Элис Вайлд

Поцелуй смерти

Alice Wilde

Kiss of Death

© 2023 Alice Wilde

© Кукушкина М., перевод на русский язык, 2024

© В оформлении макета использованы материалы по лицензии @shutterstock.com

© ООО «Издательство АСТ», 2024

* * *

За жертвы, на которые мы идем ради тех, кого любим.

Предупреждение

Дорогой читатель!

Спасибо, что взял в руки первую книгу из моего цикла «Искушение судьбы». Это фэнтезийный роман с тяжелым мрачным сюжетом и несколькими любовными интересами. До завершения серии каждая книга будет заканчиваться на клиффхэнгере.

Пожалуйста, имей в виду, что эта серия книг подходит не для всех. Если ты решишь продолжить чтение, приготовься столкнуться с нецензурными выражениями, агрессией, психическим и/или физическим насилием, убийствами, похищениями, вуайеризмом, попытками принуждения к сексуальному акту (не в любовных линиях), смертью, удушением, нанесением увечий, монстрами, богами, местью, искуплением, разбитым сердцем и другими моментами, которые могут тем или иным образом послужить триггером для кого-либо.

Тем не менее ты также встретишь множество замечательных и странных персонажей, а еще столкнешься с ангстом, романтикой, которая будет развиваться медленно, но в конечном счете приведет и к пикантным сценам, и познакомишься и с остальными персонажами, которые будут постепенно появляться на протяжении всей серии.

Учитывая все вышесказанное, в книгах могут быть и другие триггеры, которые я могла не упомянуть. Путешествие для нашей главной героини окажется нелегким, но в конце концов будет стоить того.

Или, по крайней мере, нужно на это надеяться.

Давай перейдем…

К Искушению судьбы?

Элис

Глава 1

Хейзел

Пытаясь как можно тише выйти из дома через заднюю дверь, я невольно вздрагиваю, когда щеколда встает на место. Замираю, еле дыша, ожидая изнутри звука приближающихся шагов.

Тишина.

Я мягко выдыхаю, и этот выдох поднимается в воздух белым облачком пара. Повернувшись, я направляюсь в сад. Земля хрустит под ногами, и я, дрожа от мороза, обхватываю себя руками, пытаясь хоть как-то согреться.

Еще слишком рано для такого холода.

Мельком взглянув на первые проблески утреннего солнца, я замедляю шаг. Нахмурившись, останавливаюсь посмотреть на бархатцы, которые давным-давно посадила мама. Их яркие лепестки покрыты сверкающей корочкой льда.

Оглядываю остальную часть сада, пока продолжает светать, и внезапно осознаю, что все вокруг лежит под тонким слоем инея. На мгновение сердце замирает, а затем я хватаю в руки подол юбки, разворачиваюсь и бросаюсь бегом вниз по другой тропинке.

Добравшись до огородной грядки, опускаюсь на колени и принимаюсь оценивать ущерб, нанесенный морозом. По всей земле лежат побуревшие и увядшие овощи и травы – их жизнь оборвалась слишком рано. Что делать дальше? Я начинаю размышлять, но никак не могу избавиться от ощущения, будто только что потеряла несколько дорогих мне друзей.

Мерельда убьет меня за это… если только ее не опередит голод.

Я знаю, что это не моя вина, но сильно сомневаюсь, что мачеха будет рассуждать так же. Откуда мне было знать, что заморозки начнутся так рано? Не говоря о том, что начнутся вообще.

До зимы еще практически целых два месяца, да и тогда мороз редко задерживается дольше чем на несколько недель.

Соорудив из подола юбки импровизированную корзинку, я встаю и принимаюсь осторожно собирать те овощи, что выглядят уже совсем плохо; не для еды, но для чего-нибудь ведь сгодятся.

Надо будет как можно скорее собрать все те, что еще не погибли, пока их еще можно спасти, но на данный момент с этим придется повременить.

Бросив последний взгляд на мои бедные растения, я разворачиваюсь и по своим же следам на тропинке возвращаюсь через сад обратно на пригорок, а оттуда спускаюсь вниз.

Добравшись до курятника, отпираю дверь и широко ее раскрываю, чтобы куры днем смогли выйти гулять по двору. Затем принимаюсь разбрасывать по земле те остатки растений, что притащила в подоле; курочки начинают тихонько кудахтать, словно приветствуя и благодаря за утреннее угощение, и на моем лице тут же появляется улыбка. Нырнув внутрь курятника, я собираю и кладу в подол все яйца, что попадаются на глаза, – их оказывается совсем немного.

– Ну же, Флоренс, – вздыхаю я, обращаясь к лучшей наседке из всех наших кур. Она начинает квохтать на меня и от досады распушать перья. – Ты же знаешь, что я не могу оставить тебя в гнезде с яйцом без цыпленка, милая моя. Кроме того, сегодня мне практически не из чего готовить завтрак.

Я чувствую себя достаточно виновато, просовывая руку под ее пышную перьевую юбочку и доставая спрятанное яйцо, но в глубине души понимаю, что это для ее же блага, да и для моего в том числе.

Петух пропал несколько месяцев назад, и нам еще предстоит отправиться на рынок за другим. Надо не забыть еще раз попросить об этом отца…

Возможно, если я смогу застать его прежде, чем проснутся все остальные, то он позволит мне сходить на рынок одной. Ведь последнее, что ему сейчас нужно, – это дополнительная работа, а я буду только счастлива хоть раз провести день вне дома.

Нежное утреннее солнышко согревает мое лицо, когда я выхожу из курятника. Я уже опаздываю к началу нашей утренней трапезы, и надо поторопиться: если не успею, мачеха обязательно вставит какой-нибудь комментарий по этому поводу.

Уже представляю, как она хмурится; и мне очень повезет, если этот взгляд станет единственным наказанием.

Мчась обратно в дом, я молю небеса, чтобы она не проснулась и тем более не проверила кухню. Войдя и не обнаружив там никого, вздыхаю с полным облегчением. Как же приятно видеть, что огонь только-только начинает прогревать остывшую за ночь печь.

Все еще дрожа от холода, начинаю аккуратно выкладывать на стол драгоценные дары сегодняшнего утра от наших кур-несушек. Полюбовавшись ими некоторое время, я вдруг осознаю, что одного яйца все же не хватает.

Ну что ж, значит, сегодня у меня будет очередной завтрак без яичницы. Придется довольствоваться остатками черствого хлеба, который я пекла несколько дней назад; хотя, может, и кусочек сыра найдется. Ну а если мне совсем повезет, то где-нибудь на дальних полках может даже заваляться одно-два яблока.

От этих мыслей начинает урчать в животе. Этот звук служит лишь напоминанием о том, что прошлой ночью меня отправили спать голодной: Мерельда решила, что рагу из пастернака, которое я приготовила, могло бы быть лучше. Она не разрешила мне даже дождаться возвращения отца и поздороваться с ним.

Повернувшись, я проскальзываю в маленький чуланчик, чтобы достать ломтик бекона и свой сегодняшний скудный завтрак. Кусочек хлеба, немного заплесневелого сыра и половинку заветрившегося яблока.

Должно хватить.

Взяв кусок ткани, я слегка смачиваю его в прохладной воде, заворачиваю хлеб и кладу греться на шесток у огня. А затем, соскребя слой плесени со своего кусочка сыра, я начинаю грызть его и закусывать яблоком, которое периодически хрустит песком на зубах. В это же время принимаюсь готовить завтрак для остальных членов семьи.

Над столом видит сковородка, которую папа подарил маме в день их свадьбы. Только коснувшись ее, я расплываюсь в улыбке. Именно кухня была маминым любимым местом; солнышко разливалось у ее ног, в то время как она замешивала тесто и напевала сладкие песенки.

Пока призраки прошлого висят в воздухе надо мной, я ставлю сковороду греться на тлеющие угли и разбиваю сегодняшние яйца в миску, а затем взбиваю их с тем молоком, что у нас осталось, чтобы было сытнее.

А ведь когда-то – такое ощущение, что уже целую вечность назад, – этот дом часто заливали солнечный свет и тепло, а комнаты всегда были наполнены смехом и любовью.

Я была слишком мала, когда мама сделала последний в своей жизни вдох. Тогда я не могла в полной мере осознать эту утрату. Она заставила меня пообещать, что после ее смерти я никогда не стану черствой и жестокой к этому миру; и я сделала все возможное, чтобы исполнить ее последнее желание.

Но только когда отец познакомил меня с Мерельдой, которая затем стала его женой, я по-настоящему поняла всю сложность предсмертной просьбы мамы. Лишь в тот момент полностью осознала, сколько сил потребуется, чтобы оставаться мягкой и чуткой в мире, одержимом желанием сломить тебя.

Слезы застилают мне глаза, но я беру сковороду и аккуратно выкладываю толстые ломтики бекона по внешнему краю, прежде чем снова поставить ее на горячие угли. Мой хлеб как раз размягчился и нагрелся, поэтому я, не отводя глаз от шкварчащей сковороды, начинаю отламывать от него по маленькому кусочку, раз за разом. Перевернув бекон, немного выжидаю, а затем добавляю яичную смесь в центр сковороды; в этот момент меня здесь нет, мысли снова блуждают.

Иногда я задавалась вопросом, насколько другой была бы жизнь, будь мама жива. А что сейчас? Теперь я считаю неслыханной удачей, если мне удается выкрасть себе хотя бы несколько часов; особенно в те дни, когда отец уезжает по делам – а он, собственно, почти всегда уезжает.

Он клянется, что ни капли не устает от того, что работы стало больше, но я-то вижу, как сильно постарело его лицо. Отец, конечно, никогда в этом не признается, но он из кожи вон лезет, пытаясь обеспечить моей мачехе ту жизнь, к которой она привыкла.

К сожалению, мне приходится нести это бремя вместе с ним, но я все равно никогда не позволю ему узнать, что происходит в доме в его отсутствие.

Как только отец уезжает, Мерельда тут же набрасывается на меня со множеством приказов и поручений, пока сама нянчится с двумя своими драгоценными сыночками.

От одной мысли об Амадее и Киприане у меня скручивает живот и пропадает аппетит, поэтому мне даже тяжело доесть свой завтрак.

К счастью, звук тяжелых шагов по лестнице внезапно возвращает меня из лихорадочного вихря мыслей обратно в реальность. Это отец, его шаги я узнаю всегда и везде.

В последнее время он всегда куда-то торопится, его ноги слишком грузно ступают по деревянным ступеням. Интересно, кого из своих клиентов он посетит следующим и какая именно из его книг в прекрасном переплете попадет в их руки?

Раньше он всегда позволял мне читать их, пока сам кропотливо создавал им новые обложки. Сейчас я с трудом могу вспомнить, когда вообще в последний раз держала в руках книгу.

Встав, я спешу поставить сковороду на стол, чтобы подать ему завтрак. Потянувшись за тарелкой, останавливаюсь на полпути и, затаив дыхание, внимательно прислушиваюсь: последуют ли за шагами отца мягкие шажочки мачехи. Молюсь, что нет.

Но надежды не оправдываются. Конечно же, она всегда идет за ним.

Вздохнув, я быстро выкладываю на тарелку немного бекона и яичницы, прежде чем повернуться к кухонной двери.

– …действительно, Леорик. Ты медлишь каждый раз, когда нужно выходить из дома, и это заставляет задуматься, есть ли тебе вообще дело до нашей семьи. По-настоящему ли ты печешься о нас, – говорит Мерельда, и ее громкий писклявый голос останавливает меня у самой двери.

– Не говори так, дорогая, – отвечает отец голосом низким и тихим, совсем не похожим на ее голос. – Ты же знаешь, что я искренне забочусь о нашей семье. Я всегда делаю все возможное, чтобы обеспечить вас всем необходимым.

– И все же ты опять мешкаешь, – дуется Мерельда. – Ты прекрасно знаешь, что лорд запросит большую скидку, если ты хотя бы опоздаешь с доставкой книги.

Мое сердце замирает.

Он что, уже уезжает? Вернувшись из прошлой поездки, он обещал мне, что побудет дома хотя бы несколько дней.

Поставив тарелку на стол, я спешу выйти попрощаться с отцом и, возможно, положить конец их непонятному разногласию. Я знаю: Мерельда будет не в восторге от того, что я вмешаюсь, но в ее случае абсолютно неважно, довольна она или нет: все равно после отъезда отца будет издеваться надо мной, как только вздумается.

Вытерев руки о подол юбки, я не замечаю, как в очередном потоке мыслей подхожу к двери. В полной прострации я совершенно не замечаю звука приближающихся шагов и осознаю это слишком поздно.

Дверь распахивается, и я натыкаюсь прямо на Амадея. Тихо взвизгнув от удивления, я пячусь назад. Он ловит меня, его рука оказывается на моем предплечье, а на лице появляется ехидная ухмылка.

– Приветик, – говорит он, но в его голубых глазах появляется какая-то дьяволинка; он проводит свободной рукой по своим длинным золотистым волосам, позволяя им на мгновение ниспасть на лицо, а затем откидывает их назад. – Я как раз начал думать, куда это ты подевалась.

Я уже открываю рот, чтобы потребовать немедленно отпустить меня, но тут мое сердце сжимается, ведь слышно, как открывается входная дверь.

Я должна попрощаться с отцом. Это единственная традиция, которую нам удалось сохранить за все эти годы.

Это единственная вещь, которая помогает мне уснуть ночами, когда его здесь нет… это и еще молитвы, которые я посылаю небесам, прося, чтобы они присматривали за ним во время поездок. И чтобы возвращали его ко мне в целости и сохранности.

Я не знаю, сколько отца не будет дома в этот раз, и я бы все отдала, чтобы просто побыть с ним хотя бы мгновение, прежде чем он уедет. Всего несколько секунд – это все, что мне нужно, чтобы продержаться до его возвращения.

– Отпусти меня, – требую я, пытаясь сделать голос жестче, чем он есть на самом деле.

Его ухмылка становится только шире.

– И не подумаю.

Он произносит это, и в его глазах тут же появляется жуткий блеск, от которого у меня внутри все моментально переворачивается. Он крепко сжимает мое запястье, притягивая меня ближе, словно заявляя свои права.

Как будто я когда-нибудь буду ему принадлежать, ну конечно.

Во мне начинает разгораться гнев; я выпрямляюсь во весь рост, каким бы низким он ни был. Но Амадей все еще значительно выше меня, хотя и не настолько, чтобы возвышаться надо мной так, как ему хотелось бы.

Встретившись с ним взглядом, я гневно прищуриваюсь.

– Отпусти, или я закричу, – шепчу я. – Думаешь, они не услышат меня отсюда?

– И что? Можно подумать, они поверят тебе. Твое слово в сравнении с моим – ничто.

Услышав эти слова, я на мгновение теряю дар речи. Ведь это чистая правда. Правда, которая ранит сильнее ножа.

– Мне, по крайней мере, не нужно прятаться за мамкину юбку, чтобы заставить людей поверить мне.

– Я ни за кем не прячусь, – шипит Амадей; с яростным блеском в глазах он поднимает подбородок в попытке казаться еще выше.

Спустя секунду я решаю прикусить язык, осознав, что сейчас сделала себе только хуже.

– Я… я не то имела в виду… – начинаю я, но слова обрываются в тот момент, когда он подносит другую руку к моему горлу. Мои глаза расширяются от удивления, когда он толкает меня назад, все дальше и дальше в кухню, пока я не оказываюсь прижатой к холодной каменной стене со скрученными за спиной руками.

– Похоже, что я сейчас прячусь за чью-то юбку, а, сестренка? – усмехается он, скользя взглядом вниз. – Жаль, что ты не в моем вкусе. А то бы я такое с тобой сделал. Ты бы потом умоляла о продолжении.

Он сжимает мое горло еще сильнее и подается вперед; я издаю вздох и чувствую, как его причинное место касается меня. Мои щеки начинают гореть, а он, ухмыляясь, смотрит на меня сверху вниз. И тут я осознаю, что между нами нет практически никакого расстояния.

– …правда, Мерельда, – вдруг раздается раздраженный голос отца. Наше внимание тут же переключается на дверь, из-за которой доносится его голос. – Хейзел будет переживать, если я не попрощаюсь с ней.

– Чепуха, – говорит Мерельда с холодной насмешкой. – Она уже девочка взрослая. Ты своей чрезмерной любовью ее только избалуешь. Представь, какие у нее потом будут запросы к мужчинам! Пойдем, повозка уже готова. Вот лучше, возьми, это средство сотворит чудо с твоей кожей у глаз, когда предстанешь перед лордом. И поспеши, не заставляй тебя ждать.

– Ну, это займет всего минуту.

Мерельда топает ногой и издает недовольный звук. Я прямо вижу, как она стоит, надув губы и скрестив руки на груди, словно капризный ребенок.

Вот интересно, она знает, что Амадей сейчас здесь, со мной, или же просто хочет, чтобы отец убрался из дома как можно быстрее, чтобы она могла поскорее начать командовать?

– Неужели тебе недостаточно попрощаться со своей женой, Леорик? Разве меня тебе мало?

Голос Мерельды звучит так душно, что я вся съеживаюсь. Амадей, кажется, чувствует мой дискомфорт, ведь его ухмылка становится еще шире, и он еще плотнее прижимает меня к стене.

– Ладно, – вздыхая, произносит отец. – Хейзел! Я уезжаю, если ты меня слышишь, подойди попрощаться.

Я уже собираюсь ответить, но не успеваю: Амадей тут же затыкает мне рот рукой. Его пальцы впиваются в ямочки на моих щеках. Сердце разрывается, ведь отец ждет. Молчание затягивается на несколько секунд, но я не могу ничего сказать из-за этого отморозка рядом. Полная разочарования, я из последних сил пытаюсь сдержаться, чтобы не заплакать.

– Вот видишь, – говорит Мерельда, – девочка уже слишком взрослая для таких глупостей. А теперь давай уже, иди.

Проходит еще секунда, и я слышу, как открывается и затем закрывается тяжелая входная дверь. Отец уезжает, а я даже не попрощалась с ним.

Я извиваюсь, пытаясь выбраться из тисков Амадея, но он лишь издает легкий смешок и наклоняется ко мне – я чувствую на лице его горячее дыхание.

– Знаешь, – шепчет он, проводя большим пальцем по моей нижней губе, – теперь, когда мы, наконец, остались одни, может, ты все же и в моем вкусе.

Не в силах это терпеть, я пользуюсь шансом и кусаю его за руку.

Очень сильно.

– Ах ты сучка, – вскрикивает Амадей, отскакивая, и принимается рассматривать укус на руке. При виде этого мои губы растягиваются в довольной улыбке. Как вдруг раздаются шаги.

Мерельда распахивает дверь. Ее светлые с желтоватым отливом волосы уложены в высокую модную прическу. Она довольно молода и красива, но каждый раз при виде меня ее лицо становится таким перекошенным, что эту красоту и молодость сразу и не заметишь.

Едва взглянув на руку своего сына и красное пятно в форме зубов, Мерельда бросается ко мне через всю кухню. Я открываю рот, чтобы попытаться что-то объяснить, но не успеваю, как она со всего размаху лепит мне пощечину. Удар такой силы, что я падаю на колени. На глаза наворачиваются слезы.

– Как ты смеешь калечить его, ты, неблагодарная маленькая крыса, – выпаливает она. – Похоже, в последнее время я была слишком снисходительна к тебе. Заканчивай с завтраком – и бегом убираться в сарае. Ах да, и не забудь про огород, а то сорняки последние овощи задавят.

Сдерживая слезы, я с трудом сглатываю и киваю в ответ. Чем скорее я приму наказание, тем быстрее смогу уйти. Мерельда прищуривается, и на мгновение, пока мне кажется, что она раскусила мой план, я начинаю нервничать.

Но затем она разворачивается и направляется к кухонной двери.

– И не забудь, сегодня на ужин должно быть подано мясо, – добавляет Мерельда, останавливаясь, чтобы оглянуться на меня, прежде чем окончательно покинуть кухню.

Я морщусь, осознавая, что это значит потерю еще одной курицы, учитывая, что в ближайшее время вылупление новых цыплят явно не предвидится. И все же я, не теряя времени, поднимаюсь с колен, даже не думая о том, чтобы вытереть слезы со щек, и направляюсь к выходу мимо Амадея.

Распахнув заднюю дверь, я врезаюсь прямиком в другого своего сводного брата, Киприана, чуть не сбивая нас обоих. Он ловит меня и при этом сам каким-то чудом остается на ногах. Взглянув на меня, он удивленно моргает.

– Хейзел, что… – невнятно произносит он, хмуря брови и переводя взгляд поверх меня на Амадея.

Я отстраняюсь прежде, чем он успевает закончить вопрос, обхожу его и спешу обратно в сад.

Ноги, не теряя ни секунды, несут меня по каменистой тропинке, а затем вниз по травянистому холму прямо к деревянному забору, отчаянно нуждающемуся в ремонте. Карета уже проехала, но, возможно, еще не слишком поздно.

Перепрыгнув через сломанные перекладины забора, я мчусь по траве к большому старому дереву, с которого открывается вид на небольшую долину и проселочную дорогу, ведущую прочь от нашего дома.

Я быстро расправляюсь с низко свисающими ветвями и тут же принимаюсь вглядываться в дорогу у подножия холма.

Именно на это место я всегда прихожу, чтобы помахать на прощание отцу, но сейчас здесь уже некому махать. Нет отца, не виднеется его повозка.

Лишь облако пыли, которое уже начало оседать обратно на дорогу.

Глава 2

Хейзел

Вернувшись обратно к поломанному забору, я вздыхаю и прислоняюсь к нему. Глядя на деревья и дорогу позади, снова утопаю в потоке блуждающих мыслей, наполненных беспокойством об отце и его путешествии.

Все, что мне остается, – это лишь думать о том, как бы я хотела снова поехать с ним в путешествие, прямо как раньше. Вместе мы блуждали по наезженным дорогам, смеялись и делились историями, посещая маленькие деревушки и шумные городки, где люди всегда охотно хотели закупиться у него.

Прошло так много времени с тех пор, как я в последний раз ездила с ним куда-то. С тех пор, как мы вообще были одни в последний раз.

Все еще глядя вдаль, я внезапно осознаю, что рядом кто-то есть. Напрягшись, я медленно оглядываюсь через плечо. Вижу Киприана прямо в нескольких шагах от меня.

Я морщу нос, когда он подходит ближе: от него несет алкоголем. Темно-рыжие, практически медные волосы лихо обрамляют его лицо, на лбу выступают капельки пота и скатываются прямо на брови и веки. Он пристально смотрит на меня. Опустив взгляд, я хмурюсь, глядя на его окровавленные и расцарапанные костяшки пальцев.

Ни капли не сомневаюсь в том, что он провел всю ночь в деревенской таверне, дрался и просто пропивал время впустую.

– Ты в порядке? – спрашивает он тихо.

Я поднимаю глаза и встречаюсь с ним взглядом: солнечный свет искрится в глубине его зеленых зрачков, словно в двух чистых изумрудах. Каким-то волшебным образом темные круги под его глазами лишь усиливают их цвет. Несмотря на его потрепанный вид, даже я должна признать: какое-то очарование все-таки присутствует в кривой ухмылке, которой он меня одарил.

Возможно, это потому, что я знаю, что за этими печальными глазами скрывается нечто большее, чем он когда-либо кому-то показывал.

Я вздыхаю, наблюдая, как он отклоняется назад и прислоняется к забору. Долгое время мы просто молчим, хотя я чувствую на себе его взгляд; он смотрит на меня так же, как я смотрела на пустую проселочную дорогу позади в поисках кареты.

– Эй, так что там произошло? – спрашивает он, указывая кивком головы в сторону дома.

Я пожимаю плечами. По правде говоря, не знаю, что ему сказать. Его вопросы слишком просты для тех ответов, которые я должна была бы дать.

По мере того, как между нами тянутся минуты молчания, я чувствую, как в нем растет нетерпение. Киприан дергает плечами, двигает шеей; этими действиями он создает еще большую нагрузку для бедного, и без того еле дышащего забора, так что некоторые из досок начинают ужасно скрипеть, и скрип этот звучит словно мольба о пощаде.

– Ну же, ты можешь рассказать мне, – настаивает Киприан, подталкивая меня локтем в попытке заставить посмотреть на него.

Во мне вспыхивает раздражение. Я уже поворачиваюсь к нему, готовая дать хорошего нагоняя.

Но снова встречаюсь с ним взглядом.

И все резкие слова тут же замирают на языке. Ведь я, клянусь, вижу в его глазах неподдельное беспокойство и заботу. На мгновение он кажется практически трезвым, когда вот так искренне смотрит на меня сверху вниз в ожидании ответа.

Закусив губу, я внезапно осознаю, что нахожусь на грани того, чтобы сказать ему всю правду. Вдохнуть жизнь в те слова, которые давным-давно похоронила глубоко внутри.

Мы с Киприаном никогда не были близки; он всегда сторонился людей и предпочитал держать все в себе, поэтому я не понимаю, почему сейчас испытываю дикое желание выложить все начистоту. Рассказать, как ничтожно я стала себя ощущать с тех пор, как в моей жизни появились его мать и брат.

О том, как же тяжело было с годами не возненавидеть их, и вообще всех и вся в этом мире. О том, как все пошло наперекосяк в моей жизни с тех пор, как они вошли в нее и начали все менять.

Сначала мне пришлось навсегда попрощаться с конюхом, моим единственным другом детства, и его матерью, которая стала нашей кухаркой и экономкой после смерти мамы. Затем меня переселили в самую крошечную комнату в задней части дома. В ту, что с разбитым окном, через которое зимой проникает холод, а в остальные времена года залетают насекомые.

Следующим пунктом последовали хлопоты по дому. Вставать до рассвета, чтобы заняться делами, которые, по мнению Мерельды, не могли выполнить ее собственные сыновья, ведь эти занятия казались ей либо слишком низкими, либо слишком женскими для ее «настоящих мужчин».

И это была только половина всех проблем и несчастий. Но я бы и все остальное перенесла с улыбкой на лице, лишь бы отец был счастлив. Только затем она и его у меня забрала… и запретила когда-либо путешествовать с ним снова.

Отец пытался спорить и бороться с ней на этот счет, но она, стиснув зубы, стояла на своем, утверждая, что присутствие с ним молодой девушки навлечет скандал и может разрушить ее репутацию, не говоря уже о репутации отца.

В итоге не было никакого другого варианта, как просто уступить; поэтому мне пришлось остаться здесь под ее пристальным надзором. И вот я оказалась абсолютно одна-одинешенька наедине с жестокой мачехой и ее жуткими сыночками, которые будут лишь мучать меня, если вообще хоть вспомнят о моем существовании.

Постепенно поездки отца становились все более и более продолжительными: он был вынужден путешествовать в далекие города и страны, чтобы удовлетворять немалые запросы Мерельды.

Сейчас, когда его не бывает дома, большинство недель пролетают незаметно. Мои дни проходят в тоске по нему, пока я занимаюсь бесконечными домашними делами, которые Мерельда без труда для меня придумывает.

Из-за этой неожиданной поездки я начинаю переживать, что он не успеет вернуться до моего дня рождения. Хотя, конечно, по мнению Мерельды, я веду себя абсолютно по-детски. Мачеха не упускает возможности напомнить мне, что будет гораздо лучше, если он останется там и будет зарабатывать деньги для семьи, чем если он притащится обратно домой лишь для того, чтобы всего-то отпраздновать мой день рождения.

Но я знаю, что без него про этот день никто и не вспомнит.

Возможно, я эгоистка, но я так хочу вернуться в то время, когда в нашей жизни еще не было Мерельды. Снова перенестись в те дни, когда мы были лишь вдвоем.

Если бы я знала тогда, насколько драгоценны были эти мгновения, я бы крепко-крепко держалась за них и боролась изо всех сил, чтобы не дать им ускользнуть прямо из моих рук. Сейчас все, чего я хочу, – это лишь еще один день, проведенный с отцом, с тем папой, каким он когда-то был.

Одинокая слезинка скатывается по щеке, возвращая меня в реальность. До этого момента я не осознавала, насколько сильна тоска в моем сердце.

Перевожу взгляд на Киприана, который все еще наблюдает за мной. На мгновение в его глазах будто появляется странное осознание.

Запах перегара, который стал мне слишком хорошо знаком, усиливается, когда Киприан поворачивается и протягивает ко мне руку. Я невольно вздрагиваю, но тут же замечаю, что в его выражении читается боль от моей реакции.

Его рука застывает в нескольких сантиметрах от моего лица, будто он резко понял, что только что собирался сделать.

– Хейзел, – говорит он, и грубый голос абсолютно не сочетается с мягкостью его взгляда.

– Ну разве это не мило.

Киприан резко опускает руку, но, боюсь, уже слишком поздно. Глядя на него, я вижу, как в поле моего зрения появляется Амадей. Он ухмыляется, переводя взгляд с меня на своего младшего брата.

Он подходит и похлопывает Киприана по плечу. Спустя секунду я понимаю, что произошло. Он неправильно истолковал ситуацию, думая, что горечь на моем лице – это дело рук Киприана, что это он довел меня до слез.

– Как тебе это удалось? – спрашивает Амадей, не отрывая от меня взгляда. – Хотя я подозреваю, это было нетрудно сделать. Такое ощущение, что она вечно на грани того, чтобы расплакаться. Может, тебе стоит попробовать иногда улыбаться. Тебе не кажется, брат, что она была бы гораздо симпатичнее, если бы улыбалась нам?

– У меня нет ни единого повода для улыбки, когда ты рядом.

В его глазах вспыхивает ярость. Я практически выплевываю эти слова, полные гнева и отвращения, в ответ на его дурацкое предложение об улыбке. Как будто не из-за него и его семейки я уже начинаю забывать, что значит улыбаться.

Я наблюдаю, как он все сильнее и сильнее сжимает плечо Киприана, так что костяшки его пальцев начинают белеть, и гадаю, какое наказание для меня он придумывает в своей голове.

– Мама была права насчет тебя, – усмехается Амадей. – Ты действительно просто неблагодарная сучка. Кто-то действительно должен преподать тебе урок, чтобы ты навсегда запомнила, где твое место.

– Если и так, то я бы предпочла, чтобы этот, как ты выразился, урок преподал мне тот, кто знает свое место, а не думает, что он пуп Земли, хотя на самом деле он нуль без палочки.

В мгновение ока Амадей бросается ко мне мимо брата – и так резко, что Киприан в его нетрезвом состоянии не удерживается на ногах и заваливается прямиком на землю. Я выпрямляюсь, отказываясь поддаваться страху, и поднимаю глаза, чтобы встретиться с яростным взглядом Амадея.

Он толкает меня к забору, ухмыляясь, когда острые углы перекладин ударяют мне прямо в поясницу, заставляя меня непроизвольно взвизгнуть от боли.

– Осторожнее, девочка, – предупреждает Амадей, подходя ближе. – Твоего отца здесь нет, некому тебя спасать. Наверное, пришло наконец время показать тебе единственное, на что ты можешь сгодиться.

Амадей подходит и запускает пальцы прямо в мое декольте, прижимаясь ко мне всем телом. Я замираю, когда он принимается развязывать мой корсет, в то время как его другая рука скользит к юбке. Он поднимает ее и просовывает колено прямо между моих ног. В голове проносится миллион мыслей, но мое тело остается недвижимо; я в таком шоке, что и шелохнуться не смею.

Он получит то, что хочет, и я слишком напугана, чтобы остановить его.

Но так же внезапно, как началось, все и прекращается, когда большая рука оттаскивает Амадея от меня.

– Ну же, Дей, – говорит Киприан, и его слова звучат еще более невнятно, чем всего несколько минут назад. – Где завтрак? Я хочу есть и, возможно, выпить. Да, очень хочу выпить. Вина, еще вина!

Амадей пристально смотрит на него какое-то время, а затем снова оглядывается на меня, при этом как-то неловко переминаясь с ноги на ногу; лишь в этот момент я понимаю, что он держит в руке свой член… ну, или по крайней мере ту его малую часть, которую мне видно, хотя, возможно, он такой крошечный и есть.

– Разве тебе не много на сегодня, брат? – шипит он.

Киприан фыркает в ответ.

– Что значит много? Вина много не бывает, – отвечает он. – Кроме того, разве это не ее работа – следить, чтобы мы всегда были сыты? Чем дольше мы здесь торчим, тем дольше придется ждать, чтобы наконец поесть.

Я практически уверена, что Амадей так легко не отстанет от меня, но он вдруг сменяет гнев на милость. Словно по команде, черты его лица расслабляются, и он снова надевает на лицо маску скуки. Фыркнув в ответ, он принимается запихивать свое достоинство обратно в штаны. Я стараюсь лишний раз не вздохнуть и не сделать ничего, что могло бы снова привлечь нежелательное внимание Амадея ко мне.

Проведя рукой по своим длинным светлым волосам, он поправляет одежду, прежде чем повернуться ко мне спиной. Обняв Киприана за плечи, он направляется к дому, таща за собой брата, не сказав ни единого слова и ни разу не взглянув в мою сторону.

Только Киприан оглядывается, и наши взгляды встречаются на долю секунды. Он странно смотрит на меня, как-то душевно и по-доброму; к такому его взгляду я абсолютно не привыкла.

Меня съедает тревожный интерес. Неужели он только сейчас понял, что я женщина и что его брат не терял времени зря и осознал это с момента нашей первой встречи? Он спас меня от Амадея, потому что ему правда не все равно и он действительно заботится обо мне, или он сделал это просто потому, что не мог стоять и наблюдать за всем со стороны?

Как только они скрываются из виду, я отстраняюсь, наконец, от забора и, зашипев от боли, смотрю на ладонь.

Из нее торчит деревянная заноза, и на этом месте уже проступила капелька крови. Все еще дрожа от страха после пережитого, я вытаскиваю занозу из руки, а затем потираю ноющую от боли поясницу.

