами, опыта у меня предостаточно.

– Тогда вас слушались оба запястья, сир. И никто вас так не кромсал.

– Я справлюсь.

– Ваше величество, – разозлился Лукас, – я и так через день вас латаю, и если вас вышвырнет за борт, я искать не полезу! Спускаться буду я!

Тибо поднял брови, отчего рана на лбу разошлась снова. Он выждал пару секунд для порядка и уступил Лукасу место. Лукас сбросил пальто, камзол, жилет, ботинки. Он присел у края скалы на колени, взялся за веревку и спустился до уступа, на котором, вероятно, и удержался Жакар, избежав падения. Остальные легли на животы и следили за каждым его движением, свесив над обрывом головы. После уступа они на какое-то время потеряли его из виду, пока он не показался ниже, на фоне беснующихся волн. Веревка пока что держала.

Брызги хлестали Лукасу в спину и стегали по ляжкам. Вода прибывала, и, опасаясь, как бы она уже не затопила грот, он решил не спрыгивать туда, а только свеситься как можно ниже и заглянуть внутрь. Похоже, отрезанный конец веревки был решающим. Теперь ее длины не хватало. Чтобы увидеть внутренность грота, Лукасу нужно было перевернуться вниз головой, отчего он чуть не рухнул в море и досыта нахлебался соленой воды, но зато смог разглядеть затопившую весь пол пещеры пену, словно бурлящий суп. Если кто-то здесь и прятался, он был обречен.

Вися вниз головой с обмотанными веревкой лодыжками, Лукас благоразумно не стал смотреть вниз, где море свирепо разбивалось о скалы. Вместо этого он нащупал шершавый выступ и поскорее перевернулся обратно. Пальцы его угодили во что-то липкое. Кровь? Он потер их друг о друга… Да, кровь. Человеческая кровь, он видел такую каждый день, однако от этой его передернуло. Он вытер руку о мокрые от брызг штаны. По крайней мере, он нашел то, за чем лез: доказательство, что Жакар цеплялся за тот же выступ скалы, спускаясь или поднимаясь.

Остальные, вновь потеряв Лукаса из виду, продолжали лежать на краю, зная, что скоро он доберется до уступа. И только Эма заметила, что веревка совсем истерлась о камень и держится на последних нитях.

– ЛУКАС! ЛУКАС! БЫСТРЕЕ! – крикнула она.

И, продолжая звать его, схватила красивое форменное пальто и перекинула вниз, ухватившись за край. Тут остальные всё поняли и тоже вцепились в плотную ткань. Веревка грозила оборваться в любую секунду. Лукас, ничего не подозревая, полз вверх, но слышал сквозь прибой, что Эма кричит. Зачем? Он не разбирал ни слова. И продолжал искать опору, обдирая пальцы ног и обжигая ладони о шершавую пеньку.

Вдруг над скалой показалось его пальто, и сперва он решил, что его унесло ветром. Но в тот же миг веревка скрипнула и как будто удлинилась. Сердце Лукаса бешено застучало. Главное, не дрожать. И сохранять спокойствие. Видимо, Эма кричала, чтобы он отпустил веревку и цеплялся за что-то другое. Отпустить веревку! Ничего сложнее ему не приходилось делать за всю жизнь. Ну вот, он дрожит как осиновый лист. Не сомневаясь, что сейчас рухнет вниз, он рискнул разжать одну руку и попробовал поймать пальто, развевавшееся на ветру воздушным змеем. Ухватить его было трудно, а каждое резкое движение грозило смертью. Когда пальцы наконец нащупали плотную шерсть, он отчаянно вцепился в него.

Другой рукой Лукас по-прежнему держался за все менее надежную веревку. Нужно было отпустить ее совсем. Немыслимо. Он затаил дыхание, закрыл глаза, открыл их снова и вцепился в уступ. Пальцы соскользнули из-за скопившегося там песка. Он сжал в руке пучок травы, вырвав с корнем. Оставалось только хватать двумя руками рукав пальто. Ему и правда никогда и ни на что не было так тяжело решиться. Разум отказывался, все нутро восставало. Что-то третье – возможно, всепобеждающий инстинкт – сделало это за него. В тот же миг старая веревка проскользнула вниз между его ног и нырнула в Северное море. Теперь вся его жизнь зависела от прочности швов столь ненавистного пальто.

Остальные внезапно ощутили вес Лукаса, и им пришлось быстро перестроиться, чтобы он не увлек их в бездну. Тибо схватил Эму за талию, Овид тянул Симона за ремень, остальные двое стражников следовали их примеру. Минуты тянулись. Лукас тщетно пытался залезть по рукаву вверх, а остальные – втащить его. Подкладка расползлась, плечо наполовину оторвалось и уже трещало по оставшимся швам, когда Лукас смог в последнюю секунду закинуть на скалистый уступ локоть, а потом кое-как подтянуть и колено. Встать на ноги не получалось – они подкашивались. Уступ был не шире полки, и ступни Лукаса висели в воздухе. Он прижимался щекой к скале, а от пальто почти ничего не осталось. Он поднял руки, чтобы его втянули наверх, но даже так не мог дотянуться до остальных.

Чтобы затащить его, Овид с Симоном свесились в пропасть по пояс. До чего же он был тяжелый! Слишком высокий, слишком крепкий для таких пируэтов. Однако вскоре он внезапно полегчал. Видимо, нога нащупала-таки опору. Наконец Лукас вылез. В двенадцать рук они оттащили его на твердую землю, подальше от края. Лукас лежал в пыли и не двигался.

– Что-то вы тяжеловаты стали, доктор Корбьер, – заметил Тибо. – Со мной на днях поделились одной диетой…

– Ох, Тибо! Оставь его в покое, – отрезала Эма и присела на корточки. – Лукас, ты что-нибудь нашел?

Он показал ей руку.

– Кровь, – заявил Тибо, – очевидно, Жакара. Он отовсюду умудряется улизнуть, даже палец себе отрезал.

– Палец? – скривился Овид.

– Значит, он спускался в грот, – подытожил Тибо.

– Да, сир, но теперь грот затоплен, – сказал Лукас, – там никого нет.

– Может, он упал, когда лез вверх, – предположил Овид.

– Нет, – хором ответили Эма и Лукас.

– Прекрасно, – сказал Тибо, уперев кулаки в бока; и, обернувшись на желтеющий зарей горизонт, повторил про себя: – Прекрасно.

По крайней мере, теперь он знал наверняка: смерть Жакара продлилась не дольше, чем его изгнание.

30

– Вылитый клещ.

Так Тибо закончил свой рассказ Гийому. И это был единственный возможный вывод: Жакар вцепился в королевство намертво, так что не стряхнешь. Отплыв в изгнание, он обнаруживался на острове. Побежденный на поединке – оставался в живых.

– Ты ведь знаешь, – продолжал Тибо, – клещи ввинчиваются головой в тело жертвы. Сперва их нужно залить маслом, чтобы они начали задыхаться. И когда они высунутся наружу, ища воздух, их выкручивают. Осторожно, но решительно.

Тибо на примере булочки показал как. Он проспал до вечера и теперь завтракал на закате. Мышцы слушались неохотно, кости будто размякли, но, как и прежде случалось наутро после жестокого шторма, голова была на удивление свежей.

– И как этот клещевой метод применить против твоего брата? – спросил Гийом.

– Ну, начнем с масла, то есть обложим его со всех сторон. Пока что никто, кроме советниц, не знает, что он на острове. Нужно объявить об этом во всеуслышание. И мало того: нужно официально обвинить его в убийстве Альберика и Клемана. Нужно рассказать об отравленной погремушке для Мириам, ведь она была явно от него. О том, как он чуть не занес эпидемию холеры на остров. О нападении на Блеза. Пусть люди знают, что речь идет об убийце и что его псина – чудовище. Нужно развесить объявления о розыске, установить награду тем, кто его найдет, наказание тем, кто поддерживает, и найти способ за ним проследить. К слову, как там с подземными ходами? Скоро засыплют?

– Скоро, да, только… Тибо, послушай. В том, что ты говоришь, есть логика, все это даже напрашивается. Однако, продолжая твою аналогию, может случиться, что Жакар наоборот зароется еще глубже. Его будет не отыскать. Так что чем душить его, не лучше ли выманить на поверхность?

– Как? – спросил Тибо с набитым ртом.

– Например, инсценировав твою смерть.

Тибо поперхнулся.

– И как я умру, скажи на милость? – прокашлял он, стуча себя по груди.

– Подавившись хлебом, – ответил Гийом, как следует хлопнув его по спине.

– Да ну тебя, Лебель.

– От последствий ранения. Жакару польстит, что он сам тебя убил.

Тибо еще кашлял, мышцы живота болели, ребра ломило, но мысль уже завертелась в голове. И была она отнюдь не плоха. Вот только правдоподобна ли? Нужно будет разыграть все тщательнейшим образом и с минимумом действующих лиц. Лукас мог бы констатировать смерть. Если в завещании запретить устраивать бдение, то тело никто больше видеть не сможет. Тибо придется где-то спрятаться. А Эме – принародно изображать горе. Какие последствия? Совет будет распущен. Двор разбредется. Герцог Овсянский соберет чемоданы. Жакар не станет ждать двенадцать дней и придет занять трон, где его будет поджидать Гийом во всеоружии.

Однако был один подводный камень, который Тибо хотел сохранить в тайне: письмо к Фенелону. Как только новость о его кончине достигнет Бержерака, Фенелон снарядит боевой флот, чтобы захватить Краеугольный Камень. И раньше чем уловка раскроется, всюду начнется хаос: на море, на суше и даже за пределами вод королевства. Конечно, можно попытаться известить Фенелона об этой хитрости, но, с одной стороны, времени у них в обрез; а с другой, любое послание может затеряться или попасть не в те руки, не говоря уже о том, что вся эта постановка рискует подорвать доверие к королевству Краеугольного Камня в глазах других стран.

– Нет.

– Почему?

– Скажем, я не готов умирать.

– Но ты ведь тут же воскреснешь, тебе не привыкать.

– Нет, Гийом. И у меня есть на это причины. Лучше усилим оборону. Укрепим дворец сверху донизу.

Капитан вздохнул. Разумеется, он должен поддерживать решения короля, особенно когда они выглядят разумно, здраво, прагматично.

– Стражники уже тренируются вовсю, – прибавил Тибо. – Бове ходит вон, хвастается в свои длиннющие усы. Теперь, похоже, их надо «мушкетерами» звать. Увеличим их число. Пусть охраняют все входы, все этажи и сад до самого холма. Защитим канцелярию и канцлера. Я как раз недавно придумал совершенно особенный затвор для сокровищницы. Мне только нужен мастер по замкам, ювелир, инженер и еще Агнес, наша ваятельница.

– Раз твой затвор такой непростой, его впору в сокровищницу упрятать, а не снаружи вешать… – трезво заметил Гийом.

– Подожди, все увидишь. Словом, капитан, нам в любом случае нужно сделать из дворца то же, что мы застали, вернувшись из плавания. Крепость. Помнишь?

– Да уж, помню.

Гийому всегда претило представлять Краеугольный Камень таким, как другие королевства: вооруженным до зубов, из страха загородившимся ото всех.

– Ты, Тибо, раз на то пошло, и крепостную стену построишь?

– Нет, капитан. Никаких стен. Это уродливо и решительно не подходит для нейтрального королевства. Как и для моего архитектурного наследия.

– Я уже в курсе. Башня Дордонь, да? Место для отдыха, если для него когда-нибудь настанет время.

– Еще настанет. А пока что распространим стражу и на провинции. Пусть советниц сопровождают всюду, вплоть до дома, и везде, где можно, ходят вооруженные патрули. В порту продолжим проверять каждое судно, бросающее в заливе якорь. И на каждом высоком мысе построим по дозорной башне.

Гийом поднял ладонь, сдерживая его пыл.

– Тибо… Вооруженные патрули, чуть ли не с завтрашнего дня… Бове готовит стражу для дворца, допустим. А остальные? Будут расхаживать с мечами, не зная толком, как с ними обращаться?

– У Бове есть помощник – Ланселот, его сын. Он объедет провинции.

Гийома это, похоже, не убедило. Как бы фехтовальщики ни щеголяли, этого было мало.

– Даже их количество – уже риск, Тибо. Чем больше у нас стражников, тем больше вероятность, что среди них затешется предатель. Как узнать, можно ли им доверять?

– Поручим отбор советницам. Они своих людей знают.

– В Западных Лесах советниц до сих пор нет. Ты задержал Жильберту Буржуа с Бернардой Задир, а замену так и не нашел.

– Это упрек? Мне, представь себе, было не до того.

– Это не упрек, это констатация факта. Если хочешь, чтобы провинции надежно охранялись, придется найти союзников в Лесах.

– Считай, уже и нашел: мои дядя с тетей, родители Элизабет.

– Твой дядя – мужчина, он не может стать советницей. А тете еще нет шестидесяти пяти. Да и в любом случае они – твои родственники, конфликт интересов.

– Но стражников-то они мне могут найти.

– И в каком качестве?

– Гийом, почему ты так упорно мне перечишь? У тебя есть идеи получше, не считая моей кончины?

Капитан скрестил на груди руки. Других идей у него не было. Конечно, нужно всюду расставить стражу, но хватит ли этого? Лично ему Жакар виделся отнюдь не насекомым, похожим на клеща. На поединке Тибо показал свое превосходство в бою. Отныне его брат никогда не нападет в открытую. Мечи, сторожевые башни, досмотр судов в порту ничего не дадут. Жакар будет действовать исподтишка, со всех сторон сразу, метя в самое уязвимое. Он уже сумел немало воспользоваться недовольством народа. Месяцами давил на самых незащищенных, питался их голодом и упивался их жаждой. И теперь – Гийом не сомневался – мишенью для него станет всё, что королю дорого, а ударит он лишь тогда, когда будет знать, что Тибо окончательно стал уязвим. Он будет брать его измором и, только вымотав, нападет.

Как волк.

31

Минула неделя. Во дворце царил покой и, к счастью, сама дуэль осталась в тайне. Неприятности начались позже. Сначала незаметно, как отдельные, случайные происшествия. Затем – неотступно, когда сети стали сжиматься.

Первое такое происшествие случилось в конюшне, как-то во вторник после обеда. Свежий, ранний ноябрьский ветер расчистил небо, и поля с сельскими домиками ослепительно блестели. Эсме зашла за Зодиаком: она решила прогуляться верхом на свежем воздухе и радовалась, что Лукас предложил составить ей компанию. Лисандр пришел с той же мыслью. Крепкий навозно-кожано-соломенный дух, как всегда, придал ему уверенности. Не здороваясь, он прошел к стойлу Эпиналя.

– Э… Лисандр, ты, кажется, сел на что-то… – заметила Эсме, указав на зад его штанов.

– М-м.

Штаны – лишь одна из череды неприятностей. В понедельник его обвинили в списывании; во-вторник у него в портфеле оказалась лягушка, а сегодня – ком грязи на стуле. Списывание стало для учителя предлогом, чтобы отбить Лисандру пальцы на руках, несмотря на проект нового королевского указа; лягушка пошла на ужин для Сумерки. Грязь на штанах дала повод одноклассникам посмеяться вдоволь, но поскольку Лисандр решил отращивать панцирь, он сносил все, что могло его закалить. И потому не стал утруждать себя сменой штанов.

– Она права, ты будто обделался! – заржал Проказа. – Ну точь-в-точь!

Он бы еще долго смеялся, если бы Эсме вдруг не закричала:

– ГАБРИЭЛЬ! ГА-БРИ-ЭЛЬ! СЮДА! СРОЧНО!

Старший конюх бросил вилы.

– Чего тебе от меня надо, посыльная?

– Хвост! ХВОСТ!

– Хвост, хвост… Какой еще хвост? Зодиака, что ли? Эт-то еще что…

Хвоста у Зодиака не было.

– Раздери меня… Посыльная! Как так? – выдохнул Габриэль потрясенно. – Я всегда здесь, я бы заметил, я…

Он невольно тронул собственный хвост на затылке, а Проказа уже отталкивал Эсме, чтобы взглянуть самому.

– Ого… – чуть не прыснул он.

– Только попробуй засмеяться, – пригрозила ему Эсме.

– Ну, уж это-то точно не я…

– Знаю.

Эсме считала, что это дело рук других посыльных, которые доставали ее не меньше, чем Батист – Лисандра. За особую благосклонность короля приходилось платить, и придворные гонцы всячески портили ей жизнь.

– Который заходил сегодня? Ну же! Габриэль?

– Который, который… Кто – который?

– Гонец! Это кто-то из них устроил, кто еще?

Габриэль замотал своей крепкой честной головой. Из посыльных никого не было. На рассвете Шарль, кузнец, взял напрокат двух лошадей и телегу. Эмилия помогла с сеном перед школой. Герцог Овсянский заглядывал: искал вдохновения. Лоран Лемуан зашел заранее договориться о лучшей лошади для предстоящей поездки к родным. Рассказывал, будто обнаружил этим утром, что его телескоп почему-то смотрит на конюшню, и Габриэль в шутку пожурил его за подглядывание. Филипп, брат-близнец Элизабет, тоже пришел заранее договориться о лошади. И был уязвлен, что лучший скакун уже обещан Лемуану. Все твердил, что он двоюродный брат короля, – старая песня, которую он вспоминал по любому поводу, в частности, чтобы отлынивать от обязательных работ на ферме. Габриэль посоветовал ему вставать пораньше, чтобы было из чего выбирать. Потом Проказа пришел запрячь ломовых лошадей: на ферме нужно было перепахать землю до холодов. Все конюхи отправились туда помогать, а Габриэль взял на себя все заботы по конюшне. Словом, самый обычный день.

– Значит, ночью? – не отступалась Эсме. – Держу пари, ночью тут проходной двор!

– А вот и нет, посыльная. Я ночевал здесь, в двух шагах.

Габриэль указал на последнее стойло, которое служило ему спальней, когда вздумается. В ту ночь он остался из-за жеребенка, который еще не оправился после летнего зноя.

– Вот ведь незадача, – прибавил он, не зная, чем помочь.

– Незадача? Незадача? Не то слово! Уж я им так задам!

Эсме металась по конюшне, разыскивая пышный хвост, который так любила расчесывать, заплетать и переплетать и который еще долгие годы не отрастет. Лукас выждал пару минут, пока она выпустит пар, и сказал:

– Ну, всё, едем.

– Едем? Какое едем, Лукас? Хвоста нет! Что значит – едем?

– Значит, едем без хвоста, и всё.

– Но я вне себя! Погоди, я изловлю этого мерзавца!

– Я ему не завидую, – сказал Лукас, одной рукой выводя Эсме, а второй – их лошадей.

Когда они вышли, Проказа нашел предлог устроить перерыв – в этом он был мастер. Габриэль уселся на перевернутое ведро и задумался. Он считал, что остался один, так что чуть не подскочил от голоса Лисандра:

– Как это случилось?

– Ох! Ты еще здесь? Почем я знаю… Да и кто на такое способен? И главное, зачем? Бред какой-то.

– Будешь сторожить конюшню?

– Ну да, а ты как думал? Поставлю подручных стеречь ее парами, как королевских охранников, вот увидишь. Герцога Овсянского привлеку – будет рядом ошиваться, он любит интриги. И Эмилия пусть здесь же уроки учит, до самого вечера. Ты тоже, если хочешь.

Лисандр скривил лицо.

– Если хочешь, говорю, – повторил Габриэль. – В общем, второй раз меня так не проведут, это уж точно.

Лисандр оставил его размышлять верхом на ведре и вышел вместе с Эпиналем. Сперва он поехал по следам Лукаса и Эсме, но при первой же возможности свернул к портовому холму. Несмотря на чудесную погоду, вид оттуда открывался удручающий. После работ по засыпке подземных ходов кругом остались борозды и рвы. Чем король, похоже, гордился. Он хотел прозрачности, хотел явить всем скрытую сторону королевства – что ж, правда не всегда приятна на вид. В том же порыве он нагнал страху на весь остров, объявив Жакара «врагом общества номер один» и что от его поимки зависит безопасность каждого.

Лисандр решил свернуть к реке и поехал вдоль берега. В закатных лучах Верная казалась потоком лавы. Она томно петляла по долине, и в ее красоте было что-то обнадеживающее. Когда придет пора ночного клева, он вернется сюда тайком от Феликса. Серебряный лосось станет высоко прыгать, превращаясь в лунных лучах в нечто мифическое, а он будет стараться не думать о Блезе де Френеле.

Лисандр не знал, что Феликс завел привычку следить за ним при помощи телескопа Лорана Лемуана. Да, он отпускал Лисандра одного, но охранять его не перестал. Лемуан позволял штурману ходить в обсерваторию, но занудствовал до невозможности. Он все уши прожужжал ему о том, как пользоваться телескопом и как важно «всегда оставлять его направленным на небесный свод». Он даже давал точные координаты.

Но, несмотря на все увещевания, этой ночью Лемуан обнаружил, что телескоп смотрит на крыши южного крыла. С утра конюшня, теперь розовая черепица. Что там в голове у Феликса под кудрями? Да и есть ли у него вообще голова? Астроном раздумывал, не стоит ли запретить Феликсу вход в обсерваторию. Сам он лишь глядя на небесные светила дышал полной грудью, а до башенок, каминных труб и изъеденных дождями драконьих голов на водостоках ему дела не было. Чтобы успокоиться, Лемуан погрузился в правку собственного труда о новой комете. Он предпочел бы изучить созвездие Азале, а главное – задокументировать исчезновение звезды Мириам. Но после трагической ночи равноденствия он не смел. И все вокруг также избегали заговаривать о принцессе. Ее имя исчезло из речи, как ее звезда – с небосвода и как сама она – из королевской семьи.

32

Весь вечер вторника Лукас успокаивал Эсме, но на следующее утро она ждала его перед больницей, во главе очереди ипохондриков (сразу за ней стоял герцог Овсянский со своими «сердцебиениями»). Едва переступив порог, она снова гневно затопала ногами. Светлая коса хлестала ее по спине, напоминая хвост Зодиака.

– Ты за уколом? – спросил Лукас, пряча склянки с лекарствами.

– Укол. Отлично. Да, будь так добр.

– Я пошутил.

– Дай мне что-нибудь, Лукас, а то я за себя не отвечаю.

Лукас не сдержал улыбки. Любопытный случай.

– Не смейся надо мной, а не то…

– Что?

– Я за себя не отвечаю.

– Вот, держи.

Он кинул ей маленький коробок; она поймала на лету. Внутри были лакричные шарики, которые он иногда выдавал за лекарство, чтобы успокоить пациентов, которым никак иначе помочь не мог: например, когда их что-то тревожило или наваливалась тоска. В умеренных дозах солодка не имеет побочных эффектов. Но для верности он смешивал ее с марципаном. Марта катала эти конфетки сотнями и, хотя всегда ворчала, секрет не выбалтывала. Польза от пилюль была в том, что они давали надежду, – чего, к немалому удивлению Лукаса, часто бывало достаточно.

Эсме потрясла коробком возле уха, открыла и, не справляясь о дозировке, сунула в рот пригоршню шариков.

– Эй-эй, полегче! Средство сильное.

Она сыпанула добавки прямо из коробка и вышла из больницы, хлопнув дверью. Лукас мысленно пожелал себе, чтобы она никогда не болела по-настоящему. Она была бы из тех пациентов, кто выздоравливает, только когда сам захочет, попутно изводя докторов.

Затем до обеда день шел спокойно. Герцог Овсянский, барышня, господин, барышня. Ни одного значительного происшествия – до тех пор, пока Лукаса не вызвала королева. Если Эма хотела видеть Лукаса, упрашивать его не приходилось. В глубине души он тосковал по временам, когда всюду ходил за ней по пятам и всегда знал, какого сейчас цвета ее глаза. Теперь же редко выдавался случай с ней повидаться.

Королева приняла его в будуаре – до того белом, что, входя в него, Лукас всегда словно попадал в облако. Одетая в бирюзу, Эма контрастно выделялась в кресле рядом с фруктовой корзинкой и сияла лучезарной улыбкой.

– Иди, Лукас, присядь, посиди немного. Хочешь яблоко?

– Ты меня для этого вызывала?

– На, возьми вот это. Я сама его сорвала. Оно с моей любимой яблони: низенькой и горбатой, в глубине сада.

– Ты меня для этого вызывала? – повторил Лукас, кладя яблоко на колено так, чтобы оно держалось в равновесии.

Эма снова ушла от ответа.

– Как ты, оправился от той ночи? – спросила она. – Веревка, ты подумай… А если, не дай бог, ты бы там и остался…

На ее прекрасном высоком лбу появилась складка. Она долго разглядывала Лукаса, явно колеблясь.

– Ты ведь меня не просто так позвала, Эма? – улыбнулся он.

– Да.

Она выпрямилась в кресле, но ничего не прибавила.

– Итак?..

– Да. Я, в общем, подумала… Знаю, ты сильно занят…

– Все равно скажи.

– Я очень скучаю по Мириам.

Голос ее дрогнул. Лукас почувствовал, как вдруг и сам ослаб. В кои-то веки она не прятала свою слабость, а он не знал, как ей помочь. Лакричные пилюли здесь бессильны.

– Раньше, Лукас, давным-давно… – вновь заговорила она тихо, – когда что-то ныло на душе вот так, было одно средство, только одно, которое мне помогало.

– Какое?

– Музыка.

Музыка, ну конечно. Талантливый гитарист как никто другой знал, до чего это чудесное лекарство. Хоть у его отца она и разрослась в недуг.

– Когда скажешь, – ответил он не раздумывая.

– В общем-то, когда ты сможешь, Лукас. Вот только я подумала еще – и, боюсь, это все осложнит…

Эма подняла на него умоляющий взгляд, заранее зная, что он будет не в восторге от ее предложения.

– …Я подумала, что в том же нуждается и весь наш двор.

Лукас отшатнулся, будто ему влепили оплеуху.

– Ты хочешь… концерт?

– Пойми меня правильно, Лукас. Все наши артисты гастролируют за морями. Уже много месяцев не было ни одного концерта. Да и будь у меня здесь, под рукой, целый камерный оркестр, это было бы не то, совсем не то. Всем нужна душа. Всем нужно путешествие.

Лукас, белый как снег, мотал головой. Он цепенел уже от одного слова «концерт». Играть на нижней палубе – это можно, у походного костра – тоже сойдет. Но в Зале, со Сценой, Партером, Балконом и Ложами… Нет и нет. И думать нечего.

– Я не могу.

– Прошу тебя.

– Исключено.

– Ты ведь любишь лечить других…

– Точно нет и нет.

Эма никогда еще не видела его таким бледным. Она знала, что он уже очень давно не выступал на публике, но такая реакция поразила ее.

– Ладно, Лукас. Забудем. Плохая мысль.

Эти слова только сильнее его взволновали. Он думал, ради Эмы – он может всё что угодно. Оказалось, нет.

– Очень плохая. Простишь меня, Лукас? Больше об этом ни слова.

Вернувшись к себе в больницу, доктор проглотил пригоршню лакричных пилюль. Разумеется, без толку.

У Лисандра, в отличие от Лукаса, наконец-то выдался нормальный день, без малейшего вмешательства Батиста с Флорианом. Учитель накричал на него из-за того, что он оставил жилетку в конюшне, но ограничился тем, что хлопнул указкой по его парте. Лисандр все вынес стоически. Вычесав с утра Эпиналя, он обыскался жилетки повсюду, так что в итоге пришлось выбирать: прийти с опозданием или в неполной форме. Он выбрал меньшее из двух зол.

Выйдя из школы, он сразу заметил на другом конце двора Феликса, который делал вид, что случайно заговорился с Сабиной о парче, а сам вертел огромной курчавой головой во все стороны. Он выкидывал этот номер через день. Лисандр прошел мимо не взглянув на него, но штурман, продолжая болтать, выставил руку.

– Хоть поздоровайся со мной. И скажи, куда пойдешь.

Работа его становилась все невозможнее.

– К себе в комнату, соколят проведать.

– Прекрасно.

– Иди за мной на расстоянии.

– Слушаю, сударь.

Феликс выждал, пока Лисандр удалится, не спуская с него глаз. Затем, убедив Сабину, что розовый однозначно ее цвет и поцеловав ее в щеку, пошел следом, выдерживая дистанцию. Но, уже поднимаясь по лестнице, почувствовал неладное. Он услышал, как соколята испуганно пищат, а Лисандр – ругается.

Ускорив шаг, Феликс вошел в его комнату как раз вовремя, чтобы заметить, как на фоне пасмурного неба нарастает темная тень. Сумерка. Она рвалась к своим малышам, разгоняясь и врезаясь налету в закрытое окно. Почему оно было закрыто? Лисандр пытался его открыть, но старая щеколда не поддавалась. Сумерка ударилась в стекло пятый раз. Последний. Она соскользнула вниз, оставив на окне влажный след.

Два треснувших стекла упали к ногам Лисандра, третье он выбил сам и выдернул наконец щеколду. Он перемахнул через подоконник и, соскользнув по виноградной лозе вниз, стал искать Сумерку на клумбе. Она превратилась в мокрый ком сломанных перьев, на голове виднелся длинный порез. Пронзительный взгляд ее ониксовых глаз обвинял Лисандра в немыслимом преступлении.

Но Сумерка обвиняла невиновного. С самого рождения соколят Лисандр ни разу не закрыл окно. Ни разу.

Черт бы побрал этого Батиста.

Весь вечер Лисандр выхаживал пустельгу и пережевывал мясо, вымоченное в козьем молоке, чтобы накормить ее соколят. Он, почти никогда не улыбавшийся, теперь расплывался в дурацкой улыбке, стараясь их приободрить. Сперва они пугались его пальцев, но потом наелись досыта. С каждым проглоченным ими кусочком на душе у Лисандра становилось легче. Уже стемнело, когда он заметил на спинке стула аккуратно сложенную жилетку, которую он так долго искал. Выходит, о нем кто-то подумал.

33

– Ага! Ты! – вскричала Эсме, подскакивая к стойлу Зодиака.

Третий день она то и дело наведывалась в конюшню, надеясь застать врасплох обрезальщика хвостов. На этот раз, в самую рань, там оказалась Эмилия: от испуга она вжалась в угол.

– Попалась, значит. Ох, я тебе покажу!

Она схватила ее за пышный рукав и протолкнула между вязанок сена к Габриэлю, следившему, как жеребенок сосет молоко.

– Бросай младенца, Габриэль. Глянь лучше на свою прекрасную взрослую дочку.

– И что тебя удивляет, Эсмеральда? Она мне каждое утро помогать приходит.

– В чем помогать?

– Ответь ей, Эмилия.

– Я меняю солому, – прошептала школьница еле слышно.

– Ах, солому меняешь? – подхватила Эсме, вне себя. – С мешком-то за спиной, ну-ну!

– Это чтобы быстрее, – оправдывалась Эмилия, краснея.

– А ну-ка покажи, что у тебя в сумке. Давай-давай, живо!

Эсме выхватила у нее сумку и высыпала содержимое на пол. Перо спикировало острием вниз, чернильница разбилась, огромные портняжные ножницы воткнулись в щель между досок.

– Да отвяжись от нее, посыльная! – рассердился Габриэль. – Она из-за тебя в школу опоздает, да еще без чернильницы придет. Чернильница с тебя, имей в виду, я не стану…

Но Эсме помахала ножницами.

– Ну а это ей зачем? Штаны мальчишкам укорачивать или лошадей стричь?

Габриэль повернулся к дочери и тоже ждал ответа. Он ни секунды не сомневался в ее честности, но раз уж она повторяла ему все время, что уже не ребенок в тринадцать, то пускай сама за себя отвечает.

– Это для задания по географии, – объяснила Эмилия, чуть не плача, – мы вырезаем Северные земли.

Габриэль смотрел на Эсме в упор, пока та не отвела взгляд. Затем он опустился на колени и стал помогать дочери собрать все в сумку.

– И все-таки, Габриэль… – начала было Эсме.

– Вон.

Примерно в то же время Лукас наконец вылез из своей огромной зеленой кровати, проведя ночь в истинных муках. Он только что принял решение, которое с трудом мог переварить: согласиться на концерт. Чтобы не передумать и зная, что Эма встает рано, он попросил о встрече с ней.

– Что-что? – удивилась она.

– Не заставляй повторять.

– Лукас, правда? Правда?

Вид у нее был совершенно счастливый.

– В концертном зале, да?

– Мгм-м.

– Акустика там прекрасная, просто волшебная, увидишь.

– Знаю, был уже опыт в прошлой жизни. Слышно каждую фальшивую ноту.

– Но поскольку фальшивых ты не играешь, все отлично. Ты уже думал когда?

– Послезавтра, – вытянул он из себя, следуя с детства проверенному правилу: отмучиться побыстрее.

– Прекрасно. Значит, в воскресенье. Замечательно. Какая программа? Как нам объявить?

Лукас не мог заранее предсказать свой настрой. Иногда он мог играть только заученное; а иногда ему нужно было импровизировать.

– Не знаю. «Человек и гитара». Посмотрим. Но, Эма, одно условие.

– Конечно, какое?

Он приподнял полы своего синего камзола.

– В этом я играть не могу.

– По мне, так играй хоть голышом, Лукас! Мне все равно.

– В таком случае…

– Ведь не станешь же ты одновременно и в доктора играть!

– Надеюсь.

– Значит, в воскресенье?

– В воскресенье.

– Спасибо, Лукас. Спасибо, спасибо, спасибо огромное.

Он вышел, задрав голову от гордости за свой поступок и ссутулив плечи в предвкушении пытки. Он уже видел, как цепенеет на сцене, как руки делаются каменными, пальцы срастаются, а гитара ломается. И этот образ его уже не покидал.

34

Лоран Лемуан всегда подолгу дремал после обеда, чтобы потом допоздна изучать звезды. В тот день он проснулся особенно бодрым и направился в обсерваторию скорым прыгающим шагом, часто свойственным застенчивым людям. По пути услышал о только что объявленном концерте и будто совсем помолодел. Он лихо зашагал по винтовой лестнице, но под конец немного запыхался, и поэтому только отдышавшись заметил удивительную вещь: телескоп снова был повернут. Ну, всё, с него хватит! При всей его застенчивости, придется ему сделать выговор великану-штурману. Надо было поступить так еще раньше, но что-то его удерживало: до недавних пор Феликс всегда прислушивался к его указаниям. С чего вдруг он стал ими пренебрегать?

Астроном поднял очки на лоб, поглядел в окуляр и увидел парковую сторожку, приют Гийома и Элизабет. Его злость сменилась смущением: он всё забывал забрать из библиотеки девять томов «Энциклопедии естественного мира», которые отложила для него Элизабет. Трудно поверить, но при всей своей образованности он до сих пор не был знаком с главным трудом Клемана де Френеля.

Заодно он отметил, как продвинулось строительство. Хижина почти уже напоминала дом. Тибо приглянулась мысль превратить бесполезную развалину в любовное гнездышко. На официальном оглашении помолвки он подарил ее жениху с невестой. На первом этаже там была только одна комната, наверху две крохотных спальни, и всюду очень низкие потолки. Филипп частенько посмеивался над «голубками» и их «недостойным королевской семьи» жилищем. Но Тибо поручил перестройку дома придворному архитектору, отсрочив даже свой собственный проект. У фон Вольфсвинкеля родился оригинальный план: он увеличил внутреннее пространство первого этажа, на месте щелей сделал окна и снабдил его причудливым очагом, как раз по нынешним зимам. Гийом был очень смущен всем этим.

Когда встал вопрос о материалах, король предложил попросту использовать для одной развалины другую: поскольку Северное крыло отстраивать заново не будут, почему бы не пустить оставшиеся камни на сторожку? Элизабет боялась, что камни они могут быть прокляты, но Гийом (напрочь лишенный суеверий) убедил ее, что их счастье защитит от всякого злого рока. До свадьбы оставалось меньше трех недель, и он, как мог, старался ускорить работы.

Домишко вмещал всю их совместную жизнь: днем – стройка, ночью уединенный уголок. Элизабет всюду расставляла букетики ароматных трав в прозрачных баночках: на балках, на верстаке, на окнах без рам. Гийом успел заказать из других королевств целую библиотеку, и книги лежали стопками между трав. Они с Элизабет встречались здесь в девять вечера и зачитывались допоздна. Какое невероятное наслаждение, тем более что каждый роман они начинали с последней страницы – общий их тайный грешок. Устроившись на горе подушек, Гийом читал первым, пока не устанут глаза, затем его сменяла Элизабет. А он, вытянувшись, ложился головой ей на бедро и часто задремывал. Во сне он был похож на маленького мальчика с серебристыми волосами. Элизабет гладила его по голове и мечтала, что однажды у нее будет такой же сын, с блестящим умом и сединой в шестнадцать лет.

Лемуан увидел в телескоп, как Элизабет идет к Гийому через сад под звон часов на главной башне, отбивавших девять. Капитан бросил молоток и поднялся с той особой улыбкой, которую берег лишь для своей невесты: улыбкой детей, тайком сбежавших с уроков, улыбкой беспечных дней. Астроном тактично отошел от окуляра.

На ящике с гвоздями Элизабет дожидалась новая книжка. С золотым обрезом, плотным зеленым переплетом, перевязанная красной лентой. В мгновение ока выросла гора подушек, и они свернулись в привычной позе: колено, локоть – все уже знало свое место. В оконные проемы вливалась вечерняя свежесть, но, лежа так близко друг к другу в свечении штормовой лампы, они и не подумали бы, что можно замерзнуть. Распуская Элизабет волосы, Гийом рассказывал ей про свой день, и от его голоса растаял бы и ледник. Голос она слушала даже больше, чем слова. Его особый, бархатный, но притом шероховатый баритон погружал ее в бесконечно прекрасный мир, вселенную, в которой она охотно прожила бы всю жизнь.

– Ну что, читаю? – он кончил рассказ.

Элизабет блаженно закрыла глаза, а Гийом уже открывал книгу на последней странице. Но вместо того чтобы начать читать, он отшвырнул роман в дальний угол.

– ЧЕРТ ПОБЕРИ!

Гийом никогда не бранился при Элизабет. Никогда не отталкивал ее так резко. Он уже пересек комнату быстрым шагом, присел возле книги и осторожно приоткрыл ее. Не померещилось ли ему? Ох, не померещилось. Открыв книгу, он отступил на три шага, нахмурившись и скрестив на груди руки. Сзади, закрыв ладонями рот, застонала Элизабет.

Страницы были вырезаны посередине, и там, как в гнезде, свернулся уж. Он томно распутал склизкое тело и выскользнул из книги. Элизабет, часто дыша, забралась на ящик с гвоздями. Со скоростью молнии Гийом схватил змею у самых челюстей, выбежал босиком наружу, держа ее на вытянутой руке, и забросил ее в мокрую траву за хижиной.

Потом он отвел Элизабет во дворец. Хотя приглашать ее к себе было неловко, в том числе из-за крайнего беспорядка в комнате, где и кровать отыскать было непросто. Но делать нечего. Он открыл ключом дверь и запер ее за ними.