К сожалению, на счет одного-то Киприан был прав. Мне лучше и правда поторопиться вернуться и закончить завтрак, пока у меня не прибавилось еще больше синяков и ссадин на теле. Тем не менее я останавливаюсь всего на мгновение, чтобы оглянуться и снова посмотреть на дорогу.

Отец уехал давным-давно, но я все еще надеюсь, что мне дадут какой-нибудь знак свыше; так я пойму, что с ним все будет в порядке… Что он вернется вовремя.

Но, видимо, зря я таю какие-то надежды. Никаких знаков я не вижу, вместо этого я лишь снова остаюсь одна – наедине с пустой дорогой. Тяжело вздохнув, я направляюсь к дому.

Пора бы уже давно понять: надеяться на то, что небеса услышат мои мольбы, абсолютно бессмысленно.

Глава 3

Хейзел

Дни тянутся бесконечной чередой, пока я жду возвращения отца.

Синяки на моей спине от ударов розгами, которые я получила в первую ночь после его отъезда, еще не зажили до конца. Мачеха всегда умела делать так ловко, чтобы следы наказаний никогда нельзя было увидеть так просто.

Я морщусь от боли, пока несу воду из колодца у подножия холма, чтобы наполнить ванну для Мерельды. Просто еще одно задание из ее, кажется, абсолютно бесконечного списка поручений, который она выдумала, чтобы я ни на минуту не могла присесть в течение дня. И не дай бог мне все же потратить эту минуту на то, чтобы хоть немного перевести дыхание. Она тут же принимается ходить за мной по пятам, причитая про мою лень и давая еще множество поручений, которые я должна закончить, прежде чем пойти спать.

После инцидента на кухне Мерельда, похоже, стала одержима идеей сделать мою жизнь сущим адом. Чтобы я чувствовала себя настолько жалко и никчемно, насколько это возможно. И у меня нет другого выбора, кроме как молча заниматься домашними делами, молясь о скорейшем возвращении отца… или о чем-нибудь еще – о чем угодно, лишь бы отвлечься от ее нотаций.

Изнеможенная, я еле-еле доползаю до кровати. И с каждым днем это происходит все позже и позже. И дело не только в работе по дому, но и в том, что Амадей своими действиями ясно дал мне понять: он не намерен оставить меня в покое. Он намеревается и дальше поджидать меня и нагло домогаться.

Но я не допущу этого, как бы ни уставала.

Избегание его стало стабильной рутиной моего дня, и я часто ловлю себя на мысли, что теперь нервничаю каждый раз, выглядывая, как мышь, из-за углов и прячась в тени в том самом доме, который когда-то был моим надежным убежищем. К счастью, самодельный запор, который мне удалось приделать на дверь в своей комнате, обеспечивает какую-то безопасность хотя бы ночью.

Просыпаясь утром и думая о предстоящем дне, я чувствую неимоверную тяжесть в веках. С каждым разом становится все труднее и труднее вытаскивать себя из постели.

Занимаясь своими утренними обязанностями, я делаю все возможное, чтобы слиться со стенами дома. Как бы было хорошо, если бы все забыли о моем существовании! Но это кажется последним, что может произойти с Мерельдой и Амадеем.

Киприан же, напротив, похоже, наслаждается тем, что все внимание сконцентрировано на мне, в то время как он может делать, что хочет. Последний раз я видела его мельком в то утро, когда уехал отец; он позавтракал и ушел. Прошло уже несколько дней с тех пор, как он возвращался домой, и это удручает Мерельду. Я уже привыкла, что ее колкие и грубые замечания обычно обращены исключительно ко мне, но сейчас, когда она суетливо расхаживает по комнате, переживая за младшего сына, недовольные слова направлены не на меня, а на него.

Только когда размеренный стук ее каблучков по деревянному полу прекращается, я отрываюсь от своих мыслей. Внезапная тишина начинает давить на уши.

– Киприан, дорогой, это ты? – восклицает Мерельда, теребя кольцо на руке и вглядываясь в парадный вход.

Мне становится не по себе; я медленно поднимаюсь с пола, который последние несколько часов драила не покладая рук. Наступает долгая пауза, прежде чем в поле моего зрения появляется Киприан, выглядящий гораздо потрепаннее, чем обычно.

Он мельком смотрит на меня, а затем мгновенно отводит взгляд. С того утра он делает так каждый раз, когда возвращается домой.

Собрав щетки и тряпки, я бесшумно пробираюсь через всю комнату, стремясь как можно быстрее оставить их наедине.

Клянусь, я чувствую на себе его взгляд, даже когда сама продолжаю смотреть в пол.

– Где, черт возьми, ты был? – сухо спрашивает Мерельда.

Я останавливаюсь в том месте, где уже не попадаю в поле зрения Мерельды, и жду, пока Киприан ответит. Осмелившись посмотреть на него, я замечаю, что он наблюдает за мной, даже не удостоив взглядом свою мать.

Сердце начинает колотиться как сумасшедшее, и я снова быстро опускаю глаза в пол.

– Киприан, ответь мне немедленно!

И снова он ничего не говорит, просто разворачивается и исчезает в коридоре. Мерельда спешит к двери, успевая лишь кинуть взгляд ему вслед.

Я вижу, как она закусывает нижнюю губу. В следующую же секунду мы обе вздрагиваем от хлопка двери его спальни. Предельно ясно, где Киприан был и где скоро снова окажется.

Он переоденется, оставив порванную и окровавленную одежду на кровати, – и снова исчезнет. Если ей повезет, он может заглянуть ненадолго на кухню, чтобы перекусить чем-нибудь, но это очень маловероятно.

– Ох уж этот мальчишка, – бормочет Мерельда себе под нос, потом замечает меня. Она недовольно прищуривается и вдруг рявкает: – Эй ты, девица! Бегом займись его одеждой. Чтобы к утру уже была постирана и заштопана. И поесть ему что-нибудь принеси, да побыстрее.

Проглотив любой ответ, который можно было дать на этот приказ, я просто киваю головой.

– И не расслабляйся, полы все еще тебя ждут. Спать не ляжешь, пока не будут сиять чистотой. Еще в курятнике надо убраться, и в кладовой: там, похоже, завелись муравьи. О, а на ужин я хочу пирог с курицей.

Услышав это, я прикусываю язык. Если я сейчас ей скажу, что у нас осталось всего несколько кур, это точно приведет ее в ярость. Она наблюдает за мной еще секунду, а затем удаляется в комнату дальше по коридору, наконец-то оставляя меня наедине с делами.

Я прислушиваюсь в ожидании звука закрывающегося дверного замка и, когда он наконец раздается, расплываюсь в легкой улыбке. Этот звук значит только одно: она пробудет там несколько часов, а может быть, и весь день.

Такие дни мне нравятся больше всего. Амадей пропадает из дома, Мерельда хоть на мгновение перестает следить за каждым моим шагом, а я наконец остаюсь одна и спокойно работаю.

Разложив чистящие средства на кухне и помыв руки, я накладываю в небольшую тарелку остатки ужина и наливаю стакан воды. Приготовив все, я со страхом задумываюсь о следующей части задания Мерельды.

Не буду отдавать это прямо в руки Киприану, а просто оставлю за дверью, точно.

Удовлетворенная своим планом, я тихо поднимаюсь наверх.

Останавливаясь у двери Киприана, я нахмуриваюсь, так как слышу странный звук изнутри.

Я уже открываю рот, чтобы сказать что-нибудь, но передумываю и вместо этого наклоняюсь поставить тарелку с едой на пол.

Но не успеваю я это сделать, как дверь распахивается.

– Хейзел! – резким шепотом восклицает Киприан. – Входи.

Я колеблюсь, все еще стоя в полусогнутом состоянии и пытаясь придумать причину для отказа. Выпрямляясь, я собираюсь что-нибудь сказать, но останавливаюсь, как только мой взгляд падает на его обнаженную грудь.

– Что случилось? – ахая, спрашиваю я.

– Не здесь, пожалуйста, – отвечает он; его глаза устремляются в сторону лестницы, а затем он отступает назад, хватает меня за руку и затаскивает в комнату, быстро закрывая за собой дверь.

– Кто это сделал?

Он издает резкий смешок, который тут же переходит в кашель.

– Я сделал это, – отвечает он, как только перестает кашлять; протиснувшись мимо меня, он распахивает шкаф и вытаскивает чистую рубашку.

Я не могу оторвать взгляд от кровоподтеков и громадных синяков, которые покрывают весь его торс. Если бы я плохо его знала, то, клянусь, подумала бы, что на днях его избили до полусмерти.

– Скажи мне честно. Что случилось?

Киприан вздыхает; на секунду он, кажется, напрягается и расправляет плечи, но затем просто опускает голову, словно в знак поражения, и медленно поворачивается посмотреть на меня. Наши взгляды встречаются, и на мгновение я вижу в его глазах такой же бездонный океан печали, в каком так долго утопаю сама.

– Я ввязался в драку, вот и все. Ничего нового.

– Но кто мог сделать с тобой такое?

– Послушай, я не лгал, когда сказал, что сделал это сам, – отвечает Киприан. – Я сам затеял драку. Я хотел подраться. Я хотел ощутить боль.

Я моргаю, глядя на него. Конечно, в том, что он ввязывается в драки, нет ничего нового, но я никогда не видела его таким.

Насколько я знаю, Киприан не проигрывает в драках.

– Почему?

Он отводит взгляд и разворачивается обратно к шкафу.

– Потому что, – начинает он, – потому что я заслуживаю этого. Я заслуживаю почувствовать то, через что моя семья заставила тебя пройти. То, от чего мне не хватило мужества защитить тебя.

Я с трудом верю своим ушам. Он хватает чистую пару брюк и бросает на кровать, начинает натягивать на себя новую рубашку.

– Подожди, – говорю я, и он замирает. – Ты запачкаешь ее еще до того, как успеешь ее застегнуть.

Киприан слегка склоняет голову набок, нахмуривает брови, поднимает глаза на меня, и мы встречаемся взглядами. Я моментально отвожу взор в сторону и поворачиваюсь, чтобы поставить тарелку.

Подойдя к нему, я достаю из кармана фартука чистый кусочек ткани, окунаю в кружку с водой и начинаю осторожно прикладывать к порезам на его груди. Он не издает ни звука, пока я это делаю. Лишь легкое раздувание ноздрей показывает, что я причиняю ему какой-то дискомфорт.

Киприан ничего не говорит, предпочитая вместо этого молча наблюдать, как я осторожно смываю следы крови с его торса.

– Ну вот, так лучше, – говорю я, отступая назад, чтобы еще разок взглянуть на него. На его коже, конечно, просто громадное количество синяков и порезов, но по крайней мере на них теперь нет крови.

Скользя по нему глазами сверху вниз, я не могу не восхищаться красотой его фигуры. Он не так уж отличается от статуй, которые я видела в больших городах. Он выше Амадея, его тело хорошо сложено и заточено для борьбы.

Только когда я опускаю глаза еще ниже, очерчивая взглядом четкие линии его пресса, я моментально отвожу взор. Щеки начинают гореть огнем, когда я осознаю, что только что делала.

– Спасибо, – говорит Киприан, подходя ближе и протягивая руку, чтобы нежно приподнять мой подбородок одним пальцем. Я долго и пристально смотрю ему в глаза, а затем отстраняюсь.

– Я… Это ничего не значило.

– Хейзел…

Не дожидаясь продолжения его фразы, я выбегаю из комнаты; стыд и жар окрашивают мое лицо в алый цвет.

* * *

Я заканчиваю остальные дела по хозяйству, небрежно пренебрегая тщательностью, и осмеливаюсь снова приблизиться к дому только тогда, когда слышу крик Мерельды.

Прячась за деревом, наблюдаю, как Киприан выходит из парадной двери, выдергивая руку из хватки матери, которая отчаянно пытается помешать ему уйти.

– Киприан, вернись сюда сию же минуту! Имей в виду, если твой отец узнает об этом…

– Мой отец? – спрашивает Киприан, едко посмеиваясь, и поворачивается к ней. – Мой отец умер, или ты уже забыла об этом?

Мерельда какое-то время сохраняет молчание, а затем делает грозный шаг в сторону сына.

– Ты не смеешь так со мной разговаривать… – шипит она. – Я твоя мать, нравится тебе это или нет. Ты никогда не поймешь, через что мне пришлось пройти, чтобы ты…

– Да, тут ты права, – обрывает ее Киприан, с отвращением качая головой. – Я никогда не пойму.

С этими словами он разворачивается и стремительно удаляется прочь, а Мерельда лишь тщетно что-то кричит ему вслед.

Когда становится ясно, что он не вернется, она внезапно успокаивается. Выражение ее лица становится холодным и безжизненным. Заправив обратно несколько выбившихся прядей волос, она разворачивается и направляется в дом.

Дверь захлопывается, и я вздыхаю с облегчением. Однако мое облегчение длится очень недолго: спустившись в курятник, я тут же вспоминаю, что она заказала на ужин. Из всех дел, которыми мне приходится заниматься, разделка мяса – единственная задача, которая не становится с каждым разом для меня проще.

Я понимаю, что это жизненная необходимость, но с тех пор, как мне пришлось начать разделывать кур, это понимание стало даваться мне еще труднее. Их выращивали ради яиц, и я всегда считала их своими друзьями, а друзей нельзя есть.

Вытащив из кармана фартука горсть крошек и остатки фруктов, которые я собрала, пока избавлялась от муравьев в кладовке, я разбрасываю их по земле. Я концентрирую все свое внимание лишь на одном кусочке яблока, лежащем посередине.

Именно так я выбираю, какую курицу мне придется казнить, чтобы накормить сводных братьев и мачеху; пусть судьбу одной из птиц решит этот кусочек яблока.

Куры кудахчут, словно выражая благодарность за принесенное угощение; пока они не съедают все до последнего кусочка, я лишь наблюдаю за ними со слезами, а затем загоняю их в курятник на ночь.

Слезы застилают мне глаза, когда я опускаюсь на колени перед курицей, которая съела тот самый кусочек яблока.

– Мне… мне так жаль, – задыхаясь от плача, говорю я, затем нежно протягиваю ладонь, чтобы погладить ее, и усаживаю на сгиб своей руки. – Мне очень, очень жаль, Флоренс.

Выйдя из курятника, я медленно возвращаюсь к дому, все еще продолжая гладить Флоренс и нашептывая ей приятные слова о наших общих воспоминаниях. Сердце разрывается в груди на тысячи маленьких кусочков, но я стараюсь не показывать этого, а, наоборот, рассказать ей, почему я ее так люблю.

Войдя на кухню, я усаживаю Флоренс на деревянную подставку.

– Держи, моя милая, – говорю я и подаю ей несколько ягод ежевики, которые сорвала до этого; я кладу их перед ней так, чтобы все время, пока она ест, она была ко мне спиной.

Флоренс с аппетитом клюет эти ягоды, а я поворачиваюсь взять в руки заточенный нож. Собравшись с духом, я дожидаюсь, когда она почти закончит свою трапезу, а затем быстро и резко обрываю ее жизнь.

Я даже не успеваю положить нож, как вдруг дверь на кухню распахивается и влетает Мерельда.

– Ужин отменяется, – говорит она. – У меня болит голова, так что я пойду отдыхать в свою комнату. Амадей вернется поздно, а Киприан вообще бог его знает когда вернется.

– Но я уже зарезала одну из кур, – заикаясь, произношу я.

Мерельда бросает на меня взгляд, полный отвращения.

– И что? На кой черт она мне теперь сдалась?

С этими словами она разворачивается и выходит из кухни, захлопнув за собой дверь.

Я чувствую себя так, словно из легких выкачали весь воздух; едва не рухнув на пол, опираюсь руками о стол и, больше не в силах сдержаться, даю волю эмоциям.

Из глаз градом льются слезы, а сердце рвется на части. Моя дорогая Флоренс… Теперь тебя больше нет рядом…

Когда я наконец прихожу в себя, я выпрямляюсь, вытираю слезы и принимаюсь за работу, чтобы доказать, что жизнь Флоренс была отнята не напрасно. Может, они и не хотят ужинать, но это не значит, что я позволю просто так ее выкинуть.

Что посеешь, то и пожнешь, и плевать, хотят они это есть или нет.

Глава 4

Хейзел

Этот тоскливый день наконец подходит к концу, и я выхожу из кухни через заднюю дверь; еда на завтра приготовлена. Поскольку Мерельда и ее сыновья отсутствуют в этот вечер, я хочу, насколько возможно, использовать это ничтожное количество свободного времени на себя.

Я шагаю по узкой тропинке; несмотря на прохладу дня, сквозь кроны деревьев пробиваются золотые лучики теплого вечернего солнышка. Добравшись до небольшой поляны, я улыбаюсь, глядя на отцовскую мастерскую.

Нашу мастерскую.

Она стоит пустая, ставни закрыты, а камин уже давным-давно остыл. Я даже не помню, когда была здесь в последний раз, хотя я невероятно тоскую по этому месту.

Оно единственное, куда мои новые родственники никогда не совались.

Но это и к лучшему. Вот бы они в том же духе продолжали это не делать.

Ведь, наверное, только здесь я смогу ощутить себя в безопасности, хотя бы на те несколько часов, которые у меня внезапно появились. Оглядевшись по сторонам, я опускаюсь на колени, сдвигаю с места камень, лежащий рядом, и достаю из-под него маленький золотой ключик.

Быстро вернув камень на место, спешу отпереть дверь; распахнув ее настежь, я не могу сдержать улыбку. Несмотря на темноту, я различаю пузырьки с чернилами и ощущаю запах пергамента и дерева, а также стойкий аромат дыма, масла и скипидара.

С трудом сумев зажечь несколько фонарей, я наконец закрываю дверь и глубоко вздыхаю.

Даю себе минутку, чтобы осмотреть комнату теперь, когда в ней стало гораздо светлее. Все вокруг в невероятном хаосе; безумно красивые краски и масла, привезенные из далеких городов, кисти и перья, хранящиеся в маленьких баночках – все просто валяется как попало. Повсюду разбросаны огарки свечей, капли свечного воска застыли на краях мольбертов и полках.

Но, кажется, впервые за целую вечность я чувствую себя где-то как дома.

Взгляд падает на чистый холст, уже установленный на одном из мольбертов отца. Руки так и рвутся к нему, я начинаю суетиться и дергать юбку, поэтому, дабы не порвать ее, решаю сложить ладони вместе.

У меня нет времени. Будет глупо пробовать.

Тем не менее у меня не получается полностью отговорить себя от этого дела, потому что холст будто сам меня зовет.

Как же все-таки легко огонь может вдохнуть жизнь во что угодно; в его мягком оранжевом свечении мастерская играет совершенно новыми красками. Я знаю, что это не самое лучшее освещение для рисования, но ничего, сойдет и так.

Распахнув ближайшее окно, я вздрагиваю, когда холодный порыв ветра врывается внутрь, поднимая в воздух лежащие рядом бумаги, а затем вдруг стихает. С заходом солнца лес снаружи потемнел, и на мгновение, клянусь, мне даже кажется, что тени, отбрасываемые деревьями, ожили и зажили своей собственной жизнью.

Покачав головой, я прогоняю эту глупую мысль и возвращаюсь, чтобы подготовить палитру. К счастью, отец уже приготовил и сохранил большую часть нужных мне цветов в аккуратных, тщательно подписанных мешочках, сделанных из животных органов. Хотя, как я понимаю, сам факт того, что они лежат здесь нетронутыми, означает, что у него не было возможности прийти сюда и воспользоваться ими.

Проткнув несколько мешочков костяной булавкой, я выдавливаю на палитру те цвета масляных красок, которые мне нужны. Позже мне нужно будет смешать еще несколько других, но пока хватит и этих.

Вернувшись к мольберту, я откладываю палитру и открываю маленькую баночку с льняным маслом и еще одну со скипидаром.

Глядя на чистый холст передо мной, я вспоминаю те дни, которые когда-то проводила здесь. Дни рядом с отцом, когда он учил меня читать, писать и, наконец, творить. Со временем мои навыки становились все лучше, поэтому периодически он даже разрешал помогать ему с некоторыми заказами.

Взяв в руки кисть, я делаю глубокий вдох, затем медленно выдыхаю. Признаюсь честно, сейчас я чувствую настоящую гармонию и удовлетворение в первый раз за последние несколько дней.

Куда там – впервые за несколько лет, наверное.

Выбросив из головы все заботы и неурядицы своей жизни, я полностью очищаю разум, а затем беру кисть и подношу ее к холсту. Спустя мгновение все вокруг меня исчезает, а я начинаю погружаться в волшебный мир своего искусства.

В прошлом, если бы я оказалась в этом месте, имея в запасе несколько свободных часов, то я бы определенно потратила их на иллюстрирование одного из увесистых книжных томов. Сегодня я никуда не тороплюсь. Аккуратно макаю кисть в нежные масляные краски и плавными мазками постепенно вывожу изображение на холсте.

С каждым взмахом кисти странный лес приобретает четкие очертания, а маленький домик, спрятанный среди этих темных деревьев, становится все светлее и теплее, ведь в его окнах начинает виднеться мерцающее пламя свечей. И несмотря на всю темноту, которая окружает этот домик, он кажется невероятно уютным местом.

Я полностью погружаюсь в процесс искусства. Все мое тело движется в одном ритме с кистью и холстом. И это такое невероятное чувство, что я, сама того не осознавая, начинаю улыбаться во все зубы.

Но в какой-то миг у меня вдруг появляется ощущение, что рядом кто-то еще.

Обернувшись, я испуганно вскрикиваю, обнаружив Киприана, стоящего в дверном проеме.

– Как долго ты тут стоишь? – спрашиваю я.

– Давненько. Но не обращай на меня внимания и продолжай.

Я колеблюсь, прежде чем нанести несколько неуверенных мазков на холст. Вновь оглянувшись на Киприана, я замечаю, что, когда он встречается со мной глазами, его взгляд становится все мягче и мягче. И он одаривает меня легкой улыбкой, которая только еще больше выводит меня из себя.

Он что, неправильно меня понял и надумал себе что-то из-за того случая ранее?

Как он вообще здесь оказался? Ключи от этой мастерской есть только у нас с отцом, даже у Мерельды их нет.

Поэтому как же так вышло, что он оказался здесь?

С запозданием я осознаю, что в диком стремлении снова заняться живописью я просто-напросто забыла запереть дверь. Должно быть, он увидел свет из открытого окна и…

– Почему ты здесь? – внезапно выпаливаю я, испытывая облегчение от того, что мой голос звучит достаточно холодно, чтобы застать Киприана врасплох.

Он смотрит на меня и молчит. И несмотря на то, что я смотрю на него в ответ, при этом недовольно щурясь, он вдруг подается вперед и делает шаг внутрь.

Мое сердце бешено колотится, когда он начинает проходиться взглядом по комнате, принимая во внимание все детали, прежде чем, наконец, остановиться на моей работе. У меня сразу появляется дикое желание заслонить от него свой холст, когда он наклоняет голову набок, чтобы получше рассмотреть его.

И все же я этого не делаю.

Он проходит дальше в комнату, подходит ко мне и встает прямо за моей спиной, продолжая спокойно рассматривать картину.

– Она еще не закончена…

– Это потрясающе.

Я удивленно моргаю. Не знаю, как воспринимать эти его слова, не говоря уж о том, верить им или нет. Его голос звучит так мягко и по-доброму, но я все равно не могу избавиться от чувства, что доверять ему опасно. Тем более после всего, через что заставила меня пройти его семья.

И даже те его слова, сказанные ранее, не меняют моего мнения.

Может, это какой-то специальный трюк? Чтобы усыпить мою бдительность?

Я настороженно наблюдаю за ним, когда он наклоняется надо мной, чтобы рассмотреть картину поближе; ощущая тепло его тела так близко ко мне, я начинаю неловко переминаться с ноги на ногу. Такое внезапное изменение в наших отношениях, мягко говоря, выбивает из колеи.

По сравнению с его обычной отстраненностью или откровенной жестокостью его брата, такое поведение непривычно как минимум, и поэтому настораживает. Я с опаской слежу за ним, когда он протягивает руки к моей работе и подносит ее поближе к свету, стараясь не касаться невысохших красок, дабы ничего не размазать.

Его тело позади меня так близко – практически прижимается вплотную, – что мое сердце начинает бешено колотиться, да еще и так громко, что его стук заглушается лишь внезапным звуком тяжелых шагов, раздавшимся за дверью мастерской.

Киприан, бормоча себе под нос матерные слова, ставит мою картину обратно на мольберт. Прежде чем я успеваю среагировать, он уже разворачивает меня лицом к себе, его руки обхватывают мои плечи, а его челюсть напрягается.

Те мягкость и доброта, что я только недавно заметила, вдруг исчезли и сменились на холодную отчужденность, которую я и привыкла видеть в нем.

– Киприан, – произношу я с шипением, как раз в тот момент, когда Амадей внезапно появляется в дверном проеме позади. Увидев нас, он ехидно прищуривается. Затем уголки его рта дергаются, губы искривляются в ухмылке, и он безмолвно входит в мастерскую отца.

Моментально у меня внутри все сжимается; Амадей закрывает за собой дверь, и я остаюсь здесь наедине с ними двумя…

– Я впечатлен, брат, – говорит Амадей, поднимая бровь. – Тебе действительно удалось загнать мышонка в угол… Да еще и в таком месте, куда маме и в голову не придет заглянуть. Действительно, очень умно.

Страх окутывает меня, когда я перевожу взгляд с Амадея на Киприана. Увидев его потемневшие и устремленные на брата глаза, я вдруг осознаю, какой же дурой была.

Мне не следовало проявлять к нему ни капли доброты и мягкости. Мне не следовало заходить в его комнату. Не следовало делать ничего такого, что могло бы привлечь его внимание ко мне. В тот момент, когда он появился на пороге мастерской, я сразу должна была догадаться, что его приход сюда не сулит ничего хорошего. Я должна была сразу его выставить.

Вместо этого я сама попалась в его ловушку, даже заманивать не пришлось.

Амадей неторопливо подходит ближе, не сводя с меня глаз, и уголки его рта снова растягиваются в ухмылке.

Хотя у меня и нет никакого опыта в отношениях с мужчинами, но сейчас даже я чувствую это животное желание в его взгляде. По спине бежит холодок, когда я смотрю мимо него на дверь. Даже если бы мне удалось вырваться из хватки Киприана, я бы ни за что не смогла улизнуть от его брата.

Я попалась в серьезную западню.

Пальцы Киприана сжимаются вокруг моих рук так сильно, что я невольно шиплю от боли. Вдруг его хватка ослабевает, и, не произнося ни слова, он отпускает меня и поворачивается к брату.

Сделав шаг вперед, он становится между мной и Амадеем.

– Да, я и правда застал ее здесь, а теперь, я думаю, тебе пора идти.

Амадей, явно застигнутый врасплох, молча смотрит на брата. А затем наклоняет голову набок и окидывает Киприана взглядом.

– С чего это вдруг? – спрашивает он.

– Ты же понимаешь, мама будет вне себя от радости, узнав, что теперь у нее есть доступ сюда. Надо поскорее ей об этом сообщить.

Амадей насмехается над этими словами, отчего холодок начинает бегать по моей спине еще быстрее, сердце уходит в пятки, а любая надежда, зародившаяся в груди, тут же скоропостижно умирает. На этот раз его не так-то легко будет убедить уйти.

– Ты, должно быть, совсем спятил, если думаешь, что я упущу такую возможность. Я хочу воспользоваться этой ситуацией в полной мере, – говорит Амадей. – Нет уж, нет уж, рано мне пока уходить. Да и в целом, думаю, маме вообще незачем знать об этом. Это будет нашим маленьким секретом.

Киприан слегка дергается после этих слов, незаметно подталкивая меня подальше за свою спину, а затем, хрустнув шеей, расправляет плечи.

Если бы я плохо его знала, я бы даже подумала, что он пытается защитить меня от своего брата. Спрятать от его голодного взгляда.

– Нам нельзя здесь находиться, – настаивает Киприан.

– Почему, черт возьми, меня это должно волновать? – фыркая, выдает Амадей. – Я больше не упущу такую возможность.

Сокращая расстояние между собой и братом, он тянется руками, как будто хочет вытащить меня из-за его спины.

И снова Киприан сдвигается в сторону, не давая ему этого сделать.

Даже отсюда я вижу, как в глазах Амадея вспыхивает ярость. Он привык всегда получать то, что хочет, а теперь вдруг кто-то смеет ему мешать.

– Ты что за игру затеял, младший братик? – восклицает Амадей, свирепо глядя на Киприана; кажется, что его ярость растет вместе с его похотью. – Ты вдруг заинтересовался мышонком? Ладно. Мы оба можем пошалить с ней, но я буду первым.

Я стискиваю зубы, в глубине души понимая, что, скорее всего, мне никуда не деться в этой ситуации.

– Нет, – рычит Киприан, прижимая кулаки к бокам.

Амадей прищуривается, глядя на Киприана, а затем вдруг запрокидывает голову и заливается холодным смехом.

– Ты забавляешь меня, братишка, но я ни за что не позволю тебе быть тем, кто попортит ее. Это удовольствие принадлежит только мне.

– Только тронь ее, – произносит Киприан тихо и угрожающе, – и это будет последнее, что ты сделаешь в этой жизни.

В мастерской воцаряется гробовая тишина. Они стоят и сверлят друг друга взглядами; от ухмылки Амадея не осталось и следа. Все нотки юмора вдруг покидают его, а лицо медленно начинает краснеть от ярости.

Челюсть Киприана напрягается, когда он выпрямляется еще больше, глядя сверху вниз на своего старшего брата. Это явно становится последней каплей для Амадея, он тут же выходит из себя и с ходу замахивается кулаком на младшего.

А это оказывается последней каплей для Киприана, ведь он уворачивается от кулака брата и тут же кидается на него в ответ.

Из меня вырывается испуганный вскрик, когда они вдвоем несутся на меня. Мне едва удается отскочить в сторону, но вот моя картина…

Амадей на полной скорости врезается прямо в холст. Сердце обливается кровью, когда я смотрю на размазанные краски: вся моя тяжелая работа, все коту под хвост. Краски и кисти разлетаются по полу, когда Амадей снова пытается наброситься на Киприана, но я уже не думаю о них, я думаю лишь о своей испорченной картине.

Сдерживая слезы, я наклоняюсь и поднимаю ее с пола.

Я не могу оторвать глаз от холста, пока эти двое продолжают драться и разносить все вокруг; банки разбиваются об пол, бумаги и чернила разлетаются по всей мастерской. Медленно я возвращаюсь в реальность, как вдруг слышу еще кое-что. Сначала звук доносится совсем слабо, но с каждой секундой становится все громче.

Подбежав к окну, я высовываюсь наружу, в холодную темную ночь. Ну конечно же, это звук, который я так хотела услышать, я ждала его долгими бессонными ночами.

Я не могу сдержать улыбку, даже когда оглядываюсь назад и вижу весь хаос посреди мастерской.

Повозка на дороге в такой поздний час может означать только одно.

Отец приехал домой.

Глава 5

Хейзел

Резко развернувшись, я бросаюсь вперед и проскакиваю мимо Киприана и Амадея. Тем временем еще несколько стеклянных бутылок приземляются на пол и разлетаются на сотни кусочков. Мне удается выбежать из мастерской прежде, чем кто-то успевает меня остановить. Слыша крики братьев позади себя, я спешу по дорожке обратно к дому, даже не просто спешу, я почти лечу, поднимая быстрым шагом небольшие пыльные клубы в воздух.

Завернув за передний угол дома, я не могу сдержать улыбки, ведь вижу, как у входа медленно останавливается карета отца.

– Отец! – выкрикиваю я как раз в тот момент, когда в дверях появляется Мерельда; ее лицо мгновенно мрачнеет, как только она замечает меня.

– Хейзел…

Но прежде, чем она успевает отослать меня в мою комнату или отправить заниматься очередной рутинной работой, которая, конечно же, именно сейчас, сию же секунду требует моего скорейшего внимания, дверь кареты открывается. Отец выходит, и я тут же бросаюсь в его объятия; он начинает смеяться.

Затылком я чувствую на себе презрительный взгляд Мерельды: она явно злится из-за того, что я первая поприветствовала отца, но это лишь только подбивает меня продлить этот момент еще на какое-то время. Теплые отцовские руки держат меня в крепких объятиях, и мое сердце мгновенно наполняется радостью.

– Я так по тебе скучала, – шепчу я. – Я так рада, что ты вернулся.

– Я тоже скучал по тебе, дочка, – говорит отец со смешком. – Кроме того, завтра совершенно особенный день, который я не пропустил бы ни за что на свете.

– Какой такой день? – спрашиваю я.

– Ну естественно, ты отлично помнишь про собственный день рождения, – говорит он, издавая еще один тихий смешок.

Я делаю шаг назад, удивленно глядя на него. Совсем забыла об этом.

Тут внезапно появляется Мерельда и отодвигает меня в сторону, даже не удостоив взглядом. Я наблюдаю, как она суетится вокруг отца, обхватывает его лицо обеими руками, воркует, уверяя, что каждый день, проведенный здесь без него, был хуже предыдущего.

Я хмурюсь, делаю еще один шаг назад и, словно растворившись на заднем плане, наблюдаю за ними двумя. Отец выглядит бледным и измученным, будто мчался домой без остановок, еды и сна.

Даже глаза у него тусклые, в них нет былого блеска.

– Хейзел, дорогая, я знаю, что уже поздно, – со вздохом говорит Мерельда, – но не могла бы ты, пожалуйста, помочь с ужином? Твой отец выглядит голодным, но я думаю, что сейчас ему не помешало бы немного подышать свежим воздухом, ведь он столько времени проторчал в этой карете.