Гийом заподозрил Филиппа и, обдумав все как следует, решил ничего не говорить королю. Тибо и так был не в своей тарелке. Он то и дело хватался за раненое плечо, и стоило ему нахмуриться, как шрам на лбу расходился. Запястье, так героически выдержавшее тяжесть меча на поединке, теперь едва справлялось с весом пера. И к тому же ворох забот: выманить из логова Жакара, разумеется, но еще и ускорить распределение всего необходимого, заменить советниц от Западных Лесов, отвечать на бесчисленные жалобы, принять окончательное решение о займе, которое нужно сообщить Инферналю до зимнего Совета, пока залив не замерз и можно было бы успеть ввезти товары.

Незачем усугублять.

35

На следующее утро Лисандр проснулся в мрачном настроении. Если его донимают, бьют, отрывают у него пуговицы или мажут грязью зад – это одно; но если кто-то решился тронуть хоть волос Зодиака или хоть перышко Сумерки – это совсем другое. Была суббота, уроков в школе нет, а потому он направился прямиком в мясную лавку. Войдя, он позвонил в колокольчик, и в ответ раздалось ворчливое:

– Сейчас, иду-иду!

Из двери по ту сторону прилавка появился огромный мясник, с четвертью коровьей туши на плече и ножом длиной с королевский скипетр. Он сильно напоминал связки колбас, которыми и питался. Увидев Лисандра, он удивился.

– Чего надо?

– Батиста.

– БАТИСТ! – рявкнул мясник поверх туши и снова обернулся к Лисандру. – Чего этот болван опять натворил?

Лисандр не успел открыть рта. Вошел Батист с двумя мотками сосисок и, увидев его, расплылся в улыбке, обнажившей порченные зубы.

– Здорово, спаржина ходячая! Иди-ка я тебя нашинкую.

– Окно, Батист! Что тебя дернуло лезть ко мне в комнату? Зачем ты закрыл окно?

– Он влез к тебе в комнату? – воскликнул мясник, прекрасно зная, что комната Лисандра была и комнатой короля Тибо.

– Ты влез в его комнату? – повторил слабый голосок: это был Флориан, которого за мясником Лисандр не заметил.

Батист по-прежнему улыбался: мысль сама по себе ему понравилась, но тем не менее он ответил:

– Нет.

Лисандр сжал в карманах кулаки.

– Ох, Лис, – продолжал Батист, – говорю же, это не я! И чего же такого драгоценного в твоей комнате, а? И что там с окном?

Лисандр посмотрел на него пристально. И через пару секунд должен был признать, что да, это не дело рук Батиста. Во-первых, он для этого слишком туп. Во-вторых, отец только-только отдубасил его в кровь, так что в его интересах не высовываться. Да и вид у него был искренне удивленный.

– Ну что, вопрос закрыт? – Мясник нетерпеливо повел ножом. – Это не он, закругляемся. И вообще, я с него глаз не сводил, так что железно. Вчера он у меня сразу после школы отбивные нарезал, а вечером ягненка закалывал. Как там тебя звать? Лис? Проваливай давай.

Лисандр вышел. Он был сбит с толку, раздражен и, не зная, что делать дальше, стал бесцельно бродить по большому саду. Ближе к опушке он услышал хор, который готовился в церкви к венчанию. Все еще сжимая в карманах кулаки, Лисандр присел на паперти. Здесь он чуть успокоился. Чистые, почти ангельские голоса взмывали вверх среди голых ветвей под меланхоличное воркование горлицы. Лисандр поискал ее глазами: она сидела на ветке дуба. Ее пение, оперение, силуэт… И что же отличает изящную горлицу от самого обычного голубя? Почти ничего.

Голубь…

Лисандр хлопнул себя по лбу. Как же он раньше не подумал! Он побежал со всех ног и пересек сад, направляясь к заклятому врагу Сумерки.

Голубятня располагалась в башенке со сводчатой крышей без верха, сквозь которую виднелось жемчужно-серое небо, и со стенами в нишах для гнезд. В ней стоял густой запах помета, зерна и мокрых перьев. Голубевод в луче бледного света отсчитывал зерна. Лисандр не здороваясь предъявил ему обвинения. Сбитый с толку, тот помешал пальцем кукурузу в жестяной миске, затем поднял свой клювоподобный нос:

– Немыслимо.

– Что?

– Во-первых, само преступление. Во-вторых, твое обвинение. Соколы твои у меня в печенках сидят, я всегда так говорил и буду говорить. Однако это птицы, а всё, что летает, – свято. Никогда, ничто на свете не заставит меня причинить им вред. Никогда, слышишь?

Он возмущенно подергал головой, будто искал крошки.

– Зато… – продолжил он с глухой злобой, – знаю я кое-кого, кто с радостью ощипывает птиц. Ощипывает и рубит головы.

– Кто?

– Марта.

– Марта, кухарка?

– Она, она самая. Кто ж еще?

Голубевод не мог простить Марте жаркое из голубей (диких), которое она подала им во время зимнего голода. Лисандр глубоко вздохнул и тут же пожалел об этом – до того едкий стоял здесь запах. И эта дорожка вела в никуда. Как бы Марта ни ворчала, злодейкой она не была. К тому же у нее не было времени бегать на своих коротких толстых ногах по верхним этажам, чтобы закрывать окошки. За неимением подозреваемых Лисандр двинулся навстречу долгому дню, который не предвещал ничего, кроме растерянности. Уж лучше провести его с Эпиналем. Поскольку была суббота, гулять верхом он сможет сколько угодно.

– Что стряслось? На тебе лица нет, – приветствовал его Габриэль.

Лисандр всегда ходил немного хмурый. Когда он о чем-то думал, вид у него становился насупленный. Но в тот день был еще хуже обычного. Между бровей вздулись целых две складки.

– Выкладывай, что ли.

Габриэль перевернул ведро, уселся напротив, и Лисандр всё ему рассказал.

– Вот так прохвост… Нашел виновника?

– Нет.

– Может, одноклассники твои? Те сопляки, которые все тебя достают?

– Нет.

– Тогда кто?

– Без понятия.

– Ну и прохвост, ты подумай…

Конюх всерьез задумался. Конечно, и у посыльной, и у Лисандра были свои враги. Отрезанный хвост, закрытое окно – все это можно было списать на мелкую месть. Но Габриэль (человек, ночевавший в конюшне) смотрел глубже. Он считал, что эти два случая кое-что объединяет: злоумышленник посягнул на животных, которые были для своих хозяев почти что вторым «я». Почерк наводил на мысль о человеке, с которым всегда, с раннего детства, было рядом животное. А именно о враге общества номер один. Мысль, возможно, нелепая, но Габриэль никак не мог ее отогнать. Это была смутная, неоформленная догадка на уровне чутья, и все же Габриэль стал первым, кто понял, что Жакар уже нашел способ набросить мрачную тень на дворец.

Конюх потуже затянул свой конский хвост и, раз уж все равно сидел, принялся натирать воском сбрую. Лисандр тем временем седлал Эпиналя.

– Выезжаете?

– Да.

– Дождь будет.

– Наплевать.

Лисандр уже вел жеребца к воротам конюшни. На пороге он остановился.

– Габриэль? Забыл сказать: спасибо, что занес мне в комнату жилет. Вчера утром я его везде обыскался.

– А что, он здесь был? Это не я. Может, Эмилия?

– Удивлюсь, если так.

– Это ты напрасно. Я ее хорошо воспитал, такие вещи в ее духе.

– Как скажешь. Поблагодари ее на всякий случай.

– Поблагодари сам.

– Она со мной никогда не разговаривает.

И, не медля больше, Лисандр прыгнул в седло. Снаружи сгущались низкие плотные тучи. Так и есть, будет дождь, как почти всегда по субботам. Уже падали отдельные капли, повеяло холодом. Он ехал по белым камням дорожки, вдоль окаймлявших сад кедров, как вдруг услышал, что сзади кто-то бежит. Он не стал оборачиваться.

– Лисандр! Погоди минуту.

Это был запыхавшийся Габриэль. Узнав его голос, Эпиналь встал сам собой.

– Скажи мне вот что: вы в школе вырезали Северные земли?

– Странный вопрос. Нет, а что?

– Ничего, – ответил конюх, вдруг помрачнев.

– Тогда до скорого.

– До скорого.

Спустя несколько минут на поля обрушился ливень, но Лисандр не стал прерывать прогулки, будто не замечая его. Он вернулся поздно, под самый вечер, с ледяными руками, и, не сказавшись Феликсу о возвращении, побежал переодеться. Затем отправился в кухню, где один из подручных Марты жарил каштаны, как и всегда осенними вечерами. Вокруг него в приятном тепле очага вились школьники. И среди них – Сири, которая пробудет во дворце еще пару дней, а затем ее отвезут на Плоскогорье. Там ее уже заждались Ирма Сильная, Брюно Морван и медведи. В общем-то, ее ждал весь Рок-ан-Фай, кроме собственного отца. Но пребывание во дворце пошло ей на пользу: она наконец разлепила до конца ресницы, а иногда и расчесывалась. Пару раз она даже смеялась странным, неловким смехом, будто забыла, как это делается.

Вечерело, и Марта начинала сердиться. Она терпеть не могла, когда каштаны жарили близко к ужину. Вот-вот уже придут слуги: они всегда ели первыми в кухне под низкими сводами. Затем настанет черед рассесться в большой столовой придворным и людям вольных ремесел, а король с королевой будут трапезничать, уединившись в отдельной зале с теми, кого пригласят лично. Лисандр – единственный, кто мог свободно переходить от стола к столу. Тибо часто приглашал его ужинать с ними, но застолья нагоняли на Лисандра смертельную скуку. А в тот вечер он тем более не хотел никого видеть. Закрыться в комнате с козьим молоком и пережеванным мясом: предел его мечтаний.

Эсме подошла как раз вовремя, чтобы стянуть каштаны из последней партии. Следом явился Лукас и предупредил Марту, что поужинает с прислугой. Он частенько сбегал из стана вольных ремесел, предпочитая толстый и надежный кухонный стол из цельного куска дерева в брызгах масла и красных кругах от вина, отшлифованный за десятилетия манжетами и локтями. Герцог Овсянский прибыл тоже, с блокнотом в руках. Из-за малого роста он поначалу смешался с детьми, так что никто его не заметил, пока он не заявил во всеуслышание, что отныне будет питаться лишь овощами, ибо добыча мяса ему омерзительна и он радеет за мир во всем мире. Лукас заметил, что это прекрасно, однако его диета подойдет не для всякого организма. Эсме заверила, что она бы от нее подохла. Марта сообщила, что все они ослы и погрузилась в транс, необходимый, чтобы управляться с котлами. Дети ушли, герцог остался. Он не замолкал ни на секунду. Заметив забытый на углу стола крохотный картуз, он сцепил руки под ускользающим подбородком.

– Вот так подумаешь обо всем этом счастье! – воскликнул он. – Снаружи осень, а внутри – жареные каштаны, горячее вино, запеканка, пламя потрескивает, все едят с удовольствием, от августейших до скромнейших, и каждая душа знает, что для нее найдется за столом место, все дружны, и один мирный день сменяется обещанием следующего… Ах! Какая это редкость, как это драгоценно, как…

Звон колокола, возвестивший первую очередь на ужин, прервал его тираду, которую никто и не слушал. Однако в ней выразилась глубокая истина, которую счастливые народы не замечают, а все прочие знают не понаслышке: как хрупко бывает счастье.

36

В малой столовой кремовых тонов Манфред разливал консоме, не расплескивая ни единой капли. Всего по поварешке: Марта нашла способ обхитрить систему пайков, готовя по много блюд, но в малых количествах. Камергер прошел мимо пустующего стула Лисандра, раздувая крылья носа. Королевское приглашение было величайшей честью и вдобавок священным долгом, и он с трудом представлял, как можно им пренебрегать. В тот же миг Феликс (думавший точно так же) постучался в дверь и втолкнул внутрь Лисандра.

– Простите за опоздание, – пробубнил тот неохотно и рухнул на стул.

Напротив него сидели Элизабет и Гийом, по левую руку – Лоран Лемуан. Тибо пригласил его, надеясь искупить то, что никак не найдет времени посмотреть на его комету. А он многим был обязан астроному, единственному неподкупному человеку в прогнившем Совете Жакара.

Элизабет воспользовалась случаем и передала ему девять томов «Энциклопедии естественного мира». Гийом внес их, хромая под весом книг. Он не знал, что в невинной на вид сумочке для вязания Элизабет принесла еще одну, совсем тонкую, но уже сильно нашумевшую книгу: «Власть», авторства загадочного Т. Б. Простые люди тайно зачитывались этим полемическим, смелым и наверняка незаконным трактатом и обсуждали его шепотом. Элизабет, всегда охотящейся за новыми книгами, стоило немалых трудов заполучить его. Это был первый проникший во дворец экземпляр. Она прочла его три раза подряд, ничего не сказав даже Гийому. Теперь, выучив текст почти наизусть, она подумала: кому передать такую книгу, как не Эме?

Убедившись, что Лисандр извинился за опоздание, Феликс закрыл дверь. Но Лоран Лемуан заметил в щель его броский наряд, и его стало подмывать немедленно решить вопрос с телескопом. Однако из вежливости он сдержался, хотя продолжал сгорать от нетерпения. Сперва за омлетом из трех яиц на всех, затем за тушеной половинкой луковицы фенхеля, но когда дошло до маринованного лука (каждому по маленькой головке), уже не мог усидеть на месте. Он вытер салфеткой уголки рта, скромно сложил ее и, извинившись, вышел из-за стола. Вскоре все услышали за дверью крики Феликса:

– ДА ГОВОРЮ ВАМ, ВАШ АГРЕГАТ ВСЕГДА НА НЕБО СМОТРИТ, КОГДА Я УХОЖУ!

Лемуан что-то отвечал, но дверь заглушала его слова. Наконец он вернулся, поправляя очки. Все еле сдерживали смех.

– Господин Лемуан, что вы сделали с нашим бедным Феликсом? – весело спросил Тибо.

Его и правда забавлял любой пустяк. Сложно сказать, достоинство это или недостаток; возможно, и то и другое.

– Я… ничего особенного, сир.

– И все же он как будто в ярости.

– Я ошибочно обвинил его кое в чем досадном, сир. Ошибочно, повторюсь.

– Досадном? Вы нас заинтриговали, господин Лемуан. Теперь придется сказать, в чем именно.

– В одной странности, ваше величество, которую я наблюдал в обсерватории.

– Ну, для чего же обсерватория, как не для наблюдений?

– Да, сир, – согласился астроном, которому было не до смеха. Он мрачно посмотрел на крохотный кусочек кабанятины в окружении восьми горошин, который поставила перед ним затянутая в перчатку рука Манфреда.

– И что же это? – настаивал Тибо.

– Кто-то, сир, в шутку двигает мой телескоп.

– Правда? Странная шутка.

– И раздражающая, сир. В один день он направлен на конюшню, в другой – на крыши южного крыла. Сегодня, к примеру, на кухню, вчера вечером – на сторожку в парке.

– Надо же, – Элизабет стало интересно, – говорите, на сторожку… Вчера вечером, вы уверены?

Поскольку она покраснела, Манфред инстинктивно поднес ей графин с водой, но она подставила ему винный бокал. Из соображений экономии камергер сперва всегда разливал уже початые бутылки. Одна была открыта вчера, но никто не спросил вина, неслыханно. Пользуясь случаем, он обошел с ней весь стол. Протянувшему бокал Лисандру он лишь подкрасил воду одной каплей.

– Не любишь, когда шпионят за твоим тайным убежищем, кузина? – решил Тибо.

– Не в этом дело. Просто… вчера…

Вспомнив про ужа, она запнулась. Гийом взял ее за руку и рассказал всё сам. Остальные, потеряв аппетит, отложили вилки.

– Уж – это из репертуара Батиста, – заметил Лисандр.

– Но он тут ни при чем, – сказал Гийом.

– Вы кого-то подозреваете, капитан? – спросила Эма.

Гийом с Элизабет переглянулись. Он колебался.

– Здесь все свои, – ободрил его Тибо.

– Честно говоря, сир, я подозреваю вашего кузена Филиппа. Он только и делает, что насмехается над стройкой…

– И он отлично знает, что я боюсь змей, – прибавила Элизабет.

– Я тоже это знаю, – заметил Тибо.

– Да, но тебя, кузен, я ни в чем не обвиняю. К тому же у тебя нет времени охотиться за ужами и вырезать страницы в книге.

– У меня нет времени даже выдумать подобное.

– Филипп слишком ленив, чтобы вырезать страницы, – заметила Эма.

– Надеюсь, что так, капитан, – тихо вставил Лемуан. – Все-таки это ваш будущий шурин.

– Он завидует, – сказала Элизабет, – и становится желчным.

– И откровенно мерзким, – подбавил Гийом.

– Что ж, так поговори с ним, кузина. Прямо и открыто, – предложил Тибо.

Элизабет поднесла бокал к губам. Она избегала общества своего брата-близнеца. Она и так провела с ним девять месяцев в утробе матери, ей этого хватило. Она стыдилась его. Скорее уж она упросит родителей, чтобы они потребовали у сына вернуться домой и избавили двор от его пагубного присутствия.

– Хочешь, напишу твоему отцу? – как нарочно предложил Тибо. – В конце концов, Филипп давно мотает нам нервы.

– А если он не виновен в случае с ужом? – возразила Эма.

– Зато виновен в высокомерии, это уж неоспоримо, этого у него не отнять. Двор может выгнать его за тунеядство. Где отработка на ферме? Кто-нибудь видел, чтобы он хоть раз работал на ферме?

Годами Тибо сносил своего двоюродного брата, стараясь его не замечать, но хватило и капли, чтобы переполнить чашу его терпения. Однако развить мысль он не успел: Эму больше заинтересовал телескоп, нежели уж.

– Господин Лемуан, вы упомянули конюшню. А там, случайно, не происходило ничего необычного?

Лисандр вдруг вышел из оцепенения:

– Зодиаку отрезали хвост, госпожа.

– Что-что? – воскликнул Тибо.

– Хвост Зодиака, с длинной косой, кто-то его отрезал, – повторил Лисандр. – Остался только короткий пучок.

– Кто такой Зодиак? – спросила Элизабет.

– Лошадь посыльной, – пояснил Гийом.

– Ну, а южное крыло? – Тибо оживился. – Мы все в южном крыле, и ничего здесь не случилось! Так что это совпадения, простые совпадения.

Лисандр закусил губу, и между бровей у него вздулась складка. Его комната тоже была в южном крыле. И он тоже не хотел донимать короля рассказами про Сумерку. Но теперь чувствовал, что должен все рассказать.

– Лисандр? – Гийом заметил его выражение.

– Кто-то закрыл мое окно.

Он уставился носом в восемь оставшихся на тарелке горошин.

– Сумерка пыталась влететь, она… Я нашел ее на клумбе.

Тибо ничего не сказал и только осушил залпом бокал. Манфред мгновенно откупорил новую бутылку. Но это худшее, что можно было сделать, так как в королевский бокал потекло совсем не вино. Это была плотная жидкость; из горлышка скользнул сгусток, обрызгав всё вокруг. В тот же миг Манфред поднял бутылку и заткнул салфеткой. Тибо тронул вязкую каплю на тыльной стороне ладони, потер ее между пальцев.

– Кровь?

Манфред отступил к стене.

– Куриная. Или кроличья? Манфред?

– Ваше королевское величество! Это непростительно, ваше королевское величество! Чудовищно прискорбно… Я… Если позволите, я… Всё, что я подаю вам, готовит Марта, по вашим указаниям.

– Но не Марта же в бутылки кровь разливает!

– Нет, ваше королевское величество, нет-нет.

Все глаза были прикованы к бокалу Тибо, а сам он пригвоздил камергера взглядом. Наконец, оставив его в покое, он повернулся к Лемуану:

– Сегодня телескоп смотрел на кухню, вы сказали?

– Да, сир, – Лемуан побледнел.

– Тот, кто забавляется с вашим телескопом, умеет предсказывать будущее. И, видно, хорошо осведомлен. Я должен во что бы то ни стало узнать, кто это.

– Сегодня я заночую в обсерватории, сир, и не уйду оттуда.

– Я дам вам охранника для безопасности.

– Спасибо, не нужно, ваше величество.

– То есть как это, «спасибо, не нужно», господин Лемуан?

– Похоже, что тому человеку многое известно обо всем и обо всех. Он знает, что посыльная бережет свою лошадь как зеницу ока, что Лисандр никогда не закрывает окно, что капитан читает вечерами для вашей кузины и какую именно бутылку подадут к вашему столу. Если я поднимусь не один, он узнает и это.

Лемуан понапрасну поправил очки.

– Действительно, – заключил он, – я должен был всё разглядеть раньше.

Он глубоко вздохнул. Разглядеть всё – это была его главная цель и проблема.

– Вы не могли сделать этого раньше, господин Лемуан, – успокоил его Гийом. – Лишь сейчас кусочки мозаики впервые сложились вместе…

– Вот именно, сложились… – пробормотала Эма.

– Что ты хочешь сказать? – спросил Тибо.

– Я хочу сказать, что телескоп нарочно двигали, чтобы связать все случаи вместе. Чтобы мы не смогли всё списать на случайность. Возможно, чтобы посмеяться над нами, – сказала она, вскинув голову. – Как бы то ни было, виновник весьма пронырлив и действует изнутри.

Какое-то время слышно было только, как стучит по тарелке вилка Лисандра, который решил-таки доесть горошины. Выходит, во дворце есть некто с дурными намерениями, кто притом в курсе всего. Не этот ли человек и вышел тогда из туннеля в Северном крыле, не привлекая внимания? Там, под землей, они нашли закрытую шахматную доску, спрятанную ладью и откормленных сахаром муравьев. Очевидно, кто-то воспользовался тем ходом прежде, чем он был завален. И если этот кто-то теперь изводит всех подряд, значит ли это, что он действует по приказу Жакара?

– Даже без всякого телескопа, – заметил Гийом, – достаточно взглянуть на список жертв, чтобы понять, что он неслучаен. Ваша посыльная, сир. Ваш Лисандр, ваша кузина и я сам…

– Другими словами, мое окружение…

– Все мы – как стрелки, которые указывают остриями на вас, сир. Ну а вино дает понять, что незнакомцу не составит труда добраться до вашего стола. До вас.

Острия стрел! Ужасный образ. У Тибо возникло то же неприятное чувство, какое не покидало его всю зиму, когда он пытался вязать: клубок убегал, спутывая нитки в немыслимые узлы, петли распускались или вдруг раздваивались, будто по указу чьей-то злой воли. Но тогда, зимой, это была лишь шерсть. Теперь же…

– Капитан, – решил он, – с сегодняшнего дня вас всюду должен сопровождать телохранитель.

Гийом хотел возразить, но Тибо уже говорил камергеру:

– Манфред, устройте так, чтобы все во дворце и днем и ночью запирали двери. Дамы, у которых исчезли украшения, уже завели такую привычку, но остальные, возможно, нет. И проследите путь этой проклятой бутылки. Найдите мне того, кто вклинился между Мартой и вами. Также я хочу, чтобы впредь малейшее происшествие тут же сообщалось мне лично. И, Манфред, никому ни слова о том, что вы здесь слышали.

Манфред повернул к королю оскорбленный профиль; он все зажимал горлышко бутылки салфеткой, как будто останавливая кровотечение. Гийом подождал, пока он займет свое место между двух гобеленов, и решился задать больше всего мучивший его вопрос:

– Что касается свадь…

– Ну уж нет, капитан. Вы женитесь, – отрезал Тибо.

– Сир, времена трудные, я, мы…

Тибо хлопнул по столу ладонью.

– Обвенчайтесь же вы, капитан, кузина, обвенчайтесь наконец! Больше мы к этому не возвращаемся. У вас свадьба двадцать второго ноября, ровно через восемнадцать дней. Точка.

– Но обстановка слишком напряженная, сир…

– Капитан, сколько раз вам повторять? Нам нужно счастливое событие. Сча-стли-во-е! К тому же сами посудите: на большом празднике весь двор предстанет перед нами как на ладони. А подготовка к нему займет всех, тем самым спутав недоброжелателю карты.

Вновь воцарилось молчание: каждый обдумывал про себя соображения короля. Гийом считал, что, напротив, большой праздник создаст идеальные условия для самого дерзкого покушения. И ему совсем не нравилась мысль провести такой драгоценный день своей жизни, стиснув зубы. Элизабет же не видела никаких причин для спешки. Счастье было для нее дороже чести, да и сторожку не достроили.

Эма слишком хорошо знала Тибо. Каждая его ошибка была следствием излишнего оптимизма. Слишком уж часто он полагался на свою счастливую звезду. Сначала поединок, теперь – свадьба. Ему не хватало осмотрительности. А для монарха, чье правление так хрупко, этот недостаток мог стать роковым. Она поймала его взгляд и отрицательно покачала головой. Он отвел глаза.

Лисандр тем временем разглядывал невесту с женихом. Они сидели, одинаково скрестив руки и наклонив лбы под одним углом. Ему казалось, что они идеально друг другу подходят, и именно он сумел их убедить:

– Король с королевой тоже поженились не в самое удобное время. Помните? Прямо посреди погони… На корабле ведь тоже всем не хватало счастья. Разве не хорошо было? Хорошо.

И правда. Принц Тибо и тайная пассажирка обменялись медальонами в матросских штанах, при куда худших обстоятельствах, и тем самым подарили команде самый трогательный момент за все плавание. Воспоминание подействовало на Гийома. Он повернулся к Элизабет и улыбнулся ей той особой, только ей предназначенной улыбкой.

– Хорошо, кузен, – она улыбнулась в ответ, – оставим все как есть.

– Превосходно, – подытожил Тибо.

Он поднял бокал и, не останови его в последний миг Эма, отхлебнул бы крови.

– Капитан, – прибавил он, отодвигая бокал подальше, – вам нужны соответствующие галуны на мундире.

– Зачем? Разве я меняю ранг?

– В известном смысле, да. Хочу видеть вас в новом кителе с золотой звездой на каждом рукаве.

Гийом погладил красную капитанскую звезду, вышитую на сукне винного цвета. Будучи человеком скромным, он прекрасно довольствовался одной, едва заметной звездой. И вообще, на пуговицах у него блестела лисья голова, что говорило о придворном положении, все вокруг называли его «капитаном» – к чему желать большего? Но Тибо настаивал:

– Король ценит вас куда выше, чем на одну звезду. Кто еще сможет так безропотно сносить каждый день мое кресло на львиных лапах? Две звезды, вышитые золотом, на новеньком кителе. Это мое последнее слово.

– Предлагаю компромисс, сир.

– Ох, узнаю вас, Лебель! Во всем вам нужен компромисс. Какой же?

– Замените звезду на той форме, которая сейчас на мне, ваше величество. Ее сшили после нашего с вами путешествия по туннелю, ей и двадцати дней не будет.

И, поскольку видно было, что Тибо сомневается, он добавил привычный аргумент:

– Ради экономии, сир. Пусть просто перешьют звезду.

На самом же деле Гийому попросту сложно было представить жизнь без бардака в карманах. Морской нож, с которым он никогда не расставался, трубка жены каменщика, рисунок горки булыжников у Френельской пещеры, сломанные часы, лента Элизабет, три обрезка бечевки, стихотворение, платок, огрызок яблока, – он всё как есть переложил в новый китель и не знал бы, как быть с другим. Тибо пожал плечами. Он не собирался ссориться с другом из-за тряпок.

– Нам нужно решить вопрос поважнее, кузен… – вклинилась Элизабет. – У нас всё еще нет свидетелей. Есть у меня одна мысль, но Гийом меня удерживает. А я говорю ему, что времени остается мало…

Тибо сразу понял, к чему она ведет. И весь расцвел.

– Да-да. Особого выбора, кузина, у вас нет, так что придется довольствоваться первыми, кто под руку попадется.

– Так, значит, ты согласен? А ты, Эма?

– Это честь, – приняла предложение Эма, ничего не знавшая о традиции, по которой монархи могут быть свидетелями лишь на свадьбе других монархов.

– Именно, честь, – подтвердил Тибо, прекрасно все зная. – Однако в таком случае, капитан, я возобновляю переговоры. Две звезды и телохранитель.

Гийом поклонился.

– Две звезды, один китель, один охранник, сир. По рукам.

Каждому захотелось забыть на время о нависшей над дворцом угрозе. Жених с невестой были наглядным доказательством, что земля по-прежнему вертится и нужно продолжать любить, несмотря ни на что. Только камергер, казалось, не радовался. Тибо заметил это и, предчувствуя упрек, сыграл на опережение:

– Ступайте, Манфред. Передайте мои распоряжения и разыщите виновного.

– Но как же десерт, ваше королевское величество?

– Ваше королевское величество еще помнит, как орудовать ножом.

– В распределении поровну у короля богатый опыт, – пошутила Эма.

– Что ж, в таком случае… – сдался Манфред. – Однако для сорбета, сир, я бы советовал использовать ложку.

Тибо указал ложкой на дверь. Манфред вышел.

Десерт не затянулся. Когда все разошлись, Лоран Лемуан вновь начал долгий подъем в обсерваторию. Чтобы скрыть, что он планирует остаться там до утра, он не взял с собой ни одеяла, ни любимой грелки. Он разложил в темном углу девять томов «Энциклопедии естественного мира», которые Феликс только что внес по лестнице словно десяток яиц. Книги послужат ему постелью.

– Феликс, взгляни в окуляр, – попросил его заодно астроном, – что ты видишь? Готов поспорить, что не звездное небо.

– Мда… – только и сказал штурман.

– И что там?

– Восточное крыло… Хм…

– Восточное крыло… – задумчиво повторил Лемуан.

Кто из окружения Тибо живет в восточном крыле? Там только гостевые комнаты. Так что сейчас оно почти пустое. Ни один чужестранец не рискнул посещать Краеугольный Камень накануне морозов. Были только двое купцов из Лесов и последняя двоюродная бабушка Тибо: она была известна своим снобизмом и поселилась в комнате для послов. И еще доктор Корбьер.

Лемуан поразмыслил, протирая очки. Лошадь у посыльной, пустельга у Лисандра, книга у Гийома и Элизабет, вино у короля… доктор хорошо укладывался в ряд, и, возможно, самое дорогое, что у него есть, в опасности.

– Господин Лемуан, а вам не боязно тут одному оставаться? – забеспокоился великан, старательно наводя телескоп туда, где как раз зажглась Глориоль.

Лемуан, которому, конечно, было не по себе, перевел разговор:

– Феликс, ты не мог бы заглянуть на обратном пути к доктору Корбьеру?

– Вам плохо?

– Нет-нет. Просто скажи ему, чтобы он позаботился о своей гитаре.

Феликс ничего не понял, но не посмел перечить столь уважаемому старцу. Однако он должен был поторапливаться, потому что король строго наказал ему не отходить от Лисандра ни на шаг, хочет тот этого или нет. Он сбежал по нескончаемой лестнице, то и дело ударяясь головой, и побежал в восточное крыло.

Астроном остался один и, как ни был он приучен работать по ночам, вскоре его одолела усталость. Прежде чем улечься на тома Энциклопедии, он открыл один наудачу.

«Научная гипотеза, – писал Клеман де Френель, – служит для приближения к истине. И пока не будет достигнута уверенность, гипотеза должна идти рука об руку с сомнением. Потому удел человека как правило неразрывно связан с сомнением».

Астроном задул свечу и лег. Придет ли кто-нибудь в эту ночь? Телескоп уже был перенаправлен во время ужина, но, быть может, таинственный гость вернется перед рассветом, в тот час, когда обычно Лемуан возвращался к себе? А пока его ждет сон на книжном ложе, что вряд ли обрадует суставы. Ну и пусть. Он должен во что бы то ни стало все прояснить. Он любил науку и любил уверенность. И, в отличие от Клемана де Френеля, терпеть не мог сомневаться. «Ужас сомнения» – с этой последней мыслью он снял очки и положил их поближе на пол.

Феликс тем временем мчал к Лукасу, будто в семимильных сапогах, так что даже пропустил его дверь, и пришлось возвращаться. Он постучался увесистым кулаком.

– Чего еще? – раздалось из-за двери.

Феликс открыл ее и увидел странную сцену. Лукас, в одной рубашке, нервно раскручивал колки вертикально стоящей у него на коленях гитары и снимал струны. И, хотя из открытого окна веяло ночным холодом, волосы у него прилипли к затылку. Он узнал стук штурмана, но по-прежнему сидел спиной.

– Отстань от меня, Феликс, не видишь, я занят.

Великан был бы рад протиснуться в замочную скважину и исчезнуть. Еще никогда Лукас с ним так не разговаривал. Он быстренько выпалил послание Лемуана:

– Я зашел передать, чтобы ты позаботился о гитаре, потому что телескоп смотрел на восточное крыло.

Лукас так и не обернулся, но колки замерли.

– Всё, – сказал Феликс.

Лукас слышал, как штурман ушел, стукнувшись головой о дверной короб. Сам он только что обнаружил, что струны гитары обрезаны так же зверски, как хвост Зодиака. Накануне концерта. Все до одной. При чем тут телескоп, он понятия не имел.

37

Габриэль жил с семьей на ферме, в небольшом удобном домике. Он всегда охотно ужинал дома, но на этот раз вернулся поздно и прошел мимо накрытого стола. Он рассчитывал, что Эмилия, сказав, что идет учить уроки, уже будет у себя в комнате выдумывать новую прическу. Он вошел без стука, и его в который раз поразила красота дочери. Бархатные глаза, которые так красят ее мать. Идеальный овал лица, губы как две розовых ягоды. От детства не осталось и следа. Эмилия заметила в зеркале отца и запоздало схватила первую подвернувшуюся книгу.

Габриэль не стал ходить вокруг да около.

– Хвост Зодиака, окно Лисандра – это была ты?

Эмилия только приоткрыла рот.

– Ты? – повторил Габриэль, надеясь, что ошибся.

– Нет, – прошептала она.

– Ты отнесла Лисандру жилет, чтобы войти в его комнату? – настаивал Габриэль против собственной воли.

Эмилия разрыдалась.

Да, жилет был предлогом, чтобы проникнуть в спальню Лисандра: вдобавок сама же она его и спрятала, пока тот вычесывал Эпиналя. Лисандр снес крики учителя, даже не подозревая, что недостающая часть школьной формы лежит комом в сумке его соседки по парте.

Габриэль подошел и встал между зеркалом и дочерью. Она рыдала, рыдала, рыдала. Возможно, от раскаяния, а возможно, это была уловка; он не знал, что ему делать: утешать ее или наказать. Она разрешила дилемму сама, внезапно успокоившись. Промокнув уголки глаз платком, она вынула из ящика точнейшую копию королевского серебряного кулона.

– Это что еще за глупость? – Габриэль вырвал кулон из ее рук. – Твоя плата? Ты что, королевой себя возомнила? Безмозглое дитя!

Поскольку он перешел на крик, жена, разумеется, пришла вмешаться.

– Габриэль, как ты говоришь с дочерью? Что на тебя нашло?

– Лошадь. Пустельга. Это всё Эмилия.

Перед женой Габриэля дилеммы не стояло. Она резко подошла к дочери, влепила ей пощечину и, наклонившись к самому ее лицу, закричала:

– КТО ТЕБЕ ВЕЛЕЛ ЭТО СДЕЛАТЬ?

Эмилия задыхалась от страха. За всю ее жизнь примерной девочки никто никогда не поднимал на нее руку. Она чувствовала, как горит щека и как что-то внутри умирает. Девочка, тая, стекала к ее ногам, а вместо нее поднималась женщина, сложная и пока незнакомая.

– КТО? – снова закричала мать.

– Я… не знаю.

Это звучало как дурацкая отговорка, но было правдой. Кто-то вложил ей записку в тетрадь и в ней пообещал кулон в обмен на три простых поручения: пару раз щелкнуть ножницами, закрыть окошко и хранить все в полной тайне. По задумке Зодиак должен был лишиться и гривы, но Эсме застукала Эмилию в стойле, как раз когда она собиралась закончить начатое. Хвост она, как было условлено, оставила в дупле неподалеку от церкви. А записку сожгла, не обратив внимания ни на цвет чернил, ни на почерк, ни на качество бумаги.

В это время Манфред шагал прямиком к Марте, а она только присела поесть в свой черед, накормив все остальные животы во дворце. Он поднял ее на короткие ноги, вытолкал на улицу и, стоя между кустиками чабреца и майорана, яростно прошептал:

– Вино.

Марта в одном фартуке дрожала от холода.

– Вино! Что – вино? А? – бросила она, поворачивая назад к теплой кухне.

– Стой здесь! Надо поговорить.

Они с детства дружили, и поскольку от кухарки зависели животы всего двора, она считала себя ровней камергеру.

– Говори быстрее, Фред. Я тебе кто, полярный медведь? Мне холодно, вон аж дрожу.

– Сегодня за ужином я подал королю вино, которое оказалось не вином. Объяснись.

– Сам объяснись для начала. Вино оказалось не вином – что это вообще значит?

– Вместо вина была кровь. Куриная, кроличья – неважно.

– Кр…?

– И я налил ее в бокал короля.

Марта перестала дрожать. С ее красного от пара лица вдруг сошел всякий цвет, и оно стало похоже на луну, кусок которой уже виднелся над ее плечом. Она тщетно вглядывалась в камергера, чье лицо было лишено всякого выражения, однако сам он был еще выше, худее и надменнее обычного.

– Ты тут оскорбленную невинность изображаешь, Фред, хотя вообще-то сам выбираешь вино для королевского стола.

– Нынче не сам. Я послал за ним Бенуа.

– Ах да, – хохотнула она, дыша на руки, – своего наследника. Попугая своего.

– Бенуа строжайшим образом следует всем протоколам, что и делает его безупречнейшим из слуг.

– И скучнейшим из людей, да. Тут я согласна, Фред. Сам по себе он даже подумать не может. Видимо, твоя бутылка с кровью дожидалась его в погребе где-нибудь на виду, а он и клюнул. И найти, кто ее туда поставил, будет трудно, за это ручаюсь. Это мог быть хоть ты, хоть кто угодно. У меня на кухне с утра как на ярмарке, в обед карнавал, за ужином – бранное поле. А в перерывах – школьный двор. Все равно что селедку в бочке искать.

На этом Марта удалилась в кухню. Манфред помедлил секунду, но все же пошел искать Бенуа. Вооружившись никогда не покидавшей его связкой ключей, дававшей доступ во все комнаты дворца, он отправился в крыло прислуги и стал открывать дверь за дверью, пока не нашел своего любимого лакея в прачечной: он напевал что-то неузнаваемое и подгонял под размер новое облачение Филиппа.

Услышав покашливание своего наставника, Бенуа развернулся на каблуках с самым скромным выражением, на какое только способен тот, кто считает себя лучшим из лучших.

– Господин камергер.

– Бенуа. Слушай меня внимательно. Сегодня за обедом я налил в бокал короля кровь животного из бутылки, которую ты принес с кухни.

Платье Филиппа задрожало в руке Бенуа.

– Это… немыслимо. Совершенно немыслимо. Я… я смотрел среди лучших марок, выбирал, что к крупной дичи, и вот.

– А бутылка, которую ты выбрал, стояла случайно не на виду?

– Да, признаюсь. Я несколько торопился.

– Так я и думал.

– Но, Манфред. О, боже! Это… мерзко. Мне так… мерзко. Но кто? Кто?

Каждая из его многочисленных веснушек выражала смятение. Он дрожал так сильно, что костюм Филиппа, того и гляди, мог разойтись по швам. Манфред и так с самого равноденствия злится на него за то опоздание, хотя он сотню раз объяснял, что виной тому почтовый дилижанс. Бенуа из кожи вон лез, чтобы делать все безупречно, но Манфред ничего ему не прощал. Камергер долго, очень долго разглядывал его с ног до головы, не говоря ни слова. Теряя терпение, Бенуа глубоко вдохнул и перестал дрожать. На лице его появилось новое, неожиданное и решительное выражение: мысль.

Мысль насчет Манфреда.

38

В тот же день Эсме уехала вместе с Сири на Северное Плоскогорье, и к сумеркам была на другом конце острова. Опасаясь, что Лукас не переживет вечера перед концертом в одиночку, она поехала назад по темноте, в сливавшихся с туманом клубах пара из ноздрей Зодиака и сжимая вожжи в озябших руках. Прибыв во дворец, она храбро отринула терзавший ее голод и сразу направилась к Лукасу. Он не поздоровался и даже не обернулся.

– Меня нет, ты один, да? – проговорила она в растерянности.

Оставляя за собой комья засохшей грязи, она подошла к камину и протянула посиневшие от холода пальцы к жару пламени. Лукас не ответил: он заканчивал настраивать гитару. Камертон ему не требовался: у него был абсолютный слух. Вся его жизнь состояла из нот. Пропоет птица: до-си-ре. Марта бранится: ля-бемоль. Это был редкий дар, отчего его отец столько им и хвастал, но сам Лукас не считал его чем-то особенным.

Заметив разбросанные вокруг струны, Эсме спросила:

– Ты их все сменил?

– Не я. Кто-то.

– То есть как? Кто?

– Мне откуда знать? Кто хвост Зодиаку отрезал?

– Боже, Лукас…

Он взял аккорд для пробы.

– Ну, всё, она готова.

– А ты?

– При смерти.

– Что ж, доктор Корбьер, наверняка у тебя еще остались те бесполезные пилюли, которые ты мне назначил. Могу сходить за ними, если хочешь. Дай мне ключ от больницы, я видела, где ты их хранишь.

Лукас через силу улыбнулся. Он может сколько угодно пускать своим пациентам пыль в глаза, но Эсме ему не провести. Только он собирался сказать, что никому не дает ключ от больницы, как в дверь снова постучали. На этот раз он решил открыть сам.

– Сударь, – поспешно сказал слуга, который уже обошел один десяток дверей, и готовился обежать второй, – с сего дня следует запирать ваши покои ночью и днем, а также сообщать о малейшем неприятном происшествии.

– И откуда такое распоряжение?

– Сверху, господин доктор.

– Насколько сверху?

– С самой вершины, господин доктор.

– Вот как?

– Да, сударь, и если с вами приключилось что-то досадное, следует об этом сообщить.

– Кому?

– Самой вершине, господин доктор.

– О…

– Именно так, господин доктор. Доброй ночи.

Слуга просеменил к соседней двери, за которой жила двоюродная бабушка Тибо.

После того, что случилось с гитарой, Лукас охотно бы запер дверь на семь затворов. Но, к несчастью, последний раз он видел ключ от своих покоев в тот далекий вечер, когда его ему вручили. Он перерыл все, искал даже в самых невозможных местах, но безуспешно. Сколь ревностно берег он ключ от больницы, столь же безалаберно отнесся к собственному.

– Ну ладно, – сдался он, надевая камзол и забирая гитару, – идешь?

– Куда?

– К вершине.

В королевском кабинете еще горели свечи. Тибо только что раздвинул тяжелые красные шторы, которые производили на него гнетущее впечатление. Снаружи сад растворился в тумане, но небо было поразительно чистым, и месяц блестел как сабля, даже слишком ярко. Казалось, дворец плавает в облачном море. Раньше, на борту «Изабеллы», горизонт был обещанием грядущего, а пенный след за кормой уносил прошлое. Но теперь всё иначе. Будущее здесь было мрачным, прошлое болезненным, а настоящее заволакивал туман.

Но по крайней мере здесь была Эма.

– Знаешь, Тибо, я не боюсь тех, кто делает свои подлости под покровом ночи, – сказала она, беря его под руку.

– Всем известно, что Эма Беатрис Эхея Казареи ничего не боится.

– У меня уже отняли всё, что можно было отнять.

– А у меня, Эма, пока ты цела – ничего не отнять.

– А Мириам? Твоя родная дочь?

Тибо приобнял Эму. Он страдал не меньше нее, но иначе.

– Послушай меня. Я много об этом думал.

– И?

– Мириам в безопасности.

Эма замотала головой. Мысль ее не готова была зайти так далеко – слишком ей было больно.

– В Лесу Мириам в тепле и покое, – твердо настаивал Тибо, – Сидра одевает и кормит ее, пока дьявол пытается завладеть дворцом. Останься Мириам здесь, она стала бы первой жертвой Жакара.

От его слов всё закружилось перед Эмой. Пол и потолок поменялись местами. Тибо и сам не сразу смог сжиться с этой мыслью. После поединка он каждый день взвешивал в руке меч Пьера, гадая, сможет ли он открыть перед ним Лес, помочь возвратить дочь. И каждый день что-то удерживало его, какой-то неясный, но твердый голос, – возможно, голос интуиции. Проводник обещал, что о Мириам позаботятся, и Тибо поверил ему. Каждый день он откладывал меч до завтра.

– Вспомни погремушку, Эма. И холеру. Мириам еще до рождения была его мишенью. А теперь всё, что нас окружает, под угрозой.

Он прижал ее к себе крепче.

– Знаю, это печально, и даже жестоко. Но ей лучше расти вдали от нас.

Эма уткнулась лицом в грудь Тибо, не в силах принять его слова. Чтобы оправиться от ночи равноденствия, ей понадобится много, очень много времени. Вся ее жизнь и еще несколько жизней.

Они так и стояли обнявшись, когда Манфред тихо постучал в дверь. Лукас и Эсме хотели сообщить ему о «неприятном происшествии» – пароль, который отныне открывал двери королевского кабинета в любое время дня и ночи. Тибо впустил их и внимательно выслушал рассказ про надругательство над гитарой. В ответ он объяснил, как телескоп связывает между собой все события. Затем встал и заходил по восточному ковру спешным шагом, что означало твердое и бесповоротное намерение.

– Посыльная, – сказал он, резко остановившись.

– Да, сир?

– У меня возникла одна мысль.

– Слушаю, сир.

– Она тебе не понравится.

– Ох, сир.

– Я хочу, чтобы ты меня предала.

Эсме никак не отреагировала, что бывало с ней лишь при самом глубоком замешательстве.

– Я хочу, чтобы ты ополчилась против моего правления. Чтобы осуждала меня при всех. Правдоподобно, но без опасных призывов.

Она ничего не понимала. Осуждать? Правдоподобно, но без призывов? Как? Зачем?

– Порицай мои действия, – нагнетал Тибо, – говори, что недовольна работой. Покажи, что ты – благодатная почва для вербовки. Тебе как посыльной нет равных, это все знают. Они не упустят случая тебя заарканить. У моего брата, очевидно, есть сторонники и при дворе, и по всему острову. И эти заговорщики явно как-то связываются между собой. Как только попадешь в стан врага, ты сможешь держать меня в курсе всех их перемещений.

Слово «враг», столь чуждое и Королевству Краеугольного Камня, и самому Тибо, грянуло как пушечный залп.

– Сир, – возразила Эсме, – похоже, вы переоцениваете мое ремесло. Даже перевози я их послания, я не узнаю, что в них написано.

– Не узнаешь. Но ты узнаешь, сколько их и где они водятся, а это уже кое-что. Ты будешь знать, кто их тебе дает. Важна любая зацепка, пока что у нас нет ничего.

– Но, ваше величество, – возразила она снова, – я вам предана, это всем известно. Никто не поверит, что я вдруг изменила мнение. Да и с чего бы мне знаться с теми, кто отрезал Зодиаку хвост?

– Потому что ты считаешь, что это была месть кого-то из гонцов. И не видишь связи между случаем с Зодиаком и Жакаром.

– Но я прекрасно знаю, что это не гон…

– Нет, не знаешь. Ты ничего не знаешь из того, что только что слышала. Ну а вторая причина в том, что ты меня ненавидишь.

– Но, сир! Как мне вас ненавидеть?!

– Об этом я позабочусь.

Он улыбнулся совсем не своей улыбкой.

– Во-первых, я стану предпочитать тебе других посыльных.

Она сделала глаза бездомного щенка. Но Тибо не разжалобился.

– Это для твоего же блага, посыльная. Не поручая тебе ничего важного, я тем самым тебя защищу. Однако что-то посылать с тобой буду, чтобы приманить врага. Нужно, чтобы он захотел узнать, что там у тебя в сумке, к тому же это будет предлогом, почему я оставил тебя во дворце.

Бегло глянув на Лукаса, он прибавил:

– Вы с доктором Корбьером часто проводите время вдвоем?

– Скорее доктор Корбьер проводит свое время со мной, сир, – ответила Эсме.

Тибо уже не первый месяц наблюдал за ними издали и надеялся, что они станут парой, но этого как будто не случилось. Поскольку ответ ничего не прояснял, он спросил в лоб:

– Я имею в виду, вы встречаетесь?

– Время от времени, сир.

И снова загадка. Тибо отнес ее на и без того длинный счет загадочной женской натуры.

– Ладно. Как бы то ни было. В общем, из дружеских чувств к доктору Корбьеру и заботясь о его счастье, я стану представлять ему юных барышень из хороших семей. Остальное сделают сплетни.

– Ваше величество? – забеспокоился Лукас.

Эсме тоже скривилась. Даже Эма, казалось, поражена. Знает ли она собственного мужа?

– Прекрасно. Я умею вызывать ненависть, – констатировал он.

– Но… сир… – попытался возразить Лукас, которого барышни из хороших семей отнюдь не интересовали.

– Я только представлю вам их, доктор, это ни к чему не обязывает. А вот тебе, посыльная, напротив, надо будет рассориться со всем моим окружением. А в него входит и мой врач. Ты станешь обходить его стороной. Кричать на него, если нужно. Чтобы показать, как сильно ты на меня зла.

Эсме взглянула на Лукаса в смятении, он уперся взглядом в гитару.

– Но хотя бы с глазу на глаз, сир, мы сможем общаться как прежде? – решилась она спросить.

– Ничто во дворце теперь не бывает с глазу на глаз, – сурово отрезал Тибо. – Пока я не поймаю своего брата, каждый из нас должен чем-то жертвовать. Теперь не приходится спрашивать, кто, что и когда хочет. Интересы государства превыше всего.

Он выдержал паузу и продолжил, чуть смягчившись:

– Это ведь всё понарошку. К тому же только временно. При первой же возможности я лично вас помирю, на людях, если хотите, хоть на самой высокой башне, если нужно. Воспринимай мое поручение, посыльная, как знак доверия. В нынешние времена такие люди – большая редкость.

Эсме закусила губу до крови. Она была человеком цельным. Если любила – то всем существом; если отвергала – то бесповоротно. Двойная жизнь станет для нее сущей каторгой.

– Разумеется, твоей репутации конец, – сказал Тибо с сожалением. – Но у тебя остается моя признательность и вдобавок чистая совесть. Многие уже не могут похвастаться тем же. Ну, всё решено. А теперь ступайте спать.

Прием был окончен. Интересы государства накрыли жизнь Эсме черной пеленой, и порог она переступала, сдерживая слезы и чувствуя на губе след собственных зубов. Она проводила Лукаса до его зеленых покоев, чтобы отсрочить миг, когда останется одна. Поскольку король еще не успел официально ее разозлить, стоило насладиться последними часами их дружбы. К тому же она боялась, что иначе проплачет весь остаток ночи, что было совсем не в ее духе.

Войдя к Лукасу, она вдруг поняла, что до сих пор ничего не ела.

– Я хочу есть. Прямо до колик. Ты голодный? Уже ужинал?

– Я никогда не ем накануне концерта.

От этих слов, удвоенных ее голодом и утроенных жестоким королевским приказом, она взорвалась:

– НУ ХВАТИТ, ЛУКАС КОРБЬЕР! Ты играешь, как соловей поет. Чего ты вообще боишься? А?

– Уже кричишь на меня?

– Да поговори со мной наконец!

Он осторожно положил гитару на кресло, где она всегда лежала.

– Не хочешь разговаривать, да? Ну и ладно, я не удивляюсь.

Он молча разулся. Эсме развернулась и зашагала к двери:

– Хорошо! Оставляю тебя в покое!

– Нет.

– Чего – нет?

– Ты нужна мне.

– И что это значит?

– Не хочу оставаться один.

– Ты хочешь, чтобы я… здесь спала? – пробормотала она смущенно.

Она обежала комнату взглядом, ища, где можно лечь. Гитара вновь занимала лучшее место.

– Есть кровать, – заметил Лукас, снимая рубашку через голову.

– Но…

– Слушай, Эсме. Последний раз у меня был концерт в десять лет. Сегодня мне десять, и я не хочу спать один.

– А мне тогда сколько?

– Как моей сестре. Двенадцать.

Вдруг Эсме успокоилась. Она улыбнулась, и непокорный зуб блеснул в свете камина. Сколько всего трогало ее в Лукасе. Она перестала страдать по нему, и слава богу. Но никогда она не перестанет его любить.

Он накормил ее печеньем, которое хранил в жестяной коробке по примеру адмирала Дорека. Эсме оставила одни крошки. Затем они улеглись под одеяло и прижались друг к другу, как испугавшиеся темноты дети. Эсме обнимала Лукаса, прислоняясь щекой к его спине, коленями к его согнутым ногам. Большей близости, чем лежать так и защищать сон любимого человека, она не могла и представить. Она вдыхала его пряный запах и пыталась не заснуть, чтобы как следует распробовать ночь, которая, наверное, уже никогда не повторится, но вскоре провалилась в сон. Ей снилось, что она скачет галопом по фьорду головокружительной высоты.

Лукас никогда не мог заснуть накануне концерта. Сколько жутких ночей провел он, считая пальцы… Но на сей раз мерное дыхание Эсме, которое ощущал он затылком, незаметно донесло его до рассвета. Ему снилось, что он качается в надутом парусе, словно в люльке. Проснувшись утром, Лукас обнаружил, что теперь он обнимает Эсме. Он поглядел, как она дремлет в волнах светлых волос, а потом потягивается как кошка с громким зевком. Она пахла медом и свежим хлебом.

– Позавтракаем в порту, Эсме? Я угощаю.

Он всегда ужинал в порту по воскресеньям, в свой выходной. Выпить кофе, глядя на суда, – это удовольствие он редко с кем-то делил, но теперь очень хотел отблагодарить Эсме за то, что она осталась с ним. Она ответила еще одним зевком.

– Сможешь накричать на меня перед всем трактиром, если хочешь… – настаивал он.

От его слов вчерашние воспоминания нахлынули вновь, и Эсме зарылась в одеяло. Стоило ей только представить тех барышень, которых король будет поставлять Лукасу, как всё внутри уже бурлило. О да, она охотно станет выпускать пар перед всеми подряд. На кухне, в конюшне, в портняжной мастерской, в мастерской вольных ремесел. И перед Мадлен, заправской сплетницей. Но зато, с этой секунды и до самого концерта, что бы ни случилось, она ни единого слова не скажет против Лукаса. Она откинула одеяло.

– Зайду к себе, переоденусь.

– Брось, найди что-нибудь у меня в шкафу. Выбери из докторских рубашек.

Эсме открыла дверцы и изучила содержимое.

– Забавно, они все одинаковые.

– Знаю. Еще и колются. Держи, надень вот эту. Она после прачечной села.

Вскоре они уже спускались по портовому холму, одетые практически одинаково, если не считать гитары, которую Лукас нес за спиной. Северный ветер совсем развеял туман. Светло-желтое солнце резало всё точно скальпель и подчеркивало каждую выбоинку. Мачты потрескивали в прозрачном воздухе.

Лукас настоял, чтобы трактирщица подала Эсме завтрак как на целую толпу, и сыпал глупыми комментариями, только бы ее рассмешить. Всякий раз, когда показывался ее непокорный зуб, это было как отсрочка печального королевского приказа. Он восхищался количеством масла, которое она умудрялась намазать на хлеб, считал смачные укусы. Эсме грела руки о чашку с горячим шоколадом, а потом выпивала его залпом; терла ступни друг о дружку, скинув сапоги: «нет ничего лучше, чем дать волю ногам». Сам он ничего не ел. Из-за концерта желудок у него стянуло так, что ни одной крупинке не просочиться. Трактир, куда он часто приходил отдохнуть, казался ему сегодня мрачным местом с неровным полом, разрозненными, липкими, смолистыми столами, где стоит тяжелый дух табака, жаркого и мокрых тряпок, а крючки для пальто сделаны из чего попало: бычьих рогов, обломков плуга.

– Ты теперь всегда будешь с собой гитару таскать? – спросила Эсме с набитым ртом. Так ты на черепаху похож.

– Пока не найду ключей от комнаты – придется.

– Мог бы просто прятать ее.

– Куда?

– Под кровать.

– Слишком очевидно.

– В шкаф.

– Там синих рубашек битком, сама видела.

– Тогда сверху на балдахин.

– Хм-м. Неплохо.

– Ну, я всё, – объявила Эсме, облизываясь.

– Точно?

– Точно. Прогуляемся?

Хоть было и воскресенье, но в преддверии зимы жизнь в порту неистово бурлила. Королевства, торгующие с Краеугольным Камнем, стремились успеть до морозов, опасаясь льдов. Только один корабль поднимал паруса, как другой уже бросал якорь. Грузы от короля Фенелона принимались вне очереди и тут же быстро распределялись. Катились бочки, наваливались горой мешки, перегруженые мулы разбредались во все стороны. У лотков шел торг, кончаясь то потасовкой, то рукопожатиями, а иногда и тем, и другим. Лес мачт, хаос снастей и шквал проклятий придавали Лукасу духу. Он взял Эсме за руку и повел вдоль причалов. Она засыпала его вопросами о балласте, марсах, гиках, такелаже. Он в ответ травил байки.

В конце пирса они встретили Проказу, который копался там в одиночестве, неестественно вращая плечами. Лукас издали заметил его ноги коромыслом, профиль боксера и спину извозчика. По натуре он не был злопамятным, но не мог забыть Проказе домогательств к Эме на борту «Изабеллы». Конечно, тот получил осколком бутылки, и король сбросил его за борт; конечно, теперь он вполне сносный конюх и исправился, но ничто никогда не искупит в глазах Лукаса тот поступок. Лукас не поздоровался с ним, как и всегда, когда встречал его в конюшне.

– Эй, цирюльник! – окликнул его Проказа. – Нашел себе подружку в штанах?

Лукас сжал ладонь Эсме.

– Баллады ей играешь?

– Червь гальюнный.

– Что-что ты сказал?

Лукас резко развернулся.

– Говорю, закрой пасть, червь гальюнный.

Это было худшее оскорбление. Проказа подошел, показывая кулак.

– А ну-ка повтори.

– Зачем? Ты глухой?

Проказа вынул из кармана складной ножик. Лезвие сверкнуло желтым на солнце. Эсме ничего не поняла из их разговора (цирюльник? гальюнный червь?), но у нее мелькнула лишь одна мысль: прекрасные пальцы Лукаса, концерт. Не раздумывая, она встала между ними.

– Ха-ха, – расхохотался Проказа, хватаясь за бока.

– Дай я решу все полюбовно, Эсме, – спокойно сказал Лукас, передавая ей гитару.

Он закатал рукава. Под пирсом схлестывались холодные волны. Проказа оценил, с одной стороны, их плеск, с другой – то, что Лукас был выше него на голову. Статистика также была не на его стороне: на палубе «Изабеллы» ему ни разу не удавалось положить фельдшера на лопатки. К тому же драться с королевским врачом было, вероятно, не лучшей мыслью, ведь своим местом он дорожил. Он спрятал нож, показал язык и пошел к трактиру.

– Вот дурак.

– Каким же он должен быть дураком, Лукас, чтобы ты из-за него так злился. Ты, который никогда никому злого слова не скажет…

– Круглым дураком, – раздался сзади чей-то голос.

Это был поденщик с черными от дегтя пальцами.

– Он всегда тут по воскресеньям околачивается. Говорят, он королевский конюх, а? Да, видно, жалованья не хватает, потому что вечно легких деньжат ищет: где креветок в черную продать, у кого товар стянуть, и все такое. Кости, карты, прочее.

Поденщик вытер грязные ладони о грязную куртку и удалился. Лукас снова взял Эсме за руку. Ему показалось, что для той, кто должна будет обходить его стороной, она слишком уж быстро бросилась ему на помощь. А он, кого скоро будут видеть в компании других барышень, слишком уж крепко держал ее за руку.

39

Спалось Лорану Лемуану на книжном ложе плохо, урывками. Около четырех часов ночи его окончательно разбудил скрип. Он прислушался. Телескоп скрипел на треноге. Со сна Лемуану показалось, будто из стен вдруг вышла какая-то черная сила: бестелесная рука, бездушное тело. Зло. Он приподнялся на локте. Другой, роковой звук раздался совсем рядом: хруст стекла.

О нет.

Очки! Из-за артрита быстро вскочить он не мог и попытался поймать злоумышленника на ощупь, но руки его хватали только воздух. Незваный гость сбежал без единого звука. Наверное, босиком. И куда же наведен телескоп?

Лоран Лемуан поднялся, скрипя не хуже своего прибора. Вблизи он видел очень плохо, зато вдали – отлично. Так что сразу узнал концертный зал.

– Концертный зал, сир, – доложил он, ощупью добравшись до королевского кабинета.

– Концертный зал! – воскликнул Тибо, отпрянув вместе со своим стулом черного дерева, и тут же прибавил с вызовом: – Но концерт ни за что не отменим.

Он только-только удвоил охрану дворца. Портной, отвечавший за форму стражи, не поспевал, так что новобранцам пришлось довольствоваться мундирами, вымоченными в свекольном соке (для подобия королевскому цвету). Вдобавок Тибо приказал обшарить каждый закоулок в концертном зале, закрыть балкон, заколотить ложи, поснимать двери с петель, открутить и прикрутить обратно все сиденья, проверить каждую доску на сцене. Прохладительные напитки будут заранее продегустированы, а зрители – досмотрены.

– Досмотрены, сир? – переспросил Манфред, прикидывая в уме, сколько дополнительных работников ему предстоит найти в ближайший час.

– Полностью.

– И дамы тоже, ваше величество?

– И дамы тоже, Манфред.

Заметно смущаясь, камергер пытался представить, как именно, в какой обстановке, каким способом.

– Установите ширму, Манфред, и выберите горничных, которым доверяете. Раз-два, и никаких проблем.

Манфред тут же пришел в чувство: прекрасный случай дать проявить себя Иларии.

– Можете положиться на Иларию, сир.

Тибо не удержался и закатил глаза. Опять Илария! Досмотр будет длиться вечность. Манфред заметил реакцию короля, и крылья носа у него задрожали. Тибо, в свою очередь, заметил реакцию Манфреда и повел рукой – очередной жест, избавлявший обоих от необходимости говорить: «Даю вам карт-бланш, и оставьте меня в покое». Камергер понял, поклонился и вышел. Наконец-то Тибо мог позволить себе расслабиться: он разулся и с наслаждением вытянул ноги на письменный стол. В такой позе и застал его Овид, заглянув доложить о Габриэле.

– С ним дочь, вся разодетая, сир.

– Хорошо, впускай, – вздохнул Тибо, обуваясь.

Конюх не рискнул наступить на восточный ковер. Стыд портил его прямое и честное лицо.

– Что случилось, Габриэль? Ты ко мне с семейными дрязгами?

Габриэль глянул на дочь, но промолчал.

– Иди ближе, говори, – подбодрил его Тибо.

– Сир… вы знаете про Зодиака и Сумерку?

– Знаю.

– В общем, это Эмилия сделала.

Габриэль опустил голову, а Эмилия, напротив, подняла подбородок.

– Эмилия? – не поверил Тибо.

Школьница во всем созналась, как и обещала родителям. С каждым словом она краснела всё сильнее и под конец слилась цветом лица со стенами кабинета. Надеясь как-то сгладить вину, она походя донесла на других:

– А насчет ужа, сир, Батист говорит, что это Флориан, а Флориан говорит, что это Батист.

– Батист, сын мясника?

– Да, сир.

– Та еще язва. А что за Флориан?

– Сын фон Воф… фон Вольс…

– Фон Вольфсвинкеля.

– Вот-вот, сир. Они тоже подарки получили.

– Ага. А твоя награда где?

Она показала кулон. Тибо покрутил его в руках с омерзением. Из всех оскорблений, какие сыпались на его окружение градом, самым оскорбительным казалась эта пародия на подаренный Эме в день свадьбы кулон.

– Что ж не диадема, раз на то пошло, – пробурчал он и презрительно швырнул подделку в дальний угол.

Воцарилось неловкое молчание: Габриэль готовился, что сейчас потеряет работу, Эмилия – что отправится в изгнание, а Тибо думал, как обернуть всё в свою пользу.

– Ступайте домой, – сказал он наконец. – Габриэль, делай вид, будто ничего не знаешь, и ты – тоже. А в следующий раз, Эмилия, когда кто-нибудь доверит тебе подобное поручение, постарайся разузнать о нем как можно больше и приходи со всем этим ко мне.

Эмилия кивнула, за что получила подзатыльник.

– Нужно сказать: «спасибо, ваше величество, за милосердие», – проворчал отец.

– Спасибо, ваше величество, за милосердие, – повторила она не то прилежно, не то с издевкой.

– И еще реверанс, – прибавил Габриэль.

Эмилия кокетливо присела в реверансе, не спуская глаз с отброшенного кулона. Тибо знаком разрешил поднять его. Лучше было оставить ей украшение, иначе она может и не послушаться, а тот, кто его дал, поймет, что его конфисковали.

Как только они вышли, Тибо снова разулся, чтобы лучше всё обдумать. Эмилия юна, легко поддается влиянию, но время ее исправит. Батист – гиблый случай, а Флориан – его ручной пес, из них он ничего не вытянет. Но все-таки пошлет Гийома с ними поговорить.

В остальном за день не случилось ничего необычного, если не считать загадочного исчезновения тапочка герцога Овсянского – «неприятное происшествие», не удостоенное, однако, монаршей аудиенции. Концертный зал перерыли сверху донизу и от стенки до стенки, но ничего не нашли. Тибо дышалось всё труднее. Ближе к вечеру он со страхом ждал прихода Манфреда, который принесет ему платье для концерта. Если это окажется очередной свежесшитый костюм с жилетом на пуговицах до самого подбородка или с тесными туфлями, он совсем задохнется.

Вскоре в комнате появился камзол с иголочки. Он был из сукна глубокого зеленого цвета, а золотая вышивка на обшлагах перекликалась с бессчетными петлями под пуговицы на жилете. Туфли же оказались тесны до крайности.

– Великолепно, ваше величество, – восхитился Манфред.

Он был прав. В Тибо была природная стать, и даже несмотря на бледность, шрам и печать забот, ему достаточно было надеть любое приличное платье, чтобы казалось, будто на челе его сияет гранатовая корона. Но увы – наряды всегда нагоняли на него тоску.

– Который час, Манфред?

Роковой вопрос. Во-первых, камергер до сих пор не мог смириться с поломкой часов; во-вторых, он был возмущен тем, что их починку король доверил капитану Лебелю, а не часовщику. Он вновь ответил уклончиво:

– Час трапезы с королевой, сир.

Они с Эмой заранее условились о легком ужине наедине. Когда Тибо вошел, Эма увлеченно читала какую-то тонкую книжицу, но тут же ее захлопнула и сунула в сумочку для вязания.

– Что читаешь?

– Поэзию Негодии.

– Негодии, надо же! Я думал, у тебя о ней нелучшие воспоминания.

– Отвратительные.

– И что ты вяжешь?

– Да ничего особенного.

– И все-таки?

– Шарф.

– А-а.

Эма прижала сумочку к коленям, как будто боялась, что «Власть» выскочит оттуда прямо Тибо на голову. У загадочного Т. Б. был уверенный слог, безупречная логика и вдохновляющий взгляд на вещи. Он писал, что живет в Краеугольном Камне, но это единственное, что было о нем известно. Его трактат тайно ходил примерно в пятнадцати выполненных аккуратным почерком списках, которые люди передавали друг другу, но никто никогда не признавался, что их читал. Он представлял собой двадцать шесть воспламеняющих страниц, камня на камне не оставлявших от монархии. Каждое слово – горящий уголь, каждая фраза – взрыв. Эма начинала перечитывать его в четвертый раз, выжидая удобный момент, чтобы открыть Тибо его существование. И так испытания валятся на него одно за другим, к чему заставлять его читать гениальный труд, разбивающий все обычаи его королевства?

Посреди белого будуара уже возвышался кружевным островком накрытый стол. Тибо был голоден, но ему пришлось ждать, потому что сперва должна была прийти Мадлен и подправить прическу Эмы. Он воспользовался случаем и пошел прилечь в спальне, сняв наконец несносные туфли. Горничная вскоре явилась. Она сразу же принялась за дело, прищелкивая языком, что всегда предваряло неминуемую сплетню.

– Все хорошо, Мадлен?

– Да, госпожа.

Голос у Мадлен был все еще хриплый после гриппа. Большие голубые глаза цвета августовского неба омрачала тень, а напряженные пальцы не слушались. Эма продолжила прощупывать почву. Чего только она не узнавала от своей горничной!

– Точно, Мадлен?

– Ох, госпожа, сказать по правде… Много идет разговоров о тех косичках, которые Илария сделала вам перед поездкой на Плоскогорье.

– И что же о них говорят?

– Что это мастерская работа, госпожа. Что по возвращении они остались точь-в-точь как были при вашем отъезде. Что это уметь надо и что…

– Я абсолютно довольна твоей работой, Мадлен.

Горничная невольно тронула свой чепец. Ее светлые пряди постоянно выбивались из-под него, как будто их трепал невидимый ветерок. Илария попрекала ее этим по десять раз на дню.

– Спасибо, госпожа, – сказала она, вновь налегая на гребень. – Знаете, мажордом смотрит на меня косо… Простите, госпожа… мне бы лучше помалкивать… Но он стал так суров со мной. Жена его говорит, что это от изжоги. Как думаете, госпожа, у него правда изжога?

– Этого, Мадлен, я не знаю, но на твоем месте я бы не переживала на этот счет.

Мадлен снова щелкнула языком.

– Тебя что-то еще тревожит?

– Пустяки, госпожа.

Очевидно, ей не терпелось посплетничать.

– Расскажи всё как есть.

– Ну, если вы настаиваете, госпожа. Дело в том, что, видите ли, будь лично я королем, я бы остерегалась своей посыльной.

– Эсмеральды? Почему?

– Она критикует его не стесняясь, госпожа.

– И по какому поводу?

– Что ж, госпожа, если вы так уж хотите знать…

– Очень хочу.

– Она говорит, что у него очень порывистый нрав, госпожа, и что если он что-то задумает, то считает, будто это уже свершившийся факт.

Из спальни послышался громкий смех. Мадлен в ужасе узнала голос короля.

– Госпожа? – прошептала она, сильнее нажав на гребень.

– Мне больно, Мадлен.

– Ох, простите, госпожа, простите. А это сейчас был…

– Да, король отдыхает в моей спальне.

– Ох, госпожа, простите, простите, про-сти-те.

– Ну что ты. Очень верное, на мой взгляд, наблюдение.

Тибо рассмеялся снова. Мадлен зашептала едва слышно:

– Но, госпожа… его собственная посыльная… придворная посыльная! Как смеет она проявлять неуважение?

– Он сам с нею разберется.

– Вот только посоветуйте, госпожа, чтобы он разобрался поскорее, – прошептала Мадлен снова, – потому что герцог Овсянский рассчитывает на ее помощь. Говорят, он пишет оду за одой одной трактирщице с Плоскогорья и ищет быстрый и надежный способ их переправлять.

Для Мадлен, обожавшей романтические истории, это был настоящий деликатес. В прическах она тоже знала толк и сотворила настоящий шедевр, на зависть Иларии. Затем она одела королеву в ярко-зеленое платье под стать камзолу короля. Пряжки с речным жемчугом поддерживали на плечах шлейф, который волочился бы сзади по полу шагов на десять, если бы конец его Эма не перекинула через руку. Такой же жемчуг украшал ее прическу и скрывал шрамы на запястьях. От перчаток она отказалась, «чтобы лучше слышать музыку». Мадлен только улыбнулась. Она никогда не оспаривала желания королевы, хоть и редко их понимала.

40

Зрители один за другим прошли через унизительный досмотр и расселись в зале. Они приехали из Приморья, Центра и даже из Западных Лесов. Вскоре все места были заняты, но толпа продолжала прибывать, так что многие, сожалея, что балкон закрыт, остались стоять. Охрана была усиленная: Овид с Симоном отвечали за первый ряд, где сидели Эма, Тибо и Лисандр. Феликс возвышался у входа, позади всех; два крепких стражника по бокам казались на его фоне малютками. Еще пятнадцать человек были расставлены по периметру зала. Бове наказал им всецело сосредоточиться на обеспечении безопасности, «не позволяя музыке себя увлечь».

Лакеи петляли между рядами, предлагая жареный миндаль и цукаты. Поскольку программы заявлено не было, все делились предположениями и догадками по поводу удивительного концертанта, уже давно не дававшего концертов, и великолепная акустика зала превращала их шепот в рокот барабанов.

Лукас отказался от конферансье и вводных слов. Он попросил только прямой соломенный стул, который разыскали для него в кузнице, так что кое-где на нем остались следы сажи. Больше на сцене ничего не было. Лукас вышел вразвалку: казалось, вперед его тянет только гитара, как пес – хозяина. Рубашка с жилетом были на нем самые обычные, если не сказать поношенные. В ушах поблескивали пиратские кольца. За год стрижка ежиком, на которой настояла Ирма Сильная, превратилась в длинные темные локоны до плеч. Он оглядел толпу невидящим взглядом и сел на стул; ножки скрипнули по сцене. Он не улыбался, и Эма почувствовала себя виноватой.

В зале воцарилась напряженная тишина.

После долгой паузы вдруг вспорхнула и тут же замерла одинокая нота: он будет импровизировать. Вторая, третья, как нерешительные шаги, без которых нельзя двинуться в путь, и вдруг – аккорд, почти пугающий своим многоголосием. И Лукас исчез. Растворился в музыке и увлек за собой в иное измерение весь зал. С облегчением и удивлением, не переставая играть, он вдруг разразился счастливым смехом. Зал засмеялся тоже, но едва Лукас посерьезнел вновь, забыл о музыканте. Его музыка мечтала их мечтами, страдала их бедами и молилась их молитвами. Стражникам было крайне сложно всецело сосредоточиться на безопасности.

Лукас играл долгий чудный час, затем вдруг остановился, весь взмокший, и откинулся на спинку стула с удивленным выражением человека, оказавшего на сцене по ошибке. Он медленно вытер лоб рукавом. Овации вновь подтвердили качество акустики (герцог Овсянский даже оглох на одно ухо). Лакеи опять засновали между рядами. Соки, сидр, ликеры. Марта приготовила для короля ледяной кофе, и Манфред лично поднес его Тибо. Затем настал черед печенья, а за ним – шоколада, который подавался под салфетками из тюля. Лукас все не покидал стула. Он жестом остановил лакея, который хотел поднести ему воду.

Через четверть часа он вновь склонился над гитарой. По элегантному знаку Манфреда его войско лакеев отступило в глубь зала, где Бенуа принялся симметрично их расставлять. Но камергер указал ему на стражу, которую до сих пор ничем не угостили, и Бенуа подтолкнул одного из лакеев в сторону дверей.

Шоколад был слабостью Феликса. Не спуская глаз с зала, он запустил два огромных пальца под тюлевую салфетку. Рев его вступил в диссонанс с первыми прозвучавшими со сцены нотами. Весь зал обернулся на него. Лукас поднял голову. Со своего почернелого стула он видел, как штурман разрывает ворот красной форменной куртки. Тут же перед глазами встал случай с «Изабеллы»: на одной из стоянок Феликса ужалила пчела. Рука у него раздулась так, что стала с его же ляжку, а это немалая толщина. Феликс страдал аллергией, и каждый новый приступ был хуже прежнего.

Ноты слетали со струн как многоточие. Лукас еще продолжал играть, вставая; играл, пока клал гитару на стул. И вдруг музыка оборвалась. Он спрыгнул со сцены и пересек зал, ступая по спинкам кресел, а Симон с Овидом, плохо понимая, что случилось, на всякий случай уводили короля с королевой и Лисандра в сад, через выход для артистов.

Лукас вклинился в круг уже обступивших Феликса зевак. Колосс задыхался, ошалело озираясь в панике. Бенуа собирал у его ног раскиданный шоколад, отмахиваясь от двух пчел, решивших опылить его рыжую шевелюру. Одна ужалила его сквозь белую перчатку, и он вскрикнул, но Манфред велел ему замолчать. Лукас помог Феликсу лечь на пол, расстегнул до конца форму, попросил что-нибудь ему под ноги, поймал на лету подушку, которую кто-то бросил.

– Бенуа, беги на кухню, – сказал он слуге, сражавшемуся с перчаткой, – найди луковицу, разрежь ее пополам и принеси, вместе с уксусом. И пусть Марта заварит все обеззараживающие травы, какие найдет.

– Обезображивающие? – испугался Феликс.

– Обеззараживающие. Майоран, розмарин, чабрец, шалфей, душицу… молотую петрушку. И быстро, Бенуа.

Лукас порылся в жилете и вынул ключ, с которым никогда не расставался. Он протянул его Манфреду.

– Прошу вас, бинт. В больнице, в стеклянном шкафу, третья левая полка.

Манфред не взял ключа, показав свою универсальную связку, и исчез в мгновение ока. Феликс весь побелел, кроме багровой щеки. Лукас обнаружил жало возле самого глаза и сумел вытащить его ногтями.

– Хорошо хоть, ты ее не проглотил.

– А што, уже бы контшы отдал, да? – промямлил Феликс онемевшим языком.

– Вроде того.

– Ох, а я ведь пощти, Лукаш, пощти ее щьел! Она из моей портшии шоколада вышкочила…

Лукас выпрямился. Из шоколада? Вдруг происшествие предстало перед ним совсем в ином свете. Во-первых, пчел в ноябре надо еще поискать… Потом, чтобы не заметить их на шоколаде, нужно быть ужасно рассеянным. И наконец, чтобы та самая порция досталась кому-то с аллергией – просто невероятное совпадение. Иными словами, пчелы могли добраться до Феликса только в одном случае: если всё было подстроено.

– Ох, Лукаш, – простонал штурман, закатывая глаза, – ой-ой-ой, Лукаш, вот так дела, дышать што-то больно. Будто кто щел на меня шверху! Никто там на мне не щидит?

– Да нет.

Поскольку ни воды с мылом, ни лука, ни всего прочего видно не было, Лукас поглядел вокруг в поисках кого-то надежного. Эсме стояла рядом – еще несколько часов она была таковой.

– Принесешь головню?

Эсме улыбнулась: ее бабушка поступила бы ровно так же. Она мигом вернулась, неся головню щипцами, так что толпа перед ней расступилась. Лукас поднес головню к уже посиневшему месту укуса.

– Да, старик, неслабая у тебя реакция. Что же будет в следующий раз…

– Шледующий раж?! – пробормотал Феликс в заплывшую щеку.