Ее голос звучит чересчур приторно, но она, конечно, и не так может – все что угодно, лишь бы задобрить отца. Я чуть не смеюсь вслух, когда слышу ее «помочь»: можно подумать, помимо меня этим ужином будет заниматься кто-то еще. Естественно, все, как всегда, взваливается на меня. Именно я буду выбирать и готовить то, чем они будут наслаждаться потом за столом.

Я поднимаю взгляд на отца. Ненавижу то, как он улыбается ей. Однако искренняя нежность в его глазах заставляет меня просто кивнуть мачехе, развернуться и отправиться в дом.

К счастью, войдя в кухню, я обнаруживаю, что там никого нет.

Вздохнув, тянусь и снимаю с крючка у двери свой фартук. Этим вечером я только рада побыть в тишине и одиночестве, несмотря на поздний час.

Приступив к нарезке лука, я радуюсь даже слезам, которые он у меня вызывает. Ничто не может испортить радость от того, что отец наконец вернулся домой. Он вспомнил про мой день рождения и вернулся как раз к нему; это действительно лучше любого подарка, который он мог бы мне преподнести.

Я позволяю этому счастью полностью поглотить меня, пока заканчиваю жарить курицу, заготовленную ранее, чувствуя себя немного лучше оттого, что моя любимица, ставшая невинной жертвой, накормит и отца, а не только моих ненавистных родственников.

К тому времени, когда кухню заполняет вкуснейший аромат жареной птицы с зеленью, я уже начинаю предвкушать ужин. Накрыв на стол и расставив все блюда, я вешаю фартук обратно. Отряхнув юбку, беру в руки жареного цыпленка и выношу его в столовую, не в силах сдержать улыбку, которая сама расплывается на моем лице.

Все уже сидят, даже Киприан и Амадей, оба в чистой одежде. Они пристально смотрят друг на друга через стол.

Судя по напряженному выражению лица Мерельды, она уже с нетерпением ждет, когда эта трапеза закончится.

Отец, однако, улыбается мне, слегка сжимая мою руку, когда я начинаю накладывать ужин ему первому.

– Пахнет божественно, Хейзел, – делает комплимент отец, прежде чем откусить кусочек.

– Расскажи нам, Леорик, как прошла твоя поездка? – спрашивает Мерельда, намеренно отвлекая его от меня и еды.

Я обслуживаю остальных членов своей семьи, избегая взглядов, которые бросают на меня Киприан и Амадей, а затем и сама сажусь за стол. Ковыряясь в еде на тарелке, молча слушаю, как отец делится историями о поездке. Во всех красках и подробностях он рассказывает о пыльных гостиницах, в которых останавливался, и странных персонажах, которые ему встречались по дороге в прекрасное поместье его последнего клиента.

Мерельда притворяется, что слушает, но на самом деле ее внимание в основном сосредоточено на том, что лежит у нее на тарелке, и это подтверждается каждые несколько минут, когда она перестает издавать тихие, но смачные звуки жевания и принимается снова имитировать заинтересованность в рассказе отца. В то же время я делаю все возможное, чтобы задать ему вопросы, которые не удается задать ей.

Наблюдая за ним, я все чаще обращаю внимание на его тяжелые, опущенные и морщинистые веки. На глубокие складки вокруг рта. И, как бы я ни старалась списать его вид на усталость после поездки, ничего не выходит.

– На следующей неделе меня ждут на побережье, – говорит отец, отодвигая в сторону пустую тарелку. – Лорд Саввас заказал три новые книги. Все тома «Сказок о богах» должны быть проиллюстрированы, поэтому боюсь, что все ближайшее время я буду чрезвычайно занят.

– Это отличная новость, – говорю я, оживляясь. – Я была бы очень рада помочь тебе проиллюстрировать их, отец.

– Возможно, мне действительно придется согласиться на твое предложение, – говорит он, одаривая меня усталой улыбкой и отодвигая свой стул. – А теперь прошу простить меня, но я хотел бы откланяться: эти поездки совсем меня измотали.

Он встает, но вдруг нахмуривает лоб и слегка отшатывается назад, еле держась на ногах.

– Отец? – спрашиваю я, и мое сердце замирает в груди. Я тут же вскакиваю и подлетаю на помощь.

Я нежно обхватываю его рукой, но он отмахивается.

Мгновение спустя Мерельда оказывается рядом с ним, облокачивает его на себя и обхватывает за талию, сверля меня взглядом.

– Займись уборкой со стола. И не думай ложиться спать, пока не закончишь, Хейзел. Я сама позабочусь о твоем отце.

Отец встречается со мной взглядом и слегка кивает, будто желая заверить меня, что с ним все будет в порядке. Я делаю маленький шаг в сторону, но еще мгновение задерживаю взгляд на нем.

– Я в порядке, Хейзел, – говорит он, протягивая руку и слегка касаясь моей щеки. – Ничего страшного, вот высплюсь сегодня дома хорошенько, в своей постели, и завтра буду как новый.

И все же я колеблюсь, наблюдая, как они вдвоем удаляются наверх. Какая-то часть меня хочет последовать за ними и убедиться, что с ним действительно все в порядке, но другая говорит этого не делать.

Придется довериться Мерельде. Будем надеяться, она позаботится об отце должным образом и проследит за тем, чтобы он хорошо выспался и отдохнул. Тем не менее мне требуется еще мгновение, чтобы подавить уже разбушевавшееся беспокойство.

Нельзя стоять без дела, не то Мерельда, если увидит это, не упустит возможности наказать меня. Повернувшись, я начинаю собирать посуду со стола.

К счастью, Киприана и Амадея уже нет, и это такое облегчение. Однако, пока я убираю со стола, мою посуду и навожу порядок на кухне, тревога внутри меня, кажется, только растет.

Я не могу избавиться от мысли, что мне не следовало позволять Мерельде заняться отцом. Я должна была настоять и сделать это сама.

Мерельда не самый понимающий человек. Она может забыть о том, что ему нужен отдых.

Как бы я ни старалась, я не могу избавиться от тревоги и сожаления.

Это так не похоже на отца – заболеть, даже во время поездки… Эта мысль преследует меня, когда я уже поднимаюсь наверх спать.

Проходя мимо отцовской комнаты, я замечаю мерцающий свет. Подойдя к двери, останавливаюсь прямо перед ней. Колеблюсь секунду, оглядывая темный холл, прежде чем подойти ближе и прижаться ухом к деревянной поверхности.

И улавливаю еле-еле слышимый шепот изнутри.

Закрыв глаза, я пытаюсь сосредоточиться и задержать дыхание, чтобы получше расслышать разговор.

– …честно, Леорик. Она такая взрослая, но такая бесполезная, – говорит Мерельда резким и требовательным тоном. – Она практически ничего не делает по дому, вечно только хандрит и ноет, пока тебя нет… Ты бы видел, в каком состоянии я застала ее буквально через мгновение после того, как ты уехал!

– Я уверен, что здесь кроется какое-то недоразумение…

Мерельда охает, и из нее вырывается сдавленный хнык.

– Как ты можешь во мне сомневаться? – причитает она. – Правда, Леорик, если бы я плохо тебя знала, то подумала бы, что я тебе вовсе безразлична. Знал бы ты, как больно мне это говорить, но ведь они мои сыновья. Я должна защитить их, даже если угрозой для них является твоя дочь, маленькая соблазнительница. Я не позволю ей втянуть нашу семью в подобный скандал. И вообще, ты должен сказать мне спасибо за то, что я подняла эту тему, прежде чем она успеет разрушить свои собственные перспективы на жизнь.

Кровь стынет в жилах от того, что я слышу; она кормит отца абсолютной ложью. На мгновение меня переполняют отвращение и ярость. Как она смеет говорить ему такое обо мне!

Мои кулаки сжимаются, а все внутри меня перекручивает.

– Ее нужно выдать замуж немедленно. В противном случае ситуация будет только ухудшаться. Она отвлекает меня и моих мальчиков, я не смогу терпеть твою дочь и ее бесконтрольное поведение еще целых две недели.

Я отстраняюсь от двери, тяжело дыша, дабы не совершить какую-нибудь глупость. Больше всего на свете мне сейчас хочется ворваться в их комнату и начать защищаться, но я знаю, что это лишь вызовет еще больше проблем.

Тем не менее, признаюсь, мне требуется немного больше времени, чем я предполагала, чтобы полностью выбросить эту идею из головы.

Тихо пробираясь по коридору к своей комнате, я думаю о том, что надо обязательно поговорить с отцом завтра.

Первой, если получится.

Он должен услышать то, что я хочу сказать, прежде чем Мерельда еще больше отравит его отношение ко мне.

Уверенная, что утром я смогу разобраться с этим хаосом, я закрываю за собой дверь в свою маленькую холодную комнату и запираю ее на засов.

* * *

Но проблема в том, что к утру отцу становится плохо. Так плохо, что он даже не может спуститься вниз поесть.

Мерельда безмолвно мечется по дому, проводя большую часть утра взаперти в своей комнате, откуда еще и доносятся очень странные звуки. Я впервые вижу, чтобы она так переживала, и это только усиливает мое собственное беспокойство.

Поставив на поднос маленькую тарелку с едой и кружку горячего чая, я беру все в руки и тихо поднимаюсь в спальню отца. Морщу нос от ужасающего запаха приготовленных на пару трав, который тяжелыми волнами доносится из-под двери.

– Куда это ты собралась, милая?

Я поднимаю взгляд и вижу Мерельду наверху лестницы, она смотрит на меня, мерзко щурясь и недовольно упирая руки в бока.

– Я… я просто хотела его навестить, – отвечаю я. – Ему нужно что-нибудь поесть, чтобы восстановить силы.

– Нет, – говорит она, качая головой. – Я не хочу, чтобы ты своими переживаниями и нытьем волновала его еще сильнее. Ты все только еще больше испортишь.

– Но…

– Дай сюда, – приказывает она, подходя ко мне и выхватывая поднос у меня из рук. – А теперь оставь его в покое, пусть отдохнет.

После этих слов она отправляет меня отскребать каждый сантиметр кухни, а также выполнять полдюжины других домашних дел, которые, я уверена, она придумала только для того, чтобы держать меня подальше от дома.

По крайней мере, Амадей, кажется, исчез, а не прячется по углам в ожидании момента, чтобы наброситься на меня и сделать мой день еще хуже. Однако часы тянутся неимоверно медленно, пока я занимаюсь работой, которой Мерельда завалила меня с головы до ног. Все это время я лишь надеюсь, что, вернувшись в дом, услышу какие-то хорошие новости.

Ужин проходит в полном молчании. Кресло отца пустует, а я ловлю себя на том, что не могу оторвать глаз от его места.

Макая ложку в куриный суп с овощами, на приготовление которого я потратила весь день, я практически не чувствую вкуса еды или еще чего-либо; единственное, что я ощущаю, – это беспокойство.

Мерельда молча потягивает уже второй или третий бокал вина, и ни Амадей, ни Киприан не произносят ни слова; только звук их ножей, скользящих по тарелкам, нарушает тишину.

– Хейзел! – вдруг восклицает мачеха, нарушая повисшее молчание. – Я чуть не забыла о сюрпризе, который приготовила тебе на праздник.

Лишь в этот момент я вспоминаю, что сегодня мой день рождения.

Настроение слегка портится, когда я оглядываюсь назад, глядя на то место, где должен сидеть отец, улыбающийся и смеющийся вместе с нами.

Через мгновение я понимаю, что Мерельда нервно ждет от меня ответа, когда она издает что-то похожее на кашель. Вздохнув, я возвращаю свое внимание к ней.

– Какой сюрприз?

Ее губы растягиваются в ухмылке, заставляя мое сердце уйти в пятки, пока я настороженно жду ответа.

– Это правда настоящий сюрприз, – говорит она. – Я наконец-то нашла для тебя подходящую партию! Давно уже настала пора. Ты, прости господи, не молодеешь. Еще чуть-чуть, и я бы начала переживать, что твоя внешность испортится раньше, чем мы успеем выдать тебя замуж.

Она издает едкий смешок, и комната снова наполняется тишиной.

Я дважды моргаю, уверенная, что просто ослышалась. Но, судя по тому, как радостно сверкают ее глаза, я понимаю, что это не так.

Меня действительно собираются выдать замуж.

Я всегда знала, что этот день настанет. С того момента, как она впервые переступила порог этого дома, ей хотелось избавиться от меня. Теперь, похоже, она наконец добьется своего.

Тяжелое молчание нарушает Киприан, отодвигающий свой стул от стола. Деревянные ножки громко скребут пол. Я решаюсь взглянуть на Киприана и вздрагиваю от того, что вижу. Его глаза наполняются яростью, губы кривятся от отвращения, а затем он вдруг встает и выбегает из комнаты.

Не в силах сдержаться, я фыркаю. Разве это не я должна была вот так вылететь из комнаты?

– Тебе нечего сказать по поводу этой хорошей новости? – спрашивает Мерельда, словно это не ее младший сын только что закатил сцену.

Мне требуется мгновение, чтобы собраться с мыслями, а затем я решаюсь посмотреть на нее и тут же встречаюсь с ней взглядом.

– А что думает об этом мой отец?

– Естественно, он это поддерживает, – говорит Мерельда, откидываясь на спинку стула и делая глоток из своего бокала. – Мы обсудили это с ним вчера вечером и обо всем договорились. Я долго вынашивала эту идею и занималась поисками, поэтому он был рад узнать, что я наконец-то подобрала тебе подходящую пару.

Я смотрю на нее, и ее ухмылка, кажется, становится только шире. Ох, чую, тут что-то нечисто. Все чересчур быстро происходит и четко спланировано. Я уверена, что отец бы заранее сказал мне хоть что-то по этому поводу. Даже если они пока просто подыскивали кого-то, он бы все равно дал мне знать.

Сейчас он слишком болен, чтобы подтвердить, правда это все или нет. Если это действительно то, чего он хочет для меня, если так, по его мнению, лучше, тогда я не буду подвергать сомнению их решение… но мне нужно услышать это из его уст.

А не из уст Мерельды.

– Кто? – спрашиваю я, хотя и слишком боюсь узнать имя своего будущего мужа. Боюсь, что, если узнаю его, все это станет явью. – С кем ты меня сводишь?

– С лордом Пейном.

Ухмылка Мерельды не просто холодна, она неистово жестока.

Я открываю рот, чтобы что-то сказать, но не нахожу подходящих слов.

Сомкнув губы, я сглатываю комок, моментально появившийся в горле; даже видя блеск радости и победы в ее глазах, я все равно просто все терплю.

– Когда? – спрашиваю я, едва выговаривая это слово.

– Свадьба состоится, как только мы договоримся насчет твоего приданого.

Глава 6

Хейзел

Я долго смотрю на Мерельду, пытаясь переварить ее слова.

Лорд Пейн практически ровесник моего отца, если не старше. Я видела его в городе, он не упускал из виду ни одну девушку, проходящую мимо.

Если верить слухам, которые ходят по округе, то происходящее за закрытыми дверьми его дома заставит содрогнуться даже самых бессердечных мужчин. Он жесток и ужасен.

И за этого человека Мерельда и отец собираются выдать меня?

– Нет, – тихо говорю я, пугая саму себя. – Я не выйду за него замуж.

Амадей удивленно фыркает на это, тем самым вдруг напоминая мне, что он все еще сидит с нами. Я бросаю в его сторону свирепый взгляд и отодвигаю свой стул от стола.

В отличие от того, как драматично удалось уйти Киприану, мой отход оказывается гораздо более неловким. Юбка предательски запутывается в ножках стула, и я чуть не падаю, но, все же сумев удержаться на ногах, встаю из-за стола. Хоть я и пытаюсь побыстрее отсюда сбежать, все равно выходит слишком медленно; Мерельде удается гораздо быстрее вскочить на ноги и броситься вперед.

Загородив проход, она тут же меняется в лице и начинает приближаться ко мне.

– Ты сделаешь так, как я тебе скажу, девчонка, – шипит она и, прежде чем я успеваю пошевелиться, с размаху заряжает мне пощечину.

В ее глазах пылает ярость, когда она смотрит на меня сверху вниз, ожидая реакции. Щека горит, и слезы сами наворачиваются на глаза, но я не позволяю им пролиться. Я не доставлю Мерельде удовольствия увидеть меня пораженной; пусть вся боль, которую она мне причинила, останется лишь со мной.

– Ты должна сказать мне спасибо, – говорит Мерельда, выпрямляясь. – Я могла бы свести тебя с кем-нибудь гораздо хуже. По крайней мере, лорд Пейн достаточно богат, так что сможет позаботиться о тебе… ну, до тех пор, пока ему не надоест.

– Я никогда в жизни не стану благодарить тебя за это.

Она злобно прищуривает глаза, когда я делаю шаг назад, оставляя между нами достаточное расстояние, чтобы она точно не смогла так легко ударить меня снова. От такой наглости ноздри Мерельды раздуваются, а лицо краснеет, словно его залили алой краской.

Уж не знаю, чего она ожидала от меня, объявляя о предстоящей свадьбе, но ей определенно не стоило надеяться, что я обрадуюсь… и уж тем более, что скажу ей за это спасибо.

Нет, я не стану благодарить ее за то, что она выдает меня за такого человека, как лорд Пейн. Как только отцу станет лучше и он сможет выслушать меня, я буду умолять его не выдавать меня замуж за этого мужчину.

Мерельда делает шаг вперед, указывая на меня пальцем, словно она хочет донести с его помощью свою мысль.

– Ты должна быть благодарна, – начинает она, – я могла бы выкинуть тебя на улицу, положить под первого встречного, который согласится взять тебя, если бы…

Я больше не могу слышать ни единого слова из ее уст. Она просто наконец-то избавляется от меня, как пыталась сделать это последние шесть лет.

В уголках глаз горит. Я бросаю последний взгляд в ее сторону, прежде чем развернуться и выбежать из столовой.

Слезы застилают мне глаза, когда я пробегаю через весь дом и вылетаю во двор через заднюю дверь, неуверенная в том, куда вообще несут меня ноги. Не то чтобы это имело хоть какое-то значение. Куда бы я ни отправилась, рано или поздно она найдет меня, если действительно этого захочет.

Каким-то образом я снова оказываюсь в разрушенной мастерской отца.

Только она уже вовсе не разрушена.

Я молча оглядываю комнату. Весь вчерашний хаос и бардак исчезли. Некогда опрокинутые банки теперь расставлены по своим местам, битое стекло сметено, и единственным напоминанием, что здесь все-таки что-то произошло, служат лишь пятна – слишком стойкие, чтобы их можно было так легко удалить.

Кто бы мог это сделать и у кого нашлось столько времени на это?

Я прохожу дальше в комнату, и мой взгляд падает на мольберт в дальнем углу.

Моя картина.

Она исправлена, или, по крайней мере, кто-то пытался ее исправить. Конечно, она очень далека от совершенства, но некогда размазанные штрихи масляной краски приобрели слегка знакомые формы.

Глядя на картину, я нахожусь в смятении, мой разум наполняется туманными предположениями.

Может, это отец пришел сюда посреди ночи и все исправил? Сомневаюсь, ведь у него нет на это времени, а сил и подавно, тем более сейчас.

Бросив еще один взгляд на остальную часть мастерской, я прижимаю пальцы к вискам. Сознание еще сильнее затуманивается от тяжелого запаха скипидара, наполняющего комнату.

Должно быть, я в бреду и просто не могу сейчас ясно мыслить и даже видеть.

Мне нужно отдохнуть, а завтра я найду способ поговорить с отцом о мастерской и о браке с лордом Пейном.

* * *

Лучи позднего утреннего солнца юрко пробиваются сквозь окно в конце коридора, пока я расхаживаю взад и вперед рядом с отцовской спальней.

Мерельда со слезами на глазах нервно поднимает подол юбки и усаживается на стул рядом. Мы молча ожидаем, что скажет доктор.

Меня подняли ни свет ни заря, чтобы я привела врача, когда дыхание отца, как ей показалось, стало слишком затрудненным. Мне неприятно это говорить, но я благодарна ей за скорость мышления… даже если это означало, что она вырвет меня из кровати и заставит мчаться в город по темноте.

Минуты тянутся неимоверно долго, но в какой-то момент дверь из их спальни наконец открывается, и я прекращаю расхаживать туда-сюда. Доктор, пожилой мужчина с темно-седыми волосами и глубокими морщинами по всему лицу, выходит в коридор.

С мрачным выражением он впускает нас с Мерельдой внутрь и тихо закрывает за собой дверь. Он долго ничего не говорит, все это время я неловко переминаюсь с ноги на ногу.

С каждой секундой тишины паника и беспокойство все сильнее и сильнее окутывают мое сердце, пока в какой-то момент я не осознаю, что, скорее всего, не смогу пережить те новости, которые он собирается нам сообщить.

Понятно, что, если бы это были хорошие новости, он бы тут же сказал их нам. И все же в глубине души я надеюсь на лучшее.

– Ну? – наконец раздраженно спрашивает Мерельда, поднимаясь со стула. – Говорите же.

Старик несколько раз прочищает горло, он явно взволнован.

– Б…боюсь, я не до конца понимаю, что с ним, – говорит он. – Его дыхание стало еще тяжелее за последний час. Я испробовал все, что только мог, но, похоже, ничего не помогает. Б…боюсь, что он заболел чем-то, от чего даже у меня нет лекарства.

Мерельда фыркает от отвращения.

– Что ж, тогда я просто вызову врача из соседнего города, возможно, он действительно чем-то поможет мне и моему мужу.

Я вижу, как доктор явно приходит в негодование из-за пустой угрозы Мерельды. Особенно учитывая тот факт, что еще в моем детстве ходили слухи о том, какой же этот врач из соседнего города неимоверный дурак и невежа.

– В этом нет необходимости, – продолжает доктор. – Вы лишь впустую потратите время и деньги. От этого недуга нет лекарства. Неважно, скольких врачей вы вызовете, все они скажут вам одно и то же.

Слезы щиплют глаза, пока я пытаюсь осмыслить то, что он только что сказал. Если это нечто, что он не способен вылечить, то как же отцу должно стать лучше?

– И что это значит? – продолжает напирать Мерельда, словно читая и озвучивая мои собственные мысли.

Доктор проводит рукой по своему усталому лицу, тихо вздыхая.

– Если повезет, у него есть примерно месяц, в лучшем случае два… но шансов, что он выздоровеет, практически никаких.

– Нет, – выдыхаю я, делая неуверенный шаг назад.

Мерельда бросает на меня тяжелый взгляд, подходя ближе к врачу и уводя его обратно в спальню. Их голоса затихают, когда за ними закрывается дверь, но это и неважно. Я все равно уже перестала слушать.

Не могу представить себе мир без отца. Такого просто не может быть.

Должно быть, доктор ошибается. Как отцу может остаться жить всего несколько месяцев? Буквально на днях он был совершенно здоров. Перед его последним путешествием все казалось в порядке.

Прижимая руку к груди, я отворачиваюсь от двери. Нет, я не могу потерять его. Я этого не допущу. Он – все, что у меня есть.

Без него я останусь одна в этом мире, и у меня не будет ничего и никого, кроме жестокой мачехи, одержимой желанием продать меня какому-нибудь монстру в мужском обличье.

Мое сердце сжимается от одной лишь мысли о жизни без отца. Разве я недостаточно потеряла, когда не стало мамы? Неужели я теперь потеряю еще и его?

Такое чувство, будто весь мой мир рушится; глыбы, отваливающиеся от целого пласта некогда счастливой жизни, теперь угрожают раздавить меня под собой и превратить в пыль. Не верю, что говорю это, но я была бы рада, если бы так оно и случилось. Прокручивая эти мысли в голове, я выхожу из дома в сад.

Проходя по саду, я вытираю слезы, текущие рекой по щекам. В тот момент, когда отец сделает свой последний вдох, Мерельда тут же без раздумий вышвырнет меня вон – неважно, замужем я буду или нет.

Это будущее, в котором совсем немногие смогли бы выжить. Без места, где можно приютиться, и без гроша за душой мне явно будет гораздо хуже, чем сейчас. У меня почти наверняка не останется другого выбора, кроме как позволить ей выдать меня замуж. Продать меня свинье по имени лорд Пейн.

Холод пробегает по спине от этой мысли, и я тут же качаю головой.

Нет, я не должна так думать, по крайней мере пока. Насколько я понимаю, доктор может ошибаться. Отец еще может выкарабкаться и снова одарить меня своей улыбкой.

Даже сам врач не смог точно сказать, что с ним происходит. Возможно, еще есть шанс.

Новая волна слез накатывает, когда я понимаю, как много мне еще нужно сказать отцу. Я потратила слишком много времени впустую, расстраиваясь из-за будущего и беспокоясь о настоящем. Я не уделяла и доли секунды, чтобы говорить ему, как неимоверно сильно его люблю.

Теперь у меня, возможно, уже никогда и не будет такого шанса.

Подавляя истерику, я направляюсь подальше от дома, чтобы Мерельда как можно дольше не могла найти меня. Я не готова терпеть ее издевательства и жестокость в такой момент.

Сбегая с холма, я пробираюсь через наш участок леса и поля в яблоневый сад, принадлежащий нашим соседям. В его дальнем конце находится небольшая роща – идеальное место, чтобы исчезнуть; я уже много раз так делала раньше. Среди деревьев есть гигантский вяз, который всегда любезно служил мне убежищем от Мерельды и ее сыночков. Добравшись до него, я прислоняю ладонь к коре. Глубоко вдыхая, изо всех сил стараюсь прийти в себя, успокоить бешено колотящееся сердце и остановить бесконечный поток слез.

Здесь я в безопасности, вдали от всего неправильного в этом мире… по крайней мере, я пытаюсь убедить себя в этом. Я запрокидываю голову, чтобы посмотреть в обрамленное листьями небо.

Однако в этот момент в поле моего зрения попадает ботинок.

Споткнувшись, я отхожу от дерева и слишком поздно осознаю, что мое тайное местечко уже вовсе не тайное. Кто-то пробрался сюда.

Подняв глаза, я встречаюсь взглядом с Киприаном. Он молча и с удивлением смотрит на меня в ответ, а потом спрыгивает с ветки, на которую взгромоздился.

Ну конечно, где же еще ему быть, как не здесь. Резко развернувшись, я спешу убраться подальше от этого места. Я уже подаюсь вперед, но тут он хватает меня за запястье.

– Хейзел, – говорит он низким, но мягким голосом. – Подожди.

– Отпусти меня.

Он тянется к моему лицу, медленно поворачивая его к себе, так что у меня нет другого выбора, кроме как встретиться с ним взглядом. Я напрягаюсь, отчасти ожидая, что сейчас Амадей выпрыгнет из ближайшего куста, чтобы похвалить своего брата за то, что тот снова загнал меня в угол.

В этот момент до меня доходит, что со смертью отца больше некому будет защитить меня от них.

– Мне так жаль, Хейзел, – говорит Киприан и окидывает взглядом мое лицо. – Я… я сожалею о том, что сделала моя мать, о том, что она планирует сделать с тобой… Но еще больше мое сердце разрывается от новостей о твоем отце.

Я раскрываю рот от удивления, но все же не в состоянии произнести ни слова в ответ. Я ожидала услышать от него что угодно, но только не это.

– Я знаю, каково это, – продолжает он хрипло, – наблюдать, как человек, который вырастил тебя, научил всему, который любил тебя и был рядом в худшие моменты твоей жизни… наблюдать, как он лежит и медленно умирает. Я знаю, каково это – быть совершенно беспомощным, неспособным остановить происходящее или как-то повлиять на него.

Его слова захлестывают меня, причиняя боль и в то же время каким-то образом успокаивая. Я тихо всхлипываю, и новая волна слез накатывает на меня. Следующее, что я помню, – я рыдаю навзрыд, пока он заключает меня в свои объятия.

Он вытирает мои слезы, и его прикосновения такие нежные, практически ласковые. Я на мгновение замираю от его касаний, но затем утыкаюсь лицом ему в грудь и выплескиваю наружу всю свою душевную боль.

В любом случае притворяться сейчас бесполезно.

Я не знаю, как долго позволяла ему обнимать меня, пока плакала, но к тому времени, когда я заканчиваю лить слезы, его рубашка подо мной оказывается насквозь мокрой. Внезапно до меня доходит, что это Киприан прижимает меня к своей груди. Сводный брат утешает меня в объятиях, пока как мое сердце разрывается на миллион кусочков.

Я быстро отстраняюсь, как только это осознаю, и тут же отвожу взгляд. Я не в силах посмотреть на него, ясно ощущая, как сильно начинают гореть мои щеки от стыда; я делаю все возможное, чтобы взять себя в руки.

Я никогда не должна была позволять ему видеть меня такой уязвимой. Уверена, что он в любой момент найдет способ использовать это против меня.

– Мне пора идти, – говорю я через мгновение дрожащим голосом.

– Нет, – отвечает он, застигая меня врасплох, – у меня есть идея получше.

Сердце замирает в груди, когда я поднимаю взгляд на Киприана, и он одаривает меня улыбкой. Искренней улыбкой, мягкой и многообещающей. Такой улыбки я никогда раньше у него не видела.

Затем мой взгляд перемещается на его протянутую руку, и я понимаю, что он намерен куда-то меня отвести.

Часть меня понимает, что я не должна никуда с ним идти, что делать это было бы абсолютно неразумно, и все же я замечаю, как моя рука тянется к его.

Не говоря больше ни слова, он поворачивается и тащит меня за собой прочь отсюда. Крепко держась за руки, мы проходим через фруктовый сад, перелезаем через сломанный забор и удаляемся от дома.

Мне интересно, куда он собирается меня отвести, но я не знаю, как произнести этот вопрос вслух. Тишина окутывает нас своим коконом, когда мы выходим на пыльную дорогу и направляемся в город.

Глава 7

Хейзел

Сидя за столиком в глубине прокуренной таверны, я делаю еще один глоток из стакана, который держу в руке.

Впервые пробую вино, и меня удивляет его приятная ягодная сладость. В отличие от Киприана, который заказывает эль кружка за кружкой, я медленно потягиваю свой первый бокал.

Вокруг суетятся горожане, они приходят и уходят, заказывают напитки и еду, болтают друг с другом и время от времени кивают нам.

– Как-то раз, когда мне было шесть, он завел меня в дровяной сарай, – говорит мне Киприан с нежной улыбкой на лице, возвращая мое внимание к себе. – Он вручил мне топор, почти вдвое больше и тяжелее меня, и стал учить меня колоть дрова. Конечно же, потом мама устроила ему взбучку за то, что он позволил мне заниматься работой прислуги, так я еще и натер мозоли от этого, ведь дерево – достаточно грубый материал.

– Думаю, что Амадей вообще вряд ли хоть раз видел топор своими глазами, молчу уж о том, чтобы уметь его использовать.

Киприан смеется, качая головой.

– Я тоже очень сильно сомневаюсь, что он когда-либо держал в руках подобный инструмент. Он, скорее всего, просто сломал бы свои изящные хрупкие пальчики, если бы попытался.

Услышав это, я фыркаю, и тут же закашливаюсь, поскольку немного вина попадает мне не в то горло. Киприан похлопывает меня по спине, а затем мы оба заливаемся смехом.

Не знаю, как долго мы здесь сидим: сквозь зашторенные окна внутрь почти не попадает дневной свет с улицы; но мне нравится узнавать Киприана поближе, мы делимся историями о наших отцах и о счастливых днях нашего детства.

Сперва я насторожилась, когда он завел меня сюда, а затем насторожилась снова, когда он протянул мне стакан с вином, которое от тепла моих рук постепенно потеряло свою первичную прохладу. Но сейчас, слушая, как он рассказывает что-то, и наблюдая, как смягчается его взгляд, когда он смотрит на меня, я практически расслабилась.

Мой взгляд скользит мимо Киприана, когда к столику приближается пара средних лет; я выпрямляюсь на месте, настороженно глядя на них, когда в какой-то момент их взгляд останавливается на мне. Постепенно, словно пробираясь сквозь туманную гущу воспоминаний, я смутно осознаю, что знаю одного из этой пары, мужчину. Будучи торговцем, он однажды заказал иллюстрированную книгу сказок в подарок для своей жены в честь рождения их первенца.

– Извините, что отвлекаем, – нервно говорит мужчина, перебирая кольца на своей руке. – Мы только что узнали о том, что ваш отец болен. Он хороший человек, прекрасный мужчина, один из приятнейших людей в этих краях. Мы просто хотели, чтобы вы знали, мы все молимся за его здоровье. Хоть бы смерть пока не спешила забрать его к себе.

Сидящий рядом со мной Киприан замирает, сжимая кружку в руках так сильно, что у него белеют косточки пальцев. Я осторожно ставлю свой кубок на стол, не зная, как лучше ответить на эти слова.

Отец был и остается уважаемым и почитаемым человеком в нашем городе, на самом деле даже не только в нашем, а в большинстве городов. Почти у каждого здесь есть книга или картина, принадлежащая его руке. Хоть мне и очень больно вспоминать об этом, но на душе становится тепло, когда я вижу, как в глазах этого мужчины читается грусть и скорбь, словно он вместе со мной искренне переживает это горе.

– Спасибо, – наконец выдавливаю я.

Кивнув в ответ, пара уходит.

Между мной и Киприаном повисает молчание. Я наблюдаю, как он допивает остатки своего эля, прежде чем взглянуть на меня. Боль, которую я замечаю в его глазах, режет словно ножом по сердцу.

– Знаешь, они правы.

– Что?

– Насчет твоего отца, – уточняет он. – Он и правда очень хороший человек. Настолько хороший, что вряд ли я или моя семья заслуживаем иметь такого человека рядом.

– Ох.