Сзади раздался гнусавый голос:

– Пропустите, пропустите!

Это Бенуа бежал с ингредиентами для соуса. В отличие от Эсме пробиваться сквозь толпу зевак ему пришлось локтями. Но едва он приблизился, как от запаха лука Феликса затошнило. Он скрючился в спазме, и зевак как ветром сдуло. Только несколько особо изголодавшихся по музыке душ еще неприкаянно блуждали по залу, но Бове вытолкал в коридор и их. Чтобы не показывать свою близость с доктором, Эсме ушла к себе комнату. Бенуа разогнал слуг по их постам, а Лукас принялся натирать место укуса луком, уксусом и рубленной петрушкой. Дело оставалось за бинтом. Манфред задерживался.

Когда камергер наконец вернулся, движения у него были необычно резкие, а крылья носа вжались так, что ему приходилось дышать ртом. Лукас примотал петрушку к щеке Феликса, помог ему сесть и подал кружку, в которой плавал весь огород Марты.

– У-уф, уже лучше. Ишпугалшя я прошто. Шпащибо, доктор.

– Не за что, правда. Сдобрили тебя как следует, должно помочь.

– Прошти за контшерт. Ай-ай-ай. Прошти, Лукаш.

– Да ладно…

– А кращиво было. Вошхитительно, чешно.

Феликс, в чьем великанском теле жила нежная душа, смахнул огромную слезу.

– Ты мне лучше вот что скажи, штурман. Кто знает о твоей аллергии?

– Мама.

– А кроме?

– Ну, вще наши, ш «Ижабеллы». Помнишь?

– То-то и оно.

– То-то и што?

– То-то и оно, что ничего.

– А што такое?

– Да так. Просто уточнил.

Лукас уже все знал. Он был уверен, что этим же утром встретил в порту единственного человека, способного на подобную мысль.

– Идем? Отведу тебя в постель?

– Ну, нет! Я иду Лишандра шторожить.

– Ты оглядись, сколько кругом этих «свекольников», Феликс…

Лукас обвел рукой зал, обширный холл, арку, в которую виднелась лестница наверх. В каждом закоулке дворца стояли навытяжку стражники с мечами у бедра, в наспех выкрашенных свекольным соком мундирах.

– Я, пожалуй, скажу, чтобы и у твоей комнаты такого поставили: следить, как ты идешь на поправку.

Лукас не стал раскрывать ему всех своих мыслей. На самом деле он думал, какой толк от мушкетеров Бове, когда, чтобы свалить с ног великана, достаточно одной удачно размещенной пчелки. Он забрал гитару и проводил Феликса до южного крыла, после чего повернул к своим покоям. Но он не прошел и двух шагов, как темная фигура вдруг схватила его за локоть. Лукас инстинктивно выставил гитару как щит.

– Маэстро! Ма-а-а-э-э-эстро! – раздался пронзительный голосок герцога Овсянского. – Ах!!! Я должен был первым поздравить, поблагодарить – нет, поднести вам свою благодарность! Я должен был, должен, дол-жен. Ах! Соблаговолите ли вы осчастливить нас вновь – и вновь, и вновь! – этими небесными созвучиями, этой благодатью, этим откровением!

Ухо у герцога еще не отошло, и потому он кричал во всё горло.

– А название! Какие вдохновенные слова: человек и гитара! Сколько дверей распахивают перед нами два простых существительных! Человечность, музыка! Ни больше ни меньше, и ни меньше, и ни б…

– Спасибо, – прервал его Лукас, вдруг обессилев. – Полагаю, вам теперь нужен отдых. С вашими сердцебиениями…

– Ах, это я покушаюсь на ваш драгоценный отдых, маэстро, на отдых столь заслуженный – о, я буду всю ночь казнить себя за это! Идите, иди-и-ите, но позвольте мне упиваться и дальше, без конца, воспоминаниями о тех чудных нотах, позвольте наслаждаться собственной признательностью, и чтобы не было конца, не было края…

Голос герцога Овсянского стал удаляться и совсем исчез, когда он вышел через первую же дверь в сад, – вероятно, чтобы упиваться дальше под звездами. Лукас двинулся по коридору, но не успел пройти и трех шагов, как путь ему снова преградила темная фигура, однако совсем иного рода.

– Я ждал вас, доктор.

– Манфред? Зачем? Тоже петь дифирамбы будете? Это лишнее.

Но Манфред искал Лукаса не за тем, чтобы выразить свое восхищение. Он огляделся, чтобы убедиться, что они одни. Если не считать стражников на достаточном расстоянии и прыгающего под луной герцога, вокруг не было ни души.

– Я должен поговорить с вами, доктор. Срочно.

– О чем?

– О двери в больницу. Она была открыта, когда я туда пришел.

– Не может быть, я всегда ее запираю.

– Она была открыта, доктор. При этом внутри я не заметил ничего необычного. Однако учтите, что было темно, и это не моя вотчина. И тем не менее всё, казалось, было в порядке. И даже в образцовом порядке, примите мои комплименты.

Лукас стиснул зубы. Если все было в порядке, значит, пропало главное.

41

Час спустя у Феликса осталась только точка на щеке. Но в Тибо жало засело куда глубже. Он чувствовал, что не справляется с ситуацией. До сих пор атаки на его окружение сводились к животным и предметам. Лошадь, сокол, книга, очки, гитара, вино: ущерб оставался в каких-то пределах. Но с пчелой все стало иначе. Жертвой был человек, из плоти и крови, а то, что он был охранником Лисандра, только усугубляло дело.

Просторный кабинет был слишком тесен для ходившего кругами Тибо. Время от времени он расширял свой маршрут за счет спальни, где дремала Эма, с «Властью» под подушкой. Глядя на лицо спящей жены, он начинал верить, что мир добр, и потому то и дело возвращался к ней, как мучимый жаждой – к колодцу. И тут же уходил назад к письменному столу, как генерал к своему войску. В спальне он был мужчиной, в кабинете – королем. И соединить эти две сущности воедино ему было все труднее: они все меньше подходили друг другу.

Пришедшего Лукаса он принял в халате.

– Доктор? – удивился Тибо.

– Ваше величество.

– Спасибо за музыку. Правда, вы врачуете нас всеми возможными средствами.

Слова были искренни, но голос звучал будто издалека. Лукас едва улыбнулся.

– Но что вы здесь забыли в такой час, доктор? Вид у вас, честно говоря, неважный. Что-то с Феликсом?

– С Феликсом все в порядке, сир, но во время концерта кто-то обчистил больницу.

Тибо крепче затянул пояс.

– Что забрали?

– Шкатулку с лекарствами, сир. Завидная добыча: придворная аптечка – самая обширная на всем острове. Большая часть препаратов при умеренной дозировке действуют благотворно, но в больших дозах – смертельны. Дигитоксин и белладонна от сердечных болезней, белена против кашля, мышьяк от волчанки, безвременник от подагры…

Тибо остановил его, подняв ладонь. Картина была ясна, большего знать не требовалось. Если аптечка попала в руки отравителей, они будут теряться, что выбрать. А их потенциальная жертва находилась прямо в этой комнате, в халате. Мужчина и король, обоих за раз.

– Кого-то подозреваете?

– Н-да, сир. Во-первых, следов взлома не было, хотя я точно помню, как сам запирал дверь вчера вечером, после приема. У побывавшего там был ключ. Во-вторых, препараты были спрятаны в шкафу, за стопкой белья. Ничего больше не тронули, и даже белье положили обратно. Вор точно знал, где искать. Мне продолжать?

– Все ясно. Плутиш и – или – Фуфелье. На концерте они были? Да, кажется, я видел их.

– Отчасти это и моя вина, сир, надо было сменить тайник.

– Нет, моя, Лукас. Надо было сменить замок.

Тибо стал нарезать круги по прекрасному восточному ковру. В тот день, когда он вынудил Плутиша с Фуфелье уйти в отставку, доктор Превер из Бержерака предупреждал его, что он нажил себе серьезных врагов. Тибо стоял, подбоченясь одной рукой и почесывая подбородок другой, – точь-в-точь, как изображал его некогда Жюль на общей палубе. Лукаса поразило, как изменился Тибо с тех пор. И дело было не только в шраме и седине. В глазах у него стояла тень. Она была в них и раньше: пряталась где-то за озорством. Но теперь заполнила весь взгляд. Та же поза – и совершенно другой человек.

– Как подумаю, что телескоп смотрел на концертный зал… – пробормотал Тибо. – Как подумаю, что сам же и согнал всю стражу туда, а эти два олуха тем временем преспокойно наведались в больницу… Нас отвлекли нарочно, как думаете, доктор? Или это, по-вашему, совпадение?

Лукас помотал головой. Если все это случайность, то уж очень она прицельная.

– Сир, – сказал он, – я подумал… Если желаете, я могу обеспечить вам иммунитет против самых распространенных в Северных землях ядов.

– Прививки от ядов, Лукас? Это клеймо плохих правителей. Клеймо прогнивших королевств. Мы даже не знаем, с какого конца взяться.

– Напротив, сир. У меня есть адрес одного аптекаря из Ламотты, который может тайно доставить нам набор противоядий. Стоят они на вес золота, безусловно, но, думаю, вы стоите больше.

– И откуда у вас такой адрес, доктор Корбьер? Кто вам его дал?

– Доктор Превер из Бержерака, сир. Он даже очень настаивал. Тот визит к нам произвел на него гнетущее впечатление.

Тибо повернулся к окну, чтобы лучше все обдумать. Яды, противоядия. Нет, до этого он еще не дошел. В интригах Плутиша с Фуфелье ему виделась даже выгода: если они действовали по указке Жакара, то наконец-то появится ведущая к нему дорожка. Поскольку стражники портили вид на сад, он быстро развернулся обратно.

– Нет, доктор, спасибо. А сейчас идите спать. Уже поздно, а вы как всегда сделали больше своих обязанностей. Доброй ночи. Ах да, забыл: завтра в полдень жду вас на обед, там будет и одна барышня, с которой я хотел бы вас познакомить.

Барышня! Уже? У Лукаса заранее отбило аппетит. Он оставил Тибо наедине с бессонницей и восточным ковром, с которого на глазах стирались стаи птиц. Тяжелым шагом Лукас вернулся к себе. Там он долго пролежал на спине, не раздеваясь и блуждая взглядом по балдахину бутылочно-зеленого цвета, так мало к нему подходившему. Он мысленно составлял список пропавших препаратов, но в мозгу его жужжала пчела и обрывками налетали воспоминания с концерта.

Он играл божественно, он это знал. Но не ставил себе этого в заслугу, поскольку считал вдохновение случайной радостью, приносимой ветром на манер осенней листвы. Но на сцене он был счастлив, и это чувство его поразило. И к чему было мучиться все эти годы тревогой, боясь вернуться к своему призванию? Не должен ли он благодарить отца, что тот подтолкнул его к музыке? Ему казалось, будто он нашел на дне океана старинное сокровище. Что-то шевелилось в груди: знакомое, но о чем он давно не вспоминал, и что теперь томно потягивалось, требуя своего законного места. Что это? Сердце?

Одна мысль цеплялась за другую, и вскоре все они были заняты Эсме. Наверняка посыльная сидит сейчас в своей комнате с синими арабесками, такая же одинокая, как он, и тоже не спит. Теперь, когда их дружбе мешал король, Лукас вдруг понял, как не хочет ее терять. Ни в коем случае.

В конце концов он встал. И вышел. Мечи рассеянных по коридорам новобранцев-мушкетеров поблескивали в синеве ночи. Они благодарили Лукаса за концерт, когда он проходил мимо, но сам он едва их замечал. Шел он медленно, не зная, что толкает его вперед. Надежда? Безнадежность? Или и то и другое?

Стучаться к Эсме ему не пришлось. Она узнала его походку вразвалку и открыла, стоя в одной старой длинной рубашке без рукавов. В комнату влетал, раздувая занавески, холодный морской ветерок. Она ждала, что Лукас как-то объяснит свой приход, но он только сел на край кровати. Долгое время он вбирал легкими холодный воздух, потом выпалил на одном дыхании:

– Я полюбил одну женщину и не могу разлюбить.

Эсме заговорила не сразу. Ей было больно слышать его признание.

– Я знаю ее? – спросила она наконец.

– Нет.

– И вы не можете быть вместе?

– Нет.

– Значит, ты всю жизнь проживешь один.

Лукасу показалось, что это произнесла Анна, его сестра. Они обе говорили слово в слово, и обе были правы. Это глупо. Он не хотел жить всю жизнь в одиночестве. Для начала, он хотел жить. Лукас искал слова, чтобы ответить, но, несмотря на открытое окно, мозгу не хватало воздуха. Лишь тонкая его струйка спускалась по трахее и, пройдя бронхи, попадала в легкие, потом кислород проходил долгий путь до левого желудочка сердца, а оно проталкивало его дальше по аорте в артерии, капилляры, вены. Он очень четко представлял всю совершенную, но такую хрупкую собственную анатомию.

Эсме присела рядом, и руки Лукаса сами собой обвили ее. Он обнимал ее точь-в-точь как гитару: легко и крепко. Он обнимал ее так, как она не раз мечтала.

– Я вот люблю мужчину, от которого король велит мне отвернуться.

Лукас вздохнул.

– Да, попали мы в переплет…

– Поцелуй меня, Лукас.

– А дальше что? Кричать на меня будешь.

– До завтра – нет.

– Завтра…

– Будет завтра. Поцелуй меня.

Он послушался, сперва робко, потом смелей. Затем они упали в так долго ждавшие их простыни. Они пытались нагнать упущенное время, создать невозможное будущее. Их первая ночь – они знали оба – станет также последней. Когда на рассвете они заснули, то были переплетены так, что никто, даже король, не смог бы их разделить.

42

Бледный свет скользнул в зазор между гардин. Озарил хрустальную чернильницу, подсветил оплывший воск на свечах и шероховатости пергамента, ворохом устилавшего стол. Тибо был рад утру. Теперь ночные тени исчезнут, и он отыщет, как вывести всё на свет. Он, разумеется, не знал, что песни птиц, прохладная роса и подернутое розовым небо предваряют еще худший день, чем был вчера. В этот день, желая взять всё в свои руки, он сделает то, о чем будет жалеть всю оставшуюся ему жизнь.

Первым делом он послал за мировым судьей. Найти почтенного старца оказалось непросто, поскольку по понедельникам он, верный своей страсти к живописи, удалялся «причаститься рассветными красками». Все видели, что пишет он по-дилетантски, и потому свой мольберт он уносил как можно дальше от цивилизации. На сей раз его обнаружили на вершине мыса маяка, над самым обрывом. Морской ветер раскачивал мольберт как фок-мачту и трепал холст как нижний парус. Кисти пропитались солью и оставляли коросты на мазках, а палитру запорошило песком. Еще немного, и он изобрел бы абстрактную живопись – если бы его не прервали.

Тибо, пока ждал судью, написал советницам, извещая их о произошедших при дворце неприятностях и о том, что ссуда Инферналя поступила в казну. Эти сверхсекретные послания он доверил пятерым гонцам. А Эсме вместо того лишь послал за корнем марены для покраски новой формы стражников. Она догадалась, что это жалкое поручение – первый повод для обиды. Так что сразу направилась в кухню и пожаловалась на жизнь перед солидной горсткой свидетелей. И тут же вызвала к себе неприязнь: Марта забрала у нее из-под носа кусок пирога, Лисандр глянул сурово, Бенуа упрекнул в неблагодарности, а Феликс посоветовал возвращаться в свой жуткий чердак в Исском трактире.

Тибо также потребовал от Манфреда точный, поминутный отчет о том, что происходило перед укусом пчелы. Камердинер объяснил, что после антракта он созвал всех слуг в глубь зала, пока зрители возвращались на места. Затем у него возникла мысль («столь плачевная, ваше королевское величество») угостить чем-то и стражу. Бенуа направил первого попавшегося лакея к Феликсу.

– Кого именно?

– Сильвена Удачу, сир, личного лакея доктора Корбьера.

– Что ж, приведите его. Вы уже говорили с шоколадных дел мастером?

– Он думает подать в отставку, сир, его душит стыд.

– Не так скоро, Манфред. Королева в восторге от его шоколада. Пусть сперва даст мне провести расследование. А, вот и наш мировой судья. Доброе утро, ваша честь.

Представитель закона явился к королю в том, в чем его и нашли: в берете и широком фартуке с пышными нарукавниками, украшенными всеми оттенками его незаконченного творения. От кресла он отказался. Королевский кабинет напоминал ему о стольких трагедиях. Красные стены воскрешали в памяти отрезанный язык Амандины и окровавленное горло Блеза. Полуразрушенная фреска пророчила конец света. Несмотря на весь свой опыт, он больше не понимал, чем живет столь любимое им королевство. Собственный титул – мировой судья – вызывал у него недоумение. Мир – некогда столь ясное и однозначное слово, которое стоило лишь произнести – и оно воплощалось… Теперь виделось иллюзорным. Нет, он не станет садиться.

Выслушав рассказ об ограблении больницы, он сразу направился в порт, где жили Плутиш и Фуфелье. И вернулся к королю точно в девять часов, запыхавшись, уже в официальной мантии и с ореховой шкатулкой в руках. Тибо с Эмой изучали повестку зимнего Совета, склонившись над столом.

– Нам удалось вернуть лекарства, сир, госпожа. Вот они. – Он не без гордости указал на шкатулку. – Вы верно сделали, что предупредили меня в столь ранний час, мне удалось застать докторов Фуфелье и Плутиша еще в ночных рубашках…

– Тут я вас прерву, – перебил Тибо, – их следует звать господами Фуфелье и Плутишем, если я в настроении. В противном случае – папаша Фуфелье и папаша Плутиш.

– В каком же настроении его величество сейчас?

– В паршивом.

– О… понятно, сир. Итак, п… папаша Фуфелье и папаша Плутиш признали кражу аптечки из больницы. Всего трех вопросов оказалось довольно, чтобы на лбах у них выступил пот.

– Недоумки, что в воровстве, что в признании.

– Как скажете, сир. На самом деле они настаивают, что поскольку сами собирали аптечку для двора, она по праву принадлежит им. Они воспользовались концертом и забрали ее, чтобы заняться частной практикой. Должен заметить, сир, что закон никак их в этом не ограничивает. Вы вынудили их подать в отставку, однако они все еще имеют лицензию. Я не стал арестовывать их без вашего распоряжения, чтобы не вызвать скандала. Все зависит от ваших указаний.

– В церковь, немедленно. Вся волокита после. Шкатулка в целости? Всё на месте?

– Это должен нам подтвердить доктор Корбьер, сир. К слову, еще одна деталь. Наши папаши готовились выбивать дверь, но утверждают, она была открыта, что они считают еще одним доказательством некомпетентности доктора Корбьера. Говоря между нами, он, кажется, сильно нервничал перед концертом… Нельзя исключать возможность его рассеянности…

– Более того, это самая вероятная гипотеза, учитывая, что Манфред тоже обнаружил, что дверь открыта, когда пришел туда за бинтами. Ключа от нее только два: один у лечащего врача, другой у камергера. На них выгравирована корона, так что делать с них дубликаты запрещено.

– Вы сказали, сир, у доктора Корбьера и у камергера…

Эма тут же поняла намек.

– Понимаю, что вы хотите сказать, ваша честь. Полагаете, Манфред мог открыть им дверь и тут же донести о краже, чтобы снять с себя подозрения.

– Именно, госпожа. Мои комплименты.

– И здесь вы ошиблись, ваша честь, – вмешался Тибо, – я лично ручаюсь за своего камергера. Однако человеку, как известно, свойственно ошибаться, и доктор Корбьер не исключение.

Удовлетворившись этим объяснением, Эма, Тибо и мировой судья больше не стали ломать голову по поводу ключа от больницы. Он был красивый, медный, с тисненым цветком бузины – знаменитым символом врачебного дела. Что до доктора Корбьера, то с тех пор он, встречаясь с Манфредом, всегда задерживал взгляд на его огромной связке. Он был совершенно уверен, что запирал дверь перед концертом.

Однако в ту минуту он еще нежился в кровати, в прекрасной компании. Утром понедельника – невиданное дело. В постели Эсме – невероятно. Вид у него был помятый, но на сердце еще хуже. Он ужасно себя корил. Почему не поцеловал ее прежде? Теперь она должна будет посылать его подальше, а сам он – глупо кочевать от барышни к барышне.

Он с сожалением вернулся в свои покои. Там его ждал верный Сильвен Удача, как всегда на посту. Лакей поклонился, восторженно улыбаясь, хотя всегда был так сдержан. Его темные живые глаза блестели особенным блеском.

– Ваш концерт, сударь… Поздно я осознал, что состою на службе у гения…

В ответ Лукас только кивнул. Ему нравился Сильвен, и он ценил его похвалу, но ему нужно было побыть одному. К тому же он не хотел привлекать внимание к тому, что ночевал не у себя.

– Приготовить вам платье, сударь?

– Нет, Сильвен, благодарю. Сегодня не трать на меня время. Я сам справлюсь.

Лукас прошел в спальню, где невероятно долго не мог переодеться. В каждом своем движении он чувствовал жесты Эсме. Кожа горела, он весь горел под кожей. Он окатил себя холодной водой, побрился с неистовой тщательностью и натянул синий костюм. Но, выйдя из спальни, обнаружил, что Сильвен не сдвинулся ни на волос.

– Ну же, Сильвен, уверен, у вас есть дела получше, чем стоять здесь столбом.

Лакей кивнул, но в глазах его вместо прежнего блеска читалось смущение.

– Сударь, если у вас найдется минута, я хотел бы поговорить с вами кое о чем.

– Да?

– Меня вызывал король, сударь, и я решил сам сказать вам причину, а не ждать, пока до вас дойдут слухи из кухни. Это из-за пчелы.

– Ты меня заинтриговал, – сказал Лукас, поправляя рукава шерстяного костюма.

– По неизвестной мне причине король убежден, что это я подал шоколад охраннику господина Лисандра, но я клянусь головой своей матушки, что это совершенно не так. Я стоял в двух шагах, заметьте, в руках у меня был поднос, это правда, но не я обслуживал стражу. Между прочим, я люблю свою матушку, сударь, и трижды подумаю, прежде чем клясться ее головой.

Сильвен волновался. И хоть стоял неподвижно, казалось, будто он так и подпрыгивает от волнения внутри ливреи. Лукас долго глядел ему в глаза.

– Я верю тебе, Сильвен, – решил он наконец.

Казалось, у лакея гора упала с плеч.

– А король мне, кажется, не поверил, сударь. Если бы вы смогли как-нибудь замолвить за меня слово, вы, я знаю, в хороших отношениях…

– Я с ним поговорю. Обещаю.

Лукас бросил вытягивать рукава рубашки, по-прежнему перекрученные внутри узких рукавов камзола. Он думал, что разговор окончен, но Сильвен все еще как будто подпрыгивал на месте. С самым неловким видом.

– Что-то еще?

– Сударь, да. Боюсь рассердить вас, сударь, но я стал свидетелем разговора, о котором не могу промолчать. После того, что вчера случилось.

Лукас кончил бороться с костюмом.

– Говори.

– Дело было в прошлый четверг, сударь, в портовом трактире. Как вы знаете, четверг – мой выходной, и я ужинал там. Знаю, сударь, тот трактир – не самое благопристойное место, но готовят там вкусно и берут недорого.

Портовый трактир действительно считался излюбленным местом для мутных делишек. Там всегда было полным-полно посетителей самого разного – если не сказать безобразного – рода, как местных завсегдатаев, так и чужестранцев.

– Я сам туда частенько захаживаю, – подбодрил его Лукас.

– Да? Вот как, сударь… Так, значит, в тот вечер за соседним столом сидел Проказа, конюх из королевской конюшни. Он пил много и потому говорил громко, так что я, даже не желая подслушивать, слышал всё. Он жаловался на двадцать четыре месяца каторги на борту королевского судна, но и хвастался тоже. Говорил, что зато разузнал об экипаже «Изабеллы» много такого, благодаря чему имеет теперь разные мыслишки, за которые неплохо платят. И так выпячивал при этом грудь, будто богат, как Инферналь. Ну и упомянул среди прочего что-то про пчелу.

Лукас кивнул. Сильвен лишь подтвердил его собственные подозрения: Проказа был единственным членом экипажа, способным извлечь выгоду из аллергии Феликса. Во время вспышки холеры он сделал вид, будто стал человечнее, и король нашел ему честную работу, чтобы окончательно перевоспитать, однако это было заведомо гиблым делом.

– Он еще кое о чем говорил, сударь. Про кого-то, кто не умеет плавать. Странно, на мой взгляд, не находите? Вы знаете кого-нибудь в Краеугольном Камне, кто не умеет плавать? И еще к тому же отправляется в морскую экспедицию? Но раз известно, что случилось с пчелой, думаю, стоит и об этом задуматься. Потому что утопление, сударь, – это дело серьезное.

– Ты прав, Сильвен. Он не упомянул, кто покупает у него идеи?

– Увы, нет. Для этого, я думаю, он был недостаточно пьян, но деньги, чтобы пить дальше, у него кончились, а в долг ему никто не хотел давать. Тогда он стал жаловаться, что в отличие от пчелы, идею с утоплением у него не купили. Видимо, тот, кто за них платит, подумал об этом и сам. Это вам о чем-то говорит?

Лукас тщетно покопался в памяти.

– Нет, не думаю. Но все равно спасибо, Сильвен. Все зацепки полезны.

– К вашим услугам, сударь.

– Ты уже кому-то говорил об этом, или я первый?

– Вы первый, – ответил Сильвен, который успел по обыкновению немного посплетничать с утра в крыле слуг.

– Прекрасно. Еще раз спасибо.

Сильвен поклонился, явно довольный собой и преисполненный уважения к доктору Корбьеру, который так внимательно его выслушал. На самом деле его сведения лишь прибавляли загадок.

43

– «Кто не умеет плавать»? – повторил Тибо, постукивая скипетром по яшмовому подлокотнику. – Из экипажа?

Король принял Лукаса в Тронном зале между двух аудиенций, истекая под мантией потом. Он бросил вопросительный взгляд на Гийома, который пошел с ним, потому что решил больше не оставлять короля одного.

– Знаю, сир, звучит странно, – согласился Лукас.

– Я брал на судно только тех парней, кто умеет плавать: все-таки я не настолько импульсивен, как толкуют…

– Заметьте, вы взяли на судно не только парней, сир, – вставил капитан.

– Не только, вы правы. Но она плавает как рыба.

– Да, сир, мы все видели.

Тибо задумался, почесывая подбородок и рассеянно глядя в белое окно. Шрам на лбу от меча Жакара будто раскалился. И вдруг он понял. Лукас с Гийомом увидели, как Тибо разом побледнел, потом вскочил на ноги и спрыгнул с помоста.

– Ох, нет! НЕТ-НЕТ-НЕТ! Лукас, срочно найди мне Феликса. Скажи ему, что Лисандр сегодня не пойдет на рыбалку. Гулять возле речки тоже. И завтра, и послезавтра, и вообще в ближайшее время. И повтори ему, чтобы не отставал от него ни на шаг, хочет он того или нет. И, кстати, Сильвен Удача, твой лакей – это он подал шоколад Феликсу, ты в курсе?

– Он это отрицает, и я склонен ему верить.

– Хм-м, – только и ответил Тибо, принимаясь ходить от колонны к колонне.

Лисандр был его слабым местом, но как ни защищал он его, все было мало. Еще чуть-чуть, и Тибо запретил бы ему принимать ванну. Гийом слишком хорошо его знал, и потому следил за ним с беспокойством. Быстрый шаг, напряженные плечи: Тибо готов был сам прыгнуть за борт.

Последовавшие за тем аудиенции, казалось, тянулись вечность. Король закипал под мантией. Больше он так не мог. Ему нужно было схватить хоть кого-то, хоть что-то, хоть где-то.

Пока что Проказа был его единственной зацепкой. Подумать только, и он поверил ему! Сам подыскал работу при дворце! Теперь он должен ему помешать, не дать натворить других бед и выяснить, кто ему платит. Этот болван смеялся над его милосердием. Это личное оскорбление, и Тибо лично им займется.

– До свидания, капитан, – сказал он вдруг, сошел с помоста и протянул ему скипетр. – Передаю вам оставшиеся аудиенции, если хотите.

Гийом отшатнулся: он не смел дотронуться до высочайшего символа власти и уж тем более им воспользоваться.

– Я пойду с вами, сир.

– Нет уж, капитан, я иду один. А вам штурвал в руки.

Мантия со скипетром остались лежать на троне. Гийом поскорее отнес их в королевский кабинет, а Тибо тем временем как в лихорадке спешил к конюшне. Габриэль сообщил ему, что Проказа никогда не работает по понедельникам, потому что у него похмелье. И сказал, что когда Проказа не работает, его чаще всего видят в порту.

Появление короля на пристани произвело эффект. Тибо сбежал вниз по холму, успев накинуть лишь красный плащ и взять с собой лишь одного охранника – Симона. Портовая суета и гомон стихали при его приближении и возобновлялись за спиной. Репутация короля была уже не так безупречна, как прежде. Народ помнил холодную зиму, знойное лето, день Осеннего равноденствия. Времена года сменяли друг друга, и подданные все больше сомневались в том, кто привез им чужеродную королеву, а вместе с ней и бесконечные беды. Им не нравилось, что кто-то расхаживает по улицам с мечами, не нравились выкрашенные свекольным соком мундиры мусорщиков, строящиеся на каждом пригорке дозорные вышки, изуродованный засыпкой подземных туннелей холм. С нехваткой они мирились приворовывая, а к пайкам прибавляли выигрыши с пари. Знаменитая порядочность Краеугольного Камня, похоже, оказалась довольно хрупкой на поверку.

Однако на женщин обаяние Тибо все еще действовало. Они вздыхали за его спиной:

– Какой красавец…

– А он постарел.

– Постарел? Нет, это всё седина.

– Бедняга, ты подумай.

– А по-моему, ему идет.

– Как ни крути, вид у него сердитый.

– Нет, решительный.

– Нервный.

– Энергичный. Он точно знает, куда идет.

– Хм-м. Не факт.

Тибо как раз остановился и огляделся. Помедлил пару секунд, потом двинулся дальше: шаг быстрый, плечи напряжены – дурной знак. На лице, осунувшемся от бессонницы, яснее проступали шрамы. Вид у него был как у сбежавшего из церкви заключенного.

Проказы не оказалось дома – в жалком жилище, за которым Тибо тут же решил назначить слежку. Однако он хотел схватить его сам, что будет нелегко, поскольку марсовой знал портовые переулки как свои пять пальцев. Разве что… Лицо Тибо озарилось надеждой. В отличие от подручных мирового судьи, у него было то же преимущество, каким хвастал Проказа: двадцать четыре месяца, прожитых бок о бок. Проказа продавал воспоминания об экспедиции, а Тибо они наведут на его след. Он знал все его дурные привычки. Чем Проказа занимался на стоянках? Шел пить и играть. Во что? Чаще в кости, иногда в карты.

Не сбавляя шага, Тибо обернулся к Симону, который тщетно пытался прикрыть его со всех сторон сразу.

– Мы идем играть.

– Что-что, сир?

– Где здесь можно сыграть?

– Э-э… Азартные игры под запретом, сир. Закон гласит… – начал было охранник, чувствуя, что как только его глубокие познания в этой сфере всплывут, ему грозит штраф.

Тибо придвинулся к нему поближе.

– Симон, оттого, что это незаконно, играют теперь только больше. Ты это знаешь лучше меня. Ты долго был кучером, а кучера горазды играть, это всем известно.

– Во что вы хотите сыграть, сир? – смирился Симон, поднимая на него свой мягкий взгляд.

– В кости.

– Тогда у вас огромный выбор, сир.

– Раз так, я хочу и выпить заодно.

– Ну, если выпить, вам тогда в одну из закусочных, сир…

– А еще я мухлюю, Симон, это все знают.

– Ага… Тогда есть, например, один старый склад…

– И у меня долги.

– Тогда скорее задний двор на другом конце поселка, сир.

– А еще я таскаюсь с ножом, который хочу оставить при себе.

– Выпивоха, мухлевщик, в долгах, при оружии, сир… Хм-м.

Симон порылся в голове.

– М-да, – заключил он, – только это очень злачное место.

– Веди, я следом.

Охранник пошел впереди. Король – за ним, с незащищенной спиной, но без малейших колебаний, что впечатлило тех, кто с появлением свекольников уже начал было подозревать его в трусости. Рассредоточенные по порту патрули сбежались исправлять королевскую неосмотрительность. Они вступили на сырые переулки с разбитыми мостовыми, где неба не видно за висящим на веревках бельем. Прохожие всё редели по мере того, как улицы сужались, сходясь под конец как горлышко воронки, куда протиснется разве что кошка. Симон остановился напротив двери без вывески; одной из досок в ней недоставало. Не сомневаясь, что король отправит его на месяц-другой в церковь, он взялся за дверной молоток в виде руки в перчатке и постучал два раза по семь ударов, повторяя ритм.

В просвете от недостающей доски показалось помятое женское лицо.

– Кто там еще?

– Симон. Кучер.

– Ишь ты, кучер, говоришь? Давненько тебя не видно. С тех пор как на холм перебра…

Она вдруг замолкла: за спиной завсегдатая она как будто признала известное лицо.

– Открывай, Кандида, – сказал Симон.

– Это кто там еще, кучер? Ведь не тот же, о ком…

– Это он, – перебил Симон, просовывая руку в щель и открывая задвижку самостоятельно.

Кандида слилась цветом лица с сырыми стенами. Визит короля означал, что ее заведению крышка. Кучер еще пожалеет, ох, пожалеет об этом. Она смотрела, как Симон ведет монарха с патрульными по прогнившей дранке, которой застелен был пол в коридоре, затем по лестнице, на которой не продохнуть, на третий этаж и там останавливается возле покосившейся двери, из-за которой доносятся возгласы, утробный смех и грохот игральных костей по деревянному полу.

– Снова я забираю!

– Тьфу, вот чертяка!

– Что, опять тебя прижали, да? Ты подумай.

– Последний кон. Пора наказать Проказу. Ну-ка, кто его накажет?

– Я.

Игроки разом обернулись. Узнав короля, они брызнули по углам, как тараканы. Только Проказа остался сидеть на полу. Он чуть покачивался, еще не протрезвев. Король подошел к нему. Прочие игроки хотели было тихо дать деру, но на лестнице столкнулись с патрульными и быстро вернулись. Проказа встал. С циничной ухмылкой он ждал какого-нибудь боевого захвата.

Из-за нее всё и пошло под откос. Ох, уж эта ухмылочка на наглом лице!

Тибо, со дня равноденствия сдерживавший свои порывы, вдруг потерял над собой контроль. Королевский кулак обрушился на лицо Проказы. Нос хрустнул, брызнула кровь. Тибо ударил снова. Два зуба выбиты. Еще. Проказа закрыл голову локтями. Тибо уже не видел его. Он избивал его как мешок с песком, как единственный источник всех бед, как возможное покушение на Лисандра, как лес, забравший Мириам, как меч Жакара, как единственного попавшегося ему виноватого. Он уже собирался кинуться на него вновь, но Симон крепко схватил короля за плечи.

Вдруг Тибо разом обмяк, будто очнулся от кошмара. Он смотрел на содеянное, не веря глазам. Проказа осел на пол как старое рыхлое тряпье. Кто его так изломал? Тибо, не желая знать ответа, скорее спросил:

– Кому продаешь свои идеи?

– Идеи, король? Кто тебе рассказал? У кого это рот дырявый? – ответил Проказа, будто мало его избили.

– У тебя, чума ходячая, сам всюду хвастаешь, направо и налево.

– Чем хвастаю-то? Уж точно не работенкой своей. Навоз из ушей уже лезет.

– К черту навоз. Речь про пчелу. И про того, кто не умеет плавать.

Проказа усмехнулся, заранее закрываясь руками, но Тибо сдержался ценой огромных усилий.

– Кто тебе платит? На что играешь?

Тибо обернулся к забившимся в угол игрокам.

– Что он ставит?

– Да… деньги, сир.

– Крупные монеты, сир.

Проказа поднялся на четвереньки, выплюнул зуб и отер рот. Потом медленно встал, держась за стену. Несмотря на кровавые подтеки, лицо его не теряло дерзости.

– КТО?! – прокричал Тибо.

Проказа дернул плечами. И даже как-то сумел ухмыльнуться. Проклятая ухмылка, проклятое лицо. Ярость захлестнула Тибо пенной волной – невозможно противиться. Он схватил Проказу за пояс, повалил на колени, потащил к жалкой занавеске, оборвал ее второй рукой. Заплывшее грязью окно не открывалось, и он выбил стекло локтем.

– А ну за борт.

– Нет-нет-нет, – взмолился Проказа.

На кулаки ему было плевать, но высота пугала до ужаса.

Марсовой стал неистово брыкаться, пытаясь высвободиться из ремня и царапая живот о торчащие осколки. Он видел мостовую, тремя этажами ниже, и поднявших на него глаза зевак, которые пошли за королем из любопытства. Он разобьется посреди улицы. Но если выдаст, будет хуже. Намного хуже. Каждый раз, когда кто-то из сторонников Жакара оступался, его наказание служило для остальных примером. Повидав таких примеров, он знал, что лучше молчать. Голова еще кружилась от спиртного, и ему казалось, что мостовая то приближается, то отходит назад.

– Давай, Проказа, соображай быстрее, мое терпение скоро лопнет.

– Я… не могу.

– Говори, как ты с ним общаешься, раз не можешь произнести имя моего брата.

– Самого его не увидеть.

– Кто посредник?

Неожиданно Проказа разрыдался. Ему стало страшно. Как никогда еще не было, за всю жизнь. Грудь сдавило, стало трудно дышать, тупая боль отдавалась в руке, затмевая остальную. Все сузилось перед глазами, мостовая пропала, он закашлялся.

Сбитый с толку Тибо занес его назад в комнату и уронил на пол. Проказа обеими руками стал давить на сердце, жадно хватая воздух. Наконец он узнал, каково это – сердечный приступ. Узнал, как чувствовал себя его отец, умерший так же, в его же возрасте, после такой же невзрачной жизни. Ему всегда было любопытно. Что ж, вот и его черед. Здесь, на грязном полу, среди разбросанных костей, перед другими игроками, которые презирают его так же, как он – их. Сколько еще минут? Секунд? Он впился испуганным взглядом в глаза короля.

– Из самых приближенных, – прошептал он и потерял сознание.

– Вот паршивец! – воскликнул кто-то из игроков.

Тибо потрогал Проказу носком ботинка и понял, что тот не дышит. Он присел рядом, чтобы осмотреть его.

– Сердце прихватило, – объяснил кто-то, – с ним такое не впервой.

– Ага, особенно когда проигрывает! – хохотнул другой.

– Симон, беги за врачом, – приказал Тибо.

– Которым, сир?

– Корбьером, ясное дело!

– Думаете, он успеет, сир?

– Если будешь дальше препираться, то нет! – прикрикнул Тибо.

Симон миновал лестницу, прыгая через несколько ступеней и прижимая патрульных к стене.

Минуты шли в странной тишине. Игроки замерли изваяниями по темным углам, патрульные толпились на пороге. Кандида, хозяйка игорного дома, бежала с узелком к причалу, а король сидел, склонившись над марсовым, которого некогда нанял по ошибке, и теперь по еще более страшной ошибке уничтожил. Прошла, как ему показалось, целая жизнь, прежде чем он решился проверить пульс.

Пульса не было. Тибо отер лоб, оставив на нем пять красных полос. Он завернул тело в свой королевский плащ, поднял его, как ребенка, и вышел на лестницу, ни на кого не глядя. Тибо проследовал со своей скорбной ношей до самого морга, серого строения в конце поселка, у распотрошенного холма, и патрульные с доброй половиной портовых жителей шли за ним. Там он передал тело служителям, пообещав оплатить похороны, но даже уходя с опустевшими руками, чувствовал вес своей ноши.

Пугающе медленно король двинулся по крутому берегу к дворцу, с расчерченным кровью лбом, в испачканной одежде, чувствуя, как ноют от слишком сильных ударов костяшки. Что-то внутри него сдвинулось с оси, как телескоп Лемуана. Глаза уже никогда не будут смотреть как раньше, и лицо никогда не станет прежним. Все округлое сменилось в нем на углы. И в глазах цвета льдин не вспыхнет больше озорной искры.

Тибо не замечал спускавшихся ему навстречу. Он увидел лишь Эму, которую Симон счел нужным предупредить. Силуэт ее четко выделялся против резкого солнца, ветер распахивал синюю накидку. Тибо надеялся, что она не станет его судить, что постарается понять, поможет нащупать твердую почву. Дойдя до Эмы, он вцепился в нее, как в долгожданный и единственный берег. Они искрились вечностью, кристальной и безупречной, несмотря на окровавленные пальцы.

Тибо долго оттирал их ядровым мылом, но ничто не смоет с него смерти Проказы. Он, словно боясь сам себя, упрашивал Эму с Гийомом больше не оставлять его одного. Они стали сменять друг друга. Гийом боялся что-либо говорить. Краем глаза он оглядывал своего друга, вспоминая о волках, о том, как окружают они жертву и изводят, выматывают ее и только тогда нападают. Окружен, измотан, изведен – таков был Тибо, и десятки очевидцев теперь это знали. Гийом предчувствовал, что где-то в темном углу уже затаился готовый к прыжку зверь.

– Тибо… не выходи больше из дворца, – посоветовал он наконец, – оставайся здесь, пока все не образуется. Прямо здесь, в кабинете, прошу тебя. И решено: свадьбу я переношу.

Тибо грохнул кулаком по письменному столу.

– ТЫ ЖЕНИШЬСЯ, ЛЕБЕЛЬ, ИЛИ Я ТЕБЯ УВОЛЮ! ЯСНО? СТАРЫЙ ХОЛОСТЯК МНЕ НЕ НУЖЕН!

Гийом скрестил руки и весь напрягся. Чтобы вновь открыть рот, ему пришлось собрать всю свою решимость, однако заговорил он спокойно:

– Тибо, ты меня беспокоишь. Открой окно. Глотни свежего воздуха.

К его удивлению, король послушался, тихий как ягненок. Но, обернувшись, впился в него глазами-льдинами.

– Тому, что я сделал сегодня утром, нет оправдания, – проговорил он глухо. – Проказа на свою беду оказался первым виновным, до кого я смог добраться. Я потерял голову.

И после тягостного молчания добавил:

– Мне нужно схватить руками что-то настоящее, понимаешь, Гийом?

Гийом молчал.

– Понимаешь?

– Нет.

– Все, что я могу, я делаю. Вооружить стражу, платить патрульным, строить дозорные вышки, засыпа́ть туннели, снимать пробы с каждой тарелки… Но что бы я ни делал, действительность ускользает от меня, как и то, что в ней невозможно. Потому что всегда есть другое, Гийом. Есть то, что вечно от меня ускользает.

Последние слова он произнес почти с одержимостью.

– Что, например? – спросил Гийом, ожидая услышать какую-то мелочь.

Тибо закрыл окно. Он не хотел, чтобы его слышали. Даже не был уверен, хочет ли говорить. В любом случае он плохо подбирал слова, хотя они носились у него в голове. То, что случилось утром, выбило его из колеи. Во-первых, это очевидно показывало, что он может слететь с катушек. Во-вторых, в смерти Проказы ему виделась неизбежность собственной гибели и гибели всего королевства. Он подошел к той тонкой, но глубокой, тщательно скрытой черте, за которой каждый из нас уже знает, что часы его сочтены, и дальше живет с каждым днем по чуть-чуть умирая. Ему ясно, почти осязаемо представлялись все те мучения, которые ждут его народ, будь ему суждено умереть сейчас. К ним примешивались все преступления, оставленные без возмездия, все преступники, которых не найти, и все те странности, которые сыпались на него отовсюду. Если он будет дальше молчать об этих загадках, то скоро взорвется. Он невольно стал их перечислять:

– Волки, равноденствие, лес. Меч. Силы Сидры, устроенное ею землетрясение. Мы делаем вид, будто все в порядке вещей, и все же, Гийом, это не поддается объяснению. Остров заколдован, черт возьми… Да еще…

Тибо растерянно замолчал, затем прошептал:

– Проводник, Гийом. Я видел его лицо.

– Когда?

– Наутро после равноденствия.

– И?

– Это не человек.

– Брось, Тибо. Кто же еще, по-твоему?

– Это мутант. Он… лис. Может, песец. Лис с каплей человеческого. Человек, в котором больше лисьего.

– Тебе наверняка показалось, Тибо. Сам подумай, в каком ты был тогда состоянии…

Тибо уперся руками в письменный стол и произнес с расстановкой:

– Я не ошибся, Гийом. Я видел собственными глазами.

Он стиснул зубы и на миг поднял глаза к облупившейся фреске.

– Теперь ты понимаешь меня? Подлинная действительность – как только она появляется, мне нужно хватать ее руками, а если надо, и кулаки пускать в ход.

Он показал ободранные костяшки.

– Взгляни, капитан. Это все, что у меня есть.

На этот раз Гийом не мог помочь советом. Он с беспокойством разглядывал короля, у которого собственное правление ускользало из рук, прямого человека, который начинает опасно сгибаться.

44

Как бывает наутро после диких бурь, после смерти Проказы наступило странное затишье. Даже телескоп Лемуана не шевелился. Однако зло свершилось: в придворном воздухе витала тягостная мнительность. Слуги стали еще бдительнее прежнего. Слишком горячий или слишком остывший суп, слишком острый или слишком тупой нож… – как знать, не сочтут ли какую оплошность за покушение? От вездесущих свекольников было не по себе, но больше всего народ боялся Тибо, некогда самого милого принца во всех Северных землях. Чем больше король терял лицо, тем больше костров разжигал манифест Т. Б. Читатели переписывали его на упаковочной бумаге и тайно распространяли, называя себя «тебеистами» и чокаясь за революцию.

Это не могло не дойти в конце концов до ушей Гийома, который, щадя Тибо, никак не решался пересказать всё ему. Но так как еще немного, и король стал бы единственным, кто не знает о существовании такой бомбы, капитан не мог откладывать разговор дольше. Он решил сообщить об этом во время обеда, в присутствии Элизабет и Эмы, чтобы они смогли сдержать Тибо, если новость его слишком взбудоражит. Манфред также был рядом, но поскольку умел становиться незаметным, Гийом его почти и не замечал.

Одного слова «Власть» было довольно, чтобы Элизабет вдруг раскраснелась, а Эма прыснула со смеху.

– Что с вами такое? – удивился Тибо.

– Сир, это… э-э… заглавие одного революционного манифеста, – объяснил Гийом. – Сам я его не читал, поскольку раздобыть его трудно, а при дворе – практически невозможно.

– Вы меня заинтриговали. Я непременно хочу его заполучить. Разыщите его для меня, капитан, во что бы то ни стало. И кто автор?

– Некий Т. Б., сир. Больше о нем ничего не известно.

– Возможно, из законников, – предположила Элизабет, – или изучающих философию…

– Словом, гений, – постановила королева.

– Ты что-то знаешь об этом, Эма?

– Совсем немного. Я всего-то пять раз его прочла.

Тибо откинулся на спинку стула. Гийом поперхнулся.

– Пять раз? Ты ПЯТЬ РАЗ прочла этот манифест? И как тебе удалось его раздобыть?

– Очень просто. Я знакома с изумительным библиотекарем.

Гийом резко повернулся к невесте. Он вдруг усомнился во всем, что знал о ней прежде. Элизабет аккуратно положила нож с вилкой.

– Послушайте, мальчики. У вас было полно других дел, и мы не хотели вас отвлекать.

– Отвлекать? ОТВЛЕКАТЬ? Но это же прямо касается политики! – стал горячиться Тибо.

– Я боялась, как бы ты не упал в обморок, – сказала Эма в оправдание.

– А то, что осталось от фрески, не рухнуло тебе на голову, – улыбнулась Элизабет.

Тибо хлопнул по столу ладонью.

– Всё, хватит! Скажите нам лучше, что там написано.

Элизабет с Эмой переглянулись.

– Тебе слово, Элизабет, – любезно уступила Эма. – Зачитай свое любимое место.

Они обе так тщательно изучили текст, что могли воспроизводить его наизусть целыми главами. Элизабет начала:

– «Монархия, определение: система наследования, отдающая всю власть в руки одного человека. Самое пагубное следствие: постоянная опасность как некомпетентности, так и диктатуры. Доверять судьбы народа прихоти единственного человека – сродни броску костей. Второе следствие: неизбежность создания класса слуг, обреченных удовлетворять желания государя и его окружения, не имея возможности определить себя иначе, чем через повиновение. И справедливое, счастливое, процветающее королевство Краеугольного Камня, эта жемчужина Северных морей, являет собой прекрасный тому пример. В услужении здесь находятся лучшие работники, какие только могут быть, этот класс сияет своей безупречностью и отличается полным отсутствием воли к самоопределению. Это не просто класс слуг, но класс рабского служения, где идея свободы выветрилась до полного исчезновения; у слуг нет собственной индивидуальности, отдельной от их хозяина. Если говорить о диктатуре, недавно королевство Краеугольного Камня тридцать шесть часов находилось в руках принца, способного разрушить его одним взмахом скипетра. Совет из десяти старейшин – лишь напрасная иллюзия. Хороший монарх действительно окружает себя мудрейшими; однако плохому ничто не стоит окружить себя своими сообщниками, тем самым получив над Советом полную власть, или же просто распустить его и править в одиночку. А что народ? Народ, определение: марионеточная группа людей, руководимая сменяющими друг друга правителями. Народ приспосабливается. Народ лишен голоса. У народа отрезан язык, как это порой случается в Краеугольном Камне. Безусловно, на коронации именно народ вручает мантию и скипетр будущему монарху. Это призвано означать, что именно народ решает доверить ему власть. Но то лишь символическое действо длинной в полминуты. Нужно сделать его действительной и постоянной реальностью».

Память Элизабет поразила их не меньше, чем текст. Гийом слушал внимательно, следя за реакцией Тибо. Он видел, как с каждым словом тот меняется в лице, постоянно чешет подбородок, барабанит пальцами по салфетке, перекладывает ложку. Элизабет замолчала, и все взгляды устремились на короля. Он безмолвствовал, и все уже боялись худшего. Теперь он выследит Т. Б., чтобы отбить об него кулаки?

Нет.

Тибо развел руки, как будто хотел обнять всех присутствующих.

– Это же потрясающе! Где искать этого Т. Б., чтобы вручить корону? Наконец хоть один разумный человек на этом спятившем острове!

Он придвинулся к Эме с горящим взглядом:

– Что он еще пишет? У него есть соображения, чем заменить монархию?

Теперь Эма прочла по памяти:

– «Единственный способ создать справедливую, устойчивую и взвешенную систему – это вернуть народу голос. Народ должен выбирать – и не одного, а нескольких руководителей государства, и по их делам решать, удовлетворяют они его нужды или нет».

– Дать голос народу… – проговорил Тибо. – Как же раньше об этом не подумали…

– «Конечно, – продолжала Эма, – эта система работает лишь при одном условии: если народ политически подкован. Народ невежественный может избрать узурпаторов, лжецов или харизматичных тупиц. И тогда все вернется к исходной точке».

– Гениально, он просто гений, – ликовал Тибо.

– А с чего ты решил, что это он, а не она? – подловила его Эма.

Тибо с Гийомом подняли брови. Им почему-то даже в голову не пришло, что автором может быть женщина.

– Ну а если это мужчина, – заметила Элизабет мечтательно, – то он наверняка высокий, сильный красавец. Молодой, энергичный, прекрасный наездник…

– Давайте считать, что это женщина, – перебил ее Гийом, сам не будучи ни высоким, ни особенно красивым или сильным и предпочитая лошадям корабли.

Но Элизабет улыбнулась ему со свойстенным семейству Отой обаянием, и он успокоился.

– Подумать только, то-то мне все казалось, что я очутился на троне по чистой случайности, – размышлял вслух Тибо (унаследовавший то же обаяние).

Голос его звучал будто издалека, а взгляд замер на букете сухих цветов.

– Почему я? Как часто я мучился этим вопросом. Что ж, вот и ответ: нет ни одной весомой причины, почему на этом месте должен быть я. К тому же ремесло монарха мне кажется чем-то немыслимым. Оно пожирает меня, я от него сгораю, гасну. Решено. Как только беды будут позади, я займусь этой книгой, изучу ее и буду действовать.

– Сир, вы… отречетесь от престола?

– Я бы уже это сделал, капитан, причем охотно, если была бы приемлемая альтернатива. Но пока единственная альтернатива – мой брат, я буду цепляться за трон всеми руками. Но если вдруг найдется третий путь, откроются новые горизонты.

Гийом скрестил руки, разнял их, скрестил снова. Он, дни напролет проводивший в кабинете короля, никогда, ни за что бы не подумал, что король так легко готов расстаться с короной. Однако нужно было его предостеречь:

– Осторожнее, сир. Этот Т. Б. хочет вашей головы.

– Нет-нет, ему и своей вполне хватает. К тому же моя принадлежит только мне. Если я верно понял, все, что ему нужно, – моя власть, причем не для себя, а чтобы передать народу.

– И все же, кузен, – поддержала Элизабет, – будь я на твоем месте, смотрела бы в оба. У Т. Б. благие намерения, но вот тебеисты… Они-то точно не ожидают, что ты вдруг бросишься петь им дифирамбы. Они вполне могут прибегнуть к насилию, чтобы свергнуть тебя.

– Насилие, опять насилие… Откуда бы оно ни шло – хоть справа, хоть слева, хоть от моего братца, хоть от кого другого – оно наткнется на все тех же мушкетеров. Где книга? Вот ключевой вопрос. Мне нужна книга.

– В данный момент она под подушкой, – сказала Эма.

– Под чьей?

– Под твоей.

Тибо выронил вилку. Он что, спал на гениальном труде? Манфред поднес ему новый прибор, и он вздрогнул от неожиданности.

– Ох! Манфред! Вы ведь всё слышали, как и всегда. Скажите, что вы обо всем этом думаете?

– Моя задача, ваше королевское величество, не думать, а служить, – сообщил Манфред, прекрасно иллюстрируя столь огорчавшую Т. Б. услужливость.

– Ну что вы, – попытался умаслить его Тибо, – вы прекрасно умеете думать, по крайней мере, временами. Бывает же с вами такое, правда?

Но камергер молчал. А то, что думал, предпочел оставить при себе: если от слуг не нужна будет услужливость, то и сам он станет никем. Его правление также рухнет. Книга Т. Б. пугала его, а мысль, что Тибо может самолично ускорить свой закат, внушала ужас. Словом, он был куда большим монархистом, чем король.

45

Все последующие дни Тибо провел, мечась по кабинету как лев по клетке. Он послушался совета Гийома и жил теперь в четырех красных стенах. Чтобы отвлечься, он читал, перечитывал и зазубривал «Власть». Декламировал вслух наиболее меткие выдержки. Ясные, мощные, неопровержимые доводы. Оригинальнейшее описание новой системы власти, управляемой избранниками из числа народа, каждый из которых служит конкретной провинции.

Особенно много Тибо размышлял над тем местом, где Т. Б. описывает королевство Краеугольного Камня как великий парадокс. Благодаря длинной череде просвещенных монархов, оно было крайне близко к справедливому обществу и оттого меньше других осознавало, чем опасна монархия. Оно могло бы стать путеводной звездой новой цивилизации, если бы нашло силы усомниться в собственной основе. С этой точки зрения, несколько часов, которые Жакар провел на троне, способствовали справедливому взгляду на вещи больше, чем столетия спокойного правления разумных королей: они приподняли завесу, скрывавшую правду.

Опасаясь, как бы тебеисты не стали реальной угрозой, Тибо охотно пустил слух, что он восхищается загадочным автором, разделяет его взгляды и надеется когда-нибудь встретиться с ним. Мысль, что король благосклонен к противнику монархии, конечно, покажется невероятной; однако она посеет сомнения, и тебеисты не решатся взяться за оружие. Что до других угроз, Тибо все чаще виделся с мастером Бове, его сыном Ланселотом и их пернатыми шляпами. Он изучал оборонительные подходы других королевств и лихорадочно переписывался на этот счет с советницами. За неимением времени он поручил Западные Леса Гвендолине Дорек, хоть она и отвечала уже за Центр. Относительно свадьбы капитана он был совершенно непреклонен, несмотря на растущее внутри дурное предчувствие.

Что, если и Жакар готовится к празднику?

Тут Тибо был в полной безвестности. До свадьбы оставалось чуть больше недели, а он понятия не имел, где прячется его брат. Как обороняться, когда даже не знаешь, откуда ждать удара? Когда нет ни единой зацепки? Все надежды возлагались исключительно на Эсме, на пускай слабый, но шанс, что она сможет проникнуть в стан врага.

Но Эсме продолжала жить в подвешенном состоянии. Все уже знали, что король больше не отправляет с ней никаких важных писем и что он заделался сводней для доктора Корбьера. Она всюду об этом жаловалась и даже топтала конверты. Она говорила, что от «этого унылого Корбьера» ее давно «тоска берет» и что в нем «полным-полно недостатков». А когда у нее спрашивали, каких именно, она лишь повторяла: «да полным-полно». Такие разговоры стоили ей огромных усилий.

В остальном, кроме как презирать Лукаса, злословить про короля, настраивать против себя весь двор и отвозить посвященные Марго творения Герцога Овсянского, делать ей было особенно нечего. Желая показать «врагу» свою доступность, она старалась, чтобы ее всегда легко можно было найти: не запирала комнату, не закрывала окон и каждый вечер допоздна гуляла в одиночестве по пустынному саду. Одевалась она легко, чтобы холод пробрал ее. Чтобы чувства, суетящиеся внутри, тоже окоченели. А кожа, онемев, забыла прикосновения Лукаса. В конце концов она промерзала так, что не ощущала ни ушей, ни пальцев ног, но чувства метались с удвоенной силой, и кожа помнила всё.

– Уволь ее, – посоветовал наконец Гийом.

– Но с моими письмами в сумке она куда ценнее как наживка, – возразил Тибо.

– А может, наоборот. Пока у нее есть допуск в твой кабинет, она может быть двойным агентом.

– Но мы ведь этого от нее и хотим.

– И они это понимают.

– Хм-м…

– Лучше сжечь мосты. Она недавно потопталась на одном твоем послании. Воспользуйся предлогом. Уволь ее.

И Тибо вызвал Эсме в последний раз, чтобы официально дать ей отставку. Она приняла это с должной выдержкой:

– Хорошо, сир. За час я соберу вещи.

– Нет-нет, ты должна остаться неподалеку. Я буду терпеть твое присутствие во дворце из любви к придворному поэту. Так что всецело посвяти себя пересылке его од. А вот из гостевого крыла ты съедешь, поскольку положение твое меняется. Найдем тебе где-нибудь комнатушку попроще.

Эсме подумала, что простая комнатушка при дворце все равно будет лучше ее жалкой мансарды в Ис и что герцог Овсянский внезапно оказался ее спасителем.

– А что потом, ваше величество? В ваш кабинет мне будет уже не войти. Если враг наймет меня и мне удастся что-то узнать, нам понадобится посредник.

Тибо уже это обдумал. Нельзя, чтобы посыльную видели с кем-то из влиятельных лиц: с капитаном, с судьей, с советницами. Ей также нельзя подходить ни к стражникам, ни к Манфреду, ни к королеве, ни к доктору Корбьеру, само собой. Мадлен? Не умеет хранить секреты. Марта? Никогда не бывает одна. Лемуан? Затворник, будет слишком подозрительно. Шарль? Эсме нечего делать в кузнице. Лисандр? Даже не обсуждается. У Тибо была мысль получше, однако она ему совсем не нравилась. Пришлось бы вовлечь человека, которого он совсем не хотел подвергать опасности. Но так как выбора не было, он решился.

– Если нужно будет сказать мне что-то, возьми в библиотеке книжку.

– Ага… Ясно, сир. Однако я не строю иллюзий на этот счет. Вероятно, о содержании писем я ничего знать не буду. А буду знать только число и расположение адресатов, как вы сами сказали. Для сведений такого рода я придумала тайные обозначения – на карте острова, которая лежит в вестибюле у главного входа.

– Ты про ковер? Ну и какие?

– Я буду помечать водой те точки, сир, куда меня посылали накануне. Не сама, а попрошу одну девочку, с которой дружу, чтобы она делала это с утра пораньше, до школы. Лаванду, младшую дочь Манфреда. Она хорошо знает географию. В худшем случае ей влетит, но она привыкла. А вода – она сохнет. Если же обнаружите несмываемое пятно, считайте, что это очень плохой знак.

– Великолепно. Королева будет каждое утро проходить там.

– И еще, сир, вот что: в случае серьезной опасности я… я обрежу волосы. Чем короче, тем серьезнее опасность. Если же вдруг узнаю что-то большее, тогда возьму книгу. Ну а нет, тогда…

Эсме изобразила пальцами ножницы.

– Как хвост у Зодиака.

Тибо кивнул: он был впечатлен. Поскольку сам он больше не покидал кабинета, он попросит следить за ее волосами Гийома, Эму, Элизабет и Лукаса. Не затягивая дольше разговор, он простился с незаменимой посыльной. Сразу после он прилюдно объяснил отставку посыльной тем, что вынужден окружить себя исключительно людьми, достойными безоговорочного доверия. Эсме потеряла такое доверие, а вместе с ним – и работу. Пусть этот случай послужит всем примером.

Последствия не заставили себя ждать. На следующий день после прогулки в саду Эсме вернулась в назначенную ей комнатушку для прислуги (под самой крышей в западном крыле). Поначалу ей казалось, что все здесь на прежних местах: потрескавшиеся стены, соломенный тюфяк, помятая медная ванна и сложенные кучей вещи в углу. Однако через миг она заметила, что потемневшее зеркало не отражает звезд и в нем почему-то ничего не отсвечивает.

Она подошла и встала напротив. Увиденное так ее поразило, что она даже засмеялась сперва, но потом кровь у нее застыла. Это был теплый охряной плащ из плотной ткани, хорошего кроя, с шерстяной подкладкой, повешенный так, чтобы, если посмотреть в зеркало, ей казалось, будто она уже в плаще. До отставки Эсме носила одежду только красного, королевского цвета, и все знали ее привычку донашивать вещи до дыр. Она разглядывала себя в этом новом образе, в новом цвете: не придворном и не указывающем ни на одну из провинций.

Приглашение было понятно.

Великолепный плащ не остался незамеченным – он ясно давал понять, что она отстраняется от двора. На следующий же день он вызвал град оскорблений, но и принес ей тщательно запечатанную записку, подсунутую под дверь.

«Исская Бойня, этим вечером, в полдвенадцатого».

Прочтя адрес, Эсме вздрогнула. Речь шла о скотобойне, уединенно стоящей среди просторов Центра. Она была спрятана в котловине, подальше от ранимых душ и критических взглядов, и добираться до нее нужно было по крутой лестнице, выбитой прямо в склоне. Животные часто приходили туда полуживыми, и забойщик приканчивал их, пару раз всадив нож. Для стока крови там был сделан специальный желоб. Место было до того угрюмым, что поговорка «кончить свои дни на Бойне» в тех краях приобрела особенно мрачный смысл. А в такой поздний час это будет самое безлюдное место на острове.

Но как ни дрожи, этот адрес – единственная зацепка. В одиннадцать двадцать пять, чуть не свернув перед этим шею на мшистых ступенях лестницы, Эсме толкнула дверь скотобойни. От запаха сырого мяса у нее сразу скрутило живот. Подвешенные к потолку туши покачивались, будто кто-то недавно прошел, раздвигая их. Она наугад двинулась к дальней стене сарая, но вдруг замерла. Что-то холодное коснулось ее плеча.

Это был длинный крюк, вроде тех, на каких висели туши. Кто-то скрывался впереди и тянул за него, выставив к ней руку с короткими квадратными пальцами, и рука эта чего-то ждала. Она вложила в нее запечатанную записку. Незнакомец сорвал печать большим пальцем, развернул ее. И показал ей: пустой листок.

Он тихо рассмеялся.

– Ты и есть – послание.

Крюк впился ей под лопатку.

– Ты пришла одна, это хорошо. Вовремя – еще лучше. Говорят, ты ищешь работу?

– Да, – проговорила она, удивляясь, что еще может говорить.

– У меня найдется для тебя работа. Для начала – мелкие пересылки. Потом – покрупнее, если будешь вести себя как надо.

Повисла тяжелая тишина. Щеки Эсме коснулся влажный бараний бок.

– А если не будешь…

Он сильнее потянул за крюк.

– Понятно объясняю?

– Да.

– Точно?

– Точно.

– Хорошо. Задача простая. Молчать и слушаться. Сможешь?

Эсме кивнула, потому что звуки больше не выходили из горла.

– Хоть раз откроешь записку, которую тебе дадут, твоя семья поплатится. Сестра первая, потом родители. Скажешь кому угодно хоть слово, готовься к худшему.

Эсме сглотнула подступивший к горлу ком. Зловонное дыхание скрытого тушами незнакомца заполняло все вокруг.

– И еще… Нам нужно доказательство твоей верности. Завтра, здесь же, в это же время, придворная аптечка. Она почти была у нас в руках, мы ее упустили, но вернем. Каждому свой черед, все по справедливости, так? Нельзя же два раза обещать этим болванам, Плутишу с Фуфелье, частную практику. Не открывать же им второй раз больницу, чтобы они стащили препараты.

Сердце у Эсме екнуло. Ей нужно выкрасть придворную аптечку? Во-первых, она понятия не имела, где спрятаны сокровенные склянки. Во-вторых, даже знай она это, ни за что не сможет так поступить с Лукасом. Она подумала, что сумеет обойтись лакричными пилюлями, какими-нибудь безвредными микстурами. Но незнакомец прибавил:

– Если обманешь, ты знаешь что к чему. Сестра первая.

Вновь повисла тишина, до того тревожная, что Эсме казалось, будто она слышит стоны убитых ягнят.

– Поздно идти на попятную, посыльная. Думаешь, мы идиоты? Ты прекрасно разыграла эту комедию, так что теперь держи свою роль до конца. Раз сунула палец в шестерню, уже не вытащишь – только руку оторвешь. Так-то, красавица. Ты знаешь все, что должна. Остается только скрепить твое новое подданство.

Подданство… Эсме замутило.

– Каждый делает это по-своему. Ну а ты…

Он шагнул вперед, притянув к себе посыльную крюком, и кислое дыхание ожгло ей губы. Огромной пятерней он схватил ее за подбородок и прошептал похотливо:

– Поцелуй меня, как целуешь своего доктора.

Он прижался ртом к ее губам. Жуткий поцелуй. Омерзительный, бесконечный. Наконец он отнял рот и грубо толкнул Эсме к выходу. На ватных ногах она добрела до Зодиака, вцепилась в его гриву, и ее вырвало на траву. Никогда она так ясно не чувствовала себя уязвимой просто из-за того, что родилась женщиной.

Она как можно скорее миновала высеченные в склоне ступени, так что Зодиак едва не спотыкался. Затем во весь опор доскакала до дворца и кинулась на свою жалкую постель прямо в сапогах, кусая кулаки, чтобы не заплакать. Всю ночь она пыталась придумать, как отдать придворную аптечку, не отдавая ее. Но когда небо в окне окрасилось нежным розовым цветом, все еще не знала, что делать. Утро, уже. Она вышла на улицу коротким путем, через лестницу для прислуги. Если пойти завтракать сейчас, есть шанс пересечься с Лукасом.

Однако доктор опередил ее: он уже выходил из кухни, прихватив с собой кулек булочек с шоколадом. Увидев, что Эсме идет ему навстречу, он замедлил шаг и не думая протянул ей еще горячий кулек. Она вздрогнула.

Они не заговаривали с того самого утра, когда проснулись, сплетенные в одно целое. С тех самых пор, как Лукас, натянув ей одеяло до самого уха, чтобы она не слышала, прошептал то, чего она не забудет. Он прекрасно усвоил указания короля, их причины, их важность, но всецело подчинить себя интересам государства ему удавалось с трудом. Он искал средний путь: как отвергать девушек из хороших семей, не оскорбив их, как поддержать Эсме, отвернувшись от нее, как страдать, принимая страдание. Как угостить ее шоколадными булочками, проходя мимо.

Она не взяла кулек. Лукас печально улыбнулся в ответ, и она задержала взгляд на его губах, таких же совершенных, как и все его черты. Вдруг их заслонил вчерашний мерзкий поцелуй. К горлу подступила тошнота. Пасть из скотобойни – вот ее будущее. А рот Лукаса все отдалялся, безвозвратно уходя в прошлое.

– Что вам надо от меня, доктор Корбьер? – бросила она куда презрительней, чем хотела.

– Ничего. А вам, посыльная? Готовитесь к очередному безработному дню?

– А вот и нет. С работой у меня теперь все прекрасно.

Она огляделась. Час был ранний, вокруг не было ни души, если не считать садовника, который чистил обрамлявшие пруд камни: слишком занят, чтобы их заметить, слишком далеко, чтобы слышать. Она толкнула Лукаса, будто отпихивая с дороги, и быстро шепнула:

– Шкатулка с ядами, сегодня, настоящая.

Он отпрянул головой. Шкатулка? Ни за что. Он стал врачом, чтобы жизни спасать. Он клятву давал. Он едва не потерял шкатулку, она чудом вернулась нетронутая, благодаря мировому судье. И отдавать ее назад в руки убийцы он не собирался. Но на какой-то миг он встретился глазами с Эсме. Зеленые как луга и твердые как нефрит: ничто не помешает посыльной исполнить поручение. Уж лучше облегчить ей задачу и уменьшить масштабы бедствий. Вновь срединный путь.

– Я так и не нашел ключа от своей комнаты, – заметил он и зашагал прочь, не зная куда: может в парк, а может к опушке, на холм.

46

Платье невесты охранялось в швейной мастерской двадцать четыре часа в сутки. В день свадьбы не будет места ни малейшей случайности. Все продумано заранее: каждый жест молодоженов, каждый шаг королевской четы, расположение гостей, расстановка стражников, чтобы каждый угол был в поле их зрения. Никто не въедет под арку без приглашения с королевской печатью. На кухне ни один ингредиент не упадет в кастрюлю без проверки специально нанятых по всем провинциям поваров: каждую веточку петрушки ждет строжайший осмотр.

Мушкетеры Бове наизусть знали свои оборонительные позиции, как внутри, так и снаружи дворца. На каждой дозорной башне в каждом уголке острова установлена была своя система слежки. Самый быстрый фрегат был зафрахтован в порту, чтобы при первой необходимости доставить в Бержерак просьбу прислать подкрепление и эвакуировать Лисандра с Эмой. Действия при чрезвычайной ситуации были отработаны так точно, что по одному слову Тибо всё мгновенно пришло бы в боевую готовность. Однако с каждым новым приготовлением дурные предчувствия только усиливались. Он все еще мог отменить свадьбу, но, верный импульсивной натуре, скорее предпочитал дальше идти по ошибочному пути, чем признавать ошибку. И потому отгонял сомнения тем, что всё усиливал меры безопасности.

Лишь один аспект торжества он до сих пор обходил вниманием: как рассадить всех приглашенных. По традиции гости сами выбирали места за длинным общим столом, однако на сей раз стоило объединить их в группы и стратегически распределить по залу. Настоящая головоломка, и Тибо должен был заняться ею лично. Кто как не он? Отчаявшись, он призвал на помощь Манфреда. Камергер явился по первому звонку колокольчика и застал короля во вчерашнем одеянии и как никогда растрепанным. Он остановился на середине восточного ковра, придавив каблуками двух вытканных птичек, и ему хватило одного беглого взгляда, чтобы заметить погасшие угли в камине, паутину под громоздким комодом, копоть на лампах. Все было не в лучшем виде. Тибо заметил его позу, а главное, движение ноздрей. И по детской привычке воскликнул:

– Что я опять такого сделал, Манфред?

Камергер не ответил.

– Ну, так что? Гости? Будем их рассаживать, или как? – раздраженно продолжил Тибо, готовясь к самой нудной задаче за все свое правление.

– Ваше королевское величество, я…

Манфред сделал глубокий вдох и медленно выдохнул.

– Ваше королевское величество, я не справляюсь со всеми вверенными мне обязанностями. Я не забочусь о ваших покоях должным образом. Свадебные приготовления требуют столько внимания, что должен признать: я совершенно перегружен.

Тибо поднял брови. Он никак не ожидал, что услышит такое признание из уст гения придворной службы.

– Хотите перепоручить кому-нибудь часть забот? – предложил он.

– Да, ваше королевское величество. Я бы даже назвал это необходимостью.

– Кому же?

– Я предложил бы Иларию, ваше королевское величество…

Взгляд Тибо изменил окончание фразы.

– …или же Бенуа.

– Бенуа!

Одна мысль о Бенуа вгоняла Тибо в смертельную тоску. Он подыскивал возражения.

– Я слышал, у него нога болит, не так ли?

– Он чуть прихрамывает, ваше королевское величество, что никак не сказывается на его подвижности, а это главное. У него всего лишь врос ноготь. Ничего серьезного.

– Он показывался врачу? – спросил Тибо, надеясь, что доктор Корбьер его обездвижит.

– Он не хочет злоупотреблять, ваше королевское величество…

– Чем? Ему давно нужно сходить к врачу, тем более что, по словам Мадлен, геморрой у него также не прошел.

– Мадлен, ваше королевское величество, позволяет себе бестактность.

– Возможно, Манфред, однако Бенуа вдобавок весь покрыт экземой, а это, как известно, говорит о переутомлении. Он и так уже много трудится. Ведь и о моей двоюродной бабушке, кажется, заботится он?

– Ваша двоюродная бабушка не требует много заботы, ваше королевское величество. Она пьет только воду, а питается одними злаками.

– Тогда перепоручим ее голубеводу.

– Ваше королевское величество?

– Шучу, Манфред. Просто шутка.

– О… Говоря откровенно, ваше королевское величество, с тех пор, как господин Филипп покинул дворец, Бенуа никак не найдет себе сапог по ноге.

– Не сравнивайте мою двоюродную бабушку с сапогами, Манфред!

– Ни в коем случае, ваше королевское величество, ни в коем случае, – пролепетал камергер.

– Я снова шучу.

– Прекрасно, ваше королевское величество изволит развлекаться, это прекрасно. Я хотел лишь заметить, что Бенуа способен соответствовать куда более сложным и ответственным задачам. Он может легко работать за четверых.

Тибо вздохнул. К сожалению, Манфред был прав. Бенуа отличался расторопностью осьминога с восемью щупальцами. Вероятно, его ждала блестящая карьера, так почему бы ей не начаться с подготовки свадьбы? Тибо ломал голову, подыскивая новое возражение, однако Манфред не отступался:

– Ваше королевское величество, у Бенуа достаточно усердия для приготовления церемонии. Для него это будет честь, повод еще раз показать свои таланты. Он безупречен во всем.

– Безупречно сух, это да. Он даже танцевать нам не даст.

Тибо встал и подошел к окну, но тут же отвернулся, увидев за ним стражника. Манфред, всегда называвший монарха «вашим королевским величеством», пока он сидел, воспользовался тем, что король на ногах и можно изящнее, не утяжеляя фразы, сказать то, что он задумал:

– В любом случае, сир, танцевать вам не придется, поскольку оркестра у нас больше нет.

– Ах да, верно, все на гастролях. Однако свадьба без музыки…

– Один последний музыкант у нас остался, сир. Доктор Корбьер.

– Действительно, Манфред, и я вновь вас поправлю – он далеко не последний музыкант. Я поговорю с ним.

– Прекрасно, сир. Однако вернусь к Бенуа, если позволите: он за всем проследит, он никогда и ничего не забывает.

– А он нас на поводки не посадит?

– Ваше величество, сир Тибо, прошу вас.

Манфред ходил по лезвию. Он даже сложил перед собой руки.

– При нынешних обстоятельствах, сир, то, как я забочусь о вас, оставляет желать лучшего. Ни одно из своих полномочий я бы не доверил никому другому, кроме Бенуа.

– Что ж, тогда поручите ему обо мне заботиться, – сказал Тибо и тут же раскаялся.

Воротники будут затянуты как удавка, бритва – орудовать как скальпель, а из ванны он не выйдет до полного в ней растворения. И все это – в восемь щупалец.

– Манфред, – пошел он на попятную, – предлагаю вам компромисс.

– Я весь внимание, сир.

– Предполагаю, что самыми тяжелыми станут сама свадьба и день накануне, я прав?

– Ваше величество никогда не ошибается.

Тибо с сомнением поднял бровь, зная, что Манфред часто не одобряет его действий. К тому же он терпеть не мог лесть. Поняв свою оплошность, камергер поправился:

– Редко. Ваше величество редко ошибается.

– Вы великодушны. Итак, давайте вот как поступим: в день перед свадьбой Бенуа займется мной, а вы сможете всецело посвятить себя приготовлениям. Также с сегодняшнего дня вы разделите между собой организационные обязанности, но с одним условием: чтобы Бенуа занимался только технической стороной. К увеселениям его не подпускайте. Что думаете, Манфред?

– Моя задача, сир, не думать, а служить.

Опять эта вздорная фраза! Тибо пристально взглянул на камергера, неутомимого слугу, отца, расстроенного низким рангом старшей дочери Иларии и не справляющегося с бойкостью младшей, Лаванды, – того, кто подал ему за столом кроличью кровь, и тем не менее одного из немногих, кто сохранил его полное доверие. Сколько Тибо себя помнил, Манфред был рядом, и за всю его жизнь ничуть не изменился: все такой же непроницаемый. Однако в тот день как будто что-то выбивалось. Но что? Орлиный нос все тот же, подбородок смотрит вперед, высокий лоб придает лицу благородства. Так что же не так? Единственный ответ, приходивший королю на ум, ему не нравился: Манфред теперь работал без души.

– Ну ладно, насчет гостей, – сказал он, переключаясь с одной беды на другую, – имейте в виду, Манфред, я не выйду из кабинета, пока мы не рассадим их за столами.

– Ваше величество никогда не выходит из кабинета, – заметил камергер.

– Обыкновенно я заточен в кабинете, – пояснил Тибо. – А в данном случае я сам решаю, что из него не выйду.

– Приму к сведению, сир, – заверил Манфред, не видя значительной разницы.

– Надеюсь, времени нам хватит. Который теперь час?