Я понятия не имею, что ответить на это, ведь сама прокручивала в голове эту мысль столько раз за все эти годы. Вместо ответа я лишь делаю еще один глоток вина.

– В некотором смысле твой отец был мне ближе и роднее, чем мой собственный, – говорит Киприан, пока я продолжаю пить из своего стакана; мои мысли становятся все более затуманенными. – Как-то раз по городу поползли слухи, якобы в городе появился человек, который занимается фокусами и магией, и я отчаянно захотел увидеть его своими глазами. Конечно же, мать отказалась ехать в город, а отец тогда уехал по делам на весь день. Поэтому, понятное дело, я решил пойти один.

– Просто чтобы посмотреть на уличного артиста? – спрашиваю я.

– Я знаю, это звучит нелепо, но в то время я и понятия не имел, что эти слухи были вовсе не про магов, а про обычных артистов, – отвечает он. – К тому же, на минуточку, мне было всего семь. Выскользнуть из дома не составило никакого труда, у меня всегда был к этому особый талант, но вот потом… потом по мере того, как я забредал все дальше и дальше вглубь города, я понимал, что понятия не имею, куда именно идти… не говоря уже о том, как добраться обратно домой. Я стоял в ступоре посреди городской площади, плача и моля о помощи, а люди суетливо пробегали мимо, даже не глядя в мою сторону.

После этих слов я протягиваю руку, чтобы утешительно положить ее на плечо Киприана. Из-за этого потерянного маленького мальчика у меня самой сердце рвется на части.

– Я думал, что окончательно потерялся и больше никогда не смогу вернуться домой, но потом вдруг возле меня остановился человек, – продолжает он, рассеянно проводя большим пальцем по ручке своей кружки. – У него были добрые глаза и вымазанные разноцветными красками и чернилами кончики пальцев. Помню, я тогда подумал, что он был каким-то волшебником или магом. Хотя в какой-то степени так и было. Присев, чтобы мы могли смотреть друг на друга, он спросил, почему я плачу. Я сказал, что заблудился и не могу найти дорогу домой.

– Тебе, наверное, было до ужаса страшно.

– Да, и, вспоминая об этом сейчас, я думаю: мне правда повезло, что меня никто не похитил, – признается Киприан. – Я ясно понимал, что он был занят своей работой, у него в руках была целая куча свертков, но все же он без раздумий бросил все свои дела, чтобы помочь мне. Он угостил меня обедом и все это время крепко держал меня за руку. Я целый день пытался вспомнить дорогу, и лишь только под вечер мы вышли на правильный путь. Когда мать открыла входную дверь, она даже не поняла, что меня не было и я куда-то уходил.

– Ох… – вздыхаю я, слишком хорошо понимая его чувства в тот момент.

– Естественно, она вошла в роль заботливой матери и изобразила сцену горести и скорби в ту же секунду, как он рассказал ей о том, что произошло. Мой отец все еще был в отъезде по делам, но она настояла, чтобы человек зашел и выпил ее фирменного чая несмотря на то, что он всячески пытался отказаться. Пока мама готовила чай, он спросил меня, люблю ли я книги. Я покачал головой, и тогда он сказал мне, что скоро это изменится. До сих пор помню блеск в его глазах, когда он полез в карман пиджака и вытащил оттуда маленький сверток, аккуратно перевязанный красной ленточкой.

Я молча смотрю на него, как вдруг до меня доходит, что Киприан рассказывает об отце, моем отце.

– И что дальше? – спрашиваю я, сосредотачиваясь на его истории, несмотря на тупой гул в голове.

– Он отдал этот сверток мне, и внутри оказалась самая красивая детская книжка с картинками, которую я видел в жизни. Я тогда еще не умел читать, но и не нужно было. Картинки говорили больше, чем могли бы сказать любые слова.

Киприан прочищает горло и принимается ерзать на скамье, пытаясь добраться до кармана брюк, затем достает что-то и осторожно кладет на стол крошечную потрепанную книжечку.

– Ты хранил ее все это время? – ахаю я и протягиваю руку, чтобы нежно провести по красивым линиям на обложке, которые с годами стерлись и потеряли былой яркий цвет.

– Конечно, я хранил ее, – тихо отвечает он, рассеянно глядя вдаль. – Твой отец за один день проявил ко мне больше доброты и заботы, чем кто-либо за всю мою жизнь.

Несмотря на боль в сердце, на моем лице появляется легкая улыбка. Услышав эту милую историю о моем отце, я ни капли не удивлена, ведь он, добрая душа, действительно никогда бы не смог пройти мимо маленького ребенка, плачущего в одиночестве на улице.

– Есть еще кое-что, – говорит Киприан, заставляя меня взглянуть в его печальные глаза. – Смотри.

Он открывает книжечку на первой странице.

Там располагается прекрасная иллюстрация, на которой изображена маленькая девочка с каштановыми волосами и голубыми глазами, держащая в руках цыпленка… а под ней надпись.

«Моей дорогой Хейзел. Желаю самого счастливого дня рождения, люблю тебя».

Я вглядываюсь в эту картинку и надпись, толком не осознавая то, что вижу.

– Я… я не понимаю. Никогда в жизни не видела эту книгу.

– Думаю, он подарил мне то, что должно было стать твоим подарком на день рождения, – говорит Киприан. Его челюсть на мгновение напрягается, как будто ему даются с трудом эти слова. – Я думаю, он не мог допустить, чтобы у ребенка не было любви к книгам.

– Это и правда похоже на него, – тихо говорю я, нежно обводя пальцами строку с моим именем.

– Я знаю, это звучит глупо, но эта книга изменила мою жизнь. Твой отец изменил мою жизнь, Хейзел… и…

– О боже, – перебивает его румяная женщина, опускаясь на лавку напротив нас. – Он умер?

– Что? – потрясенно спрашиваю я, глядя на нее, пока Киприан благополучно убирает крошечную книжечку обратно в карман.

– Твой отец, он умер?

– Не… не думаю, – отвечаю я, и все внутри меня сжимается лишь от одной этой мысли.

– О, хвала небесам, – вздыхает она, практически распластываясь на столе от облегчения. – Я уж распереживалась, подумала, что твое присутствие здесь означает… ну, ты понимаешь.

Женщина продолжает болтать, перескакивая с темы на тему так резво, что я едва поспеваю за ней. Я все крепче сжимаю стакан в руке, пока слушаю, как она рассказывает историю за историей о моем отце и о том, как же ужасно ей жаль, что он заболел.

– Ты допила? – спрашивает Киприан, когда женщина, наконец, покидает нас, отойдя по нужде.

Заглянув внутрь стакана, я с удивлением обнаруживаю, что он пуст.

– Да, – говорю я в ответ, кивая.

– Хорошо, давай налью еще. Если бы я знал, что тебя здесь будет донимать почти каждый посетитель, отвел бы в более тихое местечко.

– Меня не волнует шум, – отвечаю я. – Он, наоборот, заглушает бурный поток моих мыслей.

– Ну хорошо, я вернусь через минутку, – говорит он.

Судя по тому, как у меня уже кружится голова, возможно, ему не стоит нести мне второй стакан, но я не останавливаю его, когда он направляется к бару. Я наблюдаю, как он прислоняется к барной стойке в дальнем конце таверны, фамильярно болтая с барменом.

Однако в этот момент краем глаза я кое-что замечаю.

Сначала я думаю, что это игра света или, возможно, моего разума… но все выглядит слишком реально: клянусь, я вижу, как нечто, похожее на гигантскую чернильную тень, проскальзывает в таверну.

Мурашки пробегают у меня по спине, когда я вглядываюсь в дальний угол комнаты. Медленно тени вихрятся и стягиваются вместе, будто пытаясь принять форму огромного рогатого существа.

Мои глаза расширяются, сердце бешено колотится в груди, и я уже открываю рот, чтобы что-то сказать.

– Вот ты где, Хейзел, – восклицает другая женщина, пугая меня, когда я отвожу взгляд от теней и вижу ее, стоящую рядом со столом. – Я уже начала переживать, что не успею найти тебя вовремя.

– Простите, мы знакомы? – спрашиваю я, бросая взгляд обратно в угол и обнаруживая, что там и следа не осталось от тех теневых монстров.

– Пока нет, – отвечает она. – Но просто знай, если тебе когда-нибудь понадобится помощь, дитя мое, лишь только попроси.

Наши взгляды встречаются. Ее глаза имеют необычный золотистый оттенок, он кажется нереальным. Должно быть, это отблеск огня в камине, или, возможно, это вино сыграло со мной еще одну злую шутку. Я-то думала, что со мной все в порядке, но с каждой секундой становится яснее и яснее, что вовсе нет.

– Что вы имеете в виду?

– Поймешь, когда придет время. Прислушивайся к своему сердцу, ибо разум часто может играть с нами злые шутки.

Моргая, я уже открываю рот, чтобы попросить ее разъяснить, о чем она только что сказала, но в этот момент возвращается Киприан. Держа в руках наши напитки, он хмуро осматривает крошечную женщину, глядя на нее сверху вниз.

– Проваливай отсюда, ведьма, – рычит он, ставя передо мной новый стакан, полный вина.

Женщина ничего не говорит, просто закутывается поплотнее в свой темный плащ, прежде чем бросить на меня последний взгляд и исчезнуть в толпе.

Я хмурюсь, пытаясь высмотреть ее. Слова ее звучали так серьезно, что, казалось, они пронзили меня в самое сердце. Ощущение, будто она всяческими намеками пыталась донести до меня что-то важное, просто не имея возможности сказать прямо.

Не то чтобы эти слова имели для меня какой-то смысл. Не то чтобы сейчас для меня вообще хоть что-то имело смысл.

Я возвращаю свое внимание к вину, стоящему передо мной, колеблясь секунду, прежде чем поднести стакан к губам.

Со временем сладость вина ослабевает, и оно ощущается более кислым.

Время идет, в таверну начинает заходить все больше и больше людей. Многие из них останавливаются поболтать с Киприаном, и невозможно не заметить осуждающие и неодобрительные взгляды, направленные на меня.

В попытках спрятать лицо за своим стаканом я сама не замечаю, как вторая порция вина исчезает в мгновение ока. Поднимаясь, Киприан забирает мой уже опустошенный стакан и направляется обратно к бару за добавкой, пока я провожаю его взглядом.

Не знаю, почему я никогда не замечала, что своим присутствием он заполняет всю комнату. Здесь он, кажется, привлекает к себе внимание каждого второго; люди, будто перед королевской особой, сами убираются с его пути.

– Держи, – говорит Киприан по возвращении, протягивая мне на этот раз кружку.

– Мне кажется, в меня больше не влезет, – с трудом выговариваю я; слова словно прилипают к моему языку.

– Это обычная вод…

Наш разговор внезапно прерывается, когда крупный мужчина врезается в наш стол и подталкивает локоть Киприана, на который тот опирается – часть воды из кружки тут же плещется на меня.

– Киприан, мальчик мой, – выкрикивает мужчина, смеясь и обнимая потной рукой плечи моего сводного брата, тем самым заставляя эль, кружку с которым тот держит в руках, выплеснуться наружу. – Теперь, когда твой отчим при смерти, может, ты наконец позволишь нам заняться его девчонкой. Она скоро станет сиротой, нет смысла беспокоиться о ее репутации…

В глазах моего сводного брата бушует ярость, и у мужчины не остается ни единого шанса среагировать. Кулак Киприана сотрясает его лицо с невероятной скоростью, удары так сильны, что во все стороны тут же начинают брызгать слюни и кровь; спустя мгновение мужчина теряет равновесие и пьяно валится назад.

– Ты, чертов убл…

Киприан бросается на него прежде, чем с губ мужчины срывается еще хоть одно слово.

Я в таком шоке, что даже пошевелиться не смею, лишь с ужасом наблюдаю, как Киприан поднимает мужчину за воротник рубашки и другой бьет в лицо со страшной силой.

На лбу Киприана проступают капельки пота, его темные густые волосы сбились в комки, костяшки пальцев кровоточат, а на обнаженных предплечьях проступают вены.

Таверна в мятеже и панике, мужчины пытаются оттащить Киприана от уже потерявшего сознание незнакомца, но как раз в этот момент мое внимание привлекает открывающаяся дверь, через которую внутрь тут же заносится прохладный ветерок.

Снаружи небо уже сменило цвет с лазурного на нежно-фиолетовый, и глядя на спокойствие этого оттенка, я внезапно успокаиваюсь, несмотря на весь хаос, происходящий вокруг.

О нет… мы провели здесь почти целый день.

Мгновенный приступ паники сжимает мне грудь, когда я осознаю, что натворила. Конечно же, я поплачусь за это и буду жестоко наказана. Мерельда будет рада любому развлечению, особенно такому – все, что угодно, лишь бы не думать об отце, в этом я точно уверена. Нужно сейчас же идти домой, пока я не сделала еще хуже и не навлекла на свою голову еще больших проблем.

Я поднимаюсь со стула, и комната вдруг начинает качаться и кружиться вокруг меня.

Вино в полную силу обрушивается на меня, когда я наклоняюсь; я пытаюсь медленно потянуться к столу, чтобы найти баланс, и промахиваюсь мимо него.

Но не падаю. В мгновение ока рядом появляется Киприан и приобнимет меня рукой за талию. Он помогает мне опереться на него, пока комната все еще продолжает кружиться вокруг. Я прижимаюсь ближе, ощущая силу его рук, пока он ведет меня сквозь толпу к двери.

Люди пялятся на нас, и я вижу, как шевелятся их губы, но не слышу ничего, кроме своего собственного сердцебиения в ушах. Возможно, это очередная порция добрых слов о моем отце. По крайней мере, я надеюсь на это… Надеюсь, что они действительно обсуждают моего замечательного отца, а не осуждают меня и мое нынешнее состояние.

Щеки начинают гореть, когда я понимаю, как был бы разочарован отец, если бы увидел меня сейчас в таком виде.

– Хейзел? – спрашивает Киприан с явным беспокойством, когда моя голова плавно опускается ему на грудь.

– Домой, – бормочу я. – Мне нужно домой.

Его руки сжимаются вокруг моей талии, когда он проводит меня через таверну. Я слышу, как человек, которого он избил всего за несколько минут до этого, что-то невнятно говорит нам вслед, но Киприан никак не реагирует. Вместо этого его внимание по-прежнему сосредоточено на том, чтобы помочь мне сориентироваться среди кружащихся людей, которые все больше возвращаются к своим стаканам.

Закрыв глаза, я молюсь, чтобы туман, окутавший меня и мой разум, рассеялся к тому времени, как мы доберемся до дома.

Не уверена, что хочу знать, каким будет наказание за возвращение навеселе. Единственное, что я знаю, так это то, что Мерельда явно позаботится, чтобы этого никогда больше не произошло.

Выйдя из таверны, я чувствую, что вечер на удивление прохладный. Нас обдувает легкий ветерок, несущий с собой запах дыма и дождя.

Киприан дает мне полностью опереться на него, и мы идем вместе по городу. Я хочу поблагодарить его за то, что помогает мне, но не могу: слова не идут, они словно застряли в горле.

Такое странное ощущение – полагаться на него, быть настолько уязвимой рядом с ним и при этом не чувствовать себя настороженно, как раньше. Может быть, это все алкоголь, а может быть, я и правда судила о нем плохо все эти годы лишь из-за мучений и боли, которые причиняли мне его мать и брат.

Повернувшись к нему, я прищуриваюсь, пытаясь понять, какой же из вариантов подходит больше. Он смотрит на меня сверху вниз, одаривая легкой ободряющей улыбкой.

– Все будет хорошо, – говорит он, неправильно истолковав выражение моего лица.

Тишина повисает между нами, когда мы добираемся до окраины города и сворачиваем на тоненькую извилистую лесную тропинку, ведущую к нашему дому.

Удивительно, но я чувствую себя так комфортно в этот момент. Я чувствую себя в полной безопасности, даже несмотря на то, что мы отходим все дальше и дальше от города.

С каждым шагом я ощущаю, как туман в моей голове рассеивается, разум проясняется, а мир вокруг постепенно перестает кружиться. И все же я не сразу отстраняюсь от Киприана.

– Так, так, так… что это у нас тут?

Сердце уходит в пятки, когда я перевожу взгляд и вижу Амадея, прислонившегося к дереву у подножия холма, ведущего к нашему дому. Он ухмыляется, и меня раздражает, как сверкают его глазки, когда он окидывает меня взглядом.

Внезапно я жалею, что все же не решила сразу отстраниться от Киприана и, выпрямившись, пойти самой. А теперь Амадей, увидев такую картину, сразу понял, что к чему: ясно же как божий день, что со мной что-то не то, что я не в себе.

– Похоже, небеса наконец-то услышали мои молитвы, – говорит Амадей, отстраняясь от дерева, чтобы подойти поближе. – Она пьяна, и все благодаря тебе, брат. Я так и не получил то, что хотел, и вот, наконец, у меня снова появилась возможность! Теперь-то я не упущу этот шанс.

– Нет. И пальцем не смей ее трогать. Я ясно выражаюсь?

Киприан слегка подается вперед, так что я теперь стою наполовину за его спиной, скрытая от его брата. Но это заставляет Амадея ухмыльнуться еще сильнее, когда он вглядывается в нас.

С запозданием я осознаю, что Киприан только что повысил ставки и сделал из меня еще более солидный трофей, тем самым заставляя своего брата лишь еще больше хотеть его получить… особенно после того, что произошло в отцовской мастерской.

От этой мысли у меня кровь стынет в жилах.

– Как мило, брат, – лениво говорит Амадей, презрительно оглядывая нас. – Не думай, что я не понимаю, что ты делаешь. Строишь из себя защитника, находишь всевозможные способы ослабить ее бдительность, чтобы потом нанести резкий удар. Но не нужно так усложнять. Просто отдай ее мне, и я, так уж и быть, позволю тебе поиграться с ней, после того как закончу сам.

– Иди домой, Амадей, – рычит Киприан.

– Я не хочу домой. Я подумываю о том, чтобы взять ее прямо здесь, возле этого дерева. Что ты думаешь, брат? Не хочешь остаться и посмотреть на это?

Сама того не желая, я отступаю на шаг от Киприана, и, к моему удивлению, он позволяет мне сделать это. Секунду спустя я понимаю почему, ведь он тут же набрасывается на своего брата.

Амадей отшатывается назад, когда Киприан наносит удар ему в нос. Все внутри меня все сжимается от звука, а из уст Амадея вырывается парочка матерных слов, когда он прижимает ладонь к лицу. Когда он убирает руку, я тихонько ахаю. Даже в густых сумерках трудно не заметить кровь, хлынувшую из его теперь искривленного носа.

– Ты заплатишь за это! – кричит Амадей. Кидается к Киприану, который легко уклоняется от атаки.

Я наблюдаю, как они бросаются друг на друга, застыв на месте в ощущении полной беспомощности. Я понимаю, что мне стоит бежать. Я должна убраться от них как можно дальше, но я просто не могу заставить свои ноги сдвинуться с места.

В какой-то момент, когда Киприан оступается, Амадей внезапно делает шаг в сторону, поворачиваясь ко мне.

– Хейзел, беги! – кричит Киприан, глядя на меня и всеми возможными способами отвлекая Амадея.

Я ахаю от шока, когда Амадей резко поворачивается к нему и наносит сильный удар Киприану прямо в живот, заставляя того согнуться пополам и со стоном рухнуть на колени.

Прежде чем я успеваю среагировать, рука Амадея обхватывает мое запястье. Он дергает меня в сторону, и мир вокруг снова начинает кружиться.

Амадей толкает меня спиной к дереву и плотно прижимает к его шершавой коре. Он ухмыляется, глядя на меня сверху вниз, его губы и подбородок все в крови. В таком виде он похож на страшное чудовище с глазами, наполненными похотью и яростью.

Схватив меня за горло, он запрокидывает мою голову назад, прежде чем прижаться своими мокрыми от крови губами к моим. Ощущая у себя во рту смешанный вкус железа и соли, я изо всех сил пытаюсь оттолкнуть Амадея и, несмотря на его натиск, делаю все возможное, чтобы плотно сжимать губы, не давая ему раскрыть их.

Он отстраняется, тяжело дыша и крепко сжимая руками мое горло; мне удается сделать глоток воздуха.

– Ты сдашься первой, даже если это будет последнее, что ты сделаешь.

Внезапно глаза Амадея расширяются и он отшатывается от меня. Я хватаюсь за горло как раз в тот момент, когда Киприан берет меня за запястье и начинает тянуть вверх по склону к дому.

Я не сопротивляюсь, даже несмотря на то, что его пальцы со всей силы впиваются в мою руку. Уверена, что утром от его хватки останется синяк, но сейчас это меня беспокоит меньше всего.

– Стоять! – кричит Амадей, пытаясь подняться.

– Не оглядывайся! – приказывает Киприан, ускоряя шаг, пока я изо всех сил пытаюсь удержаться на ногах.

– Мама узнает об этом! И вот тогда-то она точно разберется с вами обоими!

Мы поднимаемся на холм, Амадей спешит по пятам, и вместе мы являем любопытное зрелище.

Мое сердце уходит в пятки, когда я вижу, что Мерельда стоит у входа в дом, уперев руки в бока.

– Что, черт возьми, все это значит? – шипит она. – Я повсюду искала тебя, девчонка.

Ярость на ее лице на мгновение исчезает, когда она переводит взгляд на своего старшего сына и видит кровь, размазанную по его лицу.

– Мой дорогой мальчик, что эта потаскуха сделала с тобой?! – задыхаясь, восклицает она. В ее глазах блестят слезы, когда она спешит подойти к нему.

– Я в порядке, мама, – говорит ей Амадей и слегка айкает от боли, вытирая рот рукавом рубашки.

– Иди пока смой кровь с лица. Я приду помочь тебе все обработать буквально через минуту.

– Мама… – начинает Киприан, но она поднимает руку, призывая его замолчать.

– Молчи, – огрызается она. – Ни слова больше, ясно?

– Но Хейзел…

– Разве я неясно выразилась? Не хочу ничего слышать! – вскрикивает Мерельда. – Еще одно слово из твоих уст, и я отметелю эту девчонку так, что на ней и живого места не останется.

Пальцы Киприана обхватывают мое запястье, но он сжимает губы в тонкую линию и сильно напрягает челюсть.

Шагнув вперед, Мерельда вырывает меня из его объятий, несмотря на то что он изо всех сил пытается удержать меня.

Я бросаю на Киприана взгляд, которым говорю остановиться и не идти за нами, когда Мерельда тащит меня в дом и запихивает на кухню. Как бы я ни ценила то, что он для меня сделал, он только усугубит ситуацию, пытаясь помочь сейчас.

Мерельда ничего не говорит, но я чувствую, как ее гнев накатывает тяжелыми волнами, угрожая утопить меня в любой момент.

– У меня кончается терпение, милая моя, – наконец произносит она сквозь стиснутые зубы.

Мы останавливаемся перед двумя большими ведрами, наполненными водой. От одного из них клубами поднимается в воздух пар. Она пинает меня в ноги, заставляя упасть на колени перед ведром. Прежде чем я успеваю среагировать, Мерельда хватает меня за волосы и с силой опускает мою голову в горячую воду.

Вода обжигает. Щиплет глаза и забивает нос. От полного шока я непроизвольно пытаюсь вдохнуть. Пузырьки воздуха, которые вырываются наружу, взрываются у лица.

Как раз в тот момент, когда я уверена, что просто захлебнусь, она вытаскивает меня наружу. Я кашляю и отплевываюсь, пытаясь ртом вдохнуть воздух, и едва успеваю это сделать, как она тут же окунает мою голову во второе ведро.

Ледяная вода вызывает боль, пронизывающую разум и тело. Легкие обжигает вода, я закрываю глаза и стараюсь свыкнуться с мыслью, что именно так и умру… И вот-вот наступает момент, когда я уже почти не могу вытерпеть эту боль и жжение в легких, и уже готовлюсь к смерти, как вдруг она вновь вытаскивает меня наружу.

Жадно хватаю ртом воздух, сражаясь со своими легкими, которые в этот момент пытаются очиститься от воды.

Не знаю, как долго она намерена меня наказывать, или она и вовсе собирается меня утопить. Часть меня надеется, что Мерельда действительно это сделает. Что она прикончит меня здесь и сейчас, чтобы потом не пришлось терпеть жалкое существование без отца в этом мире. Чтобы меня не выдали замуж за такого мерзкого человека, как лорд Пейн.

Мерельда окунает меня в оба ведра еще дважды, и каждый раз, кажется, длится дольше, чем предыдущий. Мое тело обмякает, я перестаю бороться с ней, приберегая остатки сил для кратких мгновений, когда я выныриваю на поверхность, чтобы глотнуть хоть капельку воздуха.

Я едва успеваю спохватиться, когда она неожиданно толкает меня в сторону, и я грузно падаю на холодный каменный пол кухни, задыхаясь и захлебываясь водой. Мерельда изо всех сил пинает меня ногой в бок, но, несмотря на боль, я едва ли могу издать стон.

– Ужин должен быть готов через час, – говорит мачеха, свирепо глядя на меня сверху вниз, когда я поднимаю на нее глаза. – Не опаздывай, иначе тебя будет ждать нечто гораздо хуже.

Бросив на меня последний взгляд, полный отвращения, она резко разворачивается и выходит из кухни. Дверь за ней захлопывается, а я сворачиваюсь калачиком, пока мои легкие изо всех сил пытаются прийти в порядок.

Довольно долго я лежу так, не шелохнувшись, упираясь головой в пол.

Как бы ужасно все это ни было, я даже слегка удивлена, что Мерельда не сделала чего-то похуже. Ведь она может. Несмотря на то что платье промокло, а там, где она ударила меня ногой, могут проявиться кровоподтеки и синяки, явных следов ее поступка нет.

По крайней мере не в этот раз.

Почему-то от этого осознания волосы у меня на голове встают дыбом.

Глава 8

Хейзел

Стоя в углу столовой, я наблюдаю, как Мерельда и двое ее сыновей едят. Или, скорее, как ест Амадей. Киприан делает вид, что ест, просто передвигая еду по своей тарелке.

Когда я начала накрывать на стол, Мерельда ясно дала мне понять, что мне придется подождать своей очереди, поскольку она не привыкла пускать животных за стол. Она сообщила мне эту новость с холодной ухмылкой, и я не стала возражать.

Я решила, что так даже лучше: не придется высиживать эту трапезу здесь. Сидеть с ними за одним столом – наказание хуже, чем есть остывший ужин.

– Горох резиновый, – жалуется Амадей.

– Тебе больше не придется терпеть готовку этой девки, дорогой, – говорит Мерельда. – Честно говоря, это чудо, что мы до сих пор не умерли от ее ужасной стряпни. Даже стыдно! Ее мать, в отличие от дочери, была такой замечательной кухаркой.

– Да к тому же еще и красавицей.

– Жаль, что девчонка не унаследовала ничего полезного от своих родителей, – говорит Мерельда со вздохом. – Я полагаю, не каждому ребенку это удается.

Эти двое обмениваются взглядами, довольные, что говорят обо мне так, словно я не стою в нескольких метрах от них. Я поджимаю губы, изо всех сил стараясь игнорировать их комментарии, и мой взгляд падает на Киприана.

Он сидит молча, глаза сосредоточены на своей тарелке, а плечи напряжены. Если бы я плохо его знала, то подумала бы, что его наказали так же, как и меня.

Внезапно внимание Мерельды переключается на ее младшего сына.

– Я уже почти и забыла, что ты здесь, Киприан, – говорит она, протягивая руку за бокалом вина, и легкая ухмылка появляется на ее лице.

Я прекрасно знаю ее взгляд и эту ухмылку, и они никогда не сулят ничего хорошего.

По какой-то причине у меня вдруг появляется непреодолимое желание каким-то образом предупредить Киприана об этом. Но с тех пор, как он появился в столовой – буквально через несколько минут после того, как его мать и брат уселись за стол, – он ни разу даже не взглянул в мою сторону.

Хотя, он, наверное, игнорировал меня в их присутствии ради моего же блага.

– Ну же, – продолжает Мерельда, делая паузу, чтобы сделать глоток вина. – Не смотри так угрюмо. У меня для тебя хорошие новости.

– Очень сильно сомневаюсь, что они хорошие, – отвечает Киприан грубым голосом.

Улыбка Мерельды слегка увядает, но тем не менее она продолжает:

– Наконец-то я нашла тебе подходящую жену.

В комнате воцаряется тишина.

Киприан напрягается, его рука замирает, переставая мусолить горошек по тарелке. А затем, очень медленно, он кладет руку на стол. Подняв глаза, он встречается взглядом с Мерельдой. Я не могу разглядеть, что происходит между ними, но ясно вижу, как улыбка мгновенно исчезает с ее лица.

– Нет.

Это «нет» мягко слетает с его уст, а его голос звучит спокойно до ужаса.

– Боюсь, это не подлежит обсуждению, дорогой, – продолжает Мерельда, внезапно не будучи в силах или не желая встречаться с ним взглядом. – Тебе давно пора завести свою семью. Может, тогда ты наконец перестанешь сутками торчать в таверне и начнешь мыслить здраво, как взрослый человек.

– Мне неинтересен брак.

После этих слов Мерельда щелкает языком.

– Правда, Киприан, я не знаю, когда у нас все пошло наперекосяк. Ты же сам как мужчина должен понимать, как важно укреплять род и с гордостью передавать фамилию следующим поколениям. В наших же интересах, чтобы ты как можно скорее произвел на свет наследников. Желательно в течение следующего года.

– Я лучше произведу на свет тысячу незаконнорожденных детей, чем женюсь на женщине, которую ты выбрала для меня, – рыча, произносит Киприан.

– Не будь глупцом, – огрызается Мерельда.

Он отодвигается от стола и, когда резко встает и свирепо смотрит на мать сверху вниз, опрокидывает стул.

– А Амадей что? Он старше. Разве рождение наследника не должно быть его заботой, а не моей?

– Конечно, но ты как никто другой должен знать, что твой брат особенный. Его нельзя просто так женить на какой-нибудь случайной простушке, хоть и приличного происхождения, – без колебаний отвечает Мерельда. – Ему нужна девушка такая же особенная, как он сам. Но такую мне еще предстоит найти.

– Я никогда не женюсь, мама, – говорит Киприан так грубо, что у меня по спине пробегает дрожь. – Тем более на какой-то, как ты изволила выразиться, случайной простушке. Пусть лучше наш род закончится на мне и наша фамилия умрет вместе со мной, но я не сделаю того, что хочешь ты.

Я тихо ахаю от его слов, а затем быстро зажимаю рот рукой, но оказывается слишком поздно. Я уже привлекла всеобщее внимание к своей персоне. На их лицах читается такое же удивление, как и на моем собственном, словно на мгновение я растворилась в полумраке комнаты.

В холодных глазах Мерельды вспыхивает гнев, едва она поднимает на меня взгляд.

– Амадей и Киприан, оставьте нас немедленно.

Амадей быстро подчиняется – эту жестокую ухмылку, с которой он смотрит в мою сторону, я слишком хорошо знаю. Киприан, однако, колеблется и бросает на меня вопрошающий взгляд. Я едва заметно киваю ему, и он разворачивается и следует за своим братом из комнаты.

Наступает напряженный момент. Я жду, что же будет дальше.

– Не думай, что я так быстро забыла про тебя, неблагодарная девчонка, – шипит она. – Я выдам тебя замуж прежде, чем ты окончательно успеешь настроить моего сына против меня. Ясно тебе?

Ей и не нужно было еще раз напоминать о моей предстоящей помолвке с лордом Пейном, я и так прекрасно об этом помню. Вряд ли о таком можно забыть… хотя так хотелось бы. Не желая провоцировать ее дальше, я киваю в ответ.

Я уже направляюсь убирать посуду, но тут Мерельда встает и преграждает мне путь, не оставляя другого выбора, кроме как посмотреть на нее. Я ненавижу это выражение ее лица, в котором ясно читается вкус победы.

– Ах да, – говорит она, – лорд Пейн прибудет в течение часа. Естественно, он хочет… взглянуть на свою будущую жену, прежде чем договориться о цене за тебя. Кстати говоря, надо подумать, что мы можем сделать с твоим внешним видом.

С этими словами она протягивает руку. Я вздрагиваю, когда ее пальцы впиваются в мои плечи. Она уже не первый раз так хватает меня.

Ее глаза осматривают меня. Разочарованно вздохнув, Мерельда качает головой.

– Да помогут мне небеса! Не знаю, сколько уйдет времени, чтобы привести тебя в порядок, девчонка.

Щелкнув языком, она хватает меня за запястье и тащит за собой из столовой. На мгновение я подумываю с ней бороться, но решаю иначе, когда она подтаскивает меня к своей маленькой личной комнатке: любопытство берет надо мной верх.

Я была здесь всего один раз, и то всего лишь несколько мгновений, потому что Мерельда сразу же нашла меня и с криком выволокла за волосы. Это было почти шесть лет назад.

Она толкает меня внутрь, а затем входит сама и захлопывает за собой дверь.

Комната выглядит совсем не так, какой я ее запомнила. Раньше шкафы, стоящие тут, были наполнены странными травами и смесями, но теперь их полки пусты и на них ничего нет, кроме разве что кувшина, куска ткани, нескольких маленьких баночек и серебряного гребня.

В центре комнаты стоит деревянная ванна, наполовину наполненная водой. В дальнем углу – маленький сундучок, а рядом с ним пустой стул.

С тяжелым вздохом Мерельда проходит мимо меня, чтобы пододвинуть стул поближе к ванне. Она поднимает на меня глаза и, еще раз вздохнув, качает головой.

Я хмурюсь, осматривая себя сверху вниз и отмечая лишь простое платье и свою растрепанную косу. Что-что, но я никогда не переживала по поводу своей внешности: все эти годы у меня было столько забот, что красота – последнее, что меня волновало… но теперь я даже в некотором роде надеюсь, что мой отец лгал, когда называл меня красивой.

Возможно, если мне повезет и небеса сжалятся надо мной, то лорд Пейн сочтет меня ничтожеством.

– Сядь, – приказывает Мерельда, поворачиваясь, чтобы взять с полки кувшин и мочалку.

Я без раздумий делаю то, что она говорит, не желая навлекать на себя еще больше гнева. Поворачиваясь ко мне, она хмурится.

– Не глупи, девчонка, – ворчит она. – Раздевайся и полезай в ванну. Этот стул для меня.

Мои щеки начинают гореть лишь от одной мысли о том, чтобы раздеться перед ней. Я уже открываю рот, чтобы умолять ее позволить мне помыться самой, но потом понимаю, что лучше этого не делать.

Конечно же, мольбы сделали бы только хуже.

Медленно поднявшись на ноги, я развязываю тугой узел своего фартука, прежде чем перейти к расшнуровке платья. Спустя мгновение и фартук, и платье оказываются на полу.

Я начинаю залезать в ванну, но Мерельда останавливает меня, хватая за руку и поворачивая к себе. Ее глаза скользят по моему телу. Больше всего я хочу скрестить руки на груди в попытке спрятаться от ее безжалостного взгляда. Она кружит вокруг, оценивая меня, как домашний скот, прежде чем наконец указать на ванну. Протянув руки, она обхватывает обеими ладонями мою грудь, словно взвешивая.

– Маловаты, но сойдет. Залезай. Хвала небесам, что я не забыла приготовить новое платье для тебя, – говорит она. – Может, оно поможет и добавит женской красоты, которой тебе явно не хватает, или хотя бы слегка отвлечет внимание от твоих недостатков.

Я залезаю в ванну, и по моей коже мгновенно пробегает дрожь.

– Вода холодная.

– И хорошо, она придаст твоей коже здоровый румянец. А теперь садись!

Я медленно опускаюсь в воду, пытаясь дать возможность своему телу немного привыкнуть к температуре, но мне это не удается. Мерельда наклоняется, чтобы наполнить кувшин, а затем тут же окатывает меня ледяной водой. Не успеваю я и ахнуть от неожиданности, как она уже намачивает мочалку и принимается тереть меня, пока я дрожу от холода.

Ее смех заполняет комнату, пока она усиленно растирает мою кожу, словно пытаясь дотереть до дыр. Она делает это так грубо и жестко, что мне приходится держаться за край ванны. Возникает ощущение, что в лучшем случае у меня на голове просто появятся синяки, а в худшем я вообще лишусь всех волос и останусь лысой. Все ее касания полны жестокости и грубости. Ничего иного и не стоило ожидать.

– Вставай, – приказывает Мерельда, поднимаясь со стула.

Дрожа, я поднимаюсь на ноги. Холодная вода льется с длинных волос и стекает по изгибам тела. Мерельда хмурится, глядя на мою обнаженную фигуру, и я изо всех сил стараюсь перестать трястись, но у меня ничего не получается.

Снова намочив мочалку, она продолжает мыть остальные части моего тела, уделяя особое внимание груди; я морщусь от боли, ведь мочалка сделана из чего-то невероятно жесткого. Наконец она отстраняется, по-видимому, удовлетворенная тем, что смыла с моей кожи все до последней пылинки, до последнего следа сажи.

– Теперь садись, – говорит она, на этот раз указывая на стул, – а я пока подумаю, что делать с твоими непослушными волосами.

Бормоча что-то о жуткой густоте, Мерельда тянется за серебряным гребнем.

– Какая досада, что ты так похожа на свою мать, – говорит она, проводя гребнем по моим волосам, при этом так сильно раздирая спутанные пряди, что у меня на глазах выступают слезы. – Дурная оболочка с пустотой внутри. Плохого много, хорошего ноль.

Прикусив язык, я заставляю себя молчать. Если я выскажу ей, что думаю, то лишь навлеку на себя еще больше страданий.

Противно осознавать, насколько сговорчивой я стала, но через несколько мгновений я осознаю причину.

Страх.

Страх научил меня быть послушной, и от этой мысли мне становится вдруг так невероятно стыдно. Отец явно бы расстроился, увидев, насколько я стала податливой, и все ради того, чтобы не допустить ссор и войн.

Он всегда учил меня быть смелой, и все же Мерельде удалось сломить меня.

– Как там мой отец? – спрашиваю я, не в силах остановиться.

Руки мачехи на мгновение вздрагивают, прежде чем она отходит, чтобы положить гребень. Она не отвечает на вопрос, вместо этого снова принимается возиться с моими волосами.

Ее грубые пальцы касаются кожи моей головы, она собирает наверх и заплетает в косу часть волос, оставляя другую свободно струиться по спине и плечам.

– Вставай, – приказывает Мерельда, и я изо всех сил стараюсь не обращать внимания на холод, который пробирает меня до костей. Она проходит в другой конец комнаты и отпирает маленький сундучок.

Вернувшись обратно, Мерельда сует мне в руки простую сорочку и платье. Я смотрю на них. Платье темно-коричневого цвета, такой оттенок только подчеркнет бледность моей кожи. Хотя, возможно, так и задумано.

Натянув сорочку через голову, я принимаюсь надевать платье и, оказавшись в нем, замечаю глубину выреза, когда Мерельда сзади начинает заниматься шнуровкой. Я тяжело дышу, пока она туго затягивает корсет, с каждым рывком заставляя мое тело подстраиваться под форму платья.

Повернувшись, я мельком вижу свое отражение в маленьком зеркале, висящем у двери. Платье плотно облегает тело, подчеркивая изгибы, о которых я даже и не подозревала, а грудь знатно показывается из глубокого декольте. Мое сердцебиение учащается, когда я осознаю, что почти все выставлено напоказ.

Одно неверное движение, и грудь вывалится наружу.

– Держи осанку, девчонка, – огрызается Мерельда. – А то подумают еще, что я держу у себя дома горбунов.

Я расправляю плечи, насколько могу, заставляя себя отвести взгляд от своего отражения, когда Мерельда снова начинает кружить вокруг меня.

На мгновение она сильно нахмуривается, прежде чем сделать шаг вперед и сильно ущипнуть меня за щеки. Мой удивленный взвизг, кажется, удовлетворяет ее, и она проводит руками по юбке.

– Надеюсь, сработает, – говорит она с разочарованным вздохом. – Вот была бы ты посимпатичнее и с грудью побольше… ну ладно, и так сойдет. Просто будем надеяться, что у него уже не такое хорошее зрение, чтобы все разглядеть.

Оглядев комнату, она внезапно начинает волноваться и суетиться, бранясь себе под нос.

– Ладно, теперь пошли, – рявкает она, хватая меня за запястье и волоча нас прочь из своей комнаты вверх по лестнице. – Жди здесь и не вздумай шевелиться, чтоб даже бровью не смела повести, поняла меня?

– Да.

Она посылает мне пристальный взгляд и проскальзывает в комнату моего отца. Прежде чем она закрывает за собой дверь, я успеваю мельком заглянуть внутрь, но там слишком темно, чтобы что-то рассмотреть. Сразу же после того, как дверь захлопывается, до меня доносится странный аромат.

Я хмурюсь, пытаясь изо всех сил вспомнить этот запах: есть в нем что-то знакомое. Когда-то я уже чувствовала его, но не могу вспомнить точно…

Прежде чем я успеваю углубиться в воспоминания, возвращается Мерельда с золотой бутылкой в руке. Без предупреждения она брызгает на меня тяжелый парфюм с ароматом розы, который носит сама. Я морщу нос, борясь с желанием чихнуть, и понимаю, что теперь нет никакой надежды распознать тот странный запах.

– Вот так-то лучше, – говорит Мерельда, кивая. Поднимает руку в воздух и подносит ее к уху, будто так ей будет лучше слышно что-то… но затем и я слышу какой-то звук.

Звук приближающегося всадника.

– Лорд Пейн прибыл, – резко сообщает она мне. – Не забывай улыбаться, девчонка… и делай в точности то, что тебе говорят. Если ты не сумеешь добиться расположения лорда Пейна, я позабочусь о том, чтобы ты навсегда пожалела, что появилась на свет. Все ясно?

Я киваю в ответ, и она делает глубокий вдох, прежде чем натянуть на лицо довольное выражение и заставить себя улыбнуться. Бросив на меня последний взгляд, она направляется к лестнице. Я колеблюсь, глядя на дверь в комнату отца, но Мерельда издает недовольный звук, показывая тем самым, что не намерена долго меня ждать, поэтому у меня не остается другого выбора, кроме как последовать за ней по коридору.

Снизу доносятся мужские голоса. На меня накатывает резкая волна тошноты, когда Мерельда бросает мне последний предупреждающий взгляд, а затем мы начинаем спускаться по лестнице.

* * *

Мой взгляд сразу падает на лорда Пейна, когда он отворачивается от Амадея, чтобы посмотреть в нашу сторону.

Он богатый мужчина лет пятидесяти. Я делаю легкий реверанс, и он рассматривает меня глазами-бусинками. Его некогда темные густые волосы редки и унизаны жесткими седыми прядями, которые его не украшают. Трудно не обратить внимания на его бархатный костюм, явно привезенный в наш маленький уголок мира из столицы, и на тонкие золотые нити, из которых вышит замысловатый узор.

Нельзя отрицать, что этот мужчина выглядит внушительно, я бы даже сказала: прямо-таки ужасающе. Он приближается, не говоря ни слова; его глаза оглядывают каждый сантиметр моего тела.

Мне противно то, как его взгляд прикован ко мне. Расчетливое выражение его лица никак не меняется, но судя по тому, как сверкают его глаза, я понимаю, что он доволен тем, что видит.

Мерельда явно будет рада, хотя от этого по моей коже пробегает дрожь.

Лорд Пейн останавливается всего в полутора метрах от меня – слишком близко, мне моментально становится некомфортно.

– Посмотри на меня, дитя.

Медленно я поднимаю взгляд и встречаюсь с его глазами, и, клянусь, мое сердце замирает в груди от той тьмы, которую я замечаю в их глубине.

Протянув руку, он проводит по моей щеке пальцем с толстым железным кольцом в форме змеи. Я вздрагиваю от его прикосновения, но он, кажется, не замечает этого или же ему просто все равно.

– Я бы хотел поближе рассмотреть девушку, – говорит лорд Пейн, поворачиваясь к Мерельде.

– Конечно, милорд, сюда, – соглашается она, указывая на гостиную. Лорд Пейн выходит из прихожей, а острый взгляд Мерельды устремляется на меня.

– Ты должна делать в точности все, что он говорит, слышишь меня? В точности все.

Я открываю рот, чтобы ответить, как раз в тот момент, когда подходит Амадей.

– Боже, разве не захватывающе?

– А ты, – начинает Мерельда, резко поворачиваясь к нему с такой суровостью в голосе, которую она никогда не использовала в отношении своего старшего сына, – остаешься здесь.

– Но я хотел посмотреть…

– Нет.

Амадей выглядит шокированным, даже обиженным и в некой степени раненным тоном своей матери. А она хватает меня за запястье и тащит прочь. Остановившись прямо у входа в гостиную, она пристально смотрит на меня.

– Не забудь, о чем я тебе говорила. И не разочаруй меня.

С этими словами она вталкивает меня в комнату и плотно закрывает дверь.

Лорд Пейн не сразу поворачивается ко мне. Вместо этого он проводит пальцами по одной из книжных полок отца. Мне невыносимо видеть, как такой мерзкий человек прикасается к отцовским вещам, но все же я держу язык за зубами.

Наконец он оглядывается на меня, прежде чем жестом указать на центр комнаты.

– Подойди поближе, девочка, и дай мне хорошенько тебя разглядеть.

Все внутри меня переворачивается: тело явно предупреждает, что нельзя подчиняться этому мужчине, но я все же делаю это. Он возвышается надо мной как стервятник, высматривающий свою добычу.

– Наклонись и дотронься до пальцев ног, – говорит лорд Пейн, останавливаясь позади меня.

Я медленно наклоняюсь вперед, удивленная такой странной просьбе. Однако, как только я опускаюсь достаточно низко, он хватает меня сзади за бедра и прижимается ко мне.

Я едва успеваю осознать, что он сделал, как он тут же отступает назад.

– Теперь снова выпрямись.

Я безумно рада выполнить эту просьбу. А он обходит меня и становится лицом к лицу. Его взгляд опускается ниже, к моей выпуклой груди.

– Удалые малышки, кажется, – замечает он, протягивая руку, чтобы провести длинным ногтем по самому краю того места, где заканчивается вырез и начинается кожа. – А теперь подними юбку.

Чувствую в ушах собственное сердцебиение. Очевидно, я его неправильно расслышала.

– Что? – спрашиваю я, произнося это слово едва слышным шепотом.

– Подними свою юбку. Не заставляй меня просить снова.

Я крепко сжимаю в руках коричневую ткань юбки, но отказываюсь повиноваться.

– Нет.

Следующее, что я осознаю, – я уже лежу, распластанная на полу, а в ушах у меня стоит громкий звон от силы его удара.

– Я же говорил, не заставляй меня повторяться, – молвит лорд Пейн, но его голос едва слышен сквозь шум в моей голове.

Все еще в шоке, я едва замечаю, как он подходит, встает надо мной и задирает юбку выше бедер. И вот теперь я лежу перед ним полураздетая и абсолютно беззащитная. Сдерживая слезы, я заставляю себя отвести взгляд, даже когда он продолжает смотреть, склонив голову набок и раздумывая о чем-то. Наконец, выпрямившись, он отходит в сторону.

Я едва успеваю прийти в себя и прикрыться, как он тут же распахивает дверь.

– Она подойдет, – объявляет он.

Мерельда, сама грация и улыбка, подводит его к стулу, при этом бросая взгляд в мою сторону. У меня кровь стынет в жилах; единственное, что я сейчас хочу – это вылететь из этой комнаты и убежать далеко, не оглядываясь назад, но у меня нет другого выбора, кроме как присоединиться к Мерельде, когда она устраивается на выцветшем диване.

Я вздрагиваю, когда она кладет руку мне на плечо. Уверена, это лишь актерский этюд, чтобы продемонстрировать лорду Пейну свою материнскую любовь, однако я чувствую, как она при этом сжимает мое плечо, словно пытаясь удержать меня на месте.

– Насчет помолвки, – начинает Мерельда.

– Я хочу жениться как можно скорее, – говорит он, придвигаясь к ней. – Сегодня, если быть точнее.

Если бы в моем желудке было хоть что-то, то его содержимое в эту же секунду оказалось бы на них обоих. Но, поскольку он пуст, я так и остаюсь на месте, дрожа под тяжелой рукой Мерельды.

– Я ценю ваш энтузиазм, – снова начинает Мерельда, слегка кивая ему. – Но, боюсь, мы не можем сейчас это устроить.

Глаза лорда Пейна вспыхивают гневом, когда он смотрит на Мерельду сверху вниз.

– И почему же?

– Из-за возможных слухов, – поспешно отвечает она. – Только представьте, какой скандал разразится после вашей помолвки. Поспешная свадьба – это идеальный повод для сплетен, весь город будет стоять на ушах, а это явно разрушит перспективы на брак для двух моих собственных сыновей.

Лорд Пейн какое-то мгновение обдумывает ее слова, прежде чем глубоко вздохнуть.

– Конечно, тогда что же вы предлагаете?

– Ну, еще есть небольшие трудности с ее приданым. Я даже себе не представляю, какую потерю понесет наша семья, когда она покинет нас. Ведь она готовит и убирает, выполняет множество других домашних обязанностей, которые я просто не в силах выполнить сама с пожилым мужем на руках. Боюсь, что без нее в доме воцарится полный хаос.

– Чепуха! Если это единственная проблема, то я позабочусь о том, чтобы ее отсутствие никак не сказалось на атмосфере в вашем доме. Вы и ваши домочадцы даже и не заметите, что ее нет, леди Годвин.

Мерельда замолкает на какое-то время, прежде чем тихо всхлипнуть, и этот всхлип, исходящий от нее, застает меня врасплох.

– Думаю, мне будет очень ее не хватать. Она была моей отрадой, ведь у меня нет собственных дочерей.

– Понимаю, но смею заверить вас, что она и для меня станет отрадой.

Пальцы Мерельды сжимаются на моем плече.

– Я и правда боюсь, что без нее буду чувствовать себя одиноко и беспомощно. Видите ли, любой матери не захочется так резко отпускать свою единственную дочь в самостоятельную семейную жизнь. А особенно тяжело отпускать такую трудяжечку и помощницу, как Хейзел.

– Могу заверить вас, леди Годвин, я обо всем позабочусь. Будь то крупная сумма, если вдруг вам понадобится нанять прислугу, или что-то еще. Пока она моя жена, вы ни в чем не будете нуждаться.

– О, благодарю вас, лорд Пейн, – жеманно улыбаясь, восклицает Мерельда, и на глаза ее наворачиваются слезы. – Вы так добры, я и не смела ожидать такого от вас.

В ответ на это он издает тихий смешок.

Я вполне впечатлена способностью мачехи к переговорам. Она не только нашла способ избавиться от меня, но и, выражаясь экономическим языком, решила долгосрочный вопрос денег.

– Теперь, как я уже сказал ранее, я горю желанием жениться как можно скорее.

– Конечно, – говорит Мерельда. – Нам лишь нужно время, чтобы подготовить для нее платье, а также провести все необходимые приготовления для такого рода мероприятия. Я думаю, в два месяца уложимся.

– Один.

Мерельда делает вид, что обдумывает его предложение, но я чувствую, как ее хватка на моем плече ослабевает. Еще до того, как она открывает рот, чтобы согласиться, я уже понимаю, что все решено.

Когда эти двое принимаются обсуждать мелкие детали помолвки, у меня вдруг начинает кружиться голова. Через месяц я должна буду выйти замуж за этого отвратительного монстра.

Месяц, один-единственный месяц.

Чувствую себя так, словно мне только что вынесли смертный приговор.

И всего месяц мне осталось жить.

Глава 9

Хейзел

Стоя рядом с Мерельдой, я смотрю в пол и, стиснув зубы, жду, когда лорд Пейн наконец уйдет. Он останавливается в дверях, натянув на руки пару замшевых перчаток для верховой езды.

– Ах да, и еще кое-что, – говорит он, поворачиваясь и снова подходя к нам. – Принесите мне свечу.

Я ожидаю, что Мерельда сейчас воспротивится его требованию, но она, на удивление, делает, что он попросил. Получив свечу, лорд Пейн снимает перчатку с одной руки, а затем стягивает с пальца кольцо в форме змеи. Зажав его, он держит кольцо над огнем несколько минут, пока мы с Мерельдой в замешательстве наблюдаем за происходящим.

Затем, резко и без предупреждения, он плотно прижимает голову змеи к моей груди.

Я кричу от боли. Раскаленный металл обжигает кожу. Но Мерельда и ухом не ведет, даже когда он хватает меня, чтобы удержать на месте; его глаза не отрываются от моего лица.

Минуту спустя он отступает назад, надевая уже остывшее кольцо обратно на палец и рассматривая оставленный им след на моей груди.

– На этом все? – спрашивает Мерельда, не дрогнув.

– На сегодня да, – говорит лорд Пейн.

Я смотрю ему прямо в глаза: они наполнены мраком ожидания события, которое произойдет ровно через месяц.

Все внутри меня переворачивается, когда он делает один поклон головой перед Мерельдой, прежде чем повернуться и, наконец, исчезнуть в сумраке ночи.

– Я не выйду замуж за этого человека! – с шипением восклицаю я, поворачиваясь к Мерельде в тот момент, когда за ним закрывается дверь.

– Не неси чушь, ты, неблагодарное отродье, – отвечает она. – Все уже решено. Скажи спасибо, что он хотя бы богатый. Пока жива, ты никогда ни в чем не будешь нуждаться.

– Тогда я лучше умру, чем выйду замуж за такого монстра, как он.

– Я посмотрю, ты чересчур любишь драматизировать?

– Я говорю серьезно, – отвечаю я. – Клянусь, я попрощаюсь с жизнью раньше, чем выйду замуж за лорда Пейна.

– Тогда тебе уже пора планировать свою кончину, – огрызается она в ответ. – Заруби себе на носу. Смерть будет твоим единственным спасением от этого брака. Ну, просвети меня, как же ты планируешь свести счеты с жизнью? А представь, что бы сказал твой отец, если бы услышал твои слова сейчас?

Ее холодный смех заполняет комнату. Она качает головой, и в ее глазах я вижу эту искру – искру вызова, который она бросает мне. Я знаю, что никогда не смогу переубедить ее, но это не значит, что я хотя бы не попытаюсь взять судьбу в свои руки.

Гнев прожигает меня изнутри, затуманивая зрение, когда я делаю глубокий вдох. Она думает, что единственная, кто принимает решение, что делать; но уж нет, я этого не допущу.

Пока отец еще дышит, этого не будет. После того, что лорд Пейн сделал со мной сегодня, я точно знаю, что папа никогда не согласится на эту помолвку.

Пройдя мимо мачехи, я взбегаю по лестнице. Мерельда не делает ни малейшего движения, чтобы последовать за мной.

Останавливаюсь прямо у двери. Сердце бешено колотится в груди, когда я прижимаю руку к деревянной поверхности. Правда ли я готова увидеть то, что находится внутри?

В попытке немного успокоиться я закрываю глаза и толкаю дверь вперед.

В комнате так темно, что мне приходится несколько раз моргнуть, чтобы убедиться, что я действительно открыла глаза. Когда зрение привыкает к полумраку комнаты, я вхожу внутрь. Один шаг, и я уже вижу, насколько все серьезно.

Отец лежит в постели. Из-за одеял и подушек, наваленных сверху и вокруг него, он кажется крошечным. За тяжелой металлической решеткой я слышу потрескивание огня – он почти не дает света, зато заполняет и без того душную комнату дымом и жаром.

Сделав еще один шаг внутрь, я подхожу ближе к кровати, напрягая зрение из-за темноты. Отец выглядит еще хуже, чем я ожидала. Кожа его имеет желтый оттенок, а лицо пугает своей неподвижностью. Его глаза закрыты, и на одно ужасное мгновение мне даже кажется, что он вообще не дышит.

Но затем я вижу, как его грудь слегка приподнимается.

Того сильного мужчины, которым когда-то был мой отец, больше нет – его место заняло это хрупкое создание, находящееся на самом краю смерти.

Что они с ним сделали?

Что они с ним делают?

Зачем держать комнату в такой духоте? Здесь ни капли кислорода, только пот и дым. А ему нужен свежий воздух и солнечный свет.

Стоя рядом с кроватью, я тянусь, чтобы взять его за руку. Я чувствую липкий пот на его ладони, когда сжимаю его руку в своей. Никогда не видела его пальцы такими чистыми, впервые в жизни они не перепачканы красками и чернилами.

– О отец, – вздыхаю я, опускаясь на колени и прижимаясь лбом к тыльной стороне его ладони, все еще сжимая его руку. – Пожалуйста. Пожалуйста, не оставляй меня. Я не смогу жить без тебя. Мне еще столько всего нужно тебе рассказать.

Словно по команде, все эмоции, что я сдерживала эти дни, выливаются в слова и в полном объеме срываются с моих губ. Я начинаю рассказывать ему о планах Мерельды выдать меня замуж за лорда Пейна… и о том, как он обошелся со мной всего несколько мгновений назад. Ничего не утаивая, я говорю, через что мне пришлось пройти с тех пор, как он привел Мерельду в наш дом, и захожу настолько далеко, что даже рассказываю ему о жестокости Амадея и странной доброте Киприана.

Слова свободно летят из моих уст, а сердце освобождается от тяжелейшего груза, который оно несло на себе все эти годы. Я молюсь всем богам, чтобы отец услышал меня. Чтобы он понял, что я говорю.

Мне так нужно, чтобы он услышал… Мне нужно, чтобы он остался со мной.

Я не хочу жить в этом мире без него – это не жизнь вовсе. Он же так молод! По крайней мере, мне всегда так казалось. У него впереди еще столько всего, ему столько надо увидеть и узнать. Я уверена.

Я не позволю Мерельде и доктору собирать его на тот свет. Я не позволю им разрушить наше совместное будущее.

– Обещаю тебе, – шепчу я, вглядываясь в его лицо. – Я найду способ спасти тебя, отец. Я вытащу тебя из лап смерти, даже если это будет последнее, что я сделаю.

Слезы на моих щеках высыхают, оставляя соленые следы на коже, пока я наблюдаю, как грудь отца медленно поднимается и опускается. Но больше никаких движений. Ни движения глаз, ни шевеления пальцем, ничего. Ни малейшего знака, что он услышал то, о чем я говорила.

Я медленно поднимаюсь на ноги.

Все гораздо хуже, чем я когда-либо могла себе представить, но я не позволю моему отцу так легко умереть.

Неважно, что мне придется сделать, но я найду способ спасти его. Должен же быть хоть кто-то, кто сможет ему помочь. Я не буду тратить впустую оставшиеся ему дни, оплакивая его, пока он еще жив.

Преисполненная решимости отправиться на поиски помощи, я тихо выскальзываю обратно в холл.

Удивительно, но Мерельда не ждет прямо за дверью, чтобы устроить мне нагоняй или наказать. И что еще более удивительно, так это то, что она с легкостью позволила мне войти в комнату отца.

Может, ей уже и правда плевать, чем я занимаюсь. Полагаю, я выполнила свою задачу. Через месяц она заполучит столько богатств, что до конца жизни будет жить припеваючи, и я больше не буду для нее обузой.

Тем не менее я останавливаюсь и прислушиваюсь. Осторожно делаю еще шаг вперед.

В доме тишина, и единственное, что нарушает ее, – это скрип деревянных половиц, на которые я ступаю. Уже наступила ночь, но я знаю, что лучше не надеяться и не верить в то, что моя семейка уже отошла ко сну.

Лучше дождусь самого темного часа ночи, чтобы ускользнуть из дома. Тогда и только тогда будет безопасно попытаться уйти.

Вернувшись в свою комнату, я запираю дверь на засов, прежде чем обернуться и окинуть взором свои пожитки. Взглянув на себя, я спешу избавиться от платья, в которое меня одела Мерельда, и кидаю его на пол. Надев более практичную одежду, я начинаю запихивать случайные вещи в маленькую сумку. Затем, наконец, опускаю взгляд на груду ткани, сброшенную мною вниз.

Как бы мерзко ни было это признавать, но платье Мерельды – это самая красивая вещь, которая у меня есть. Оно может пригодиться, если вдруг мне понадобится выглядеть… достойно. Издав тихий вздох разочарования, я поднимаю платье с пола и, туго свернув, кладу в сумку вместе с парой носков, несколькими огарками свечей и трутницей.

Делая шаг назад, я постепенно осознаю, что, собственно, больше вещей-то у меня и нет – в комнате осталось лишь несколько поношенных платьев, пальто и моя кровать. Хотя, полагаю, на счет последнего Мерельда бы поспорила, скорее всего, сказав, что кровать теперь принадлежит ей.

Сердце замирает у меня в груди, когда я внезапно опускаюсь на колени и приподнимаю половую доску, вытаскивая из-под нее маленькую деревянную коробочку. Открыв ее, я провожу пальцами по маленьким лежащим внутри сверткам, каждый из которых аккуратно перевязан красной ленточкой.

Я так хочу выложить обратно все свои вещи и вместо них сложить туда содержимое этой коробки, но понимаю, что это глупо. Кроме того, я же вернусь.

Я должна вернуться ради отца.

Повторяя про себя эту мысль, я осторожно вынимаю один из свертков. Развязав ленту, я откладываю ее вместе с вощеной бумагой в сторону и подношу маленькую книжку, которая была засунута внутрь, к окну.

И следующие несколько часов я провожу при свете свечей и звезд, любуясь красочными иллюстрациями из этой книги.

Мои веки тяжелеют, и в какой-то момент меня посещает мысль о том, чтобы вздремнуть, но я решаю не делать этого. Я могу слишком легко уснуть и в конечном итоге проспать всю ночь напролет. Именно этой ночью я не могу позволить усталости взять надо мной верх.

Когда я уже больше не могу фокусироваться на страницах, я поднимаю глаза к небу и звездам. Время, кажется, замедляется, секунды неохотно превращаются в минуты по мере того, как растет мое нетерпение двинуться в путь.

Мои пальцы тревожно постукивают по подоконнику, и вскоре я обнаруживаю, как уже расхаживаю туда-сюда по своей крошечной комнате.

Ну же, еще недолго, совсем чуть-чуть.

Наконец я слышу скрип ступеней лестницы, а затем цокот каблуков мачехи, когда она идет по коридору к комнате отца. Честно говоря, удивительно, что она все еще ночует с ним, но сейчас я крайне рада этому факту.

По крайней мере я знаю, где она находится. Чего нельзя сказать о моих сводных братьях. Вот они-то – совершенно другая история.

Я решаю подождать еще полчаса, давая Мерельде достаточно времени, чтобы заснуть. Тем временем я аккуратно упаковываю маленькую книжку, которую отец подарил мне на одиннадцатый день рождения, и кладу ее вместе с коробкой обратно в тайник.

Наконец-то время пришло.

Схватив свою маленькую сумку, я отпираю засов и тихонько приоткрываю дверь, чтобы прислушаться.

Тишина, ни звука.

Скользя по темным коридорам, я прохожу мимо спален, держа туфли в руке и умело передвигаясь по скрипучему полу. Пока я спускаюсь вниз и направляюсь к задней двери, на меня находит легкая грусть от мысли о том, что я покидаю этот дом, пусть даже и ненадолго.

Присев зашнуровать ботинки, я в последний раз оглядываю кухню. Хотя Мерельда и пыталась сделать мою жизнь адом, эти коридоры и этот дом по-прежнему хранят воспоминания о радости и любви.

Здесь я выросла.

Здесь мои родители обнимали меня, утешали и просто любили.

Это мой дом, и как бы Мерельда ни старалась, она никогда не сможет отнять его у меня.

Поднимаясь на ноги, я делаю еще один глубокий вдох, прежде чем открыть заднюю дверь. Я долго вглядываюсь в темную ночь, а затем делаю шаг… первый шаг к спасению отца.

* * *

Лишь звезды и растущая луна освещают мне путь; я осознаю, что ночь оказывается намного темнее, чем я ожидала.

Холодный ветерок овевает меня, пока я бесшумно перемещаюсь от тени к тени. Сердце в груди замирает при каждом скрипе дерева или уханье совы… Ощущение, словно в любую секунду мой тайный побег будет раскрыт.

Каким-то образом мне удается благополучно добраться до сломанного забора. Быстро взяв себя в руки, я облегченно вздыхаю. Хотя я все еще не в полной безопасности, но по крайней мере отсюда я смогу убежать.

Спустившись с холма, я направляюсь к границе нашего участка. Перебравшись через каменную стену, я приземляюсь в высокую траву прямо за ней. Все, я это сделала, дом остался позади.

Тени растягиваются и нависают надо мной, и от этой картины мое сердце едва не останавливается, но я изо всех сил пытаюсь не обращать на них внимания и направляюсь по тропинке в сторону города.

Находясь почти на полпути туда, уже слишком далеко от дома, но еще недостаточно близко к людным местам, я вдруг слышу его голос.

– Так-так, кто это у нас тут.

Мое сердце замирает, заставляя меня тут же остановиться; я застываю как вкопанная, со все еще поднятой для следующего шага ногой.

Я сглатываю и на мгновение закрываю глаза, слишком боясь вглядеться в темноту позади и убедиться, что голос, который я только что услышала, действительно принадлежит моему сводному брату.

Что каким-то образом Амадею удалось найти меня и что рядом нет никого, кто мог бы защитить меня от его пристального взгляда или похотливых рук.

Я медленно поворачиваюсь на голос, словно жертва, загнанная хищником в угол.

– Похоже, сама судьба благоволит ко мне, раз мне снова удалось встретить тебя, Хейзел, – говорит Амадей, выходя из тени. – Снова и снова ты оказываешься в пределах моей досягаемости.

– Я… я помолвлена.

От этих слов лицо Амадея искажается.

– Я лучше умру, чем позволю Пейну забрать то, что принадлежит мне, – рычит он. – Я слишком долго ждал этого момента, чтобы вот так просто позволить какому-то старику встрять в последний миг. Нет уж, сначала я поимею тебя. А потом ты ляжешь в свою брачную постель, думая обо мне.

Я делаю шаг назад, но уже слишком поздно. Он оказывается рядом, прижимая тело к моему и толкая меня спиной вперед.

Моя сумка падает на землю, когда он в очередной раз прижимает меня к шершавой коре дерева. Дыхание перехватывает, когда его руки начинают скользить по моему платью; от дурного предчувствия по моей спине пробегает дрожь.

Я упираюсь руками в его грудь, но получаю в ответ знатную пощечину, от которой тут же темнеет в глазах.

– Только попробуй выкинуть еще что-нибудь, и я тебе всыплю, – предупреждает он, ныряя своей холодной рукой под мою юбку.

Я хочу закрыть глаза и отвернуться, но не делаю этого.

Его дыхание прерывается, когда рукой он скользит вверх по моему бедру, и я начинаю дрожать, когда он приближается к моему лону.

Если он все же надругается надо мной этой ночью, я не знаю, что это будет значить для моего будущего. Для того ничтожного времени, что у меня остается.

– Помогите! – выкрикиваю я, обрывая конец слова, когда Амадей зажимает мне рот другой рукой.

– Никто тебя не услышит, – говорит он; его рука под моей юбкой на мгновение замирает, когда он наклоняется, чтобы прошептать мне на ухо: – Никто. Только смерть может разлучить тебя со мной.