Ох уж этот проклятый вопрос! Он заслуживал лишь размытого ответа.

– У нас достаточно времени, сир.

Праздник без неожиданностей – оксюморон. Потому размещение гостей за столами стало настоящим мучением. Беззаботные времена, когда Краеугольный Камень плясал ночи напролет, теряя счет часам, остались в далеком прошлом. В этот раз нужно было окружить короля своеобразным живым щитом из абсолютно надежных людей. Отдельную трудность представляли двое приглашенных: одного Тибо не хотел упускать из виду, а другого рад был бы никогда не видеть снова. Первым был Лисандр, не желавший терпеть семь перемен блюд; его надо было как-то привязать к стулу. Вторым был Филипп, брат-близнец невесты; надо было устроить за ним незаметную слежку.

Тибо с восхищением вспомнил королеву Ламотты: о ее таланте рассаживать гостей за столом говорили во всех Северных землях. Она была в курсе всех союзов и неравных браков, и склони она на миг свою мордочку хорька над списком гостей, как все тут же было бы решено. Но одна проблема, вероятно, поставила бы в тупик даже ее. Та, что прозвучала в предсмертных словах Проказы: «Из самых приближенных».

Тибо брезгливо разглядывал список и отвергал одно за другим все предложения Манфреда. На самом же деле он никого не хотел сажать рядом ни с собой, ни с королевой, ни с Лисандром, ни даже с молодоженами, раз на то пошло. Он хотел свадьбы, но в идеале пригласил бы одного только загадочного Т. Б., чье общество уберегло бы их заодно от нападения тебеистов.

Под самый вечер одно событие отвлекло Тибо, но даже рассадку гостей он предпочел бы случившемуся. Сильвен Удача срочно просил королевской аудиенции. Лукас говорил ему, что король принимает только по понедельникам, а в нынешние времена никого не принимает вовсе. Но Сильвен не готов был ждать и подкараулил Гийома. Найти капитана было нетрудно: он сверхурочно работал над переустройством сторожки, чтобы не проводить первую брачную ночь на стройке.

– Если ты недоволен чем-то по службе, Сильвен, тебе надо к Манфреду.

– Служба меня полностью удовлетворяет, господин капитан, а тревожит, напротив, досуг.

– И что ты делаешь на досуге?

– Мастерю стрелы, господин капитан.

– Стрелы, значит? – повторил Гийом, откладывая молоток. – Пойдем.

Сильвен прекрасно вписывался в роскошное убранство королевского кабинета. Весь его вид излучал внимание, собранность, знание своего дела. Глаза, подвижные и черные, как и волосы, казалось, видят сразу всё вокруг. Тибо предложил Манфреду сделать перерыв и выйти развеяться, а сам указал лакею на жуткое кресло на львиных лапах.

– Снова насчет той пчелы? – спросил он. – Доктор Корбьер убедил меня, что ты ни при чем.

– Нет, сир, я пришел по другой причине.

– У Сильвена Удачи есть хобби, ваше величество, – сообщил Гийом. – Он мастерит стрелы.

Тибо крайне удивился.

– Здесь? Во дворце?

– У себя в комнате, сир, в крыле прислуги, – признался Сильвен, вскинув руки, будто защищаясь. – Я знаю, знаю, это не самое безопасное увлечение, но что поделаешь, стрелы – моя страсть. Я по натуре человек дотошный, а в этом деле дотошность играет ключевую роль. Но поскольку носить оружие в королевстве запрещено, а охота сокращена до минимума, жить я на это, конечно, не могу. Иначе не пошел бы в лакеи.

Видя, что король слушает с интересом, Сильвен позволил себе более общее замечание:

– Знаете, сир, такое часто бывает среди слуг. Я имею в виду, что у зодчего есть зодчество, у врача – врачевание, у ювелира… ну и так далее. Но у слуги почти всегда есть какое-то иное, скрытое ремесло. Иная возможная жизнь, понимаете.

– Быть может, это удивит тебя, Сильвен Удача, но и с королями то же самое.

– А? Вот как? Надо же…

Сильвен чуть тряхнул головой и тут решил, что следует как-то сгладить свое замечание.

– Разумеется, сир, я вполне доволен работой слуги, тем более при докторе Корбьере, как вы сами понимаете.

– О да, понимаю, доктор Корбьер всех обаял. Но не вернуться ли нам к стрелам?

– Ах да, сир, конечно, стрелы. Я делаю их на заказ, когда выдается свободное время, руководствуясь предпочтениями заказчиков, которые весьма редки. В основном это егери. Но дело в том, сир, что я только что получил особый заказ, очень необычный, о котором я не могу умолчать. Во-первых, древко из ясеня, вытесанное из срубленного зимой ствола…

– Прости, я прерву тебя. Кто сделал этот заказ?

– Какой-то человек с Плоскогорья, сир.

– Он показывал тебе свое разрешение на охоту? Потому что без него он не может покупать стрелы.

– Он сказал, что разрешение застряло где-то в канцелярии местных властей, сир. И еще кое-что прибавил о местных властях, к которым он нежных чувств не питает. Он пообещал показать разрешение, когда стрела будет готова, и что оно будет в полном порядке, а сам он заплатит любую цену.

– Он представился?

– Разумеется, сир, Альфред Дюбюк, но сами знаете, имя можно изменить или просто выдумать… У меня есть причины думать, что заказ предназначен не для него.

– Поясни.

– Что ж, сир, во-первых, ясеневое древко, причем из срубленного зимой ствола… Из ствола точить дольше, чем из ветки, но игра стоит свеч, когда важна прямота, а ясень дает отличную твердость, при этом относительно легок и гибок. Что до зимней древесины, она, само собой, не идет ни в какое сравнение с сырой весенней. Он особенно настаивал на том, чтобы я хорошо распределил вес, сделал заднюю часть тяжелее, в противовес наконечнику, что я и так всегда делаю. Пока что, сир, ничего удивительного. Однако оперение он попросил сделать из четырех длинных перьев хищной птицы. Ни в коем случае не гусиных, и уж тем более не индюшачьих. А перья хищника, сир, стоят немало. И потом, четыре пера – это много, такое делают редко, но зато стрела сразу летит стабильно. Длинные перья используют для стрельбы на близком расстоянии от цели. Уже тут, сир, меня это начало смущать. Но когда он сказал, чтобы наконечник был зазубренный, с длинными и острыми гранями, тут уж я… Зазубренные наконечники, вы, может быть, знаете, расширяются к основанию и у них есть обращенные назад зубцы, поэтому раны от них серьезные, и если такой войдет в жертву, то извлечь его – дело гиблое. Чем больше тянешь, тем хуже ранишь. Это наконечник для очень крупной дичи. От него истекают кровью, это да, но вдобавок изготавливать такой очень дорого, как и все остальные части заказа. Возможно, потому он и хочет купить лишь одну, сир, единственную стрелу. И, честно говоря, это тоже показалось мне странным. Кто станет покупать единственную стрелу, чтобы охотиться на крупную дичь вблизи?

Тибо с Гийомом переглянулись. Нетрудно было догадаться, о какой крупной дичи речь. Сильвен подтвердил их подозрения:

– У меня был лишь один заказчик с настолько детальными требованиями и настолько взыскательным вкусом, сир.

– Я понял.

Тибо какой-то миг разглядывал руки лакея: сильные, ловкие, умелые пальцы, способные создать идеальную стрелу.

– Я думал, сир… – снова заговорил Сильвен, – может быть, внести в стрелу небольшой изъян, побыть разок не таким дотошным. Но этот заказчик – не будем его называть – сразу все заметит, сир. Его не проведешь.

– Знаю.

Тибо побарабанил пальцами по столу, почесал подбородок, снова переглянулся с Гийомом, который усиленно думал, скрестив на груди руки.

– Вот что, Сильвен, – решил король, – сделай эту стрелу, и сделай как следует. По всем законам ремесла. Продай ее по соответствующей цене, даже если он вернется без разрешения. А затем попытайся за ним проследить. Я дам тебе кого-нибудь в помощь. Если мы поймем, куда ушла стрела, это нам очень поможет. Очень.

Сильвен Удача кивнул.

– Потому я и пришел, сир. Полагаю, у вас мало зацепок.

Сильвен промолчал, что это он предупредил Лукаса о Проказе. Лучше не напоминать королю о той зацепке, которую он сам же и растоптал.

– Стрелы ты делаешь в своей комнате… – размышлял Тибо. – Я не могу приставить к ней охрану, это нас выдаст. Хотя бы запирай ее на ключ и смотри в оба.

– Да, сир.

Сильвен понурил голову, вдохнул поглубже и произнес внушительно:

– Ни в коем случае нельзя допустить, ваше величество, чтобы мой заказчик выстрелил этой стрелой.

– Выходит, ты не из тебеистов, – заключил Тибо.

Услышав это слово из монарших уст, Сильвен (будучи тебеистом) не сдержал улыбки. Зубы у него были белые и ровные и прекрасно контрастировали с черными, как гагат, глазами. Но к лицу его быстро вернулась серьезность.

– Сейчас мы живем при монархии, сир, и если выбирать между двумя правителями, я безусловно предпочту вас. И потому всей душой надеюсь, что стрела никогда не будет пущена.

– Ну, это уже моя забота, – сказал Тибо, вставая.

Сильвен Удача вышел из кабинета с чувством выполненного долга, но при этом его не покидало тягостное ощущение, что ему предстоит стать творцом орудия цареубийства.

– Гийом, подыщи ему стражника, чтобы, когда придет время, он смог проследить за Альфредом Дюбюком, – велел Тибо, как только слуга вышел.

– Бесполезно, – возразил капитан. – Раз Сильвен Удача побывал здесь… Твой брат наверняка уже устроил за ним слежку, так что он себя выдал. Поверь, уже поздно. Жакар закажет стрелу у кого-то другого или придумает, как заставить беднягу молчать.

– Гийом! В кои-то веки у нас появилась зацепка… В кои-то веки Удача на нашей стороне… Давай. Найди мне Манфреда, чтобы я поставил его в известность. Вот уж кто умеет приглядеть за крылом прислуги. К тому же мы с ним должны закончить размещение гостей за столом. И побыстрее, Гийом, а не то посажу с тобой рядом Филиппа вместо Элизабет!

Капитан ушел, все так же скрестив руки. Он был прав и знал это.

47

Пациенты Лукаса, у которых был назначен прием, недовольно толпились перед запертой дверью больницы, особенно же досадовала одна барышня, желавшая вновь увидеться с доктором, поскольку накануне он слишком уж деликатно ее спровадил. Сдались они не сразу, но в конце концов все же разошлись по домам. Однако Лукас, вопреки их догадкам, вовсе не навещал больного на дому, а сидел за запертой дверью, обложившись колбами, тигелями и расставив перед собой рядком выпрошенные на кухне шафран, спирт, миндаль, сахар, муку и смородиновую наливку. Все это, а особенно сахар, Марта уступила неохотно. Покинул больницу Лукас лишь к ужину, явившись в столовую вольных ремесел ровно в назначенный час. Пальцы у него были все в пятнах, зато совесть чиста: Эсме может беспрепятственно грабить больницу и забирать то, что ей нужно.

Посыльная как раз воспользовалась тем, что весь двор был занят трапезой, и наведалась в комнату Лукаса. Поскольку расставленные всюду стражники все равно бы заметили ее, она решила, что лучше идти открыто, чем таиться и вызывать подозрения. Она громко постучала в дверь, выждала пару секунд и вошла. Там она принялась ругаться на гитару. Стражники, видевшие, как Лукас вышел, решили, что не заметили его возвращения. Ответных реплик слышно не было, однако доктор редко повышал голос. Тем временем Эсме нашла ключ от больницы: его легко было отличить по цветку бузины, и он лежал на виду, на круглом столике. Спасибо, Лукас. Она положила на его место белый камешек, который хранила с того дня, когда они купались в роднике, и вышла, хлопнув дверью. Затем она тихонько проскользнула к больнице, где на стуле ее дожидалась ореховая шкатулка. Спасибо, Лукас, огромное спасибо.

Ночью на Бойне, затерянной на дне глубокой низины у подножия смертельно опасной лестницы, не было ни души, если не считать туш убитых и подвешенных за крюки животных. Мертвая плоть пачкала пятнами плащ Эсме, цепи скрипели, когда она проходила. В глубине стоял прилавок с остро заточенными ножами, и она оставила шкатулку с подписанными склянками прямо на нем.

Выглядела та как полностью оснащенная аптечка, однако во всех склянках был лишь один препарат, самый безвредный из имевшихся у Лукаса ядов – черная белена во всех возможных видах: и порошок, и жидкость, и мазь. Он размял листья с сахаром, разбавил сок спиртом, семена перемешал с дробленым миндалем, а что получилось, подкрасил шафраном или смородиновой настойкой. Характерный запах белены больше не чувствовался, а ее воздействие было сильно снижено. Если принять достаточное количество, возникнут все столь желанные отравителю симптомы: тошнота, рвота, галлюцинации, судороги, спазмы, дрожь, подергивания мышц, учащенное сердцебиение. Но затем неизбежно наступит выздоровление. Потому что даже если съесть все содержимое шкатулки, дыхание не остановится.

Кончив дело, Эсме выскочила за дверь, не мешкая ни секунды. Но тяжелый вечер на этом не кончился: она обнаружила, что к гриве Зодиака привязана лента. Кто был здесь? В низине царила темнота и сырость, а скотобойня напоминала спящего дракона. Она отвязала ленту – вероятно, послание, – сунула ее в карман и вскочила в седло. Поднявшись на самый верх лестницы, ведущей из этой мрачной дыры, она пустила Зодиака галопом несмотря на ночную темень. Мороз кусал ей щеки, ветер спутывал волосы. Она надеялась, что мороз с ветром сотрут с нее всю ту грязь, которая уже начинала в нее въедаться.

Прискакав во дворец, Эсме не сбавила хода. Она пробежала через сад, закинув Лукасу ключ в открытое окно. Он упал рядом с белым камешком на круглый столик, где она и нашла его давеча. Затем Эсме долго путалась в лабиринте лестниц для прислуги. И хотя никогда не плутала в самых диких местах, дворцовое закулисье совершенно сбивало ее с толку. В своей жалкой комнатенке при тусклом свете единственной свечи она с трудом продиралась сквозь написанные на ленте буквы.

«Завтра в семь утра забудь сумку в уборной западного крыла. Забери ее ровно в восемь».

На следующий день в семь утра она оставила сумку, где было сказано; ровно в восемь вернулась за ней. Внутри лежали четыре записки, на каждой точный и часто нелепый адрес, каждый из которых она разбирала подолгу. Очевидно, столь осведомленный обо всех и обо всем враг не знал, как плохо Эсме читает.

«Центр, третий столб на перепутье»

«Портовый холм, красный камень в стене сухой кладки»

Адреса нарочно были выбраны так, чтобы Эсме никого не встретила. Или, напротив, чтобы там были толпы народу, что не меняет сути:

«Ис, овощной базар, тележка третьего торговца»

«Церковь в Брен-ан-Буа, панихида по ювелиру Б., последняя скамья слева, стр. 103 в псалтыре»

Записки были запечатаны, и Эсме не рискнула их открывать. Адреса были набраны буквами, вырезанными из книги – похоже, из одной и той же. Эсме подумала, что, если переставить их в другом порядке, возможно, получится часть того искромсанного романа Элизабет и Гийома.

Доставляя очередную записку, она нарочно задерживалась немного, надеясь заметить адресата. На рынке в Ис она купила чахлой цветной капусты, подольше ее выбирая. Потом забралась на пьедестал фонтана, делая вид, что пьет. К ней подошли две женщины и, сунув на руки младенца, стали просить на пропитание. Когда они наконец отстали от нее и удалились с ребенком, капустой и парой монет, тележка и продавец исчезли. На панихиде по ювелиру ее охряной плащ слишком выделялся на фоне траурных одежд, и она поспешила уйти.

Вечером Эсме, раздеваясь, обнаружила в кармане пятую записку. Как она туда попала, посыльная не знала. Плотная голубая бумага прекрасного качества приятно пахла лавандой. Вместе с ней в кармане лежали две монеты, которые она дала нищенкам, и еще одна, необычная: золотой, как будто пачкавший ей руки. Секунду она разглядывала сверкающий портрет Альберика на ладони. Если б только могла она так же легко укрыть короля Тибо в кулаке и спрятать поглубже в карман, для сохранности… Но вместо этого она сгорбилась над запиской:

«Собачий переулок, щель в семнадцатой ступеньке (и на этот раз не мешкай)».

Собачий переулок имел дурную славу, так что и без предупреждения Эсме не стала бы там слоняться. Она спустилась к порту, где тени бродили среди фонарей, а из темных углов долетали отголоски перебранок. Ступила на лестницу в глубине Собачьего переулка и стала считать ступени, перешагивая через отбросы. На каждой из них пахло по-своему. Четырнадцать – водоросли, пятнадцать – моча, шестнадцать – что-то жареное. На семнадцатой сцепились два кота. Эсме сунула в щель записку и поскорее ускользнула.

На обратном пути она стала соображать: писем было много, слежка прекрасно налажена, плата даже чрезмерная. Те, на кого она работала, были богаты, хорошо организованы и осведомлены. Не пора ли ей обрезать волосы? По дороге до арки она нарвала огромный букет папоротников для малышки Лаванды – предлог, чтобы попросить ее полить ковер в виде карты Краеугольного Камня вокруг Центральной провинции и по ее краям. Попутно она заглянула в швейную мастерскую и стащила ножницы.

На следующее утро доктор Корбьер, выходя из кухни, был первым и, возможно, единственным, кто обратил внимание на ее волосы. Чтобы было заметнее, она их распустила. Волосы уже не доходили ей до пояса, а струились светлым водопадом до середины спины. Лукас сразу пошел к королю.

– Ясно, – встретил Тибо эту новость.

Новость была плохая, и усугублялась еще худшей, от Сильвена Удачи: едва он доделал стрелу, как ее украли, пока он был на службе. Еще одна зацепка скрылась в тумане.

– Я оставлю вас, сир, – решил Лукас, видя, что король в глубокой задумчивости. – В любом случае хорошего дня.

– Как она? – спросил Тибо, как будто ничего не слышал.

– Кто, сир?

– Эсмеральда.

– Я не знаю.

Лукас знал только, как сам за нее боится.

– А вы, доктор Корбьер, как вы сами?

– Я, сир? А что?

– Скучаете по ней?

Лукас не хотел признаваться, что скучает ужасно.

– Вы на меня весь двор натравили, ваше величество, – сказал он вместо ответа.

– Это вам кара за ваши достоинства.

– О чем вы, сир?

– Бросьте, доктор! Вы их лечите, играете им на гитаре, ямочки свои показываете, прогуливаетесь по саду – ворот нараспашку, волосы по ветру – вы вежливы, милы, скромны, у вас чуткое сердце, вы не женаты и…

– Вы, что ли, влюбились в меня, сир? – прервал его Лукас, чтобы король перестал его расхваливать. – Хватит пытаться меня женить, ваше величество!

Они оба удивились дерзости его тона. Тибо сразу посерьезнел.

– Ну, довольно болтать, доктор. Я порчу вам жизнь, но, по крайней мере, осознаю, что делаю. Ступайте, пока я не придумал чего похуже.

Лукас вышел с тяжелым сердцем. Ему казалось, что король неуловимым образом изменился. Стал как-то и мягче, и тверже. Но возможно, то же можно было сказать обо всех. Беззаботность, так долго баюкавшая Краеугольный Камень, все дальше уносилась в прошлое, однако ничто не подсказывало, каким образом королевству еще предстоит измениться.

48

Удивительно, но перестройку сторожки в парке успели закончить до свадьбы. Гийом работал там ночами, вместе с телохранителем, которого приставил к нему Тибо и который не желал сидеть сложа руки. К ним присоединялись Шарль, Габриэль и еще несколько обитателей фермы. Лисандр отводил душу, забивая гвозди, а Феликс, не отходивший от него ни на шаг, помогал расставлять мебель одной рукой. Накануне свадьбы Гийом в последний раз прошелся снаружи шпаклевкой и за несколько минут до полуночи победоносно вошел внутрь, потрясая шпателем.

– Всё!

– Всё?

– Всё.

Элизабет кинулась ему на шею. Он собрался обнять ее пыльными руками, совсем забыв, что в глубине комнаты сидит, разбирая кружева, королева. Она кашлянула, опасаясь, как бы он не испачкал невесте корсаж.

– Ой, госпожа, простите, – пробормотал Гийом смущенно.

– За что, капитан? Через двенадцать часов вы станете супругами, так что не вижу ничего предосудительного.

– Да, госпожа.

– И хватит этих «госпожей». Ну, я вас оставляю.

Эма взяла с комода свою шаль.

– Я провожу, ваше величество.

– Не нужно, капитан. Симон ждет меня за дверью.

– Госпожа, я настаиваю.

Эма вышла из сторожки с Симоном по одну руку и Гийомом по другую. Они прошли по широкой лужайке, оставив позади фруктовый сад, розарий, и дорожки из камешков. Пел соловей. Небо было чистое, месяц – не толще травинки. Звезды, пронзая ночь, светили сквозь крючковатые ветви. Все дышало покоем.

В окнах дворца, несмотря на поздний час, еще горели свечи. От их теплого света ночь казалась холоднее, и королева сильнее закуталась в шаль. Они шли теперь под старой липой, чьи корни походили на морских чудовищ, а огромные ветви скрывали полнеба. Через пару шагов Эма вдруг замерла. Она схватила Гийома за локоть и крепко сжала его.

– Что случилось, госпожа?

Она не отрываясь смотрела на небо. Шаль соскользнула наземь. Гийом чувствовал, как дрожат ее руки.

– Ничего. Именно что ничего нет!

– Так в чем же дело, госпожа?

– Вы не видите?

– Что, ваше величество?

– Небо, Гийом Лебель! На небе – ничего! Звезд больше нет!

Капитан поднял глаза к небосводу. Он был все тем же, каким капитан всегда его знал и каким любовался: весь в неизменных, успокоительно ясных созвездиях.

– Госпожа… – заговорил Симон, торопясь, сам не зная почему, увести королеву.

Эма не слышала. Она задыхалась. Ногти ее впивались в китель Гийома, а тот не понимал, отчего эта женщина, столько повидавшая в жизни, вдруг так испугалась, ничего не увидев. Смутившись, он поднял шаль и накинул ее на плечи королевы, несмотря на то, что из-за болезненной скромности обычно не решался и приблизиться. И даже тихонько взял ее под руку, рискуя испачкать платье.

Эма безвольно, как кукла, дала отвести себя во дворец. Небо гасло над ней в третий раз. В первый раз она потеряла отца. Во второй – Тибо потерял своего. Это было самое грозное и самое ясное знамение: пустое небо означало смерть.

Однако все вокруг было прежним. Соловей пел, тропинка вилась, липа выставляла свои ветви и корни, последние розы пахли яблоками, а яблоки – сидром. Но для Эмы весь мир вдруг рухнул.

Видя, в каком Эма смятении, Тибо велел, чтобы их не беспокоили ни под каким предлогом. Чтобы разговорить ее, ему потребовалось немало времени и терпения, а также все навыки по выманиванию из раковин. Когда она наконец все сказала, он рухнул на стул черного дерева и уронил голову на руки.

– Кто? Кто умрет, Эма?

– Не знаю. Кто-то близкий, кто дорог.

Он поднял голову.

– А вдруг Жакар?

– Он тебе дорог, Тибо? Близок?

– Близок, даже слишком. Дорог ли? – Тибо задумался и сам удивился ответу: – Думаю, да.

Эма с сомнением покачала головой.

– Тебе надо затаиться, Тибо, а не подставлять себя. Свадьба – это слишком опасно.

– Но я же свидетель жениха, Эма! К тому же король, как ты помнишь… Мы замуровали весь дворец, церковь и бальная зала будут нашпигованы стражей. Мои тарелки, приборы, бокалы проверят тщательно отобранные люди. Дегустаторы будут пробовать все, что я ем. Даже в уборную буду ходить с охраной. Каждого, кто решит заговорить со мной, обыщут. Я остаюсь.

– Ти…

– Я не покину дворец.

– Твоему народу нужен живой король, а не мертвый герой.

Эма скрестила руки, топнула ногой, на лице ее проступило неописуемое выражение. Упрямство, да, но и страшная горечь.

– Ты должен жить.

– Я буду жить.

– Я не могу потерять тебя, Тибо.

– Ты меня не потеряешь.

Но не было на свете слов, которые могли бы успокоить Эму. Тибо подвел ее к королевскому ложу, задернул балдахин, чтобы стереть весь мир. Обнял ее как можно крепче, а она обняла его. С первой их встречи штормы и бури сменяли друг друга, непредсказуемые, жестокие. Качалась палуба, хлопали паруса, небо обрушивалось на волны, а волны – на судно. Но они нашлись и больше не выпустят друг друга. Каждый был другому причалом, твердой землей, жизненной силой.

Вечная любовь сверкала как прежде. И ничто не сможет их разлучить.

49

Рассвет тронул одинокое облачко, затем, один за другим, подсветил розовые камни дворцовых стен. Еще не успела пропеть зарянка, а суета уже началась. Манфред сурово расхаживал по крылу слуг, производя смотр праздничного закулисья. Он вспылил из-за плохо начищенных туфель, накинулся на ниточку, торчащую из свадебной скатерти, как будто судьба короны висела на ней.

Только один человек не участвовал в этой суматохе: Эсме. Ее не пригласили на свадьбу, и она готовилась провести утро верхом на любимом старом дубе. Проклятое колено до сих пор донимало ее, и в отместку она то и дело устраивала ему испытания. Пока Манфред начищал холку чистильщику туфель, она надела новенький плащ и открыла дверь своей комнатушки.

На пороге она столкнулась со слугой, беззвучно протянувшим ей записку на неуместном серебряном подносе.

– Кто вас послал?

– Не знаю, сударыня. Позвонили, и я обнаружил поднос на своем посту.

Эсме взяла записку.

– Мне подождать ответа? – осведомился лакей.

– И кому вы его отдадите?

– Оставлю на своем посту, сударыня, как принято.

Она развернула бумагу и прищурилась. Слова плясали перед глазами. От старания у нее вспотели руки.

«Ведро декоративного колодца».

– Будет ли ответ? – с тревогой повторил слуга, уже предвкушая и без того утомительный день.

– Нет. Спасибо.

Он удалился с подносом под мышкой, а Эсме поморщилась, но смирилась. Прощай, старый дуб.

На декоративный колодец мало кто обращал внимание, по той простой причине, что его почти не было видно. Он весь порос плющом и располагался в неухоженной части парка, где, не считая сорняков, появлялись только влюбленные парочки. В то утро Эсме встретился лишь полосатый кот. Она зарылась в плющ, как в лианы, нащупала на дне ведра мешок, потом расправила листья как было и вернулась к себе. Она вывалила содержимое мешка на пол и, насчитав двадцать два письма, упала духом.

Двадцать два! Все одинаковые: и по размеру, и по шершавой бумаге. Она посмотрела несколько на просвет. Судя по тени от чернил, послания были короткие и, вероятно, одинаковые. Она разложила их по месту назначения: куча в Центр, прорва в Леса, Приморье и на границу Северного Плоскогорья. Ни одного во Френель. Подбоченясь, она прикинула. Задача была невыполнимая. Их тут было на целый день, и это если постоянно срезать. Придется отложить доставку «Оды новобрачным» герцога Овсянского в типографию, да и Зодиак будет совершенно вымотан. Однако делать было нечего. С одной стороны, ее ждала крупная золотая монета, а с другой – угроза всей ее семье; инфернальные шестерни уже затянули посыльную.

Десять минут спустя Лаванда радостно поливала карту Краеугольного Камня и рисовала невыводимое чернильное пятно на городе Ис, а Эсме летела галопом по краю скалистого обрыва, чего не делал больше никто, потому что затем нужно было переплывать Верную вброд.

Тибо тем временем здоровался с Бенуа, сияющим, гордым и навощенным с головы до ног. Каторга! Слуга пересек комнату, стараясь скрыть горделивой поступью свою хромоту, но геморрой и вросший ноготь не давали ему рисоваться. Перед собой он нес новенький, до того накрахмаленный костюм, что казалось, будто в нем уже кто-то есть.

– Завел себе друга, как я посмотрю?

Слуга оглянулся через плечо.

– Я про эту королевскую шкуру.

– О! Ах, сир! Какой восхитительный костюм, не правда ли? Безупречная выделка. Ваш портной превзошел сам себя. Будем облачаться?

– Давай облачимся.

Они прошли в спальню для предварительных процедур: искоренение щетины, вычесывание шевелюры, спиливание ногтей. Когда они наполовину облачились, снаружи у дверей кабинета послышалась громкая возня. Феликс кричал на Овида.

– Да клянусь тебе! Иди сам посмотри!

Что отвечал Овид, они не слышали.

– Ох, баталер, ну ради бога! Дай уже я войду, поговорю с Тибо! Он-то пойдет посмотреть. Уж он-то меня выслушает!

И снова ответа не слышно. Видимо, Овид тренировался шептать.

– А ну живо, говорю! Нет, не стану я ждать! И плевать мне, что он одевается! Ну и что, что голый, не помру! Ну, баталер, боченочья душа, дай пройду, дурень, а не то дверь вы…

Раздался глухой стук, потом еще. Они дрались.

– Не уверен, сир, что такое поведение перед дверьми в королевские покои уместно, – прошелестел Бенуа.

– Манфред подумал бы то же самое, Бенуа, однако вслух бы не сказал. На мой взгляд, это по-своему бодрит.

– Ваше величество, у меня складывается впечатление, что вы думаете открыть, однако, сказать по правде, мы спешим. Безупречный костюм…

Но Тибо уже ускользнул от него и, распахнув двери, обнаружил на пороге странное сплетение тел. Опять голубиный захват. Он потрогал их носком ботинка.

– Если хочешь поглядеть на меня голышом, Феликс, поторопись. Меня уже почти запеленали.

Феликс высвободился, отодвинул Овида локтем. Одернул свой костюм пастельных тонов, поправил шелковые чулки, идеально облегавшие его огромные икры.

– Лисандр, сир. Точнее, не сам Лисандр, а его дверь.

– У тебя хмурый вид, Феликс… Давай, входи-входи. Чтоб не на весь коридор.

– Но это так и так на весь коридор видно, сир.

– Ты о чем?

– О красном кресте на его двери, сир.

У Тибо екнуло сердце.

– Крест как у мертвых, сир, как у Блеза, у Клемана, у Альберика…

– Кто это сделал? КТО?

Бенуа за его плечом попискивал от страха.

– И ты оставил Лисандра одного?

– Я поручил его кузнецу, сир.

– Немедленно сними эту дверь с петель, Феликс. Пусть ее ошкурят, сожгут, на зубочистки пустят, неважно, но я хочу, чтобы сию же минуту этого креста не было. СИЮ МИНУТУ!

Феликс тут же исчез, а король, пьяный от злости, вернулся к Бенуа. Красный крест на двери и пустое небо Эмы – все указывало на смерть, которую он отрицал всем своим существом. Он бранился, кипел от ярости, не мог устоять на месте. Бенуа приходилось бегать за ним по пятам, чтобы застегнуть пуговицы. Когда туалет чудом был завершен, Тибо сказал, прилагая титанические усилия, чтобы голос звучал спокойно:

– Осталось только приладить меч.

Бенуа поднес ладонь ко рту.

– Как вы сказали? Ваше величество?

– Неужто, Бенуа, ты думаешь, что я выйду из кабинета без меча?

Рука слуги опустилась. Тибо предупредил его возражения (сплошь эстетического плана), достав длинный плоский чехол, который ему доставили накануне. В нем лежала перевязь для ножен, каких в Краеугольном Камне было почти не найти: на ремне, надеваемом через плечо, было две кожаных петли на уровне пояса: одна для кинжала, вторая для меча. Напротив сердца в кожу ремня были вставлены драгоценные камни из каждой провинции. Яшма, гранат, нефрит, оникс, лазурит были и броней, и украшением, и символом.

Бенуа не был знаком с такими деталями костюма. Как ее приладить? От волнения он трижды не мог попасть застежкой в дырку на ремне, так что Тибо под конец справился сам. Вскоре кинжал уже красовался у его бедра. На свадьбу он собирался как на войну. Слуга отошел на шаг.

– А как же меч, сир?..

– Выйди.

– То есть, ваше величество?

– То есть выйди, Бенуа.

Лоб короля перечеркнула глубокая складка, едва не вскрыв старую рану. Бенуа исчез. Оставшись один, Тибо подошел к жуткому комоду и достал меч из ящика с двойным дном, где он хранился вместе со скипетром. Мало кто видел его до сих пор. Большинство считали, что меч существует лишь в легендах, в узорах на шкафах, на барельефе над дворцовой аркой и по углам королевского письменного стола. Однако Тибо знал не понаслышке, что в легендах не было ни капли вымысла, и напротив, действительность была куда удивительнее их.

50

Эсме начала с Центра, и дело шло довольно быстро. К полудню половина записок была доставлена, а она приближалась к границе Лесов. Пришло время извлечь из своего положения настоящую пользу. Она свернула с дороги в особенно густую пущу. Измученный Зодиак путался в зарослях ежевики и упирался, но Эсме заставляла его идти вперед. Она хотела забраться поглубже в чащу, чтобы никто не смог подкрасться к ним бесшумно.

Когда лес стал таким густым, что полуденный свет уже не достигал земли, она остановила Зодиака. Наугад достала из сумки одну записку и спешилась. Держа конверт в зубах, она быстро сгребла кучкой сухие иголки и листья и вытащила из кармана две металлические пластинки на кожаном шнурке – огниво. Чиркнула одной о другую, и короткий сноп искр зажег маленький костер, в который она стала подкладывать куски коры и ломкие веточки. Затем поднесла к огню конверт.

Она знала: то, что она делает сейчас, может стоить ей семьи. Но продолжать развозить письма, не зная их содержания, было еще опаснее. Она надеялась, что воск отойдет, несильно расплавившись, и тогда она сможет запечатать конверт обратно, чуть-чуть его нагрев. Но, увы. Воск был отличного качества и хорошо впитался в бумагу. Костер же, напротив, вот-вот мог погаснуть. Эсме сгребла все, что было вокруг сухого, и поднесла конверт к самому пламени. Печать подалась, и она открыла его.

Лоб у нее взмок, руки горели, но ей пришлось трижды разобрать короткую фразу по буквам, чтобы убедиться, что ничего не напутала. В записке была какая-то бессмыслица:

«Ягод нес черепом воин слуга»

Она, щурясь, смотрела на слова, думая, что где-то ошиблась, как вдруг услышала за спиной хруст. Наверняка чьи-то шаги. Бросив все, она белкой взметнулась на первую попавшуюся сосну, и оглядела сверху окрестности. Поначалу ничего не было видно, но потом куст неподалеку от ее сосны зашевелился. Кабан. Пронесло. Однако облегчение длилось недолго: она тут же заметила, что совершила непростительную оплошность: письмо догорало внизу. Она уронила его прямо в костер.

Эсме спустилась так же быстро, как влезла, и затоптала огонь. От бумаги остались лишь почерневшие, распадающиеся в пепел клочки. Что теперь? Делать вид, что в мешке было двадцать одно письмо? С другой стороны, она помнит адрес и само послание. Сможет как-нибудь раздобыть бумагу с пером. Но тут будь что будет: если получатель удивится, что письмо без печати, или сравнит почерк, саму бумагу, или если вдруг она напишет с ошибкой – тогда кошмар. «Сестра первая», – сказал тот человек.

Выбираться из леса оказалось делом утомительным. Зодиак ржал, выбиваясь из сил. Руки у Эсме были в смоле, на сердце тяжело, а в животе – пусто. Колено после такого бесцеремонного подъема на дерево распухало на глазах. Вдобавок ко всему она имела несчастье вспомнить о вечернем концерте Лукаса в честь молодоженов. О его гитаре, а потом, как следствие, о его руках, о теплых, нежных руках. Она влепила себе пощечину.

Чуть позже, сидя за самым дальним столом в самом далеком от двадцати двух адресов трактире, она спросила перо, бумагу и жаркое. Полового, симпатичного молодого парня, просьба позабавила.

– Вы правда думаете, барышня, что тут еще и чернила с бумагой подают?

Она огляделась так, будто сидела в лучшем заведении провинции.

– Мне казалось, что в таком приличном месте можно рассчитывать на подобную услугу.

– Но уж точно не бесплатно.

– Разумеется, – согласилась она, кладя на стол золотой.

Половой тут же сменил тон. Потрепанная девушка не внушала доверия, зато ее кошелек…

– Что-то еще будет угодно?

– Еще, пожалуйста, коня. Оседлайте мне лучшего.

– Лучшего коня. Безусловно. Что-то еще?

– Я оставлю свою лошадь в вашей конюшне, позаботьтесь о ней, а завтра я ее заберу.

– Понял. Еще что-нибудь?

– Нет, это все.

Только он ушел, Эсме уронила голову на липкие ладони. И она еще хотела не привлекать внимания! Теперь-то в трактире ее точно не забудут: с такой редчайшей монетой, в перепачканном плаще и со странной лошадью, у которой вместо хвоста – ежик.

«Дура», – прошептала она.

Но на этом ее беды не кончились, потому что писать оказалось еще труднее, чем читать. Писчие принадлежности появились куда раньше обеда. Первым делом Эсме написала «Я» наоборот, загнула лист и начала ниже. Много ошибаться было нельзя – бумаги не хватит. Возможно, от этой бессмысленной затеи зависела жизнь сестры. Нужно было четко представить перед собой всю фразу. Тогда останется только переписать. Но дело не клеилось: буквы играли с ней в чехарду.

Через какое-то время она вдруг поняла, что ее недостаток может помочь ей разгадать тайный смысл послания. Глядя, как пляшут перед глазами буквы, она осознала, что первые два слова – «Ягод нес» – на самом деле могли сложиться в третье: «Сегодня».

Шифровка? Она оторвала половину листа и стала черкать на ней, давая буквам резвиться, как им вздумается. Они сцеплялись, перебегали, стол плыл перед глазами, весь трактир будто отплясывал кадриль, и слова силились сказать ей что-то – чего она не должна была знать. И вдруг все озарилось, будто кто-то начертал золотым пером самую понятную фразу: «Сегодня вечером по сигналу».

Внезапно бедная сестра Эсме отступила на второй план. На первом стоял король. Как его предупредить? Ее не приглашали на свадьбу, а бальная зала будет охраняться как сундук с золотом.

Она видела лишь одно решение. Все зависело от Лукаса. Хоть бы он так и не нашел ключа от своей комнаты. Эсме выронила перо на стол, растеклась клякса. Пока она оттирала ее рукавом, подоспело жаркое.

– Как ваш трактат, барышня? – подтрунил над ней половой.

Она только взглянула на него безумными глазами.

51

В просторном белом будуаре Эмы гул стоял как в улье. Цирюльница, швея, а также Мадлен и вездесущая Илария крутились вокруг сияющей, как только что распустившийся пион, невесты. Цирюльница искусно собирала ее прекрасные, отливающие медью волосы в пучок-ракушку и пудрила ее всю со лба до выреза платья, швея что-то подкалывала напоследок в складках подола. Илария одержимо повторяла программу торжества и, прыгая с одного на другое, только сбивала остальных.