Ужас захлестывает меня, когда я понимаю, что абсолютно ничего не могу сделать. Мои попытки ускользнуть терпят провал, пока он прижимает меня к дереву.

Я ниже его ростом, к тому же еще и худая благодаря его матери, которая тщательно следила за моим питанием в течение последних шести лет, попросту лишая меня его. Но даже если бы я весила больше, думаю, у меня все равно не хватило бы сил отбиться.

Все внутри меня перекручивает при мысли о том, что будет дальше. Закрыв глаза, я пытаюсь подготовиться к его прикосновению в том самом месте, когда его пальцы скользят по внутренней части моего бедра.

Но этого прикосновения так и не происходит.

Раздается звук удара. Я медленно открываю глаза и внезапно обнаруживаю, что больше не прижата к дереву.

Спустя мгновение я вновь привыкаю к тусклому лунному свету и вдруг осознаю, что Амадей лежит, скрючившись, у моих ног. Чуть дальше, с тяжело вздымающейся грудью, стоит Киприан.

Наши глаза встречаются на мгновение. Прислоняюсь к дереву. Облегчение разливается теплом по телу.

– Думаю, он меня не заметил, – говорит Киприан, нарушая молчание между нами. – Он был слишком сосредоточен на тебе. С тобой все в порядке, Хейзел? Неужели он…

Он замолкает, не в силах закончить вопрос, но я тут же отрицательно качаю головой.

– Нет, почти, но нет.

– Хорошо.

Повисает неловкая тишина, когда наши взгляды медленно опускаются на Амадея.

Из головы его хлещет кровь, которая при тусклом лунном освещении приобретает практически черный цвет. Присев рядом, я протягиваю руку, чтобы проверить рану, но резко останавливаюсь.

Под головой Амадея уже целая кровавая лужа, и она продолжает становиться больше, словно растущая пропасть ночи.

– Слишком много крови, – выдыхаю я, поднимая взгляд на Киприана. Его глаза расширяются в панике.

И только в этот момент я понимаю, в каком он раздрае. Его белая рубашка вся забрызгана кровью, а руки покрылись синяками и распухли из-за драки.

Встав, я направляюсь к нему, но он останавливает меня и берет за руки прежде, чем я сама успеваю дотянуться до него.

– Ты должна уйти, – шепчет он.

– Нет, мы разберемся с этим вместе. Если мы просто объясним… – Замолкаю, понимая, какая я дура, что вообще предлагаю это.

Киприана начинает трясти, когда он смотрит вниз на тело своего брата. Растущее чувство паники зарождается и во мне, угрожая охватить меня полностью, даже когда я изо всех сил стараюсь подавить его.

Пока пытаюсь не обращать внимания на то, как дрожат мои собственные руки.

– Хейзел, я хочу, чтобы ты сейчас внимательно послушала меня, – умоляет Киприан; его голос звучит низко, но при этом мягко. Он искренне беспокоится обо мне. – Тебе нужно уйти. Ты не должна быть здесь, когда… когда они увидят, что я натворил. Это только ухудшит ситуацию. Уходи, убирайся отсюда как можно дальше.

– Пойдем со мной, – говорю я, вглядываясь в его лицо.

– Нет, – говорит он, нахмурив брови. – Я не могу. Они обвинят тебя в этом. Ты же знаешь мою мать. Мне нужно остаться. Я должен найти способ все исправить. Пожалуйста, уходи. Спасая себя, ты спасаешь и меня. Убирайся отсюда, беги прочь так быстро, как только сможешь, и ни за что не оглядывайся назад.

– Пожалуйста, Киприан, не делай этого. Мы можем сбежать вместе и…

Наши глаза встречаются, и слеза скатывается по моей щеке, когда я понимаю, что мы прощаемся. Неважно, кто виноват в этом всем, кому-то придется заплатить за пролитую кровь Амадея. Останусь я или уйду, винить будут только меня. Мерельда ни перед чем не остановится, пока я не предстану перед судом.

И все же я не могу просто оставить его здесь.

– Пожалуйста, – шепчу я в последний раз.

– Нет. Если я уйду с тобой, это лишь подвергнет тебя гораздо большей опасности, – говорит Киприан, поднимая руку, чтобы нежно погладить мою щеку. – Я не могу так поступить с девушкой, в которую влюбился сразу, как только впервые увидел ее.

Я моргаю, глядя на него, застигнутая врасплох его признанием, когда он лезет в карман и достает маленькую книжечку, которую так давно мой отец подарил ему.

– Кип…

– Возьми это, – быстро говорит он, вкладывая ее мне в руку. – Возьми это и не оглядывайся назад. А теперь, Хейзел, беги!

Я все еще колеблюсь, неуверенная, что делать, а потом медленно отступаю.

Сердце сжимается, когда я бросаю последний взгляд на Киприана, а затем резко разворачиваюсь и растворяюсь в сумраке ночи.

Слезы рекой текут по щекам, когда я оставляю Киприана одного там, в темноте, стоящего над Амадеем с запачканными кровью ботинками. Я спотыкаюсь о камни и падаю в спешке убраться подальше, но поднимаюсь и заставляю себя продолжать бежать. Я не могу остановиться, как бы сильно ни болели ноги и ни горели легкие.

Если мне не удастся сбежать, это будет означать, что жертва Киприана была напрасной.

Добравшись до окраины города, я останавливаюсь, чтобы перевести дыхание, прячась в лесной чаще. Я оглядываюсь по сторонам, разум лихорадочно пытается придумать какой-нибудь план.

Единственное, что я понимаю, – это то, что ехать в город будет большой ошибкой. Мне нужно убраться отсюда как можно дальше, и я не могу допустить, чтобы кто-то увидел меня или раскрыл направление, в котором я двигаюсь.

Мой взгляд скользит по внушительному силуэту густого леса, резко контрастирующему с теплыми, мягко освещенными зданиями города, которые он окружает.

Я никогда не заходила дальше в эту часть. Отсюда она всегда становилась только темнее и опаснее и всегда казалась мне некой внушительной силой, стоящей на самом краю моего маленького мирка…

Но, возможно, хотя бы на этот раз эта часть леса станет моим убежищем и подарит мне чувство безопасности, в котором я сейчас так отчаянно нуждаюсь.

Глава 10

Хейзел

Перебежав дорогу, я сворачиваю и направляюсь прямо в гущу деревьев. Лес – моя лучшая надежда, мой лучший шанс защититься от кого-то, кто может скрываться в тени… или от кого-то, кто может прийти в поисках меня.

А еще я раздумываю о том, не выследит ли Мерельда меня сама. Возможно, она назначит награду за мою голову или, что еще хуже, пошлет лорда Пейна притащить меня обратно.

При этой мысли я ускоряю шаг, но чем дальше захожу вглубь леса, тем тусклее становится свечение звезд, пока в какой-то момент оно не меркнет настолько, что я вынуждена замедлиться.

Ветки деревьев царапают мне кожу, цепляются за платье и волосы. Закрыв глаза, чтобы защититься, я руками пробираюсь сквозь заросли, в которых, кажется, оказываюсь все больше.

Моя нога попадает в переплетение жестких лиан, и я раздраженно вздыхаю, пытаясь выпутаться.

Наконец, выбравшись из зарослей, я с трудом сдерживаю слезы, понимая, что все еще почти ничего не вижу. Я продвигаюсь вперед, но, прежде чем делать шаг, проверяю, что находится передо мной, вытянув руки, чтобы ни на что не наткнуться.

Я не могу представить, как долго продолжу так идти. Но единственное, что я понимаю, – это что двигаюсь очень медленно.

Слишком медленно.

Особенно если Киприана и Амадея уже нашли.

Мне нужно как можно дальше уйти от них, но с такой скоростью мне никогда не удастся это сделать.

Снова вглядываясь в непроглядную тьму, я проклинаю себя за то, что уронила сумку, а вместе с ней трутницу и свечи. Если бы я была осторожнее, то не наткнулась бы на Амадея, и сейчас могла бы спокойно ориентироваться среди этих деревьев.

Хотя мне бы вообще не пришлось это делать. Ведь если бы Амадей не поймал меня, я бы не стала убегать через этот лес, пока он сам лежит там мертвый на земле.

Глядя сквозь густую листву над головой вверх на темное, безлунное небо, я тихонько всхлипываю от разочарования.

– Мне нужна помощь. Просто какой-нибудь свет, что угодно… пожалуйста.

Я падаю на колени, признавая свое поражение, как раз в тот момент, когда мое внимание привлекает лучик света, мелькающий впереди. Сердце замирает, когда я наклоняюсь вперед, чтобы раздвинуть несколько веток, и обнаруживаю, что свечение становится еще ярче.

Это всего лишь маленький лучик теплого золотистого света, но его более чем достаточно, чтобы вселить в меня надежду.

– Спасибо тебе, – шепчу я в безмолвной молитве, поднимаясь на ноги.

Я осторожно пробираюсь к нему. С каждым моим шагом свет становится все ярче, а темнота леса медленно отступает.

Наконец, продравшись сквозь особенно густые заросли кустарника, я, спотыкаясь, выхожу на небольшую полянку.

Там, посреди темных густых деревьев, стоит крошечный домик. Я хмурюсь, глядя на него, и задаюсь вопросом, что же мне делать дальше.

Поляну усыпают полевые цветы всех размеров, форм и оттенков, многие из которых я никогда раньше не видела. Сам домик окутан густой вьющейся виноградной лозой, расстилающейся по всей его поверхности.

Все в этом месте кажется странным, но в то же время каким-то знакомым… словно я уже видела это место раньше. Воздух наполнен свежим ароматом цветов, а небо усыпано россыпью из звезд. Когда я делаю еще один шаг на поляну, теплый ветерок проносится мимо меня, дразня дуновением подол моего платья, а затем мои глаза расширяются от удивления.

Меня окружают ленивые светлячки, которые плавно выплывают на поляну, отчего это место начинает казаться еще более волшебным. Переводя взгляд обратно на домик, я замечаю фонарь, висящий у двери. Должно быть, это и есть тот свет, который привлек меня сюда.

Как могла я не знать, что такое место существует недалеко от моего дома?

Я стою посреди полевых цветов, обдумывая следующие действия. В одном из маленьких окошек, наполовину скрытом виноградной лозой, мерцает свет камина, но больше я ничего отсюда не вижу.

Никакого движения, никаких признаков того, что кто-то меня заметил, но это же не значит, что домик пустует. Сама того не осознавая, я начинаю подходить ближе, как будто этот дом сам манит меня к себе.

Ну, по крайней мере, тот, кто живет так далеко от города, вряд ли что-нибудь слышал об Амадее или девушке, которую подозревают в том, что это она ударила его дубинкой по голове. Кто бы здесь ни жил, надеюсь, он хотя бы укажет мне, в каком направлении идти, или даже даст мне свечу, чтобы сквозь эту темноту она освещала путь.

Подходя к арочной двери, я останавливаюсь, прислушиваясь, не движется ли кто внутри, но там тихо. На секунду я задумываюсь о том, чтобы снять фонарь с крюка и просто исчезнуть с ним в лесу, но одна лишь мысль об этом тут же вызывает у меня чувство вины.

Поэтому я делаю единственное, что в моих силах.

Я стараюсь постучать как можно тише, но, кажется, стук все равно нарушает царящую тишину на поляне. Тревожась, я жду какое-то время, но ничего не происходит.

Ну, я должна была догадаться. Уже слишком поздно, все спят, к тому же кто захочет открыть дверь совершенно незнакомому человеку, особенно в таком месте.

Я уже собираюсь уходить, как вдруг слышу приближающиеся шаркающие шаги.

Мое сердце замирает, когда я делаю шаг назад. Я оглядываюсь через плечо, пытаясь оценить, есть ли у меня шанс убежать и скрыться прежде, чем меня одну застанут здесь.

Кто знает, может, этот дом навлечет на меня еще большие страдания, чем Амадей или лорд Пейн.

Это была ошибка. Стоило быть умнее и не приближаться к незнакомому дому, особенно к тому, который расположен на опушке у темного леса.

Я начинаю разворачиваться, но, прежде чем успеваю сбежать, дверь со скрипом открывается, и я оказываюсь пойманной.

Я медленно оборачиваюсь и вижу, что на меня смотрит женщина. Я вздрагиваю, удивленно моргая, когда узнаю в ней ту странную незнакомку из таверны.

Женщину, которую Киприан назвал ведьмой.

Долго она молча смотрит на меня, а затем наконец открывает дверь пошире. Я колеблюсь, когда она просто отходит в сторону и кивает, тем самым приглашая меня войти.

Ноги сами заносят меня внутрь, будто у них есть собственный разум, и незнакомка закрывает за мной дверь.

Она проводит меня в главную комнату домика, и я, ничего не сумев с собой поделать, начинаю осматриваться вокруг. Это маленькое, чистое и уютное местечко с потертым ковром и мягкой мебелью. Позади, в глубине комнаты, рядом с потрескивающим камином стоит кресло-качалка, а на маленьком столике сбоку от него расположились книга и кружка, от которой исходит пар.

Очевидно, я помешала ее вечернему времяпрепровождению, даже несмотря на столь поздний час.

Окинув взглядом остальную часть комнаты, снова поворачиваюсь к женщине. На языке вертится целая куча вопросов, но она одним лишь взглядом заставляет их исчезнуть.

– Садись, – говорит она мне твердым, но добрым голосом, – а я пока поставлю чайник.

Она указывает на камин, и я направляюсь к нему. Пройдя мимо полностью заполненной книгами полки и деревянного стола, уставленного странным набором баночек и сушеных трав, я устраиваюсь на маленькой скамеечке для ног напротив кресла-качалки.

Глядя на огонь, я чувствую, как на меня снова наваливается усталость. Наклонившись вперед, подпираю голову руками, а мои веки начинают тяжелеть.

– Вот, держи, дорогая.

Я испуганно просыпаюсь, поднимаю глаза и вижу женщину, стоящую рядом со мной и протягивающую мне кружку, от которой исходит пар.

– Спасибо, – говорю я, принимая ее, когда женщина устраивается в кресле-качалке. Размышляя о том, как много я могу рассказать ей о себе и своем положении, я смотрю вниз на плавающие в чашке чайные листья, пока теплый пар, исходящий от напитка, окутывает мое лицо. – Я полагаю, вам интересно, почему я пришла сюда.

– Ты пришла за помощью, – отвечает она.

Моргая, я снова поднимаю на нее глаза.

– Откуда вы знаете?

– Иначе зачем бы столь юной девушке бродить по чащобе леса такой темной, безлунной ночью?

После этих слов из меня вырывается легкий смешок.

Точно. Должно быть, как только она открыла дверь, то сразу поняла, что я крайне нуждаюсь в помощи. Проживая в такой глуши, она, наверное, редко принимает гостей так поздно, если только они действительно не в отчаянном положении.

Не надо быть гением или великим волшебником, чтобы понять, что мне нужна помощь: по моему внешнему виду и состоянию сразу все ясно.

– Вы правы, – признаю я, качая головой и тихонько фыркая. – Подумать только, я ведь почти поверила Киприану, когда он сказал, что вы ведьма.

– Ну, в этом он прав.

Я вздрагиваю, чуть не расплескав на себя обжигающе горячий чай.

– Что?

Она одаривает меня доброй улыбкой и протягивает руку, чтобы помочь придержать кружку в моих трясущихся руках.

– Я не причиню тебе вреда, дитя, – быстро заверяет она меня. – На самом деле это я должна быть у тебя в долгу.

– Б… Боюсь, я ничего не понимаю.

– Тут толком и нечего понимать, – продолжает она. – Однажды, много лун назад, твой отец помог мне, когда я была в отчаянии, в то время как все, кроме него, закрывали глаза и проходили мимо. Теперь я помогу тебе, тем самым отплатив за его доброту.

Ее слова об отце вызывают у меня улыбку.

Совсем не ожидала, что все пойдет так гладко. Должно быть, это какой-то неожиданный поворот судьбы. Если она правда сможет помочь мне спасти отца, тогда я навсегда останусь у нее в долгу и буду только рада этому.

И неважно, ведьма она или нет.

– Отец…

– Я не могу спасти его, – опережает меня она, словно читая мысли. – К сожалению, магия, которая для этого требуется, находится далеко за пределами моего мастерства. Однако я знаю… кое-кого, кто, скорее всего, сможет помочь.

Она произносит это так, что волосы у меня на голове тут же встают дыбом.

– Кто? – спрашиваю я, пытаясь усмирить свою тревогу.

– Только предупреждаю тебя, это будет нелегко, – говорит она, игнорируя мой вопрос. – И тебе нужно выдвигаться уже сегодня, и как можно скорее, иначе ты можешь не успеть найти его вовремя.

Ее глаза словно каменеют, когда она переводит взгляд с моего лица на окно позади. Губы ее слегка сморщены, а глаза неподвижны, пока она всматривается в лесную чащу за своим домом.

Я медленно поворачиваюсь, чтобы проследить за ее взглядом, но не вижу ничего, кроме мерцания светлячков и кромешной темноты. Я открываю рот, чтобы расспросить ее, и лишь в этот момент осознаю, что до сих пор не знаю имени этой женщины.

– Да. Да, ты должна выдвигаться сейчас же, – говорит она, моргая глазами в попытке сфокусироваться. – Быстрее, если ты хочешь успеть найти его, ты должна сделать это сегодня ночью, пока луна все еще скрыта в тени.

Я в замешательстве, но, когда она встает, я делаю то же самое.

Ведьма забирает у меня все еще полную кружку чая, прежде чем подойти к столу.

Я наблюдаю, как она собирает еще несколько предметов из разных уголков комнаты. Ее губы шевелятся, выговаривая какие-то непонятные слова, а затем она поворачивается ко мне, жестом подзывая к себе.

– Ты должна идти строго на север, – говорит она и сует мне в руки несколько пакетов и баночек, но бормочет что-то еще себе под нос и забирает их все обратно. – Строго на север. Ни в коем случае не отклоняйся от этого курса.

– А как я пойму, что двигаюсь в правильном направлении?

– Ты почувствуешь это всем своим нутром. Это будет ощущаться в воздухе, которым ты дышишь, и в землице, по которой ты будешь ступать, – говорит она мне. – Ах да, и будет холодно. Ужасно, смертельно холодно… Тебе понадобится мантия.

То, как она произносит это последнее слово, вызывает у меня удивленный смешок.

– Мантия? – спрашиваю я.

– Да, вот она, – говорит она, суетясь вокруг меня. Сует мне в руки поношенную пурпурную мантию. – А теперь поторопись, дорогая. Нельзя медлить ни секунды.

Она выводит меня к задней двери, и я, едва не запутавшись в собственных ногах, выхожу обратно на поляну. Ведьма внимательно оглядывает меня, а затем кивает.

– Но куда же мне идти?

Ее глаза снова каменеют и устремляются в лес. Медленно она указывает на черную, кромешную тьму за поляной. Я долго всматриваюсь в эту темноту, прежде чем снова повернуться к ней лицом.

Схватив меня за руку, ведьма достает из кармана своей юбки маленький кристалл, вкладывает его мне в руку и накрывает моей ладонью.

– Следуй за холодом и ночными тенями, – загадочно говорит она. – Кристалл укажет тебе путь. Пусть каждый твой шаг будет уверенным и ясным.

С этими словами она поворачивается обратно к своему домику, из которого по-прежнему исходят свет и тепло.

– Подождите! – восклицаю я, протягивая руку, чтобы задержать ее еще на мгновение.

Наши глаза встречаются, и она приподнимает бровь, словно спрашивая безмолвно. Запихнув поглубже свою неуверенность, я выдаю последний вопрос:

– Кого мне искать?

Ведьма нервно вглядывается куда-то в область позади, а затем снова возвращает внимание ко мне.

– У него много имен, – отвечает она, – но ты будешь называть его Торговцем.

– Но как я его узнаю?

– Поверь мне. Ты узнаешь его, когда увидишь, дитя мое. А теперь ступай.

После она легонько подталкивает меня в плечо, и уже во второй раз за сегодняшний вечер я осознаю, что для меня нет другой дороги, только в лес.

Глава 11

Хейзел

Отходя от домика, я закутываюсь в тяжелую мантию и слышу, как тихо защелкивается щеколда закрывающейся за мной двери.

Сделав глубокий вдох, я расправляю плечи и устремляюсь вперед через поляну в направлении, указанном ведьмой.

Если то, что она мне сказала, правда, если этот человек действительно может спасти моего отца, тогда у меня нет другого выбора, кроме как найти его.

Остановившись на краю поляны, я еще раз оглядываюсь на дом. В груди у меня тут же начинает щемить.

С этого ракурса этот странный маленький домик в лесу выглядит точь-в-точь как тот, который я нарисовала тогда в мастерской отца. Наверное, это знак. Или же все это просто какой-то странный кошмар, от которого я пока еще не очнулась.

Затаив надежду, я поворачиваюсь обратно к деревьям и ныряю в беспросветную тьму густого леса.

Как только я покидаю поляну, свет позади постепенно исчезает, окуная меня в кромешную темноту. Прямо мне в лицо задувает прохладный ветер.

Я только начинаю размышлять о том, как мне вообще найти нужный путь, когда вдруг чувствую теплое покалывание, поднимающееся вверх по моей руке. Взглянув вниз, я медленно разжимаю кулак, из которого показывается маленький кристалл.

Он испускает нежно-розовое свечение, которого хватает лишь на то, чтобы разглядеть что-нибудь в шаге от меня, не дальше. Я не могу оторвать глаз от кристалла, мой разум отказывается принимать то, что я вижу.

Я никак не могу подобрать объяснение этому явлению. Получается, остается только одно – это магия.

Самая настоящая магия.

Если бы только Киприан был здесь и видел это… Я так и представляю, как загораются его глаза, как он улыбается мне. Едва сдержав слезы, я пытаюсь успокоиться и отгоняю эти мысли подальше, в глубины своего сознания.

У меня нет на это времени, только не сейчас. Я должна сосредоточиться.

Сохранить надежду на будущее.

Крепко вцепившись в светящийся кристалл, я высоко поднимаю его, но не вижу вокруг ничего, кроме черной как смоль темноты.

Будучи чересчур ошеломленной, я совершаю ошибку и забываю все, что сказала мне ведьма, пытаясь сделать свой первый шаг. В этот же миг я ощущаю, что земля начинает уходить у меня из-под ног, и изо всех сил тянусь обратно. Я удерживаюсь, едва не рухнув головой вниз в темный лес, и пытаюсь снова не потерять равновесие.

Но вдруг я понимаю, что свет вокруг меня начинает меркнуть, и бросаюсь вперед как раз вовремя, успевая схватить маленький розовый кристалл буквально за секунду до того, как он упадет и его поглотит густой лесной войлок.

Грязная, тяжело дыша, я подтягиваю ноги к груди, на мгновение пытаясь прийти в себя. Закрыв глаза, я вновь сосредотачиваюсь на том, что сказала мне ведьма.

Мои шаги должны быть уверенными и ясными, я должна знать, что иду правильным путем. Никакого отклонения от курса, даже по ошибке. Одно неверное движение может оказаться фатальным, и в этом я только что убедилась.

Все еще пребывая в шоке, я заставляю себя подняться на ноги и попытаться снова.

На этот раз двигаясь уже гораздо осторожнее, пробираюсь все глубже и глубже в чащу леса, сначала проверяя почву, перед тем как шагнуть, как и велела ведьма. Во всяком случае, ведьма была права: я уже сама знаю правильный путь, хотя и хотелось бы, чтобы она подробнее объяснила, откуда я его узнаю.

Проходит совсем немного времени с начала пути, я медленно шагаю, переставляя вперед одну ногу за другой, как вдруг в какой-то момент меня охватывает дикий озноб и по всему телу проходит дрожь, пронизывая до костей. Несмотря на это, я все равно остаюсь настороже и продолжаю медленно идти.

С каждым шагом в правильном направлении земля под ногами становится тверже, а воздух вокруг холоднее. Потуже затянув мантию, я намертво вцепляюсь пальцами в драгоценный кристалл и продолжаю двигаться вперед.

Деревья редеют, их ветви оголяются, а тропинка оказывается усыпанной опавшими листьями и ветками.

Темнота, кажется, становится все гуще и тяжелее, с каждым шагом начиная давить на меня сильнее. Вскоре даже свечение кристалла в моей руке становится едва заметным, но я заставляю себя идти, одна нога за другой.

Из-за морозного воздуха горят легкие, и вокруг начинает расстилаться тонкая вуаль тумана, словно приветствуя меня в этой новой части леса.

Внезапно весь мир вокруг затихает, и я замираю тоже.

Едва осмеливаясь дышать, я жду и прислушиваюсь, надеясь уловить хоть какие-нибудь признаки жизни. Чтобы птичка запела свою песню, или ветка хрустнула под лапой пробегающего кролика.

Но я ничего не слышу, ни единого звука.

Такое ощущение, будто лес поглотил все шумы, и только мое прерывистое дыхание раздается среди полной тишины.

Воздух такой разреженный и густой, что я едва могу дышать. А когда я оглядываюсь по сторонам, кажется, что с неба падают крошечные блестящие сосульки.

Я еще плотнее закутываю в мантию свое дрожащее тело, пытаясь хоть как-то согреться, но мантия не дает уже никакого тепла.

Еле волоча ноги, я заставляю себя продолжать идти, и вскоре кажется, что даже из моего собственного дыхания на выдохе в воздухе образуются льдинки. Вся влага губ и глаз тоже начинает замерзать; из-за этого зрение мое затуманивается, и лопаются обветрившиеся губы.

Мне приходится часто моргать, в попытке хоть как-то прояснить взгляд. Еще три шага, и мои глаза окончательно слипаются от инея, покрывающего их. Не в силах сморгнуть этот лед с век, я закрываю глаза, оставляя крошечную щелочку, через которую я вижу лишь какой-то лучик света.

Я не могу разобрать никакие очертания впереди, поэтому вынуждена полагаться лишь на знание, заложенное в моих конечностях, и ощущение земли под ботинками.

Иней покрывает глаза и кожу лица, но я продолжаю идти. От боли мое дыхание уже превратилось в короткие вздохи.

И все же я не сдаюсь.

Поднимается пронизывающий ветер, воющий в ушах, словно кричащий мне повернуть назад, пока еще не слишком поздно. Я отворачиваю от него лицо, но это ни капельки не помогает и не приносит облегчения.

Холод давит, сжимая ребра все сильнее с каждым вдохом ледяного воздуха. Мне кажется, что из меня вынимают сердце и душу. Все бы сейчас отдала лишь за глоток приятного, теплого воздуха.

И все же я продолжаю идти.

А потом слышу голос. Он, такой же острый, как лед, который покрывает меня всю с головы до пят, рассекает гул ветра, но мои уши уже не в состоянии распознать его.

Я останавливаюсь, дрожа, и с трудом открываю глаза, несмотря на то что их полностью покрывает лед.

Внезапно ветер стихает.

Воцаряется тишина. Мир словно застывает во времени. Кристаллики льда неподвижно висят в воздухе, смещаясь только при моем выдохе или повороте головы, пока я иду на этот голос в темноте.

– Что привело тебя сюда, крошечное создание? – раздается голос снова четко и так холодно, еще холоднее, чем воздух вокруг. Он пронзает мое сердце как ледяной кинжал, отнимая остатки кислорода.

Никогда не слышала ничего подобного.

Часть меня жаждет услышать его снова и почувствовать, как голос этого существа рассекает мою кожу, острее лезвия и прочнее стали… и все же я понимаю, что не должна этого хотеть.

– Говори, – приказывает голос, ужасный и одновременно прекрасный.

– Торговец, – хрипло отвечаю я, вглядываясь в темноту вокруг и пытаясь разглядеть, с кем говорю. – Я ищу Торговца. Мне нужно поговорить с ним.

От кристалла исходит совсем тусклое свечение – я не могу разглядеть ничего сквозь отблески льдинок, висящих в воздухе, и ночных теней, за которыми скрывается этот голос.

Голос ничего не отвечает. Мертвая тишина оседает свинцовой тяжестью разочарования у меня в душе.

Если этот мужчина не тот, кого я ищу, то я не знаю, как смогу жить дальше. Я не смогу спасти своего отца. Не в силах смириться с таким исходом, я снова открываю рот, чтобы заговорить.

– Это ты? Ты тот, кого называют Торговцем?

Наступает короткая пауза, сердце бешено колотится у меня в груди, но затем он вдруг отвечает:

– У меня много имен, крошечное создание, и да, это одно из них.

Услышав это, я немедленно испытываю облегчение.

Я выпрямляюсь, щурясь сквозь слой льда на ресницах, и пытаюсь разглядеть его, но тени ночи отказываются открываться передо мной. Прилив надежды заставляет меня сделать еще один шаг вперед, сердце все еще стучит как сумасшедшее.

– Пожалуйста, – говорю я, едва не подавившись этим словом. – Пожалуйста, я хочу договориться. Заключить сделку. Это важно.

И снова голос молчит. Что же я делаю не так?

Уже на грани, я тихо всхлипываю, но в тот момент, когда на глазах появляются слезы, они мгновенно превращаются в лед. Я издаю вопль боли и падаю на колени. Прижав ладони к глазам, заставляю себя успокоиться.

Я не могу сдаться сейчас, когда уже так близка к тому, чтобы получить то, за чем пришла. Если ведьма верит, что он может помочь мне, тогда и я должна верить, что он поможет. Что он тот самый, кого я так долго искала.

– Пожалуйста, я сделаю все, что угодно.

Тени тьмы испускают вздох, который обволакивает меня, как пронизывающий ветер, принося с собой холод еще сильнее. И все же в моей душе зарождается маленький огонек надежды.

– Тебе лучше вернуться назад, крошечное создание. Ты не знаешь, о чем просишь.

– Пожалуйста, я не могу вернуться. Мне нужна твоя помощь.

– Поворачивай назад.

– Нет, – отвечаю я, вкладывая в это слово столько силы, сколько могу. – Только после того, как ты услышишь мою просьбу. Или выходит, твое имя врет и ты никакой не торговец? Торги и сделки – это ведь их дело.

Я не знаю, что подтолкнуло меня произнести эти слова, но что-то в них заставляет содрогнуться воздух вокруг.

Мертвая тишина оглушает. Я начинаю переживать, что своими словами просто-напросто нанесла ему непоправимую обиду.

– Пожалуйста, – пытаюсь я в последний раз. – Пожалуйста, это срочно.

– Правда?

Все, что я могу сделать, – это лишь кивнуть головой.

Был бы воздух вокруг хотя бы чуточку теплее. Тогда бы я смогла, по крайней мере, посмотреть на него, умоляя спасти отца. Но похоже, небеса больше заинтересованы в том, чтобы показать мне, насколько я ничтожное существо в сравнении с этим человеком.

– Хорошо. Но ты должна увидеть меня, прежде чем озвучишь свою просьбу.

Это пугает меня, я боюсь, что у меня не получится этого сделать, но все же заставляю себя открыть глаза пошире, морщась ото льда, колющего веки и лицо.

Вглядываясь в темноту, я отчаянно пытаюсь найти его. Сосредоточиться на движущихся тенях, гадая, которая из них может его скрывать. Клянусь, разум играет со мной злую шутку: все вокруг сливается воедино, от чего я издаю стон разочарования.

Ну же, я ведь так далеко зашла, столько всего преодолела, я не могу сейчас потерпеть неудачу.

Я уже начинаю думать, что все потеряно, как вдруг тени ночи расступаются и из-за них появляется мужская фигура.

Широко раскрыв глаза, я безмолвно наблюдаю, как мужчина входит в круг слабого свечения кристалла. Он возвышается надо мной, и мне приходится вытянуть шею, чтобы взглянуть на него. И все равно смотрю снизу вверх.

Сердце замирает. Это существо с ужасающей маской черепа на лице. Разум больше не воспринимает его как обычного человека.

Клубящаяся тьма окутывает его, словно живая, когда он наклоняется ко мне.

Все мое тело начинает дрожать, когда его сквозь маску вижу бездонные черные глаза. Они встречаются с моими, и, клянусь, я чувствую, что ему удается заглянуть в самые глубины моей души.

Он больше не издает ни звука и не двигается, пока я продолжаю смотреть на него. Внезапно до меня доходит, что он, вероятно, ждет, когда я выскажу свою просьбу.

Я уже открываю рот, чтобы начать говорить, но не могу произнести ни слова.

Нахмурившись, я вдруг хватаюсь за грудь, чувствуя, как последняя капля тепла покидает тело. Я издаю тихий, дрожащий вздох как раз в тот момент, когда последние силы оставляют меня.

– Мой отец… – шепчу я.

Последнее слово замирает на моих устах. Меня, наконец, поглощает полная темнота.

Глава 12

Торговец

Отец?

Я хмурюсь, еще мгновение смотря на скрюченное тело девушки. Наклоняюсь и осторожно касаюсь ее руки пальцем в перчатке.

Она не двигается и не реагирует на прикосновение. Ее лицо словно камень, а дыхание очень слабое и прерывистое, и все это после того, как она прошептала кое-что.

«Отец».

В этом нет никакого смысла. У меня нет детей, и тем более я не могу быть отцом такого хрупкого маленького существа, лежащего передо мной.

Выпрямляясь, я глубоко вздыхаю. Мои тени в суете кружатся вокруг меня.

И что мне теперь делать?

Качая головой из стороны в сторону, я подталкиваю ее носком своего ботинка. Она по-прежнему не двигается.

Ее глаза закрыты, а ресницы полностью покрыты льдом.

Я не могу просто оставить ее здесь, но и что делать с ней позже, я тоже не знаю. Судя по ее прерывистому дыханию, она вряд ли снова очнется, пока находится тут. Она умрет, если я оставлю ее здесь, а ее время еще не пришло.

Кроме того, она обратилась ко мне как к Торговцу, хотела попросить о сделке. Так что нам с ней еще предстоит договориться, ведь сделка не была заключена.

Конечно, я могу просто уйти. Но это, безусловно, повлечет за собой последствия, наименьшим из которых будет ее преждевременная смерть. Стоит ли этот выбор затраченных усилий?

И опять же, это совершенно сбивающее с толку ее последнее слово. Мой взгляд скользит по ее крошечному телу.

– Черт возьми, – глубоко вздыхаю я, понимая, что на самом деле у меня нет выбора в этом случае, если я хочу продолжать жить в мире и спокойствии в обозримом будущем.

Я уже практически слышу пронзительные голоса Судеб, ругающих меня за то, что они вынуждены распутывать и разрывать нити, которые привели ее сюда. Проблемы, которые я буду лопатой разгребать, если оставлю девушку здесь, служат достаточной мотивацией, чтобы я опустился на колени и потянулся к ней.

Похоже, у меня нет другого выбора, кроме как забрать ее с собой и проследить, чтобы она не умерла до того, как мы заключим сделку.

Я тщательно поправляю свое одеяние, прежде чем подойти к девушке. Если она коснется моей кожи хотя бы на мгновение, то все будет напрасно.

Поднимая ее на руки, я сжимаю челюсть от боли, когда тепло ее тела проникает в самую глубь, вызывая странную дрожь по всему телу.

Я уже почти и забыл, на что похоже чувствовать живое существо.

Взглянув на ее крошечное личико, я не могу отделаться от ощущения, что где-то видел ее раньше. Хотя странно, что я вообще ее узнаю. Человеческие лица все как одно.

Задумчиво нахмурив лоб, постепенно понимаю, где я видел эту смертную раньше.

В таверне.

Я зашел на минутку понаблюдать за людьми и послушать их рассказы, сделать небольшой перерыв от мертвецов, с которыми пришлось целый день возиться. Хотя, полагаю, в некотором смысле те и другие не сильно друг от друга отличаются.

Возможно, именно поэтому я часто бываю в таких местах.

Большинство душ, находившихся там в ту ночь, были, в сущности, ходячими мертвецами, и они просто при помощи алкоголя погружали свои души в туманное забвение. Я почти не могу находиться среди людей, только если они не напиваются до смерти. Среди живых людей, я имею в виду.

Но эта девушка не в счет.

Она сидела одна, когда вдруг посмотрела в мою сторону.

Тогда мне показалось это любопытным, но какими бы прекрасными ни были ее голубые глаза, сверкавшие в тусклом свете таверны, они все равно оставались смертными. Она никак не могла знать, что я был там, не говоря уже о том, чтобы видеть меня.

И все же я чувствовал себя странно беззащитным из-за того, как ее глаза оглядывали мои тени.

Ее душа взывала ко мне, но песнь ее была другой.

Это не была песнь смерти.

В отличие от остальных, чьи души напевают неспешную мелодию своей жизни, наполняя мои уши нотками последнего часа их существования, ее песнь была особенной, которую я никогда раньше не слышал.

Которую я не смог до конца понять. И которую никогда не пойму, если мы останемся здесь, где души умолкают.

В этот момент я осознаю, что тело девушки в моих объятиях окоченело еще сильнее. Я не получу никаких ответов, если так и продолжу держать ее на таком холоде.

Сначала отнесу ее в тепло, а потом уже разберусь с нашей сделкой. Возможно, тогда я наконец пойму, какую песнь напевала мне ее душа в ту ночь.

Развернувшись, я собираюсь отходить как раз в тот момент, когда краем глаза что-то замечаю. Посмотрев вниз на землю чуть в стороне от места, где упала девушка, я замечаю маленькую книжку.

Присев и прижимая девушку к груди, я поднимаю вещицу. Она аккуратно устраивается в моей ладони, ее обложка уже потертая и выцветшая, видимо, после многих лет использования, но все еще завораживает своей красотой. Убирая ее под рубашку, я снова встаю.

Крепче сжимая девушку в руках, я снова разворачиваюсь и утопаю в черных как смоль тенях, которые клубятся вокруг. Объятый кромешной тьмой, я быстро проскальзываю сквозь небытие, наслаждаясь им, пока мы вместе становимся всем и ничем, прежде чем оно, наконец, отпускает меня, и я выхожу в свое царство.

* * *

Ногой открывая тяжелые черные двери, я лицезрею похожий на пропасть холл. Войдя внутрь, я, как всегда, ощущаю пустоту дворца, и позволяю себе наслаждаться ею, шагая по тихим залам.

Здесь рядом со мной никогда не было другого существа.

До этого момента.

Я смотрю вниз на девушку. Ее кожа бледна, а синеватый оттенок, появившийся на губах, выглядит так, словно смерть захватила ее в свои цепкие объятия. Как же ей подходит смерть, удивительно.

И все же она здесь не поэтому.

Шагая дальше по дворцу, я несу девушку в одну из главных комнат. Стук моих ботинок по обсидиану эхом разносится по просторным залам.

В комнате почти пусто, если не считать черный диван, отделанный золотом, и, конечно же, большой камин. Мокрую мантию девушки я снимаю и отбрасываю в сторону и осторожно опускаю саму ее на диван. Она выглядит так недвижимо и от этого так прекрасно, что мне трудно отвести взгляд.

Повернувшись, я подхожу к потухшему камину. Опустившись перед ним на колени, я понимаю, что прошли столетия, если не тысячелетия с тех пор, как мне в последний раз приходилось разжигать здесь огонь. Я долго и хмуро смотрю на него, затем, поднявшись на ноги, направляюсь на кухню за трутницей.

Вернувшись в холодную гостиную с огнивом и несколькими меховыми шкурками в руках, я принимаюсь отогревать девушку, которая находится на грани смерти.

Укутав ее в меха, снова поворачиваюсь к камину и тяжело вздыхаю. Я сжимаю челюсти, изо всех сил пытаясь разжечь огонь. Как только у меня это, наконец, получается, я быстро отступаю от его жара.

Наблюдая из самого темного угла комнаты, я жду, пока девушка очнется.

Огонь отбрасывает на нее мягкие блики, почти мгновенно возвращая румянец на ее бледные щеки. Ее губы медленно меняют цвет сначала с синего на фиолетовый, а затем на нежно-розовый.

И я начинаю слышать ту самую странную песнь, слабо взывающую ко мне.

Я тут же ощущаю облегчение, но не совсем понимаю, что делать с этим чувством. С трудом отделавшись от него, я направляю мысли в другое русло.

Интересно, откуда взялось это маленькое хрупкое создание и что за сделку она хочет заключить?

Я не помню, когда в последний раз кто-то приходил, чтобы заключить со мной сделку. Обычно это я всегда приходил к людям, и всегда они оказывались преступниками. Коррумпированные члены королевской семьи или дворяне, желавшие подняться по социальной лестнице. Жадные мужчины и женщины, стремившиеся прибрать к рукам то, что было у других, и даже не пытавшиеся зарабатывать самостоятельно.

Это всегда были эгоистичные люди, которых не интересовал никто и ничего, кроме самих себя. И все же эта девушка, похоже, не является одной из них. Она не испорчена ни жадностью, ни коррупцией.

Чего же она хочет?

В какой-то момент я ловлю себя на том, что восхищаюсь ее тонкими чертами лица и красотой, сокрытой в них. Мягкие изгибы ее тела изящно укрыты мехами.

Я хочу почувствовать боль от того, как ее жар будет проникать внутрь меня, в самые глубины моего тела, как это случилось раньше, и уже ловлю себя на том, что делаю шаг к ней, но останавливаюсь.

Я хмурюсь, не зная, что делать с этим странным желанием приблизиться к ней и снова заключить ее в объятия. Сама мысль о тепле ее тела должна отталкивать меня, но все происходит наоборот.

Глубоко вздохнув, я качаю головой, списывая это на любопытство и простое желание изучить ее. Есть в ней что-то особенное, и я намерен точно выяснить, что именно.

Кроме того, я не часто провожу время в компании живых, и уж тем более никогда раньше никого подобного не приводил в свой дом.

Возможно, слишком много лет я провел среди мертвых, слишком много лет я бродил по этим залам в одиночестве. Я уже чувствую, как одно ее присутствие изменило саму атмосферу моего дворца.

Воздух меняется, становится теплее, и я понятия не имею, что с этим делать.

Возможно, нужно отправить ее восвояси, пока она не разрушила все, ради чего я так долго трудился. Но какой вред может нанести обычный человек?

Нет, я еще не готов отпустить ее отсюда. Только после того, как я получу от нее ответы на все свои вопросы.

Даже если это значит, что я и мои залы должны подвергнуться небольшим изменениям.

Глава 13

Хейзел

Распахнув глаза, я ощущаю, что мои веки все еще очень тяжелы, но, несмотря на это, принимаюсь оглядываться по сторонам.

Это место мне незнакомо, и, как бы я ни старалась, я не могу вспомнить, как я здесь очутилась. И уж тем более, где именно это здесь находится.

Медленно я откидываю тяжелые меха, укрывающие мое тело, и бросаю взгляд на яркое пламя огня. Он горит, но тем не менее почти никак не помогает бороться с диким холодом или тенями, которые, кажется, просто кишат в этом месте.

Комната холодная и темная, словно была создана той же кромешной тьмой, с которой я столкнулась в лесу. И, как и там, я всем своим нутром ощущаю чье-то присутствие.

Нахмурившись, я поворачиваюсь обратно, чтобы посмотреть на огонь. Даже он кажется неправильным. Мне далеко не так тепло, как должно быть, учитывая, что я сижу насколько возможно близко к нему. И эти языки пламени, что обвивают поленья, источают при этом странный голубоватый оттенок… Никогда раньше не видела, чтобы огонь так горел.

Ощущение, будто он не горит и вовсе.

Я потираю глаза, пытаясь очнуться от этого сна, но ничего не выходит. Обернувшись, я внезапно примечаю тень, притаившуюся в углу, а затем осознаю, что это не плод моего воображения, а вполне реальный мужчина.

Сердце уходит в пятки, когда я забираюсь обратно на диван, натягивая на себя меха и подбирая колени к груди. Тени кружат вокруг него, и, хотя он сам не двигается, я чувствую на себе его взгляд.

Он медленно склоняет набок голову, покрытую маской в виде черепа.

– Тебе страшно, крошечное создание?

Моргаю, не зная, что ответить. Как я вообще могу ему что-то сказать, если понятия не имею, кто он…

Возможно, я ударилась головой сильнее, чем думала. Любой нормальный человек на моем месте, взглянув лишь раз на Торговца и окутывающую его тьму, уже бежал бы сломя голову, пытаясь спасти свою жизнь.

Но, видимо, я безумна, потому что его вид и окружение вызывают во мне дикий интерес.

– А должно быть? – наконец отвечаю я.

Он ничего не говорит, лишь долго смотрит на меня, и я изо всех сил пытаюсь выдержать зрительный контакт. Безумно сложно вглядываться в этот бездонный океан его черных глаз. Они постоянно выбивают меня из колеи, но тем не менее я не могу от них оторваться.

Он неуверенно делает шаг вперед, и я невольно напрягаюсь.

– Ну, это как получится, – говорит он; его низкий голос звучит вроде бы тихо, но в то же время будто заполняет всю комнату. – Скажи мне, какую сделку ты хочешь заключить со мной?

Нахмурившись, я начинаю копаться в своем сознании. Все мои воспоминания кажутся такими смутными и блеклыми, словно окутаны густым туманом… Я закрываю глаза, и спустя мгновение сердце начинает щемить от нахлынувших воспоминаний.

– Отец, – восклицаю я, открывая глаза, – мне нужна твоя помощь, чтобы спасти жизнь моего отца.

Незнакомец в маске пристально смотрит на меня и спрашивает:

– С чего ты взяла, что я могу помочь тебе в таком деле?

Его голос звучит резко, но меня это не пугает.

– Не знаю, – начинаю я, но тут же затихаю, осознавая, что у меня нет вразумительного ответа на его вопрос. – Я бы не пришла к тебе, если бы мне не посоветовали.

– Кто посоветовал?

– Ведьма. Я не знаю ее имени. Она сказала, что ты сможешь мне помочь. Что если я буду идти строго на север и не отклоняться от своего пути, то найду того, кто сможет помочь мне спасти отца.

Несмотря на то, что его лицо скрыто под маской, я ясно читаю скептицизм в его выражении. Нахмурившись, я пытаюсь придумать способ доказать, что я говорю чистую правду. Не знаю почему, но мне вдруг кажется очень важным сделать это.

– Она живет в домике на опушке у леса, – говорю я, пытаясь припомнить детали ее внешности, но ничего не вспоминаю. – Честно сказать, я не помню, как она выглядит, но именно она подарила мне розовую мантию и кристалл.

Внезапно вспомнив о кристалле, я понимаю, что он все еще зажат в моей руке. Я протягиваю ладонь, чтобы показать ему, но обнаруживаю, что кристалл изменился, утратил свое мягкое розовое свечение. Теперь на его месте лежит маленький обсидиан. Я долго смотрю на него, не веря своим глазам, прежде чем снова поднять взгляд на мужчину.

– Рейвинн, – бормочет он.

Надежда зарождается в моей душе, когда я понимаю, что это, должно быть, имя ведьмы.

– Так это правда? – задаю вопрос я. – Ты можешь спасти моего отца?

– Конечно, я могу, – говорит он с глубоким вздохом, – но цена за спасение жизни очень высока, выше всех возможных из сделок.

– Мне все равно, – быстро отвечаю я. – Я сделаю все, что угодно, отдам тебе все, что захочешь, лишь бы спасти его. Пожалуйста.

Он долго смотрит на меня. Я чувствую, как его глаза скользят по моему лицу, выискивая что-то, хотя и понятия не имею что.

Надежда и затаившееся отчаяние переполняют меня, пока я жду ответа. Я вцепляюсь обеими руками в меха, чтобы не совершить какую-нибудь глупость – например, не побежать и не пасть ниц к его ногам.

Если он скажет «нет», я не знаю, что буду делать.

– Чтобы спасти жизнь твоего отца, – медленно произносит он, его голос звучит осторожно и размеренно, – ты должна будешь отдать взамен свою собственную.

Моему сознанию требуется мгновение, чтобы переварить то, что он только что сказал.

– Если я соглашусь, значит, он выживет?

Он на секунду замолкает, будто не имея полной уверенности, продолжать говорить или нет.

– Все не так просто, как кажется, – говорит он. – Сделка должна быть заключена до рассвета, пока не наступило новолуние, но вступит она в силу только после того, как луна завершит свой полный цикл.

От этого у меня замирает сердце. Пройдет целый месяц, к тому времени он уже может умереть.

– А если он умрет до этого момента?

Он снова колеблется, прежде чем ответить:

– Он не умрет, если в течение всего этого времени ты будешь находиться здесь, со мной. До завершения сделки твои жизненные силы будут медленно подпитывать твоего умирающего отца.

Я обхватываю себя руками, пытаясь успокоиться и дать себе минутку на размышление. Я не ожидала, что ради спасения отца мне придется пожертвовать всем оставшимся временем, которое я могла бы провести с ним, и еще и собственной жизнью.

– А если я решу не оставаться здесь с тобой, что тогда произойдет?

– Тогда тебе придется лишь надеяться, что у него хватит сил самостоятельно дожить до следующего новолуния.

Наверное, я должна быть благодарна за то, что у меня хотя бы есть выбор, становиться ли пленницей этого человека или нет, хоть этот выбор и связан с жизнью и смертью моего отца.

– Однако, – продолжает он, словно читая мои мысли, – если ты все же решишь не оставаться здесь, и твой отец умрет до завершения нашей сделки, то твоя жизнь никак не пострадает.

– А если я умру здесь? До завершения нашей сделки? – осторожно спрашиваю я.

Он тихо фыркает.

– Это невозможно. Я не позволю этому случиться.

– Как ты можешь быть в этом уверен?

– Даю тебе слово.

Я на мгновение замираю, обдумывая, какой выбор сделать. Наверное, безумно неразумно оставаться здесь с этим мужчиной, тем более что я совсем не знаю, чего стоит слово этого странного человека. И все же я не хочу оставлять жизнь отца на произвол судьбы, учитывая, в каком состоянии он был, когда я видела его в последний раз.

Отец умирает, но, несмотря на страх, который вот-вот разорвет меня на части, и беспокойство о том, что это все еще может закончиться трагично, я знаю, что я должна сделать.

– Я согласна, – говорю я, встречаясь взглядом с мужчиной в маске в виде черепа. – Я принимаю твое предложение. Я останусь здесь до тех пор, пока наша сделка не завершится и жизнь моего отца не будет спасена.

Тени замирают на мгновение, а мужчина ни на секунду не отрывает взгляд от моего лица.

Я всеми силами пытаюсь взять себя в руки, не позволяя губам дрожать, а глазам метаться по сторонам. Какая-то часть меня внезапно чувствует себя пойманной в ловушку. Та часть где-то в глубине души, которая практически готова забрать назад только что произнесенные слова.

От одной лишь мысли о том, чтобы остаться здесь, в этом безжизненном месте, с ним наедине, у меня появляются мурашки… хотя я не уверена, происходит ли это от страха или от облегчения.

– Отлично. Тогда сделка заключена, – говорит он, кивая. – Ты останешься здесь до следующего новолуния, после чего отдашь мне свою жизнь в обмен на его.

Мое дыхание внезапно перехватывает от эмоций.

Отец бы явно не одобрил то, что я только что сделала. Я знаю, что он никогда бы не попросил меня об этом, не говоря уже о том, чтобы принять эту жертву, если бы у него было хоть какое-то право голоса.

Он бы не хотел, чтобы я так скоро рассталась со своей жизнью. Хотя без него на этом свете я вообще потеряла бы смысл жить, потеряла бы то единственное, жить ради чего всегда хотела.

Меня бы выдали замуж за лорда Пейна, если бы сперва не заставили поплатиться за произошедшее с Амадеем. Я содрогаюсь от этих мыслей. Нет, я сделала правильный выбор для нас обоих.

Отец будет жить, и благодаря моей жертве он сможет продолжать делать мир лучше и светлее.

Я делаю глубокий вдох, ожидая, что что-нибудь произойдет. Ожидая какого-то знака, что наша сделка – это нечто большее, чем просто слова. Возможно, ожидая, что моя душа почувствует некую связь с магией.

Или хоть что-нибудь.

Но я не чувствую никакой разницы в ощущениях, все остается как прежде.

– Пойдем, – говорит хозяин моего нового временного пристанища, – я проведу тебе экскурсию по дому.

Оцепенев, я сбрасываю с себя меха и поднимаюсь на ноги. Пряча черный кристалл в юбку, я отстраняюсь от тепла костра, и меня мгновенно охватывает сильная дрожь.

– Тебе холодно.

– Нет, я в порядке, спасибо.

В его взгляде читается беспокойство, а я делаю вид, что меня ни капельки не волнует леденящий холод этого места.

Но несмотря на жуткую мерзлоту и кишащие повсюду тени, я ловлю себя на мысли, что мне не терпится увидеть остальную часть дома. Если я собираюсь провести здесь остаток своей жизни, то должна извлечь из этого максимум пользы. И, судя по размерам одной этой комнаты, здесь явно будет что посмотреть.

– Хм.

Не произнося больше ни слова, он проносится мимо меня. Тени следуют за ним, кружа вокруг его ног, когда он открывает дверь. Я быстро иду следом и мои глаза расширяются от удивления, когда мы выходим в большой холл.

Он выглядит потрясающе: все вокруг блестит, словно сделано из цельного куска черного мрамора. И все же, пока мы ходим по дворцу, я не могу не заметить, насколько он пуст.

Как будто здесь вообще никто не живет.

Я отрицательно качаю головой при этой мысли.

Да ну, это не может быть правдой. Это место слишком велико для одного человека. У него должны быть по крайней мере слуги, которые помогают ему, правда ведь?

Я бросаю на него беглый взгляд. Он возвышается надо мной, стараясь держаться на расстоянии, пока мы идем в тишине. Внезапно я ловлю себя на мысли, что он вызывает у меня гораздо больший интерес, нежели пустые залы.

Неужели здесь действительно больше никто не живет? Ни его жены, ни друзей, никого, кто мог бы составить ему компанию?

Я прикусываю губу, сгорая от любопытства, но мои манеры и воспитание не дают той куче вопросов, что скопилась у меня в голове, выплеснуться наружу.

Он позволил мне войти в его дом, поэтому я не хочу заставлять его сожалеть о том, что он согласился на нашу сделку. Я не знаю, сможет ли он забрать свои слова обратно теперь, когда уже все решено, но и рисковать ради того, чтобы проверить это, я явно не хочу. Не то еще отправит меня обратно наблюдать, как умирает мой отец, просто за то, что я задавала слишком много вопросов. Кроме того, судя по последним нескольким минутам, он, похоже, предпочитает тишину.

Так что пока я храню молчание.

Пока мы идем, наши шаги эхом разносятся по коридорам. Его быстрая походка заставляет меня удвоить темп. И все же я не могу удержаться и не заглянуть хоть одним глазком в комнаты, мимо которых мы проходим – и абсолютно все эти комнаты так же пустуют.

Этот дворец, должно быть, даже больше королевского замка в столице. И тем не менее совершенно пуст.

Здесь нет дворян, прогуливающихся по залам рука об руку и сплетничающих о чем-то, или слуг, снующих по разным дворцовым делам. Здесь не слышно ни смеха, ни музыки, ни чьих-либо голосов.

Ничего, только эхо наших собственных шагов.

Почему-то эта мертвая тишина нервирует меня сильнее, чем клубящаяся тьма, что повсюду следует за нами, обвиваясь вокруг колонн и расползаясь по стенам и всем поверхностям, куда бы мы ни пошли.

Наконец, тишина становится для меня невыносимой.

– Твой дом действительно невероятный, – говорю я, не в силах больше держать рот на замке, – но он выглядит дико… мертвым.

Я тут же съеживаюсь от своего выбора слов. Я имела в виду «тихо», поэтому мысленно ругаю себя за то, что сорвалось с языка.

Хозяин фыркает на это, но даже не смотрит в мою сторону, его глаза устремлены вперед, в холл.

В моей голове бушует поток мыслей. Пытаюсь придумать способ все исправить, а потом решаю, что, возможно, шутка как-то поднимет настроение и задаст тон разговора.

– Но, думаю, теперь, пока я здесь, я смогу вдохнуть в это место немного жизни, – говорю я, издавая слабый смешок.

– Мне нравится все как есть, я не хотел бы ничего менять.

– А, хорошо, конечно.

Мои щеки начинают гореть от смущения, когда я осознаю, что, наверное, теперь просто-напросто обидела его. Снова. Тихо вздохнув, я изо всех сил стараюсь избавиться от этого чувства. Это ведь не должно сыграть большой роли, учитывая, что я пробуду здесь всего несколько недель, а затем обменяю свою жизнь на жизнь отца.

В это время Торговец ведет меня вверх по широкой лестнице и далее вдоль по коридору.

Чем дольше мы идем, тем больше я задаюсь вопросом, не собирается ли он упрятать меня до завершения нашей сделки, заперев в какой-нибудь комнате. От этой мысли у меня внутри все сжимается.

Я украдкой бросаю на него еще один взгляд, отмечая напряженность его плеч и решительность его шага.

Он одет во все черное, под слоями ткани не проглядывается ни сантиметра его кожи, хотя фигура его, конечно, впечатляет своей внушительностью.

И его маска. Очевидно, когда-то это было черепом некоего несчастного существа, какого я никогда не видела, поэтому даже и не предполагаю, кому он может принадлежать.

Что он скрывает под этой маской?

Возможно, он и не человек вовсе, а чудовище. Но, даже если и так, это не имеет никакого значения. Единственное, что важно и имеет значение, – это то, что он известен как Торговец и что он выполняет свою часть сделки.

Насколько я понимаю, он состоит из теней, поэтому я не удивлюсь, если под маской у него вовсе нет лица.

От этой мысли я задумчиво сдвигаю брови: чем сильнее я пытаюсь подавить свое воображение, тем больше оно разыгрывается.

– Это будет твоя комната, – говорит Торговец, и его голос, проникая сквозь мои мысли, вдруг окатывает и пугает меня, отчего я чуть не врезаюсь прямо в него.

Вернувшись обратно в реальность, я понимаю, что была настолько поглощена своим воображением, что не заметила, как Торговец замедлил шаг.

Нервно отступив назад, я обхожу его, чтобы заглянуть в обычную спальню. Как и во всем остальном дворце, здесь темно и холодно, однако не совсем пусто. В дальнем конце комнаты висят длинные шторы в пол, за которыми, как я догадываюсь, скрываются окна.

Вдоль одной из стен расположена большая кровать, а также диванчик, шкаф для одежды и маленький столик. Каждый из предметов мебели изготовлен из того же черного материала – все выполнено мастерски, с иголочки, но все равно в них нет ощущения… жизни.

Неконтролируемая дрожь пробегает у меня по спине, и я быстро обхватываю себя руками, пытаясь тут же побороть ее, но Торговец уже успевает заметить.

Не говоря ни слова, он входит в комнату, и я наблюдаю, как он направляется к камину.

Он приседает, и я понимаю, что он хочет разжечь для меня огонь. Я делаю шаг вперед, чтобы заверить, что и сама могу это сделать, мне не привыкать к этой задаче, но прежде, чем я успеваю открыть рот, в камине уже со всей силой разгорается пламя.

Торговец, вздрогнув, тут же отступает от него, словно обожженный жаром.

– Спасибо, – говорю я, входя в комнату и принимаясь осматривать все вокруг, прежде чем снова обратить свое внимание к Торговцу.

Он просто смотрит на меня, но мои щеки от этого пристального взгляда тут же вспыхивают пожаром. Мы стоим молча, и я, нервно переминаясь с ноги на ногу, гадаю, стоит ли мне сказать что-нибудь еще. Я редко бываю гостьей в чьем-либо доме.

А пленницей и то реже.

Можно ли его просить о чем-то? Это, наверное, будет грубо с моей стороны, но, честно говоря, мне не помешало бы принять ванну и переодеться в свежую одежду.

Прежде чем я успеваю решить, просить его об этом или нет, он внезапно прочищает горло.

– Увидимся утром за завтраком, – говорит он, кивает один раз и направляется к двери.

Он уходит прежде, чем у меня появляется шанс ответить. Дверь за ним мягко закрывается, и последняя из его теней проскальзывает под ней.

Я долго смотрю ему вслед, а затем придвигаюсь ближе к камину. Как и в той комнате, что внизу, огонь жарит не сильно, но достаточно, чтобы хоть как-то бороться с холодом, который окутывает меня со всех сторон.

Интересно, чем завтракают в таком месте?

От этой мысли у меня начинает урчать в животе, и я нахожу утешение в своем воображении, представляя все возможные варианты завтрака.

Повернувшись спиной к камину, я еще раз оглядываю комнату, прежде чем подойти к тяжелым шторам и отдернуть одну из них. Моему взору предстает массивное окно, от которого расходятся порывы еще более ледяного воздуха. Выдерживая эти ледяные потоки, я вглядываюсь за стекло и сквозь клубы густого тумана пытаюсь рассмотреть хоть что-нибудь, чтобы понять, находимся ли мы еще в лесу или уже где-то совсем в другом месте, но кромешная темнота скрывает весь вид, не давая возможности ничего разглядеть.

Задернув занавеску обратно, я подавляю зевоту и перевожу внимание на кровать. Сняв свои заляпанные грязью ботинки, я раздеваюсь до нижнего белья, а затем останавливаюсь. Нижний край моей сорочки испачкался, видимо, когда я блуждала по лесу, но мне не во что переодеться… а в таком странном месте, как это, последнее, что мне хочется, – это быть застигнутой врасплох голышом.

Кровать просто огромного размера, я никогда не видела таких больших – наверное, она специально предназначена для таких высоких существ, как хозяин этого дома. Я долго смотрю на нее, боясь испачкать ее своей грязной кожей и одеждой, но мне ужасно хочется прилечь.

Она буквально зовет меня, маня своими гладкими темными простынями и мягкими подушками.

Но потом до меня вдруг доходит, как же глупо в такой момент думать о том, запачкаю я или не запачкаю какие-то простыни. У меня и так мало времени, так что нельзя тратить его впустую на подобные нелепые переживания.

Будучи удовлетворенной своими мыслями, я ныряю в уютную постель, натягиваю одеяло до самого подбородка и облегченно вздыхаю, ощущая, как мягкий шелк постельного белья стелется по коже.

Глава 14

Хейзел

Со стоном открываю глаза и понимаю, что холодно настолько, что замерзли, кажется, даже кости. Усевшись, я протираю глаза и замечаю, что огонь почти погас.

Еще какое-то мгновение я не могу сообразить, где нахожусь, и, лишь полностью очнувшись ото сна, наконец начинаю восстанавливать в памяти произошедшее. Волна воспоминаний накатывает на меня в холодном порыве, отчего у меня тут же перехватывает дыхание. Все-таки это был не сон.

Оглядев комнату, я осознаю, что в ней почти кромешная тьма и лишь сквозь небольшую щель в занавесках просачивается тоненькая полоска мягкого серого света. Я смотрю на нее, удивляясь, что здесь вообще есть хоть какой-то свет, учитывая, что прошлой ночью абсолютно все пространство заполняли ночные тени.

Я потягиваюсь, желая выглянуть в окно, но тут же скатываюсь с дивана. Верно, в кровати я продержалась всего две минуты – холод был настолько пронизывающим, что я просто не смогла заснуть вдалеке от огня. Поэтому я стянула с кровати постельное, подтащила диванчик настолько близко к камину, насколько могла, застелила его и легла.

Поднявшись, я снова потягиваюсь: мышцы так затекли, что даже немного болят. Схватив одеяло, я укутываюсь в него, прежде чем раздвинуть тяжелые шторы.

Свет проникает внутрь, и мрамор, похожий на обсидиан, будто полностью поглощает его. Я еще раз пробегаюсь взглядом по комнате. Такое ощущение, что в ней что-то изменилось, но я не могу понять, что именно.

В комнате по-прежнему пусто и холодно, но есть что-то потустороннее в том, как свет разливается по ней, словно танцует. Будто бросая вызов теням проглотить его целиком.

Никогда раньше не видела ничего подобного.

Повернувшись обратно к окну, я подхожу ближе и прижимаюсь носом к стеклу, чтобы вглядеться в странный мир за ним. Но там не на что смотреть. Там нет ничего, кроме тумана, теней и света.

Тут мой желудок издает громкое урчание, напоминая о том, что я уже очень давно ничего не ела.

– А ну, быстро замолчи, – ругаюсь я, прижимая руку к животу, который уже начинает слегка побаливать.

Я возвращаю постельное белье на кровать, прежде чем поднять с пола свое грязное платье. Оно мятое и заляпанное, и я морщусь, но натягиваю на себя вместе с носками и ботинками.

Нужно как-то постирать это все, и желательно как можно скорее.

Повернувшись лицом к двери, я делаю глубокий вдох, расправляю плечи и пытаюсь принять тот факт, что теперь я живу здесь и мне лучше быть готовой ко всему, что может произойти. По крайней мере до завершения нашей сделки.

Холод снова пробирает до костей, и я не могу отделаться от желания надеть что-нибудь потеплее. Я выхожу в пустой холл, обхватывая себя руками, когда по телу снова пробегает дрожь.

Пока я иду, все это место, кажется, отзывается эхом вокруг, и до меня начинает доходить реальность всего происходящего.

Я застряла здесь, в пустом дворце, за миллион километров от дома, окруженная тенями и погребенная в таком холоде, которого никогда ранее не испытывала.

Интересно, могу ли я вообще называть свое существование здесь, каким бы коротким оно ни было, жизнью. Хотя неважно, как это называть, ведь в любом случае через месяц моя жизнь подойдет к концу, нравится мне это или нет.

Губы дрожат от этой мысли, и, лишь собрав все свое мужество в кулак, мне удается отогнать ее, пока я вглядываюсь в еще один пустой коридор.

Хватит.

– Хватит, – кричу я, топая ногой, и мой голос эхом отражается от стен. – Я отказываюсь проживать так свои последние дни. Я не собираюсь тратить остаток своей жизни, погрязая в жалости к себе. Это моя судьба, я сама ее выбрала и благодарна за это. Я приняла это решение осознанно, и я буду его придерживаться. Ради отца.

Удовлетворенная собственным выговором, я снова отправляюсь на поиски хозяина. Хотя сначала, наверное, загляну на кухню.

Конечно, я не настолько глупа, чтобы позволить случайным мрачным мыслям выбить меня из колеи. Не на ту напали! Больше подобные размышления не смогут взять надо мной верх.

Чем дальше я удаляюсь от своей комнаты, тем больше кажется, что залы отзываются эхом вокруг меня. Глаза перебегают от комнаты к комнате, от зала к залу, и в это время я думаю, каким удивительным было бы это место, если бы в него вдохнули хоть немного жизни.

И немного тепла, чтобы противостоять ледяному одиночеству, поселившемуся в этих стенах.

Интересно, кто еще ходил по этим залам и всегда ли это место, где бы оно ни находилось, было таким? Часть меня вообще не уверена, хочу ли я знать ответы на эти вопросы.

Блуждая по залам, я теряюсь, пытаясь найти путь вниз, на нижние этажи, где, я уверена, должна быть кухня. К тому времени, когда я наконец нахожу лестницу, начинает казаться, что я все это время ходила кругами, но затем мне снова приходится прокладывать себе путь через очередной темный лабиринт залов.

В конце концов лязг передвигаемых кастрюль и сковородок привлекает меня к большой двери. Звуки такие, словно кто-то внутри уже начал готовить – я внезапно осознаю, что мое сердцебиение учащается при этой мысли. Мне не терпится познакомиться с поваром, кем бы он ни был, и, возможно, я немного взволнована перспективой присутствия здесь кого-то еще.