Но Элизабет была так счастлива, что почти их не замечала и даже не слышала, как они восхищаются ее нарядом. Кружевные перчатки доходили до локтей, а платье открывало плечи и спину. Явить, скрывая: как нельзя лучше подходит ей, которую знает лишь тот единственный, у кого ключ к ее сердцу. Жизнь Элизабет наполняла редкая, совершенная гармония. Ни один из прочитанных и перечитанных ею романов не шел ни в какое сравнение с тем, что связывало их с Гийомом. Их любовь напитывала силой ее нежность, превращая скромность в уверенность. И хотя вся прислуга была как на иголках, Элизабет утопала в неге.

Право последнего штриха было за королевой. Эма осторожно опустила фату на зеленые глаза подруги, полные восхищенного ожидания. Ее же глаза были черны как вчерашнее беззвездное небо, как чернильное пятно с большого ковра на Центральной провинции. Гийом вырос в Ис, Элизабет в Западных Лесах; приглашенные ими гости съезжались из самых продажных регионов и уже проходили под дворцовой аркой.

Когда невеста собиралась покинуть будуар, одна маленькая неожиданность чуть не омрачила ее счастье. Мадлен была так воодушевлена приготовлениями, что на радостях решилась предложить погадать на игле. Эма, которой иголка в ходе этого ритуала напророчила четверых детей, подначила Элизабет согласиться. Все уселись в круг, Мадлен вдела нить, подвесила иглу над тончайшим запястьем невесты и они стали ждать знамения.

Но ничего не происходило.

Упрямо неподвижная игла, казалось, смеется над ними. Мадлен, ужасно смутившись, предложила снять перчатку, но это не помогло. От безысходности она попыталась чуть подуть, чтобы игла пошевелилась. Девочка, мальчик – неважно, лишь бы сдвинулась. Но острие будто примагнитилось к одной точке.

– Не та игла попалась, – пробормотала Мадлен, на ходу выдумывая какое-нибудь оправдание и оттого краснея, – она чуть-чуть ржавая. А со ржавыми никогда не выходит.

Мадлен не умела врать. К тому же все знали, что ее игла еще ни разу не ошиблась. Эма улыбнулась через силу. Элизабет натянула перчатку.

– Хорошо, что я не суеверна, – заверила она, пожав прекрасными плечами.

Хорошо, что Гийом тоже не был суеверным, поскольку в кабинете короля его также ждало дурное знамение. Тибо послал за ним еще полчаса назад, но капитан непременно решил сперва отыскать Овида. После того как у королевы накануне случился внезапный приступ ужаса, он решил подстраховаться дополнительно. После долгих поисков он застал Овида в зимнем саду, где Бенуа прикалывал всем стражникам розы к форме. На широкой груди баталера цветок несколько терялся. Гийом отвел его в сторону и сказал, шаря в кармане:

– Слушай, Овид, мне тут надо кое-что припасти. А поскольку снабжение – это по твоей части, я сразу подумал, что мне нужен ты.

– Что еще за припасы? Кого чем снабдить надо?

Гийом протянул ему удивительный список.

– Все пункты нужно собрать до смены караула. И полагаюсь на твое молчание. Так что прикуси язык! Ни слова никому об этом, даже королю. У него и без того забот по горло.

Овид глянул на список: он казался очень уж длинным. Придется заглянуть на кухню, потом туда, где хранятся спальные принадлежности, еще на чердак, где лежат вещи для походов. Можно подумать, Лебель решил провести брачную ночь на природе. Откровенно говоря, странно. Да еще до смены караула всего сорок минут. Однако, как и подобает моряку, Овид привык слушаться старших по званию и уж точно не хотел огорчать капитана в день его свадьбы.

– И куда мне сложить эти ваши пульты?

– Пункты. Помнишь, где водохранилище?

Овид побледнел. Мадлен, цокнув языком, рассказала ему по секрету, что недавно там нашли человеческую кость, из чего она логически выводила, что, с тех пор как открыли речные шлюзы, водохранилище населяли души утопленников.

– Во… до… хранилище? Королевское?

– Да.

– То, куда… мы хо… ходили с Тибо, что открыть ш… шлюзы? Тем летом?

– Оно самое, другого здесь нет. Слушай внимательно, Овид: за бронзовой статуей есть дверь. Она не очень заметна, но, если приглядишься, точно ее найдешь. Мне надо, чтобы ты сложил все пункты списка за этой дверью, спрятал их там. Никто не должен тебя ни видеть, ни слышать. Так что не свистеть, не напевать и не болтать. Если кто-то о чем-то спросит, скажи: «приказ короля». Понял?

Овид стоял, качаясь на ватных от страха ногах. С каких пор королевские приказы стали исходить не от короля? Список тоже не радовал: кто это собрался идти в поход посреди ноября? И зачем надо прикусывать язык? Гийом продолжал протягивать ему листок.

– Все усвоил, баталер? Чтобы никто тебя не видел по дороге в водохранилище. Это нетрудно, слуги завалены работой, остальные наряжаются перед зеркалами. Давай, не теряй ни минуты.

Овид взял список; рука его так дрожала, что бумага захлопала точно флаг на вершине Френельского гребня. Это было выше его сил. Несколько раз свернув не в тот коридор и мучительно все обдумав, он понял, что ему придется выбирать между двумя видами неповиновения: либо вообще не спускаться в водохранилище, либо нарушить строгую секретность. Второе казалось ему куда лучше первого. По крайней мере, капитан найдет свои пункты там, где ему надо, и только один человек будет знать, что он не послушался его наказа. Человек надежный, сам не болтун, и всегда готовый помочь.

Гийом тем временем явился к королю одетый с иголочки, со свежим лицом и горящими глазами. Новая прическа вкупе с сединой прибавляла ему представительности. Тибо, думавший, что все это время капитан выкапывает единственный мятый костюм из завалов в своей комнате, был приятно удивлен:

– Ох, Лебель! Ты, смотрю, на высоте.

Сам Тибо выглядел как будто веселым, но это стоило ему немалых усилий. Он решил не упоминать ни креста на двери Лисандра, ни того, что означало видение Эмы. За ним был должок: как-никак ради него верный друг каждое утро усаживался в ненавистное кресло. И он просто обязан дать ему спокойно наслаждаться собственной свадьбой.

Но это ему не удалось, поскольку капитана сразу ошеломила пара сверкающих клинков у королевского бедра. Они свисали вдоль его ноги параллельно, один тяжелый и широкий, другой очень короткий, но явно наточенный.

– Боже мой, да ты в пирата нарядился…

– Не обращай внимания. Я позвал тебя не эти причиндалы показывать. А чтобы подготовить тебя к свадьбе.

– Ох, Тибо.

– Женщины, понимаешь…

– Понимаю. Как королева, к слову? Что она все-таки вчера увидела? Мне она ничего не захотела объяснять.

– Давай сменим тему. Свадьба, семья. Дети…

Тибо, сам того не желая, посерьезнел.

– Мы их любим как… Эх! Да разве кто сможет тебя подготовить?

Он хлопнул в ладоши.

– Ну ладно! Семья, семья, а о твоей-то я ничего и не знаю. Сам удивляюсь. Нормальный король должен бы навести справки о своих гостях. Ты ведь единственный сын, так? Расскажи пару слов о родителях.

– Отец – школьный учитель.

– Что он любит?

– Читать, писать и считать, само собой. Любит с собакой гулять, пить вино и говорить о вине, еще играть в шахматы.

– Прекрасно! А мать?

– Она – предсказательница.

Тибо вылупил глаза.

– Твоя мать? Твоя собственная? Которая тебя родила? Предсказательница?

– Она читает по руке: по линиям, и даже между линий. У нее талант.

– Серьезно…

– Но, Тибо, как ты вообще взял меня на «Изабеллу», ничего про меня не узнав?

– Дорек сам выбирал себе помощника, и никого другого он не хотел.

– Да ну? Он же меня терпеть не мог!

– Некоторые так выражают любовь.

– Хм-м…

– Между нами, Гийом, сам-то ты в ее предсказания веришь? Она читала по твоей руке?

– Она не хочет. Однажды она увидела там сильный излом, и это ее напугало.

– Когда сын ходит в плавания, наверное, и правда лучше не знать лишнего.

– Наоборот, тот излом никак не был связан с водой. Так что мама была спокойна, только когда я на борту.

– Вот как?

– Да.

Тибо задумался, положив руку на рукоять кинжала. Потом резко подошел к выдвижному ящику и достал колоду карт.

– Насчет будущего, вот что точно тебя успокоит, мой друг: таро!

– Таро! Где ты их взял? У нас их просто не достать, моя мать постоянно на это жалуется.

– По неизвестной мне причине эта колода отказалась сгорать в обсерватории. Давай, сегодня исторический день. Вытяни карту!

– Ты сам уже тянул?

– Нет, – солгал Тибо, только что вытащивший «Башню», символ окончательного падения, предшествующего обновлению.

Гийом колебался, но все же вытащил карту левой рукой, как советовала мать – от сердца. Он сильно сомневался, что король сможет ее истолковать, но решил сделать ему приятное. Не глядя он протянул ее Тибо, рубашкой к себе. Тибо, действительно ничего не понимавший в Таро, тем не менее вдруг изменился в лице. Он взял карту, покрутил ее, взглянул поближе, подальше, но ничего не сказал.

– Ну, что там?

– Там… хм-м. Карта будущего супруга: мужчина, который сам лезет в петлю, – сказал Тибо нарочито веселым тоном.

– И что за карта?

– Повешенный.

Гийом отпрянул на шаг. Он ни капли не верил в эти глупости, однако такая карта, в таком кабинете, в такое правление и в такой день поразила его. Это была единственная карта в колоде, о которой он что-то знал. А именно: что она не оставляла надежды. Другие карты предполагали развитие ситуации; «Повешенный» означал тупик.

Тибо поспешно швырнул карты в первый попавшийся ящик и задвинул его бедром.

– Ну ладно! Лебель. Кажется, теперь я знаю достаточно. По крайней мере, чтобы тебя нанять. Давай лучше о другом. У меня есть тебе подарок. Полезная вещь для женатого человека.

Он достал откуда-то плоский сверток, обернутый жесткой холстиной и перевязанный толстой веревкой. Гийом немного расслабился. Холстина с веревкой так и пахли морем, и он с наслаждением и тоской развязал чудесный кинжальный узел. Подарок поразил его: это была астрономическая астролябия.

До крушения в Гиблой бухте у него самого была астролябия, только морская: расхожий, простой прибор, приспособленный для нужд плавания. То, что он держал в руках теперь, было устройством совсем иного рода. Сверкающие медные диски с гравировкой были особым образом нанизаны друг на друга, объединяя точную науку с тончайшим искусством и открывая бесконечные возможности. Гийом осторожно повернул диски и прослезился.

– Узнаешь ее, капитан? Я всюду брал ее с собой, на каждой стоянке.

– Да, но я думал, она утонула вместе со всем.

– А вот и нет. Гляди.

Тибо поднял красивый стул черного дерева и, перевернув, показал выступы под сиденьем, за которыми обычно хранил астролябию.

– Все это время она тайно была здесь. Мне казалось, будто она приносит мне удачу. У всех нас, думаю, есть свои предрассудки. Спасая стул, ты спас и ее. Так что она переходит тебе по праву. Да и ты ведь скучаешь по морю, Гийом. Томишься на суше из верности, женишься по любви, но моря тебе не хватает, я же знаю. Так что дарю тебе этот прибор, чтобы проще было ориентироваться на твердой земле, где твоя морская астролябия никак не выручит.

– Спасибо, – проговорил капитан сдавленным голосом.

Но Тибо не позволил себе раскисать. Он бодро хлопнул Гийома по плечу.

– К слову о приборах, который час?

– Иными словами, ты просишь назад часы?

– Они еще у тебя?

– Вот тут.

Гийом похлопал по большому карману.

– И все еще не ходят? Знал бы ты, как Манфред на меня злится!

– Все не было времени с ними разобраться…

– Ты прав, времени не было. Но лучшие дни еще настанут, Гийом, уж поверь. Когда-нибудь мы все отдохнем.

Внезапно явились живые часы (Бенуа), объявив, что пришло время проследовать в часовню.

52

Капитан с королем разошлись в разные стороны. Гийом должен был войти в церковь через потайную дверь, предназначенную для младенцев при крещении, женихов во время венчания и покойников при отпевании. Это был, так сказать, вход для артистов. Тибо же должен был медленно проследовать от дверей до своего места. Он рассыпался в приветствиях, изысканных комплиментах и сердечных словах, прекрасно понимая, что все взоры прикованы к эфесу его легендарного меча и рубинам на кинжале. Он посерьезнел, повзрослел, стал совершенно сед и шел очень прямо, а за его спиной раздавался то восхищенный, то взволнованный шепот. Он чувствовал тяжесть висящего на боку металла, и, когда дошел до своего места в первом ряду, плечо, бедро и лоб у него болели – будто открылись старые раны.

В набитой до отказа часовне между букетиками чабреца и венками из папоротника витал фимиам. Круглый витраж-роза отбрасывал цветные блики на резные своды, мозаичный пол и клинки стражи. Рядом с королем восседала королева, прекрасная своей экзотической красотой: с сине-фиолетовыми анемонами в туго убранных волнистых волосах. Подобные ее прически уже случайно породили моду, и в установившейся тишине дамы сосредоточенно сравнивали собственные цветочные подражания.

Но капитан Лебель ни о чем таком не думал. Будучи человеком застенчивым, он нервничал чрезвычайно. При взгляде на толпу зрителей все в нем переворачивалось, пышно украшенная церковь никак не сочеталась с его таким личным чувством к Элизабет. Вдобавок он боролся с неотвязным гнетущим впечатлением, что перед ним много враждебных лиц. Гийом ловил на себе насмешливые взгляды Филиппа. Старался не встречаться глазами с Инферналем, чей исторический заем стал ему пропуском: банкир кометой проносился от скамьи к скамье, то пожимая, то целуя руки. Инферналь знался со всеми, потому что все были ему должны, даже банкиры. Выбитый из колеи, Гийом нащупывал сквозь ткань кителя астролябию. Казалось, что он держится за сердце, но он держался за небо.

Чтобы как-то его отвлечь, Тибо изящно наклонился в его сторону и шепнул:

– Однако, мой друг, вы вспотели.

В тот же миг на пороге часовни появилась Элизабет. Ее, всю залитую солнцем, вел под руку отец, и она улыбалась под фатой. На этот раз Гийом и правда приложил руку к сердцу. Достоин ли он этой удивительной женщины, поэзии во плоти, родственной души? Быть достойным Элизабет – он будет стремиться к этому денно и нощно. Она остановилась рядом с ним: там, где отныне должна будет провести всю жизнь. Он улыбнулся ей в ответ, и все его тревоги рассеялись. Существовала лишь она, солнце, прошедшее с ним к алтарю, запах ладана и чабреца и открывавшийся перед ними очарованный мир.

Священник был бесподобен. Тибо, часто умирая в таких случаях от скуки, заранее снабдил его пикантными подробностями, которые тот смог ввернуть между положенными словами. Собравшимся было отчего улыбнуться и отчего растрогаться. Когда настало время обменяться кольцами, вперед вышли, неся по шкатулке, король с королевой, и по церкви прокатился удивленный шепот. Они? Свидетели? Воистину, эта пара ломает традиции как только может.

Гийом взял у Тибо кольцо и тут же его выронил. Оба наклонились за ним, стукнулись лбами, и оно укатилось дальше, к ботинкам священника, так что Тибо ринулся следом чуть ли не на коленях. Только он поймал кольцо, как Гийом, тоже на корточках, схватил его за руку: это была их последняя возможность поговорить.

– Сторонись Филиппа, – прошептал он, – и всех, кого не знаешь лично, избегай Инферналя, от него что-то не по себе.

Гийом забрал кольцо: он уронил его нарочно. Затем надел его на палец Элизабет, а она надела ему второе. Грянул хор, они поцеловались под песнопения, и церемония кончилась. «Фух! Ну слава богу, – подумал Тибо, – что бы ни стряслось дальше, они хотя бы поженились».

Свадебная процессия проследовала затем к бальной зале, где каждому было уже приготовлено свое место, согласно табличкам на столах. Ни одна пересадка не ускользнет от свекольников, расставленных вдоль желтых стен, через одного с лакеями. Тибо расположил гостей за столами совершенно безопасным, хотя и причудливым образом. Во-первых сам королевский стол стоял вдали от окон (на случай нападения снаружи), но поближе к дверям (на случай экстренной эвакуации). Справа от Тибо сидела Эма, затем Гвендолен и Альбер Дорек с легкими признаками безумия, усугубленного соседством самого мирного создания в мире: герцога Овсянского. Поэт был в восторге, что оказался за королевским столом, но еще больше трепетал оттого, что по правую руку сидела Марго, тетя жениха, которую он с первой их встречи заваливал александрийскими стихами. Лоран Лемуан и Ирма Добрая замыкали круг.

Лисандра посадили рядом с Лукасом. Застолье – прекрасный повод представить ему новую барышню, но Тибо решил дать ему отдохнуть и окружил исключительно прочными парами. За каждым из столов был как минимум один надежный человек, а иногда и два; советницы – распределены по всей зале. Ради капитана Тибо даже разыскал кое-кого из экипажа «Изабеллы». Двоих матросов: старшего по грот-мачте и постирщика, а также геолога и кока, заранее раскритиковавшего меню. Филипп был зажат между Бушпритом, братом Феликса, и Шарлем, который пообещал не спускать с него глаз.

Вино, хрусталь, серебро, гирлянды из роз, тысячи свечей, – во всем гостям виделся праздник. Но Гийом замечал лишь тревожные детали. Едва он вошел в зал, его поразили две вещи. Во-первых, он увидел, как Лукас быстро перекладывает ножи у тарелки Лисандра: они были нацелены остриями ему в грудь. Во-вторых, он заметил, что некоторые гости, садясь, перевернули таблички с именами лицом вниз. Действительно ли там были их имена? Или они выкрали приглашения? Капитан стал рыться в памяти и был почти уверен, что кто-то из его родственников не пришел. Вдобавок Филипп, его новоиспеченный шурин, улыбался как болванчик, сверкая серебряными зубами. Господин Отой тоже это подметил:

– Над чем опять смеется этот оболтус? Надо было оставить его в Лесах, да поглубже.

– Ты о своем сынке? – спросила супруга.

– Нет. О твоем сынке.

Типичная их перебранка насчет Филиппа.

Тибо тем временем самым естественным образом исполнял роль монарха, к которой его готовили с детства; он владел ею в совершенстве, так что никто не мог заподозрить, насколько он напряжен под этой маской. Тибо расточал свое знаменитое обаяние, всегда вовремя и нужным тоном вставлял какое-нибудь словцо и лишь об одном заставлял себя молчать: о трактате «Власть», который с радостью обсудил бы, но о котором никто в его присутствии не посмел бы и заикнуться. Вместо этого он добродушно смотрел на Лемуана с Ирмой, которые, сами того не замечая, менялись приборами. Отвешивал комплименты Гвендолен за ее передвижную ювелирную экспозицию, засыпал адмирала приятными воспоминаниями о плаваниях, высокопарно заговаривал с герцогом Овсянским и смешил Марго так, что она хохотала во весь голос. И, хотя на месте желудка у него был комок нервов, он умудрялся пробовать всего понемногу: суп из лисичек, утиное филе, баранье жаркое, филе форели, перепелиные яйца, фаршированный картофель, жареную тыкву, цветную капусту, шпинат под соусом. Супруги Отой, его дядя и тетя, глядели на него издали; таким они его всегда и знали. Он очаровывал двор еще не расставшись с соской.

Но король, не снимая своей обаятельной маски, в конце концов признался себе, что из всех неудачных идей эта была наихудшей. Он вел обратный отсчет уносимым приборам, мечтая, чтобы поскорее осталась одна чайная ложка. И собственные слова доносились до его сознания словно издали, будто он говорил с навсегда утраченным миром. Эма, разумеется, все понимала. Она слишком любила его, чтобы не заметить, что он глотает не разжевывая, что постоянно поправляет салфетку и вместе с хлебом мажет маслом свой палец. Но все равно рядом с ним ей было спокойнее, потому что в короле она видела человека, а в человеке – сердце. Она видела вечную любовь, без которой королевство Краеугольного Камня было бы для нее не более чем очередной остановкой в плавании.

Мастерски направляя беседу за своим чудны́м столом, Тибо не упускал ни одного движения в зале, где передвигаться могла исключительно прислуга. Бенуа наглядно доказывал свою осьминогость, Манфред напоминал истинного капельмейстера. Раз в две минуты Тибо переводил взгляд на Лисандра: он тоже заметил перевернутые ножи. Ножи, красный крест, пустое небо. Тот, кто не умеет плавать. Все указывало, что Лисандр станет следующей целью в череде покушений.

Тибо увидел, как в перерыве между сырами и черничным пирогом Лисандр отодвинул стул и направился к почетному столу, где сидели родители новобрачных. Зачем, черт возьми? Ответ был прост: Лисандр хотел, чтобы госпожа Лебель погадала ему по руке. Феликс успел спросить ее на свой счет еще по пути в церковь, и она сказала, что его ждет смерть от воды: известие это он принял бодро. Во-первых, потому что предсказать штурману смерть от воды – много ума не надо; во-вторых, потому что лучшей смерти он не мог и представить. Чем он и похвастался за своим столом. Лукас попытался отговорить Лисандра, но остальные активно его подбадривали.

Видя, как он идет к почетному столу молодоженов, господин Лебель наклонился к сыну и спросил:

– Это тот самый мальчик, которого король взял под свое крыло?

– Да, он. Его зовут Лисандр.

– И как он учится?

Даже уйдя на покой, господин Лебель продолжал в каждом видеть ученика.

– Говорят, двоечник, – улыбнулся Гийом.

– Да?

– Талантливый двоечник, если хочешь мое мнение.

Лисандр остановился перед предсказательницей: миниатюрной женщиной с тонкими чертами лица, одетой во все красное. И протянул ей ладонь. Она подняла на него темные, бесконечно проницательные глаза. Вот в кого у Гийома такой взгляд. Она взяла руку Лисандра в свои ладони и стала тихонько тереть. Это был предварительный этап: перед тем, как читать по руке, она оценивала ее температуру, форму, напряженность. Но Тибо, наблюдавший издалека, вдруг вскочил из-за стола как ужаленный:

– Нет-нет-нет.

Нет – он никому не даст смотреть на линию жизни Лисандра. Уж точно не сегодня. Маска монарха спала с него, и он пересек залу быстрым шагом, озабоченно морща лоб. Четверо стражников сорвались за ним следом, чем окончательно привлекли внимание. Когда он дошел до почетного стола, все глаза были устремлены на него. Госпожа Лебель уже углубилась в чтение судьбы Лисандра, и король застал ее врасплох. Она закрыла ладонь и грациозно встала. Взглянув в ее пронзительные, как у Гийома, глаза, он понял, что ему нужно подыскать хорошее оправдание своей поспешности.

– Госпожа Лебель! Господин Лебель! – воскликнул он с притворным оживлением. – Уже принесли сыры, а я до сих пор не успел вас поздравить! Какая оплошность с моей стороны, особенно если вспомнить, что ваш сын – не только моя правая, но подчас и левая рука.

Тибо перевел дух и заметил, что его слушает вся зала. Он схватил первый попавшийся бокал, поднял повыше и продолжил, будто произносил тост:

– Он не только мои руки, но и мудрая голова, и ноги, твердо стоящие на земле. И, если уж говорить все как есть – мой друг. Человек, у которого, похоже, есть лишь один недостаток: аллергия на кошек. А значит, почти совершенный мужчина, ведь другой и не мог бы добиться руки моей обожаемой кузины. Моя прекрасная, моя дорогая Элизабет, щедрая, нежная, утонченная, которая привыкла так много читать и думать, прежде чем сказать кратко и метко, и умеет, втайне от всех, являть настоящую… решимость. И раз уж она выбрала его, оставим же ей капитана и поднимем бокалы за их счастье!

Тибо пригубил бокал (отца Элизабет) и все гости последовали его примеру. Затем он ущипнул Лисандра за руку:

– Немедленно иди на свое место, – приказал он шепотом и, откланиваясь, сказал госпоже Лебель: – Прошу меня простить, я возвращаюсь за свой стол, сейчас принесут пирог. Я слышал про ваш потрясающий талант, однако сегодня ладонь я вам не покажу.

– Мы никогда не читаем по руке монарха, ваше величество, – ответила госпожа Лебель так, будто говорила от лица Гильдии предсказательниц.

– Почему же?

– Потому, сир, что рука монарха вмещает все королевство.

– Ах да. Разумеется.

– Что касается Лисандра, сир, – прибавила она доверительным тоном, – то он дороже золота. Берегите его как следует.

Внутри у Тибо что-то упало. Ему не нужно было говорить, чтобы он как следует берег Лисандра; ему нужно было знать, как именно следует его беречь. Увидела ли госпожа Лебель угрозу или лишь констатировала, насколько ценный этот мальчик? Тибо медленно вернулся к своему стулу. Черничный пирог возник перед ним на тарелке, но он его не заметил.

53

Гийом же заметил, как внесли черничный пирог, но от своего куска отказался. Его бархатный голос дрожал. Элизабет решила, что это тот самый приступ жуткой застенчивости, о которых он ей рассказывал. Но причина была в другом. Гийом только что вспомнил об Орестии, троюродной сестре по материнской линии. Она сообщила в письме, что непременно приедет на свадьбу вместе с мужем, братом и золовкой. Капитан видел ее всего пару раз в жизни, однако узнал бы без труда: она была альбиноской. Но как ни разглядывал он сидящих в зале, идеально белыми были только головы короля и его советниц… Значит, не было ни Орестии, ни ее мужа, ни ее брата, ни золовки. Однако ни один стул не пустовал. Очевидно, в залу пробрались четверо чужаков. Семейство Отой приняло их за Лебелей, а те – наоборот.

Близ окна господин Инферналь улыбался не улыбаясь в свою бородку с проседью. От его непринужденного вида у капитана судорогой сводило живот: он расстегнул жилет до середины и стал катать хлебные шарики. Гийом разглядывал Манфреда, как всегда неумолимо безупречного и как всегда лишенного выражения. Бесстрастие его лица ужасало: инквизиторский нос, высоко поднятый подбородок, зализанные волосы, тонкие неподвижные губы. Да, Гийому было страшно – ему, знавшему жуткие шторма, стоявшему за штурвалом обреченного на гибель судна, не теряя спокойствия.

Почему?

Потому что море не скрывает своих намерений. Оно дает себя прочесть и днем, и ночью, открыто являет и жестокость, и радушие. А люди, напротив, копошатся в тени, строят козни, плетут интриги в подполье, выжидая, когда ударить. Их он не понимал.

Как только подали фруктовый салат, было объявлено, что доктор Корбьер сыграет в честь молодоженов. Музыка (как и фруктовый салат) должна была стать интерлюдией перед апофеозом праздника: свадебным тортом. Уже вынесли и окружили большими подсвечниками тронутый сажей стул, который после прошлого концерта стал своего рода талисманом. Разговоры смолкли. Слышно было только, как скрипят подошвы у одного из слуг, к которому уже несся, прихрамывая, разъяренный Бенуа. Не хватало лишь музыканта. Он пошел за гитарой и никак не возвращался. Разговоры медленно возобновлялись. По команде Манфреда внесли добавку салата.

Наконец тяжелые двери растворились, и на пороге появился Лукас, белее полотна. Гитара висела у него за спиной, а в руках он нес что-то замотанное в одну из своих синих рубашек. И направился он не к соломенному стулу, а сперва отдал сверток королю. Тибо взял его, чувствуя под грубой тканью что-то мягкое и рыхлое. Но не открыл сразу, ожидая, когда все отведут от него взгляды; Манфред все понял без слов – третий круг фруктового салата. Как только все отвернулись, Тибо развязал рукава, и у него перехватило дыхание.

Длинная светлая коса. Тибо словно огрели по голове. Он тут же спрятал косу обратно и бросил сверток под стол. Гийом, не спускавший с него глаз, расстегнул жилет еще на пуговицу. Эма вскинула голову.

Лукас тем временем занял свое место, положил ногу на ногу и обнял гитару, совсем забыв снять тесный камзол. Он заиграл так, будто от каждой ноты зависела судьба королевства. Музыка старалась изобразить радость, но в ней мерцала глубокая печаль. Под пальцами вместо струн он чувствовал волосы Эсме: он нашел косу на балдахине, где, как она думала, он хранит гитару. Вся коса целиком. Крайняя опасность. Неминуемая.

Лукас ничего не мог больше сделать для короля. Только играть – и он играл, собрав все силы. Музыка струилась вольной волной, длинная пола камзола задевала свечи. Никогда Краеугольный Камень не слышал ничего прекраснее и ничего мучительнее. И вдруг Лукас замер. Музыку перебил жуткий звук: звук, который каждый узнал и никто не хотел слышать.

Колокол тревоги.

Звонили громко, слишком громко – на башне дворца, и звон уже подхватили в порту и дальше, за полями. Звон шел по острову, и каждая колокольня добавляла к нему один удар, чтобы можно было вычислить, откуда идет тревога. На этот раз она шла из Западных Лесов, точно как в день злополучной битвы с Гиблым лесом.

Эма взяла Тибо за руку, а он переглянулся с Гийомом. Как правитель, он должен был явиться на место происшествия. Вот уже многие мужчины привстали с мест, ожидая его приказа и готовые сию минуту двинуться за ним, а Ирма Сильная вовсе успела дойти до дверей. Но Тибо думал так же, как думал Гийом: ложная тревога. Ловкий способ оставить замок без самых сильных рук. Если король останется, его схватят. Если отправится на зов, подставится под выстрел. Крупная дичь. Вблизи. Где именно ждет западня? В бальной зале или среди полей? Что бы ни сделал король, он рискует стать мишенью для стрелы Сильвена Удачи.

Все дальнейшее произошло очень быстро. Считаные минуты, чтобы переиграть судьбу.

Гийом Лебель сразу и четко увидел, что нужно делать. Тибо не должен ни идти на зов, ни оставаться тут. Для начала он знаком показал ему не трогаться с места и встал сам, постучав ножом по хрустальному бокалу. Поскольку праздник устраивался в его честь, он мог позволить себе распорядиться.

– Друзья, спокойствие! Предлагаю вам поступить так, как посчитаете правильным. Если хотите, идите на зов. В ином случае – останьтесь. Лично я не покину свою супругу.

Тем самым он надеялся удержать часть преданных людей. Но после его слов над залой нависла тяжелая дилемма. После прошлой тревоги добровольцев собирали по кускам. Что ждет их теперь? Если снова лес, то лучше в этом не участвовать. Однако тогда рискуешь прослыть трусом. Под потолком разнесся гул спорящих голосов. Филипп, продолжая улыбаться во все свои серебряные зубы, сообщил соседке по столу, что потерял четыре настоящих на прошлой битве с лесом и что свой долг он уже отдал. Инферналь спокойно поглаживал бокал с вином, усевшись на стуле поглубже и явно не собираясь его покидать. Ирма Добрая зажимала уши. Гвендолен закатала рукава и тянула за собой Альбера. Герцог Овсянский вскочил было на ноги, но спохватился и объяснил Марго, что свою жизнь поэт может жертвовать только искусству. Лоран Лемуан, напротив, благородно направился к дверям, невзирая на возраст, артрит и близорукость. Порог он миновал одновременно с Лукасом: как врач тот не мог не пойти.

Мушкетеры крутили головами, не зная толком, что должны делать, пока в зал не ворвался мастер Бове собственной персоной, с клинком длиннее своего роста. Прижав шляпу к сердцу, он поклонился королю и стал ждать его приказаний, которые никак не следовали. Тибо колебался. Он не мог оставить дворец без стражи, но также не мог не отправить подмогу в Леса. И пошел на компромисс.

– Отправляйтесь немедля с половиной ваших людей.

– Мушкетеров, сир.

Тибо нетерпеливо повел рукой.

– Вы, сир, разумеется, откроете шествие? – осведомился Бове, надеясь на эффектный парад по такому случаю.

– Выступайте без меня, я нагоню вас вскоре, – ответил Тибо, показывая на свое праздничное облачение, – мне сперва нужно переодеться.

На лбу у него проступил пот. Сидеть дольше, не покрыв себя позором, он не мог. У Гийома, похоже, был план, но какой? Тибо отчаянно пытался догадаться.

Капитан тем временем рылся в своем огромном беспорядочном кармане. И вытащил из-под астролябии и сломанных часов когда-то накарябанный Тибо рисунок пирамидки из камней, обозначавшей вход во Френельскую пещеру. Он сложил его вчетверо и знаком подозвал Бенуа, который под звон колоколов решил подать крепкие напитки. Слуга проворно подошел вместе с совсем юным мальчиком, державшим поднос с ликерами и напоминавшим его личного лакея.

– Капитан Лебель? Желаете коньяк?

Он гордился тем, что помнил предпочтения каждого.

– Да, коньяк, спасибо, – сказал Гийом, протягивая ему рисунок, над которым некогда так потешался. – Королю. Срочно.

Бенуа протянул руку, невольно выставив напоказ ярко-красное запястье, пожираемое экземой. И так ловко спрятал бумажку в рукав, что нужно было обладать зрением Сумерки, чтобы заметить, как она исчезла. Слуга его ранга должен быть немного фокусником. С тем же изяществом он повернулся на каблуках и направился к королю.

– Ваше королевское величество? Желаете арманьяк?

– Да, арманьяк.

Бенуа поставил бокал перед ним на стол, задержав руку ровно настолько, чтобы Тибо заметил спрятанный в ладони листок.

– С почтением от капитана, ваше королевское величество.

Тибо развернул листок и узнал собственный рисунок. Послание было понятно: Гийом хотел, чтобы он отправлялся туда, в тайное и безопасное укрытие за Заячьим водопадом. Залу уже покинула треть мужчин и половина стражи. Пора было и ему выходить, причем не мешкая.

– Что-нибудь еще, ваше королевское величество? – осведомился Бенуа, нагнувшись у него над плечом.

– Нет. Спасибо.

– Госпожа? Черносмородиновой наливки?

Тибо тронул ладонью лоб, он больше ничего не слышал. Тысячу раз он клялся себе, что не будет бежать от Жакара. Что открыто встретит его лицом к лицу. Что на все чрезвычайные случаи в королевстве будет отвечать с холодной головой. Но все эти соображения отменяло одно: то, на что, вероятно, и сделал ставку Жакар, а именно – Лисандр. Слишком много угрожающих знаков сошлось на нем. Тибо уже потерял свою девочку, и никто не отнимет у него его мальчика. Привязанность к Лисандру шла откуда-то из самых недр души, и как всё, что идет из ее недр, она была неодолима. Нет, Тибо не оставит Лисандра ни на секунду. Взять его в Леса – немыслимо, а в этой зале они с каждой минутой становятся все уязвимее. Гийом прав. Френельская пещера – единственный возможный выход. Он спрячет там Лисандра с Эмой, оставит их в безопасности. А затем уже примет меры.

Тибо залпом выпил арманьяк.

Подняв глаза на стол молодоженов, он с первого взгляда понял, в какой тревоге пребывает Гийом. Тибо никогда не видел его таким: судя по выражению лица, капитан тоже осушил залпом бокал, но охотнее весь нырнул бы в бутылку. Однако хуже всего было то, что Гийом, глядя на Тибо, бил ребром ладони по другой, как подгонял замешкавшихся матросов адмирал Дорек: очистить палубу.

Пора.

Желудок Тибо горел от спиртного. Он схватил графин с водой и отпил из него, вставая.

54

Едва король поднялся со стула, как Манфред направился вдоль стены ему навстречу.

– Значит, сир, вы уходите, – заключил он.

– Да, Манфред, ухожу в Леса. Позаботьтесь о том, чтобы праздник в мое отсутствие продолжался наилучшим образом. Королева вскоре удалится, она неважно себя чувствует. И найдите мне Лисандра, ему пора в кровать. Феликс пусть идет с ним.

Камергер поклонился. Королева, как ему казалось, прекрасно себя чувствовала, а Лисандра уже давным-давно никто не загонял в кровать, но слово короля – закон.

– И еще, Манфред…

Тибо подошел ближе и незаметно протянул ему синий конверт, адресованный «Эме Беатрисе Эхее Казареи», тот же самый, что и в ночь дуэли. И как в ночь дуэли, камергер не решался его взять.

– Отдадите его мне, когда я вернусь, – бодро улыбнулся Тибо.

Манфред спрятал конверт в ливрею и вытянулся по струнке. Король уже выходил из залы, стражники роились за ним следом. Миновав вестибюль, украшенный флажками и причудливыми букетами, он дождался Лисандра с Эмой, после чего отослал стражников пополнять ряды добровольцев, оставив лишь Овида, Феликса и Симона. Туда, куда он направлялся, он брал с собой только самых важных людей: жену, названного сына, штурмана, баталера и кучера. Мушкетеры в недоумении удалились, спеша на громовой голос Бове.

Оставшихся Тибо повел пустынными коридорами, попутно срывая со стен факелы. Овид, догадавшись, куда они направляются, едва сдерживал ужас. Проклятое королевское водохранилище. Гробы, кости, утопленники. Сколько неприкаянных душ поджидают их там? Они шли чередой служебных ходов, которых давно не касалась метла. Наконец спустившись по лестнице из вулканического камня, они уперлись в кованую дверь, и Тибо распахнул ее. Дохнуло влагой, резко запахло сыростью. Тибо осветил ступени, ведущие в недра дворца, и один за другим все двинулись вниз.

В королевском водохранилище царила тишина.

«Мертвая тишина» – тут же подумалось Овиду; ноги у него подкашивались так, что приходилось держаться за стену.

Колонны под низкими сводами словно уходили в прозрачную воду. В неверном свете факелов мозаика на дне бассейна шевелилась, водяные твари сплетались с ракушками и морскими звездами. Слева располагались шлюзы, которые Тибо открыл во время засухи и почти сразу после закрыл. В противоположном конце бронзовый мужчина меланхолично опускал руку в бирюзовый бассейн.

Эму это место всегда завораживало. Она была здесь с Тибо после осеннего равноденствия, когда они исследовали туннель, который, как она считала, давно был засыпан. Но она ошибалась: Тибо зашел за бронзовое изваяние и уже толкнул дверь в подземный ход. Дождался, пока все войдут и закрыл дверь, жалея, что на ней нет ни засова, ни замка, чтобы предотвратить погоню. Едва они вошли, как тут же споткнулись о гору самых разных вещей. Дорожные сумки, одеяла, плащи, сменная одежда. Только Овид знал весь список, ведь это он сложил их здесь несколько часов тому назад.

– Это еще что? – Тибо раздраженно ткнул гору ногой.

– Э-э…

– Баталер?

– Он сказал не говорить вам, а то у вас и без того забот по горло.

– Кто?

– Капитан, сир.

– Он велел собрать вещи?

– Да, сир, сегодня днем.

– Ты сам все принес? Один?

У Овида застучали зубы.

– Д-да, сир.

– Точно никто тебя не видел?

– Т-т-т-точно, с-сир.

Теперь он боялся капитана с королем не меньше, чем призраков из водохранилища.

– Ладно, – сказал Тибо, – все у Гийома продумано, все учтено. Спасибо, Овид.

Покопавшись в вещах, он нашел немного потрепанный верховой костюм и протянул его Эме.

– Всем отвернуться. Королева переодевается.

Все отвернулись, а с ними – и свет факелов. Оказавшись в темном кругу, Эма сбросила с себя платье с многочисленными юбками и натянула слишком просторные штаны, от которых разило конюшней. Из всего праздничного облачения она оставила лишь серебряный кулон и цветы в волосах. Остальное валялось в пыли. Она торопилась, в горле стоял ком. Она знала, что туннель выходит наружу в чистом поле, где-то посреди Френеля, и потому не понимала, каков конечный пункт их экспедиции. Тибо опередил ее вопрос, пояснив, не поясняя:

– Я отведу вас в самое безопасное место.

Поняв, что большего он не скажет, все двинулись следом за ним по полого уходящему вниз туннелю, которому, казалось, не будет конца. Каждый нес по сумке и по одеялу. Время от времени над головой открывалась отдушина, тогда они видели небо и могли вдохнуть полной грудью. Всего их было девять. И Тибо, помня это, считал про себя.

Минут сорок они шагали в полном молчании и так миновали границу Центра и Френеля. Феликс, на две головы выше всех, шел сгорбившись. И поскольку он замыкал цепочку, то первый почувствовал, что после пятой отдушины ноги у него начали скользить. Он нагнулся, потрогал землю: она была мокрая. Однако впереди все было сухо. Тогда он обернулся, и в свете факела блеснул тонкий, догоняющий их ручеек.

– Сир! Вода! Сир!

Все обернулись. Вода?

– Скорее! – крикнул Тибо.

Они спешили как могли, подгоняемые ручейком, который без труда их нагнал и превратил пыль под ногами в грязь. Подошвы скользили. Чтобы не падать, они держались за стены, и чем быстрее пытались идти, тем больше замедлялись. Ботинки хлюпали все громче, а вода постепенно подбиралась к щиколоткам. Под шестой отдушиной в ней уже отражались звезды.

Туннель наполнился запахом ила и тины. Речным запахом. У всех промокли ноги, а сердце сжималось от одной общей, немыслимой мысли: кто-то открыл шлюзы в водохранилище. Бассейн переполнился, и вода потекла в зазор под дверью, ведущей в туннель, – она была вся в щелях и плохо пригнана. Судя по тому, как быстро прибывала вода, краны открыты на полную. Бронзовый человек, быть может, уже ушел под воду с головой. Рано или поздно дверь выбьет давлением, и уже ничто не защитит их от потопа.

Кто спустил на них Верную?

Тибо на ум приходил лишь один человек, и это мучило его еще больше, чем то, что через полчаса он может утонуть. Гийом Лебель.

Только капитан знал, где они. Только он знал о существовании этого хода. И вообще, всего, что он знал, не перечесть. «Из самых приближенных», – сказал Проказа. А капитан был ему близок, очень близок. Выходит, слишком? Это он настоял, чтобы они сбежали, это он приготовил все в дорогу. Тибо сделалось мерзко. Его лучший друг, доверенное лицо. Зачем бы ему совершать такое? Ни одной мыслимой причины, ни одной. Тибо изо всех сил искал других подозреваемых. И не находил.

Овид был зажат между Эмой, шагавшей изо всех сил, и Лисандром, который держался за висящую у него на шее «шапочку» Клемана, надеясь, что она спасет его еще раз. Но ничто не могло спасти Овида от душившего его стыда. Однако страшнее стыда было раскаяние. Он казнил себя, и это была настоящая пытка. Он, только он знал правду: никакого потопа не было бы, сумей он одолеть свой страх привидений. Он сам, в тот же день, попросил предателя дойти с ним до водохранилища, вопреки данному капитану слову. Тот, кто не должен был знать, все узнал. И сейчас, когда кости утопленников проплывали у его ног, а запах тины сдавливал горло, точно их призрачные руки, Овид тоже дрожал от страха. Но страх – пустяки по сравнению со стыдом, и потому он молчал.

Вода уже дошла до икр, ноги сносило ее напором. Идти становилось все труднее. К седьмой отдушине поток стал слишком быстрым, чтобы отражать звезды. Тибо знал, что до лощины, где туннель выходит наружу, оставалась еще где-то четверть пути. Если вода продолжит прибывать, ему она дойдет до плеч, а Лисандра и Эму скроет с головой. И это в лучшем случае. В худшем дверь не выдержит, Верная ворвется в узкий проход, и как бы ни были они близки к выходу, им не хватит легких, чтобы задержать дыхание и ждать, пока поток вынесет их на свежий воздух. Тибо остановился.

– Бросайте все вещи. Овид, Феликс, тушите факелы.

Тибо надеялся устроить подобие плотины, чтобы задержать приток воды и быстрее продвигаться вперед; временное и ненадежное решение, но, возможно, оно даст им выиграть драгоценные минуты. Они сложили сумки и одеяла друг на друга, перекрыв коридор снизу доверху, от стены до стены. Тибо вставил потушенные факелы в зазоры между камнями, перекрестив их так, чтобы усилить плотину. Нельзя было терять ни минуты: в щели между намокшими сумками уже начинала сочиться вода, так что рано или поздно ненадежная плотина рухнет. Но пока она работала: уровень воды снова упал до щиколоток. Нужно было бежать со всех ног.

Но Феликс не стал спешить: он вынул свой меч из ножен и передал его королеве с Лисандром и Овидом. Затем встал перед стеной из мешков и, расставив руки и ноги, крепко уперся в пол и стены, помогая плотине своей могучей силой.

– Я остаюсь. Бегите.

– Феликс, ты идешь с нами! – приказал Тибо.

– Бегите, говорю.

– Феликс, нет! – крикнул Лисандр.

– БЕ-ГИ-ТЕ!

И они сорвались с места. У всех в горле стоял ком, но каждая секунда, которую они потратили бы, переубеждая штурмана, могла стать роковой. Все знали, насколько Феликс бывает упертым – на то, чтобы заставить его передумать, мог уйти не один час. Он спокойно смотрел, как удаляется последний факел. Оставшись в полутьме, он сосредоточился на мышцах спины, чтобы не вспоминать голос Лисандра – мальчика, которого он так любил и который так легко без него обходился. Вода наваливалась все сильнее. Ему казалось, будто он держит на плечах всю «Изабеллу» с экипажем и полным трюмом диковинок, привезенных с другого конца света. Но он не уступит. По крайней мере, пока остальные бегут. На губах показалась слабая улыбка: да, он умрет-таки от воды. Так было написано у него на ладони. И хорошо. Он давно поклялся, что отдаст свою жизнь только ей, и никому, ничему другому.

Остальные бежали, задыхаясь и ударяясь о стены. После восьмой отдушины у Лисандра закололо в боку, у Эмы в груди все горело, Тибо мучила жажда, а у Симона ныло колено. Овид же помирал со стыда. Он думал, что ему впору самому стать призраком, неприкаянной душой. Большего он не заслуживал. По слабому лунному свету стало ясно, что впереди девятая, последняя отдушина. Они подталкивали друг друга, то и дело спотыкаясь, иногда со стоном. И только ценой неимоверных усилий заставили себя бежать дальше, когда весь туннель огласился животным воплем Феликса. С таким криком рождаются, и с ним умирают. Когда же он смолк, на смену ему пришел другой звук.

Грохот потока.

На них надвигалась страшная волна, грязная и буйная лавина воды, река, вырвавшаяся на волю всей своей мощью, против которой не выстоять. Она стремительно нагоняла, ледяная и беспощадная. Они едва успели задержать дыхание, как она подхватила их, смешав в кучу.

Они уже думали, что мертвы, когда вдруг вывалились друг на дружку в лощине, все в иле и обломках веток, а сверху на них выбросило щуку и шерстяное одеяло. Тибо, шедший во главе, оказался теперь в самом низу. Он хватал ртом воздух, но не мог вздохнуть. На груди у него лежал Овид, на ногах – Симон и Эма, ботинки Лисандра упирались в лицо, а меч с кинжалом впивались в бедро. Илистая вода все лилась сверху толчками, и они невольно наглотались ее. Барахтаясь, откашливаясь, отплевываясь, они разлепились и стали выбираться из оврага, цепляясь за корни, камни и траву. Овид протянул руку Лисандру, Тибо подтолкнул Эму, Симона вырвало. Помогая друг другу, они в конце концов оказались наверху, в поле. Его ночной покой поразил их. Они промокли, замерзли, измучились, оказались вдали от любого жилья. Но были живы.

Благодаря Феликсу. Никто не решился сказать это вслух, но каждый, прежде чем уйти, бросил прощальный взгляд на жерло его склепа.

Однако партия еще не была выиграна, и Тибо это понимал. Они чудом пережили первое покушение. Но если капитан предал их, то тайное убежище во Френельской пещере уже не было безопасным укрытием.

Капитан… Возможно ли? Тибо все прокручивал эту отвратительную мысль. Если бы хотел, Гийом мог бы убить его в любой момент. Он всегда был рядом, под боком, и часто – с ним наедине. Во всем он был самым преданным другом, верным помощником, живым щитом. Это не может быть он. Кто же тогда?

Поля простирались до горизонта. Звезды сияли на бархате неба, пришпиленные в привычных местах. На юге, откуда они пришли, были дворец и порт. На западе до самого Иса петляли голубые долины Центра. На северо-востоке все загораживал внушительный Френельский холм. Туда они и пойдут, и будь что будет. Им в любом случае нужно где-то ночевать, а других вариантов не было. Дворец наглядно доказал, что из него стоило бежать; Ис явно продался, с Лесами все было неясно, Плоскогорье – слишком далеко, как и сам Френель. Оставалась пещера.

Они взяли курс на северо-восток. Тибо переписывал в голове планы. У случившегося была и хорошая сторона: наконец нарыв лопнет. Жакар выйдет из своего логова. Затопленный туннель, возможно, заставит его думать, что они мертвы. Прежде чем пускаться в погоню, они перекроют шлюзы, дадут вытечь воде, подсчитают трупы. И только тогда отправятся искать их в пещере. Но шансы найти пещеру среди ночи были не больше исчезающей полоски стареющего месяца. Так что тот тайник еще может служить временным укрытием, а в худшем случае – оборонительным рубежом. У них есть четыре меча и кинжал. Тибо спрячет Эму с Лисандром за водопадом и завалит проход. Он будет охранять его вместе с Овидом, пока Симон отправится за подмогой во Френель, единственную провинцию, целиком сохранившую ему верность.

Впятером они походили на причудливую вереницу теней на склоне холма. Намокшая одежда отяжелела и липла к телу. Крутой склон то преграждал им путь зарослями крапивы с ежевикой, то без предупреждения слал навстречу купы деревьев и скалы. Это был край ослов и коз, люди здесь не ходили. Лисандр шагал словно в ступоре: глядел в одну точку, машинально переставляя ноги. Он нещадно ругал себя за то, что так плохо обращался с Феликсом, гнал его, злился на его заботу. Эма тяжело опиралась на меч, который унаследовала от штурмана, его конец то и дело увязал в земле. Она сохранила его на свой страх и риск во время потопа и теперь за это расплачивалась.

– Ты поранилась? – в десятый раз спросил Тибо с беспокойством.

Ответом ему был лишь кивок.

– Эма, прошу, скажи, где тебе больно?

– А ты скажи, куда мы идем.

– Я держу свое обещание. Туда, куда ты непременно хотела вернуться.

– Куда это?

– Где много окаменелостей.

– В пещеру? Почему в пещеру? Почему сейчас?

– Увидишь. Лисандр тотчас понял, что они идут в тайник, о котором Тибо взял с него клятву молчать. Он сомневался, что им под силу его отыскать. В прошлый раз они вышли к пещере лишь благодаря летучим мышам. Однако король шел без колебаний, с причудливой перевязью поперек широкой спины. В прошлый раз он запомнил десятки ориентиров, так что даже в темноте узнавал дорогу по неповторимым формам гребня. За последние недели он сотни раз мысленно проходил этот путь. Похожая на колокол вершина должна остаться по правую руку, а та, что напоминает аиста – позади.

Тибо помнил каждый свой шаг. И помнил, что всякий раз, когда он входил в пещеру, внутри поднималась тревога. Этой же ночью от одной мысли о ней на лбу выступал холодный пот. Эма хромала, и это сильно их замедляло, но Тибо поддерживал ее тем, что не подгонял. Несмотря на всю спешку, он откладывал миг, когда они придут к конечной цели.

55

В бальной зале продолжался праздник, несмотря на опустевшие стулья. Элизабет была бледна, Гийом – в крайнем возбуждении. Его и без того превосходная наблюдательность обострилась до предела. Все пять чувств сталкивались и переплетались, мозг все впитывал, дробил, просеивал, анализировал, собирал воедино. Петлицы, подвески, парча, отражение бокалов в тарелках и приборов в бокалах, удивительный зубной протез Филиппа, бдительность ложных гостей – он подмечал все. Беспокойство на лице отца, ладонь матери, которую она никогда не читала, медные волосы его жены, ее белоснежную фату, нежную абрикосовую кожу. Неуловимую поспешность в жестах Манфреда, янтарный отлив второй порции коньяка, его кедровый, дымчатый вкус. Он видел, слышал, чувствовал все, что только было в зале, однако, лишь осознав, чего в нем не было, он всполошился по-настоящему. Нехорошая дрожь пробежала по телу, от ступней до макушки. В зале не было кое-кого, кто был обязан в ней быть. Манфред и сам искал его глазами.

Бенуа.

Покрытый экземой осьминог с самого начала праздника сновал между столами, и теперь его отсутствие бросалось в глаза. Гийом вдруг увидел, как в его перевозбужденном мозгу все части головоломки сложились воедино.

Бенуа знал привычки, слабости, привязанности каждого, в его распоряжении были сотни предлогов, чтобы зайти в любую комнату, не вызывая подозрений. Он был сразу повсюду, но его почти не замечали. Он часто бывал на стройке домика в парке, якобы чтобы прислуживать Филиппу, и легко мог подкинуть ужа; он мог перерезать струны на гитаре и беспрепятственно поворачивать телескоп; это он выбрал тогда вино для королевского стола. В ночь, когда Лемуан ночевал в обсерватории, он вошел в нее босиком, чтобы не шуметь, а когда раздавил очки, поранил ногу; с тех пор он хромал, ссылаясь на вросший ноготь. Вечером в день концерта он наверняка обрадовался, когда Манфред сам решил угостить стражу шоколадом, и подстроил так, чтобы пчела попалась Феликсу; затем обвинил Сильвена Удачу, потому что слышал, как он болтал про Проказу, и рассчитывал тем самым подорвать доверие к его словам.

Череде посыпавшихся на Гийома откровений не было конца. Тибо, смеясь, рассказывал ему, как Бенуа во время их второй поездки страховал Лисандра длинной палкой, когда все купались в реке: Бенуа знал, что Лисандр не умеет плавать, вот почему он не стал покупать эту информацию у Проказы. Когда он рисовал крест на двери Лисандра, ему пришлось закатать рукава: красное пятно на запястье было не экземой, а следом от краски. Ну а развернуть ножи Лисандра было проще простого: он лично проверял, как накрыты столы.

Гийом прокручивал время вспять. В поездке в центр, когда пропал голубь, Бенуа сопровождал короля. В обломках Северного крыла он осаждал Мерлина своим подносом с пирожными, чтобы аромат слоеного теста перебил все запахи. Сам Бенуа, разумеется, знал подземный ход как свои пять пальцев. Это он вышел из него последним, и никто не удивился его появлению среди развалин; он спрятал ладью в муравейник, устроив ловушку при помощи взятого на кухне сахара. Его рыжий волос лежал на шахматном поле.

Бенуа связался с Жакаром.

Зачем?

Честолюбие.

Мерзкое, ненасытное, тупое честолюбие. Должно быть, он уже представлял себя самым молодым камергером в истории Северных земель.

Гийом сжал бокал с коньяком так крепко, что тот едва не разлетелся вдребезги. Но когда он вспомнил последнюю деталь, сердце у него упало: Бенуа тоже ночевал во Френельской пещере во время последней поездки. Он видел фигурку из камней. И точно знал, что означает переданный королю рисунок, который он подглядел через плечо. Тибо сломя голову мчался в самую страшную из всех западней.

Капитан выругался вслух. Надо же было, чтобы из всех сновавших вокруг слуг он доверил рисунок именно предателю. Из-за этой нелепой оплошности он сам бросил короля волку в пасть. Ему едва верилось. Что теперь делать? Только одно: предостеречь Тибо. Он должен был лично его предупредить. И уходить нужно немедленно. И пускай еще не внесен свадебный торт – он должен решиться уйти. Глупо. Чудовищно. Понимая, что, возможно, будет жалеть об этом всю жизнь, он провел рукой по обнаженной спине жены под фатой. Ее кожа, ее жар, ее нежность… Ему казалось, что пальцы его никогда не смогут с ней расстаться.

– Мне нужно отойти, прости меня, – прошептал он, и его бархатный голос дрогнул на последних словах.

Гийом встал, и его захлестнула бескрайняя грусть, слишком огромная для одного. Не прощаясь с родителями – ни своими, ни жены, – он пошел прямо к Манфреду, который, увидев его лицо, застыл, даже не опустив руки.

– Манфред, немедленно найдите Бенуа. Это он предал короля.

Вся буря чувств пронеслась на лице камергера. Затем он гордо поднял подбородок и вышел из залы. Искать любимого слугу долго не пришлось: они столкнулись в вестибюле перед бальной залой, между гирляндой и настенным букетом. Бенуа расторопно семенил неподражаемой из-за хромоты и геморроя походкой. С ловкостью циркового акробата он балансировал, держа в одной руке три корзины с фруктами и перекинув через другую стопку белых салфеток. Мокрые от пота волосы липли к вискам.

– Где ты был?

– Вы же видите, Манфред. На кухне.

– Где ты был? – холодно повторил Манфред.

Бенуа сделал смущенное лицо.

– Понимаете, естественная нужда…

– Салфетки, фрукты, уборная. Отговорки.

Манфреду живо вспомнился единственный случай, когда Бенуа разочаровал его: наутро после равноденствия. Пыльный, мятый из-за ночи, проведенной в пути среди посылок, со свертком печенья под мышкой и шишкой на лбу… И вдруг он понял, что так расстроило его в опоздании Бенуа и его виде: в ту страшную ночь не могло быть никакого почтового дилижанса. Лес выл, стихии бушевали, и все заперлись по домам. Бенуа соврал, и Манфред почувствовал это, но не хотел признавать.

А свежее марципановое печенье? Он должен был и правда побывать в Исе. Как же он вернулся без дилижанса? Манфред пришел к тому же выводу, что и капитан: Бенуа вернулся из Иса так же, как король туда попал – по подземному ходу в Северном крыле. Он провел ночь под землей и потому не слышал о разыгравшейся на поверхности трагедии. Вот почему он был так удивлен общим сбором прислуги на рассвете, вот почему так растерянно глядел такими красными глазами.

Почему Бенуа настойчиво предлагал свою помощь в приготовлениях к свадьбе? Чтобы беспрепятственно подготовить что-то другое. Кровь в бутылке, пчела в шоколаде, уж в книге… Телескоп, гитара, лошадь. Манфред проклинал себя за то, что так хорошо вымуштровал Бенуа запоминать вкусы всех, кому он служит, предугадывать их нужды. Все его искусство стало подспорьем для измены.

Чудовищное раскаяние захлестнуло камергера. Он и сам был виновен. Виновен в своей слепоте. Виновен в том, что сердился на короля за всякий вздор, за сломанные часы, за недооценку Иларии, за легкий тебеизм. Виноват, что дал своей досаде повлиять на службу. Виноват, что не придал значения тревожным знакам. Он, камергер, чье дело – все подмечать, все предвидеть, доверил королевский туалет преступнику. Его душила злость. Злость на себя, в первую очередь. И тогда Манфред поступил невиданным прежде образом, и это изменило его навсегда.

Для начала он выбил корзины из рук Бенуа, и фрукты разлетелись по полу вестибюля. Затем он схватил его за ворот и раньше, чем подбежали стражники, прижал к стене, сорвал галуны с ливреи и разорвал ее пополам. Что-то выпало на пол с тихим звоном. Что-то бронзовое. Цветок бузины, гравировка в виде короны: третий ключ от больницы. Совершенно незаконный. Манфред поднял его.

– Тебе больше нечего сказать в оправдание, – прорычал он, тряся ключом перед его носом. – Все кончено.

Бенуа действительно не проронил ни слова. Этот ключ – единственное вещественное доказательство его вины. Он сохранил его, несмотря на всю опасность и даже на то, что замок уже поменяли, потому что ключ имел для него личное, символическое значение. Он воплощал первый случай неповиновения, его первую ложь, знакомство с пьянящим миром непокорности, – вот почему он зашил его в подкладку своей ливреи как талисман.

В тот день, когда Мадлен отвергла его, сердце рыжего слуги разом высохло. Все что осталось от него – обмылок без тени человечности, бьющийся лишь по привычке. Никто больше не представлял ценности в его глазах, если только не мог послужить его карьере. Как, например, Плутиш и Фуфелье: он, в безрассудном порыве, забрал у них ключи сразу после их отставки. Он потребовал их якобы по приказу короля, затем за баснословные деньги сделал копию в порту, в полуподпольной кузнице, и отослал оригиналы в комнату доктора Корбьера. Манфред решил, что о ключах позаботился лично Тибо, а тот подумал на камергера; обхитрить их оказалось легче легкого. Но то, что началось из забавы, желания испытать себя и злопамятства, могло стать и чем-то большим. Ключ давал доступ к больнице; а больница – значит лекарства; а лекарства – значит яды. Сам по себе Бенуа никому интересен не был, но Бенуа плюс яды – совсем другое дело. С головокружительным упоением он бросился после радости первого мрачного триумфа навстречу дьявольской сделке и вскоре полностью освоился в подпольном мире дворца.

Во время своих ночных похождений (а их было немало), он часто заглядывал в больницу, стараясь отыскать смертельные препараты, которые привлекли бы внимание Жакара. Но так и не нашел их, и тогда ему пришло в голову использовать доктора Рикара. Бывший глава Гильдии врачей, заклятый враг Тибо, станет его посредником. Бенуа пообещал ему обильный поток пациентов, взамен поручив уговорить Плутиша с Фуфелье обчистить придворную аптечку, чтобы они все втроем могли заняться частной практикой. Он настоятельно советовал проделать все во время антракта на концерте, уверяя, что Корбьер никогда не закрывает дверей больницы на ключ.

Все было просчитано: в нужный момент пчела укусит Феликса. Бенуа, воспользовавшись замешательством, добежит до больницы и запрет ее, так что, если повезет, доктор Корбьер еще пару дней не заметит пропажи. Но Лукас как назло послал Бенуа на кухню за петрушкой, а Манфред обнаружил незапертую дверь. В итоге ореховая шкатулка уже на следующее утро вернулась во дворец благодаря стараниям мирового судьи: Бенуа своими глазами видел, как он вошел через главные ворота.

Что теперь скажешь? Чем умудрился он выдать себя в двух шагах от цели?

– Связать и оставить в кладовой для консервов, голым, – приказал Манфред, толкнув Бенуа к охраннику, принявшему его в объятия. – И главное, не спускайте с него глаз!

Пока стража уводила Бенуа, Манфред совершил еще три немыслимых поступка. Во-первых, он пошел и вытащил из бальной залы кузнеца, затолкав его затем в еще жаркую кузницу. Во-вторых, снял с себя свою знаменитую связку ключей. И в-третьих, преступил незыблемое правило, которое так чтил:

– Мне нужно по дубликату на каждый ключ. Что бы ни случилось в эту ночь, мне нужны дубликаты, ты понял, Шарль? И нужны как можно скорее. И ни слова никому, или я сверну тебе шею.

Сбитый с толку кузнец держал на пальце огромную связку и хмурил почерневшее от сажи лицо. На всех до единого ключах стоял знак короны, запрещавший снимать копии. К тому же их было слишком много: заказ не только незаконный, но и непомерно тяжелый. Но как ни был он тяжек, это был пустяк по сравнению с глубиной морщин на лице камергера, которые проступали прямо на глазах у Шарля.

Тем временем Гийом Лебель побежал в королевское водохранилище и обнаружил, что весь нижний этаж затоплен. Другого выхода капитан не видел – он бросился в конюшню и, не седлая, вскочил на первого попавшегося коня, сразу пустив его галопом. На дорогу до пещеры у него уйдет минимум два часа, и это если он сможет ее отыскать. Но ночь была ясная, и звезды говорили на знакомом ему языке. Миновав мост, он направился к Центру, а потом свернул с дороги, держа курс на северо-восток. Когда он видел пещеру на карте, он по привычке запомнил широту и долготу. Астролябия была при нем, а строить курс он умел.

56

Белеющего во тьме каменного человечка с расставленными руками Тибо нашел на Френельском холме даже быстрее, чем мог надеяться. Он пнул его ногой, и камни разлетелись.

– Овид, Симон, займите пост наверху, пока я завожу остальных в укрытие. Следите за окрестностями, но сами не показывайтесь. К нам наверняка будут гости. Не пропускайте никого, понятно? Ни-ко-го!

Эма уже миновала завесу плюща и искала на стене пещеры изображение созвездия Мириам, но не находила. Тибо коснулся его, сам того не желая. Но найти проход в тайник долго не мог. Лисандр взял это на себя и, когда стену разобрали, прошел вместе с Эмой по ту сторону, к водопаду. Тибо расставался с ними скрепя сердце. В кромешной тьме, под шум водопада и стук камней, он стал закладывать проход. Это было трудно и длилось бесконечно долго: каждый камень казался ему прощанием. Он думал, что никогда не кончит, как вдруг что-то заставило его обернуться.

– Тибо!

Несмотря грохот в ушах, он готов был поклясться, что слышал свое имя.

– ТИБО! ТИБО!

Он положил камень, который держал в руке. Только двое во всем свете могли звать его так: Гийом и Жакар. Он поднялся.

– ТИБО! СКАЖИ ИМ, ЧТОБЫ ПУСТИЛИ МЕНЯ!

Он узнал характерный голос Гийома. Капитан отыскал пещеру – удивительно. Ушел с собственной свадьбы – невозможно. Что ему все-таки надо? По крайней мере, Тибо выяснит это начистоту. Он поднял завесу плюща и увидел, что капитан отбивается от Овида с Симоном. Приказ был никого не впускать, поэтому они держали Гийома за золоченые звезды. Чуть поодаль конь, весь в пене, щипал траву.

– Отпустите его.

Гийом не стал оправлять китель. Он кинулся к Тибо, который инстинктивно обнажил кинжал.

– Лисандр, Эма – там?

– Конечно, а ты как хотел? Чтобы они в туннеле утонули? Ну а сам-то ты что здесь делаешь? Как же брачная ночь?

– Тибо, уходи немедленно. Они знают, где вы.

– И кто же им сказал, а, Гийом? Кто придумал открыть речные шлюзы? Никто больше не знает вход в туннель.

Капитан отступил на шаг. Он не понимал ни странных обвинений Тибо, ни наставленного на него кинжала. Ему было проще поверить, что дважды два – пять.

– Капитан ни при чем, сир, – раздался бас из-за его спины.

– Ты-то чего вмешиваешься, Овид?

– Шлюзы не капитан открыл, сир. Кое-кто еще знал про туннель, про походные вещи и все такое. Это из-за меня.

– Овид! Нет! Ты же обещал… – простонал Гийом, обернувшись.

– Кто именно? – перебил Тибо.

Баталер в панике не мог сладить с голосом. Гийом ответил за него:

– Бенуа.

– Бенуа? Вы серьезно?! Бенуа? Овид, это Бенуа?

Овид кивнул.

– Он заодно с Жакаром, – сказал Гийом, – и видел твой рисунок. Он в курсе про пещеру. И теперь точно знает, где вы. В бальной зале полно подсадных гостей. Они подготовились к нападению всерьез.

– Боже, Гийом…

Рука Тибо потянулась к подбородку, но так и застыла. Он почувствовал себя героем притчи, который, избегая встречи с предсказанной ему смертью, ускакал в далекий-далекий городок; снял комнату в трактире, и в ней-то смерть его и дожидалась, поскольку давно знала, что именно там у них назначено свидание.

– Симон, Овид, продолжайте охранять вход. Как только дам вам знак, заходите внутрь, к нам. Гийом, идем со мной.

Тибо провел капитана в глубь пещеры и принялся разбирать только что возведенную стену.

– Уходим! – крикнул он Эме с Лисандром по другую ее сторону. – Через задний ход.

– Это как? – спросил Гийом.

– Ныряем.

Эма с Лисандром стали тоже разбирать стену. Камни скатывались им на ноги.

– Нырять? Тибо, ты ведь не всерьез? – заволновался Гийом.

– Мы все равно уже мокрые.

– Но… а Лисандр?

– Возьму к себе на спину.

– Я умею плавать, – вмешался Лисандр.

– Ты умеешь плавать? – хором воскликнули Тибо и Гийом.

– Конечно. Просто боюсь. Я видел, как утонули мои родители, когда был маленьким.

У Тибо перехватило горло. Что знал он о Лисандре и его трагическом детстве? Но сейчас на чувства не было времени.

– Гийом, позови Овида с Симоном, они прыгнут с нами. Терять нельзя ни секунды.

Но даже доли секунды у них не осталось. Было слишком поздно. Когда капитан подошел ко входу в пещеру и раздвинул завесу плюща, он замер как вкопанный.

Сперва до него донесся рык. Ушло несколько секунд, чтобы понять: рычит Стикс, и еще несколько – чтобы разобрать, во что озлобленный пес так яростно вцепился. Лежавшей на земле грудой плоти был Овид. Изуродованная рука слабо дергалась, пытаясь вытащить бедро из окровавленной пасти Стикса. Симона топтал копытами жеребец. Детские глаза Симона успели взглянуть на Гийома, а затем закрылись навечно. От двух вернейших телохранителей осталось только жуткое месиво.

Над ними возвышался в седле Жакар. Его темное облачение сливалось со мраком ночи. Лицо исхудало, осунулось, руки посинели от холода. Щеки заросли густой бородой. Однако с лошади он спрыгнул ловко. Капитана он не видел, поскольку тот уже отступал в пещеру, держась у самой стены.

– Твой брат… – сказал Гийом тихо, наткнувшись на Тибо.

Тибо не стал отвечать. Он толкнул Гийома в тайное укрытие и скрылся следом за ним. Он поискал в полной темноте чью-нибудь руку, нашел ладонь Лисандра и передал ему королевский кинжал. Затем обнажил меч.

– Ныряйте, – скомандовал он тихо.

Тут же под сводами пещеры разнесся хриплый голос Жакара.

– ТИБО!

Тибо не ответил. Пока он молчит, брат не сможет понять, где он.

– Тибо! Всего-то двое стражников? Недорого ты, видно, ценишь свою жизнь.

Жакар замолчал и напряг слух. Пока что он стоял у входа, держась за завесу плюща, и не подходил ближе.

– Впрочем, сам я, заметь, пришел и вовсе один, так что не мне тебя упрекать.

Он отпустил плющ и шагнул в глубь пещеры.

– Подумать только, что этот тупой слуга открыл шлюзы! Но знаешь, Тибо, я даже не стал осматривать туннель. А я хорошо его знаю, к слову сказать, как и все остальные. Только заглянул одним глазком в лощину. Я знал, что ты не умрешь, не попрощавшись со мной.

Тибо занес меч над плечом как дрот, по-прежнему не издавая ни звука. Он колебался немного, какой рукой его метнуть. Левой выйдет сильнее, но правой – точнее. В конце концов он выбрал левую, решив подпустить цель поближе.

– Молчишь, Тибо? Может, гадаешь, как я так быстро вас нашел? Представь себе, у вас есть запах, а у меня – пес. Вы оставили просто роскошный след. Из кого это столько крови натекло?

Тибо стиснул зубы. Видимо, кровь была Эмы. Она не захотела говорить, куда ранена, а он в темноте ничего не видел.

– Но я и без того здесь как у себя дома. Здесь я укрывался, вернувшись из изгнания.

При слове «изгнание» Жакар усмехнулся.

– Правда, тогда шума было меньше. Откуда этот грохот, а, Тибо? Прямо гром.

Жакар не знал про тайник, – огромное преимущество.

– Как бы то ни было. За жену и паренька своего можешь не волноваться, у меня только одна стрела, как ты догадываешься. Всего одна, как всегда. Угадай, для кого.

Жакар вытащил из колчана за спиной стрелу. Древко из зимнего ясеня, выточено из ствола. Оперение из четырех больших орлиных перьев. Зазубренный наконечник с длинными острыми гранями. Жакар натянул лук, не обращая внимания на отрубленный палец. Он уже доказывал, попав среди ночи в грот-мачту карантинного судна, что может целиться в полной темноте. По звуку. Пока что он слышал лишь грохот водопада, но терпеливо выжидал, когда его пес, нюхавший пол пещеры, сообщит ему все, что нужно.

Но Тибо не ждал. Жакар достаточно болтал, чтобы дать ему понять, где он стоит. На этот раз он должен убить его. Во имя королевства, он должен убить собственного брата. Даст ли меч Пьера ему это сделать? Он метнул его, чувствуя, будто и сам устремляется вслед за ним всем телом. В тот самый миг, когда рука его выпустила меч, Стикс залаял возле прохода, и стрела Жакара тут же полетела навстречу. Меч и стрела разминулись друг с другом на середине пещеры.

Меч глубоко вонзился Жакару под плечом, в двух ладонях от сердца. Он рассек мышцы, сухожилия и перерезал нерв. Жакар упал на колено. Взвыв от боли, он вырвал из тела клинок и отбросил его. Упав на каменный пол, меч, созданный не для того, чтобы братья убивали друг друга, раскололся на две равные половины.

Стрела же пронеслась между сталактитами и сталагмитами, не встречая преград. Гийом не раздумывая кинулся закрыть собою Тибо, увлекая его вниз. Они рухнули как один. Стрела коснулась плеча капитана, вспоров мундир, и продолжила свой путь к истинной цели. Жакар метил в сердце, но попал в горло. Кровь короля брызнула на затылок его друга.

Семь последующих секунд тянулись как долгие минуты. Тибо отступил, спотыкаясь. Одной рукой он пытался вытащить стрелу, другой искал Эму. Горло горело. Кровь рекой заливала грудь, обагряя рубашку, наполняла рот. Ясеневое древко сломалось у него в руке, но наконечник глубоко вошел в горло. Все подернулось молочной пеленой. Ему не было больно, он будто плыл. Гийом кричал что-то, Лисандр молчал. Где Эма?

Последний шаг отделял Тибо от водопада, который ревел все громче, хлеща, стегая бока скалы, и падал в Верную как целый город, целое королевство. Ледяные капли стучали по его лбу. Он протянул руку воде, и она с силой ударила его по пальцам. Тогда он вспомнил, что всю жизнь мечтал нырнуть в нее. Но Эма схватила его за другую руку, потянув к себе.

У Тибо уже не было сил стоять, как не было сил и пройти два шага, отделявшие его от жены. Ища опоры, он сунул под поток всю руку. Вода схватила его за плечо, забарабанила в грудь, освежая кровь и расслабляя плоть. Водопад затягивал его неодолимо, и вдруг Тибо резко, почти до боли, каждой своей клеточкой понял, как любит жить. И так же резко прозрел снова. Он видел, несмотря на темноту, что все вокруг стало хрустальным. Прозрачным, сияющим. Видел каждую щербинку в скале, каждый рубин на кинжале, звезды на капитанском мундире, испуг на лице Лисандра, цветок анемоны, чудом сохранившийся в волосах Эмы.

Эма: вечность окружала ее сиянием, счастливым и переливающимся. Тибо удивился, когда руки их расцепились, и водопад вобрал его целиком.

Он дал ему унести себя вниз, головой вперед. И нырнул, наконец-то нырнул. Он все ощущал удивительно четко. Течение – как сильный ветер, песок как шелк, травы на берегу: мягкие, прохладные, легкие. Он плыл, почти задевая поля, похожие на море, море, похожее на горы, и горы, похожие на небо.

Он коснулся неба, и оно не было похоже ни на что, до того оно просторное и широкое, и до того полон его простор.

И тогда Тибо понял, что умер.

Список действующих лиц

Королевская семья

Король Альберик – покойный отец принца Тибо и принца Жакара

Элизабет Отой – придворный библиотекарь, кузина принца Тибо, сестра-близнец Филиппа, невеста капитана Лебеля

Королева Элоиза – покойная мать принца Тибо

Король Флоран – покойный предок Тибо, создатель подземелий

Королева Эма

Принц Жакар

Филипп Отой – кузен принца Тибо, брат-близнец Элизабет

Королева Сидра – мать принца Жакара

Король Тибо

Во дворце

Агнес – ваятельница

Батист – сын мясника

Бенуа – личный лакей Филиппа, помощник Манфреда

Блез де Френель – племянник Клемана и наставник Лисандра

Шарль – кузнец, муж Матильды, отец Сидры

Покойный Клеман де Френель

Эмилия – дочь Габриэля

Эсмеральда (Эсме) – посыльная короля Тибо

Доктор Фуфелье – придворный врач

Феликс – штурман с «Изабеллы», охранник и слуга Лисандра

Флориан фон Вольфсвинкель – сын придворного архитектора

Габриэль – главный конюх королевской конюшни

Капитан Гийом Лебель – правая рука короля Тибо и жених Элизабет

Илария – старшая дочь Манфреда, служанка

Лоран Лемуан – королевский астроном

Лаванда – младшая дочь Манфреда

Проказа – марсовой с «Изабеллы», конюх

Лукас Корбьер – придворный врач

Лисандр – приемный сын Тибо и Эмы

Мадлен – горничная королевы Эмы

Манфред – мажордом и камергер

Марта – кухарка

Матильда – прачка, жена Шарля, мать Сидры

Герцог Овсянский – придворный поэт

Овид – баталер с «Изабеллы», телохранитель Тибо

Симон – кучер, телохранитель Эмы

Сильвен Удача – лакей Лукаса

Фон Вольфсвинкель – придворный архитектор

Советницы короля

Бернарда Задир – советница от Западных Лесов

Жильберта Буржуа – советница от Западных Лесов

Гвендолен Дорек – советница от Центра, жена адмирала Дорека

Ирма Добрая – пианистка, советница от Плоскогорья

Ирма Сильная – акушерка, советница от Плоскогорья

Прочие персонажи

Анна – сестра Лукаса

Брюно Морван – медвежий поводырь

Госпожа Доре – домоправительница усадьбы Ис

Господин Доре – управляющий усадьбы Ис

Господин Инферналь – банкир

Мировой судья

Люси – дочь Анны

Маргарита (Марго) – трактирщица с Плоскогорья, тетя Гийома Лебеля

Мастер Мерлин – парфюмер

Сири – девочка с Плоскогорья

Т. Б. – неизвестный автор революционного сочинения

Сигмунд – слуга четы Доре

Виктория Доре – дочь управляющих усадьбы Ис

Животные

Аннабель – медведица

Сумерка – пустельга Лисандра

Эпиналь – жеребец Лисандра

Гораций – жеребец Эмы

Стикс – пес Жакара

Зефир – жеребец короля Тибо

Зодиак – лошадь Эсмеральды

Content

Паскаль Кивижер
Королевство Краеугольного Камня. Книга 3. Прощание

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

Список действующих лиц