Я делаю шаг к двери, но останавливаюсь, не войдя внутрь.

Я должна постучать. Кажется, у этого кого-то дел по горло, и я уверена, ему явно не понравится, что я путаюсь под ногами… хотя я, конечно, очень надеюсь, что меня все же пригласят войти.

– Здравствуйте, – кричу я, стуча в дверь достаточно громко, чтобы можно было услышать даже сквозь шум.

Но в ответ лишь тишина, которая тянется так долго, что я уже начинаю беспокоиться, что мне и вовсе почудились все эти звуки.

– Подожди в столовой, – раздается холодный, низкий голос хозяина.

Я недолго колеблюсь, подавляя разочарование, прежде чем сделать так, как мне было сказано.

Столовая находится сразу за кухней. Когда я вхожу, из-за соседней двери все еще доносится стук слишком большого количества кастрюль и сковородок друг о друга, а также тихое ворчание случайных бранных слов, которые, как я понимаю, я не должна была слышать.

Едва сдержав смешок от странности этой ситуации, я сажусь на один из стульев с высокой спинкой, стоящих за большим обеденным столом, который выглядит так, словно за ним могла бы с комфортом разместиться небольшая армия. Оглядывая похожую на пещеру комнату и эти пустые стулья, я снова задаюсь вопросом, было ли это место когда-то полно жизни.

Мои мысли прерываются, когда дверь в дальнем конце распахивается и в столовую входит человек, которого я видела прошлой ночью. Тени, что снуют вокруг него, кажется, поглощают свет, когда он идет ко мне с руками, нагруженными тарелками.

Он ставит передо мной на стол различные блюда, а также кладет набор золотых столовых приборов. Все выглядит очень аппетитно, и у меня уже слюнки текут от желания все попробовать. Оторвав взгляд от еды, я поднимаю глаза и наблюдаю, как хозяин садится за несколько стульев от меня во главе стола.

Сегодня он одет небрежнее, во все черное; когда он наклоняется вперед, его рубашка слегка распахивается, оголяя полоску гладкой, как мрамор, кожи. Теперь на нем гораздо более простая костяная маска, хотя она по-прежнему закрывает все его лицо, за исключением бездонных омутов его черных глаз.

Небольшой проблеск кожи, который я только что увидела, снова возбуждает мое желание узнать, что же скрывается под маской.

– Ешь, – говорит он, указывая на еду, поставленную передо мной.

Я возвращаю свой взгляд к еде. Как бы красиво ни были поданы блюда, я не знаю ни одно из них, поэтому понятия не имею, с чего начать. От одного особенно странного на вид блюда поднимается пар и исходит аромат, острый, но такой манящий. Пока я тянусь за вилкой, мой желудок снова издает громкое урчание, желая уже поскорее насытиться.

Остановившись, я оглядываюсь на хозяина, понимая, что он не накрывает на себя, но и не сдвигается ближе, чтобы разделить те блюда, что принес мне. Вместо этого он пристально наблюдает за мной, сидя во главе стола.

– Ты присоединишься ко мне?

– Нет, я еще прошлой ночью был сыт по горло, – говорит он, качая головой. – Кроме того, я не нуждаюсь в подобной еде, в отличие от вас, смертных.

Меня настораживает тон, с которым он произносит эти слова. Кто же он такой на самом деле? Слегка улыбнувшись ему, я возвращаюсь к еде и протягиваю руку за ближайшей ко мне тарелкой, от которой исходит пар.

Мой желудок издает смущающее урчание, когда я подношу еду к губам. Откусив немного, я замираю прямо с вилкой во рту. Отвратительный, горький привкус разливается по языку, и глаза тут же начинают слезиться. Желудок сжимается, пока я отчаянно пытаюсь не подавиться.

С трудом мне удается проглотить кусочек. Боже, лишь бы потом не помереть от этого. Едва сохраняя самообладание, я кладу вилку на стол. Изо всех сил стараясь, чтобы мое лицо не выдало ужаса от того, что я только что пережила, я перевожу взгляд на него, но уже слишком поздно.

Он наклоняется набок, упираясь локтем в подлокотник стула, а пальцем прижимая ко лбу маску.

– Это ужасно, не так ли? – говорит он, издавая глубокий вдох. – Приношу свои извинения. Я не знаю, что сделал не так. Как бы я ни старался, как бы идеально ни сервировал их, все они получились какими-то неправильными. Я надеялся, что это всего лишь дело человеческого вкуса. Но, очевидно, я ошибался.

Я открываю рот, чтобы ответить, но он тут же поднимается и принимается убирать со стола. Тени в диком танце кружатся вокруг него; ледяной озноб пробегает по моему телу каждый раз, когда они задевают меня, словно раскрывая глубину его собственного разочарования.

Я наблюдаю за ним, прикусив нижнюю губу и раздумывая, стоит ли мне что-нибудь сказать.

Выпрямившись, он кивает мне, прежде чем выйти из комнаты, неся в руках тарелки, полные почти несъедобных блюд. Я смотрю ему вслед. Едва за ним закрывается дверь, я тут же вскакиваю и бросаюсь вдогонку.

На этот раз, не потрудившись постучать, я проталкиваюсь на кухню следом за ним, но резко останавливаюсь, оглядывая комнату.

Ощущение, что я попала прямиком в абсолютный хаос.

Кастрюли и сковородки громоздятся где попало, весь стол усыпан мукой и кусками теста, а по полу разбросаны грязные тарелки. Чтобы натворить такой беспорядок, он трудился тут, наверное, несколько часов, если вообще не всю ночь.

Он стоит спиной ко мне, когда я делаю глубокий вдох и осторожно продвигаюсь дальше на кухню. Я провожу рукой по медной сковороде, а затем заглядываю в кладовую. Она забита под завязку продуктами, о многих из которых раньше я могла только мечтать.

– Может, сегодня ты позволишь мне заняться завтраком? – спрашиваю я, отворачиваясь от кладовой. – В конце концов, это будет даже справедливо, надо же мне как-то отплатить тебе за то, что приютил меня у себя в доме.

– Нет.

Мое сердце слегка сжимается от его отказа.

– Я превосходно готовлю, – пытаюсь я снова. – Моя мама научила меня этому до того, как заболела, и с тех пор я получаю от готовки истинное удовольствие.

– Нет, – повторяет он снова, его голос звучит резче. – Это моя работа, я хозяин, а ты гостья.

– Ну, в любом случае, я хочу ознакомиться с этим местом, если уж мне суждено здесь жить. Кроме того, я сама говорю тебе, что искренне хочу готовить. Меня никто не заставляет! – восклицаю я, хмуро глядя ему в спину. – В конце концов, ты ведь сам упомянул, что я твоя гостья, не так ли?

Он медленно поворачивается. Мне жаль, что я не вижу сейчас его лица. Как бы я хотела увидеть хоть какие-то его эмоции, когда он наблюдает за мной. Сквозь отверстия в маске его ониксовые глаза, холодные и пугающие, смотрят мне прямо в душу, в самые глубины моего сознания. Но по мере того, как тени парят вокруг него, собираясь в спокойные волны у его ног, у меня возникает чувство, что я не должна полагаться на его глаза, чтобы понять, о чем он думает.

– Ладно, – говорит он со вздохом, указывая на окружающий нас беспорядок. – Кухня в твоем распоряжении.

Я одариваю его лучезарной улыбкой.

– Спасибо! А теперь иди сядь вон туда, – говорю я, указывая на табурет в дальнем углу комнаты, прежде чем быстро повернуться обратно к кладовке, чтобы он не увидел мои распахнутые от удивления глаза. Я спешу занять себя делом и с трудом верю, что указала ему, что делать в его собственном доме.

Схватив с полки несколько больших коричневых яиц, я протягиваю руку и срываю несколько веточек сушеных трав из охапки, лежащей сверху, и улыбаюсь, когда их землистый аромат наполняет воздух.

Удовлетворенная своим выбором, я выхожу из кладовой с улыбкой на лице. Я делаю вид, что не замечаю, что он сидит на табурете, на который я указала, но чувствую на себе его взгляд, пока работаю.

Пробираясь сквозь переполох, который он устроил, я делаю все возможное, чтобы на ходу навести порядок. Я никогда не была на такой изысканной и хорошо обставленной кухне, поэтому мне искренне нравится знакомиться со всем вокруг.

Поставив медную сковороду на плиту, я разбиваю в нее яйца, а пока жду их приготовления, принимаюсь собирать всю грязную и валяющуюся посуду и ставить ее в раковину.

Он не отрывает от меня глаз, пока я хожу по его кухне, тихо напевая себе под нос для спокойствия.

Проходит совсем немного времени, но на кухне уже становится заметно чище, и от этого мне даже дышится легче. Когда яйца начинают шкварчать, а кухню наполняет запах трав, мои плечи наконец расслабляются.

Выкладывая яичницу, я делаю глубокий вдох, прежде чем подойти к хозяину.

– Вот, – говорю я, ставя перед ним тарелку. – Попробуй.

Я сажусь на табурет рядом с ним и поворачиваюсь к нему лицом, балансируя свою тарелку на коленях. Я знаю, это не подобает леди, и я уверена, что у Мерельды нашлось бы для меня с полдюжины отборных бранных слов, если бы она увидела меня сейчас, но мне все равно.

Попробовав собственноручно приготовленную яичницу, я смакую кусочек, прежде чем поднять глаза на Торговца. Тот смотрит в свою тарелку, как будто сомневается, стоит ли это пробовать. Он медленно тянется за вилкой, и мне приходится сдержать смешок, когда он начинает осторожно тыкать ее в еду.

Он нерешительно подцепляет кусочек яйца, и я понимаю, что перестала есть, чтобы понаблюдать за ним. Мои глаза прикованы к вилке, которая приближается к его лицу.

На одно волнительное мгновение мне кажется, что он вот-вот снимет свою маску, но он просто поворачивается и просовывает вилку под нее.

– Хм.

– Я знаю, что это очень простое блюдо, – начинаю я, но его темные глаза встречаются с моими, и я теряюсь в словах. Пока он жует, клянусь, я вижу, как его глаза светлеют, а тени, окружающие его, раскачиваются, словно радостно танцуя. Щеки заливает тепло от этой мысли, и я быстро опускаю взгляд обратно в свою тарелку.

– Это лучшее, что я когда-либо пробовал с тех пор… ну, с тех пор как я поселился здесь. А возможно, я и до этого ничего лучше не ел.

От его слов на моих щеках разгорается настоящий пожар, перекидываясь на все тело. Впервые с тех пор, как я приехала сюда, я не ощущаю холода, мне действительно тепло.

Я не помню, когда в последний раз кто-то, кроме отца, хвалил мою готовку. Смахивая первые слезинки, я смотрю на свою еду и изо всех сил пытаюсь не разреветься совсем. Чтобы отвлечься, я собираю в кулак всю смелость, которую Торговец внезапно пробудил во мне, и я задаю вопрос.

– А где именно «здесь»?

– В межцарствии.

Его ответ тут же избавляет меня от слез, но оставляет заинтригованной.

– Что? – спрашиваю я, поднимая на него взгляд.

– Это место, мой дом, находится посередине. Между царством живых и царством мертвых, между царством смертных и царством бессмертных, между всем, что есть, было или когда-либо будет, – объясняет он. – Это место, словно швы, скрепляет вселенную воедино.

– Вот как.

– Вполне логично, что это ввело тебя в замешательство. Об этом месте почти никогда не думают, и уж тем более не говорят. Большинство не осмеливается поверить, что оно вообще существует.

– Тогда как же так вышло, что мы сейчас здесь? – спрашиваю я. – Разговариваем и едим, прямо как в мире живых?

Он долго молчит, словно раздумывая, отвечать или нет.

– Я единственный страж этого места, – наконец произносит он. – Только мне позволено даровать вход или выход отсюда. Именно благодаря мне мы можем сидеть здесь так, как могли бы сидеть в твоем доме.

Я на мгновение задумываюсь над этим.

– А еда, она настоящая? – спрашиваю я, и вопрос срывается с моих губ прежде, чем я успеваю его обдумать.

На секунду между нами повисает молчание, а затем он начинает громко смеяться.

– Да, еда из твоего царства. Не беспокойся об этом.

Глядя на него сквозь опущенные ресницы, я вдруг понимаю, что даже не знаю, как его на самом деле зовут. Имя, которое назвала мне ведьма Рейвинн, похоже, ему не совсем подходит. Торговец – странно к нему так обращаться, но я не могу спокойно продолжать жить здесь, думая о нем просто как о человеке.

Ясно как белый день, что он некое существо, у которого много имен.

– А под каким именем тебя лучше всего знают в моем царстве? – тихо спрашиваю я. – До встречи с Рейвинн я никогда не слышала ни о ком по имени Торговец, и уж прости за эти слова, но мне кажется, тебе оно не совсем подходит.

Его глаза изучают мое лицо, когда он ставит свою тарелку.

– Да, очень немногие называли меня этим именем, тем более кто-то вроде тебя, – отвечает он.

– Тогда под каким именем ты больше известен? Как мне стоит тебя называть? – спрашиваю я.

– Обычно все зовут меня Смертью.

Глава 15

Смерть

Я вижу, что мой ответ поражает девушку.

Ее лицо бледнеет, а большие голубые глаза расширяются, когда она молча смотрит на меня. Все в ней внезапно остывает и тускнеет, страх начинает обвивать ее своими щупальцами, и я чувствую, как тяжелый груз разочарования наваливается на меня, пока я наблюдаю за ней.

Обычно такая реакция приводит меня в восторг, когда я наблюдаю, как простые смертные размышляют о том, что значит для них само мое присутствие. Страх скармливает мне кусочки их душ, вгрызаясь в них, как зверь, которым он и является.

И все же, видя, как ее глаза тускнеют, чувствуя, как страх терзает ее душу, я вовсе не радуюсь. Наоборот, я в ужасе от самого себя. Неважно, сколько она здесь пробудет, пока она гостья в моем доме, я не посмею причинить этой девушке вреда. Хотя своим ответом сейчас именно это я и сделал.

И все же не понимаю, почему я так недоволен ее реакцией. Какое мне дело до того, что эта смертная думает обо мне, ведь лишь такой она и является.

Смертной.

Возможно, все потому, что она первый человек, кто когда-либо переступал порог моего дома, и, вероятно, последний. Или, возможно, потому, что лишь единицы людей когда-либо действительно видят меня.

Они знают, когда я приду за ними. Они могут чувствовать мое присутствие в свои последние мгновения, но они узнают меня лишь на краткий миг.

Ее присутствие здесь странно как для меня, так, несомненно, и для нее. До меня вдруг доходит, что я становлюсь с ней сентиментальным.

С ней. С таким простым существом. Она всего лишь короткий миг в огромном пространстве времени, несмотря на то что Судьба может считать иначе.

Глубоко вздохнув, я отодвигаю свои чувства в сторону, позволяя безразличию занять их место.

Какое облегчение, что она будет последней и единственной смертной, ступившей сюда. Мой дворец, мое царство, не выдержал бы испытания временем, если бы появились еще и другие.

Особенно если бы все они были похожи на нее. Ее оптимизм перед лицом неминуемой смерти… он разрушает всю атмосферу моей обители.

Смерть – холодное, жестокое создание. Я знаю это.

Я ведь и есть Смерть.

Я провел все свое существование, принимая этот факт. Я окутал себя тьмой, забыл, каково это – чувствовать тепло.

И вот она здесь, и снова приносит тепло в мой дом.

Разве мой дворец не должен быть истинным отражением меня самого? Я не знаю, как воспринимать то, что ее солнечный свет, кажется, растапливает тени, из которых состоит моя сущность.

Но это неважно. Мне не придется долго это терпеть.

В конце концов, она смертная, и мы заключили сделку. Между нами только сделка и ничего большего. Один месяц солнечного света вряд ли сможет растопить вечную тьму.

Я просто играю роль хорошего хозяина. Моя работа – присматривать за ее душой, пока наша сделка не будет завершена.

Вот и все.

– Тебе не стоит меня бояться, – говорю я, поднимаясь со стула. – Пока. Пока не пришло твое время. А теперь извини, у меня есть дела, которыми я должен заняться.

Она ничего не говорит, но мое присутствие явно выбивает ее из колеи.

Собственно, так и должно быть.

– Меня зовут Хейзел, – шепчет девушка, заставляя меня замереть. Не ожидал снова услышать ее голос так скоро.

Не зная, как реагировать, я просто киваю в знак извинения и поворачиваюсь к кухонной двери. Если я собираюсь присматривать за ее душой до следующего новолуния, похоже, мне придется затаиться. Я не допущу, чтобы до тех пор она жила в постоянном страхе передо мной.

При этой мысли я хмурю брови, удивляясь, почему я так хочу, чтобы ей было здесь комфортно.

– Прошу, что мне делать весь день? – спрашивает девушка тихо.

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на нее, и вижу, что она глядит на меня широко раскрытыми и неуверенными глазами. Я хмурюсь: с чего бы ей спрашивать меня об этом? Неужели смертным теперь нужен еще и хранитель распорядка их дней?

Я долго обдумываю ее вопрос, прежде чем, наконец, решаюсь на ответ.

– Чем бы ты хотела заняться, пока будешь здесь?

Она уже открывает рот, чтобы что-то сказать, но в итоге не молвит ни слова. Она молча смотрит, затем хмурит брови и снова закрывает рот. Мой вопрос сбил ее с толку так же, как ее вопрос сбил с толку с меня.

Как странно.

Затем, слишком поздно, я понимаю, что ее глаза утопают в непролитых слезах, когда она поднимает их, чтобы встретиться со мной взглядом.

– Что случилось? – вскидываюсь я. Беспокойство делает мой голос резче, чем хотелось, заставляя меня вздрогнуть, когда вздрагивает она.

– Нет, все в порядке, – говорит она.

– Тогда почему ты плачешь?

Она неуверенно улыбается мне и быстро поднимает руку, чтобы вытереть слезы.

– Просто я, кажется, не могу вспомнить, когда в последний раз у меня спрашивали мнение или давали выбирать.

От ее ответа ярость вскипает в моей груди, прожигая меня насквозь. Не дав себе времени остановиться и поразмыслить, я поддаюсь этим эмоциям и позволяю им повлиять на мой ответ. Сокращая расстояние между нами, я наклоняюсь, протягивая руку в перчатке, чтобы приподнять ее подбородок и посмотреть ей в глаза.

– Пока ты гостья в моем доме, крошечное создание, твое время принадлежит только тебе, и ты можешь делать с ним все, что тебе заблагорассудится. Делай все, что приносит тебе удовольствие, или, если хочешь, вообще ничего не делай, – говорю я так мягко, как только могу. – Если Судьба или я не будем нуждаться в тебе, ты вольна проводить свои дни здесь, как сама пожелаешь, хорошо?

Она слегка кивает мне, и я опускаю руку, выпрямляясь.

– Хорошо. А теперь скажи мне, чем бы ты хотела наполнить свои дни?

Она, задумавшись, слегка наклоняет голову, прежде чем снова встретиться со мной взглядом, а я наклоняюсь посмотреть ей в глаза, и понимаю, что мне любопытно услышать, что она скажет. Легкая улыбка появляется на ее губах, и я замечаю, что мое внимание на мгновение приковано к ним.

– Рисовать, – отвечает она, произнося это слово мягко, почти беззвучно. – Я бы хотела проводить свои дни за рисованием.

– Хм-м.

Я на мгновение задумываюсь над этим, затем киваю ей и делаю шаг назад. Трудно игнорировать, как ее дыхание стало прерывистым, когда я приблизился, или то, как она изо всех сил старалась не отшатнуться от моего прикосновения.

Или то, как сильно мне не понравилось, что она так сделала, но сейчас не время беспокоиться о таких тривиальных вещах. Мне нужно купить для нее краски и холст.

– Я посмотрю, что смогу сделать, – говорю я, останавливая себя, чтобы не произнести ее имя, а затем разворачиваюсь и покидаю кухню и эту девушку.

Глава 16

Хейзел

Смерть выходит из комнаты, а я снова вытираю слезы тыльной стороной рукава.

Волна вины захлестывает меня из-за того страха, что я испытала к нему, узнав имя, которым мы, люди, его называем. Но опять же, я не могу избавиться от ощущения, что и это имя ему не подходит.

Ну, или подходит, но только отчасти.

Может, его и называют Смертью, но я чувствую, что сам он другой.

Это место, его дом, может, и состоит из сплошных теней и леденящего холода, но сам он – нет, как бы он ни был в этом уверен. В глубине его души есть теплота, которую я ощущаю, когда он наблюдает за мной.

Нет, «Смерть» ему не подходит. Надо придумать другое имя, которым я буду называть его, пока нахожусь здесь, даже если я буду звать его так только в своих мыслях, а не обращаться вживую.

Вздохнув, я понимаю, что в моих словах почти отсутствует смысл, но, с другой стороны, о каком вообще смысле может идти речь? Этот человек буквально и есть смерть.

Мысли начинают путаться, сознание затуманивается, поэтому я встряхиваю головой, чтобы освежить ее. Нужно чем-то занять руки, тогда и мысли перейдут в другое русло.

Слезая с табурета, я поворачиваюсь, чтобы осмотреть кухню.

Уборки еще непочатый край, и на моем лице тут же появляется улыбка. По крайней мере сейчас мне явно есть чем себя занять. Вот, полезное дело сделаю и отвлекусь заодно.

Прежде я боялась этих пустых залов. Казалось, я не найду себе занятие и проведу все свои оставшиеся дни, блуждая по ним в тишине и размышляя о выборе, который сделала… о разбитом сердце и разочаровании, которое испытает отец, когда узнает о моей судьбе.

Хотя, наверное, не когда, а если узнает.

Мой разум на мгновение возвращается к Киприану, стоящему над телом Амадея, и мне становится дурно, когда задумываюсь, какую ложь могут наговорить отцу обо мне.

Нет, мне нельзя сейчас отвлекаться на это.

Сейчас надо сфокусироваться на уборке хаоса на кухне. Оцениваю масштабы катастрофы и вскоре понимаю, что здесь, похоже, лет сто не наводили порядок и не раскладывали все по местам. А хорошенько убирались и вычищали все в последний раз просто целую вечность назад.

Кажется, это царство ничем не отличается от нашей, как выразился Смерть, вселенной; даже тут приходится сталкиваться с такими бытовыми вещами, как уборка или готовка, или подобными человеческими заботами.

Везде скопилось безумное количество пыли, но вокруг раковины и по углам столешницы эта пыль уже превратилась в толстенный слой грязи. Засучив рукава, я принимаю этот вызов и приступаю к работе.

Обнаружив довольно длинный фартук, давно забытый в дальнем углу кладовой, я складываю его в несколько раз и повязываю вокруг талии. Вряд ли он принадлежит Смерти, и все же я не представляю, что у него на кухне мог кто-то работать… но даже если кто-то и работал, то куда тогда подевался?

Вычищая кладовку, я натыкаюсь на три идеально круглые золотистые картофелины и две длинные моркови, а также на множество восхитительно пахнущих трав и специй. Улыбнувшись, я решаю поставить рагу – как раз к окончанию уборки и ужин будет готов.

Вскоре кухня наполняется теплом и пикантным ароматом овощей и специй. Напевая песни, я начищаю кастрюли и сковородки, несмотря на то что мои руки уже болят и кожа на пальцах морщится.

Однако время пролетает незаметно, и вскоре на кухне наведен идеальный порядок. В кладовой тоже воцаряется чистота, а на огне уже томится рагу. Остается лишь дождаться его приготовления и все! Все дела завершены, мне больше нечем заняться.

Вздохнув, я снимаю фартук и убираю его, прежде чем направиться к двери. Я уже собираюсь выходить, когда понимаю, что потом мне снова придется часами искать дорогу сюда. Нужно что-то придумать.

Я спешу в кладовку, осторожно выбирая одну из баночек со специями. Понюхав их, я морщу нос и тут же чихаю.

Надеюсь, Смерть простит меня за это.

Я провела на кухне всего несколько часов, поэтому понятия не имею, чем теперь занять оставшуюся часть дня. Неужели опять бродить по залам, надеясь не вторгнуться на чужую территорию и не расстроить хозяина?

За пределами кухни все столь же безупречно, безупречно холодно и безжизненно… Я начинаю помечать одну из стен зала, просыпая вдоль нее мелкий порошок из баночки со специями. Интересно, как ему удается содержать эти залы в такой чистоте, особенно после того, что я только что разгребла на кухне?

Переходя из комнаты в комнату, я разглядываю обстановку. Большинство из них пусты, как и ожидалось, но в нескольких имеется какая-то черно-золотая мебель. Одна гостиная особенно привлекает мое внимание – там на пушистом ковре стоит большое изысканно украшенное кресло с мягкими золотыми подушками, а на стенах висят полки, до краев заполненные толстенными книгами.

Но моя воодушевленность вскоре проходит, когда я снимаю с полки одну из книг; мне едва удается удержать ее из-за тяжести. Положив книгу на ковер, я раскрываю ее и осознаю, что она написана на языке, которого я никогда раньше не видела.

Неудивительно.

После долгих усилий мне удается вернуть книгу на полку, и я продолжаю свои скитания по дому.

Вскоре я понимаю, что у Смерти, похоже, безупречное чувство вкуса; вся мебель великолепно подобрана и изготовлена из дорогих материалов, пусть даже и исключительно темных холодных оттенков. В этих стенах нигде нет ни грамма цвета или тепла.

За исключением кухни, но она в целом выбивается из атмосферы дома. Из всех мест в этом огромном дворце кухня – единственное, где присутствуют хоть какие-то признаки жизни. В остальном же создается впечатление, что это просто обитель для Смерти и его нетронутого добра.

Я хмурюсь от этой мысли и перехожу в другую гостиную. Она поражает своей мрачной потусторонней красотой, но снова кажется такой пустой.

Такой бездушной.

Здесь нет людей, нет голосов или смеха, которые могли бы прогнать тени, притаившиеся за углом. Те, что всегда рядом, просто вне поля зрения.

Даже комнаты, в которых есть предметы мебели, кажутся безжизненными и бессмысленными.

Мои блуждания приводят меня к высоким черным дверям. Я останавливаюсь совсем близко от них, четко осознавая, что сразу за ними таятся туманные земли этого царства.

Можно ли мне ступить на них? Осмелюсь ли я рискнуть гостеприимством хозяина, выйдя наружу без разрешения?

Я кладу руку на золотую ручку, возвышающуюся прямо над моей головой, и решаю еще разок все обдумать.

Наверное, не стоит рисковать.

Опустив руку, я разворачиваюсь и направляюсь к широкой лестнице, которая, как я надеюсь, наконец приведет меня обратно в мою комнату.

* * *

Следующие два дня проходят примерно тем же образом.

Только Смерти нигде нет, а залы кажутся еще более пустыми, чем когда-либо… не считая маленьких дорожек из разноцветных специй, которые я теперь использую как ориентир.

Я ожидала встретить его в одном из залов или разделить с ним трапезу, но нет. Насколько я могу судить, я совершенно одна в этом огромном, пустынном, похожем на пещеру месте.

Мои трапезы проходят в тишине, поскольку я ем у камина на кухне; это единственное место, куда меня тянуло последние пару дней. Хотя, полагаю, это отчасти потому, что только здесь я могу чем-нибудь себя занять.

Я провожу тут все свое время, нарезаю, смешиваю, пробую на вкус, а столешницы теперь полностью заставлены пирожными, хлебом и различными блюдами. Так здорово готовить еду из стольких продуктов, о которых раньше я только читала, но с каждым новым блюдом мое сердце болит все сильнее.

Какой вообще смысл готовить блюда, если не с кем ими поделиться?

Время тянется томительно медленно, час за часом, минута за минутой. Я пытаюсь найти хоть какое-то занятие, чтобы отвлечь свой разум от странной реальности, в которой я оказалась, но ничего не выходит. Единственное, что остается, – это ждать.

Утром третьего дня я резко просыпаюсь. Хмуро вглядываясь в темный потолок своей комнаты, я делаю глубокий вдох, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце.

Холодок пробегает по коже, когда я понимаю, что, должно быть, что-то разбудило меня, и затем чувствую это.

Чувствую его.

Усевшись, я мгновенно отыскиваю его взглядом в дальнем углу своей комнаты. Окутанный с ног до головы клубящимися тенями, стоит Смерть.

– А, ты проснулась, – говорит он, и его глаза под маской светлеют.

– Конечно, проснулась, – отвечаю я. – Ты напугал меня до полу…

Я замолкаю, осознав, что собиралась сказать.

– До полу чего? – спрашивает он. Темнота сгущается вокруг него, когда он склоняет голову набок.

Я делаю паузу. Щеки начинают гореть огнем, когда я тихо молвлю:

– Смерти.

На мгновение воцаряется тишина, а затем комнату наполняет громкий смех. Он смеется, а я ничего не могу с собой поделать и тоже улыбаюсь, словно его смех постепенно заражает и меня.

Прочистив горло, Смерть берет себя в руки и подходит ближе.

– Ну, раз уж ты проснулась, тогда пойдем, я тебе кое-что покажу.

Он направляется к двери, а я выбираюсь из горки подушек и одеял, которую соорудила на полу у камина. Стоя спиной к Смерти, осторожно заворачиваюсь в одеяло, так как тонкая сорочка, в которой я сплю, едва скрывает мое тело.

Я оглядываюсь через плечо и понимаю, что он все еще наблюдает за мной, придерживая дверь.

– Мне… мне нужно одеться, – говорю я, и мои щеки начинают гореть еще сильнее.

Смерть окидывает меня взглядом, а затем мгновенно отводит глаза. Он вдруг сразу же напрягается, словно осознавая, что натворил.

– Конечно, – быстро говорит он. – Я буду ждать тебя в холле.

Как только за ним закрывается дверь, я бросаюсь натягивать платье. Чистое, хотя все еще немного влажное после вчерашней стирки.

Я морщусь, когда сырая ткань касается кожи – от этого тут же становится холодно. Надеюсь, он не заметит, что платье влажное, да еще и мятое. Закончив одеваться, я выхожу в холл, и Смерть жестом приглашает меня следовать за ним.

Мы идем в тишине, его тени мечутся вокруг моих лодыжек, иногда поднимаясь так высоко, что морозно касаются кожи. Я поднимаю глаза на Смерть как раз в тот момент, когда он отводит от меня взгляд. Понаблюдав повнимательнее за его поведением, я предполагаю, что у него на уме есть какой-то вопрос и он пытается продумать, как правильно его задать.

– Что-то не так? – спрашиваю я, переживая, что он вообще ничего не спросит, если я не заговорю первой.

– Кровать! – восклицает он, словно радуясь, что я спросила. – Она тебе не нравится?

Мои щеки снова начинают гореть от его вопроса, и я пытаюсь найти правильные слова, чтобы ответить ему.

– Почему я обнаружил тебя спящей на полу, крошечное создание? – напирает он. – Если тебя не устраивает эта кровать, я подберу тебе другую. Только попроси.

– Дело не в кровати, – говорю я тихим голосом, устремляя взгляд в мраморный пол.

– Тогда в чем же?

– Просто… мне слишком холодно. Я лучше сплю, когда меня согревает тепло камина.

Он долго молчит, прежде чем пробормотать себе под нос что-то, чего я не могу разобрать. Хотя его голос звучит достаточно агрессивно, чтобы застать меня врасплох. Я решаю смолчать и просто смотрю на него.

Он глубоко вздыхает, его темные глаза на мгновение останавливаются на мне, прежде чем он снова отводит взгляд.

– Обещаю, я немедленно что-нибудь с этим сделаю, – говорит он.

– Правда, мне не…

– Я не позволю тебе спать на полу в моем доме, – рявкает он, обрывая меня.

Я сглатываю, не зная, как ответить, мое сердце бешено колотится от свирепости его голоса. Его шаги замедляются, пока мы вовсе не останавливаемся посреди холла, поглядывая друг на друга, но не встречаясь глазами.

Смущение и стыд смешиваются во мне, когда я понимаю, что в очередной раз оскорбила его.

– Я…

– Спасибо, – говорю я, случайно прерывая его и снова вызывая молчание между нами. От него исходит еще одно недовольное ворчание, и я, не в силах сдержаться, поднимаю на него взгляд. Его глаза не встречаются с моими, вместо этого они скользят по моему телу, заставляя жар разгораться во мне еще сильнее.

– Твой наряд, – молвит он. – Прости, мне следовало раньше сообразить, что тебе понадобится новая одежда. Я позабочусь об этом.

– Пожалуйста, – начинаю я, мой голос едва слышен, – тебе не нужно так мучиться ради меня. Бывали моменты, и нередко, когда у меня и такой одежды не было, и ничего, пережила. Ты и так для меня уже очень многое сделал.

– Хватит, – говорит он мне, и в его глазах вспыхивает гнев. – Такие моменты больше не повторятся, крошечное создание. Пока ты живешь под крышей моего дома, ты ни в чем не будешь нуждаться. А теперь скажи мне, нужно ли тебе еще что-нибудь?

Я не могу отказаться от его доброты, вдруг это только еще больше расстроит его? Он пристально смотрит на меня, и я ловлю себя на мысли, что не в силах выдержать напряженность его взгляда.

– Вроде… нет, – отвечаю я.

Наконец он со вздохом кивает головой в сторону холла, и мы молча продолжаем идти. Я следую за ним, держась на несколько шагов позади и изредка бросая мимолетные взгляды в его сторону. Не знаю, как реагировать на его слова и поступки, учитывая, что он, кажется, моментально выходит из себя, загораясь словно спичка.

Внезапно остановившись перед закрытой дверью, Смерть смотрит на меня сверху вниз.

– Тут, – говорит он, открывая передо мной дверь, – будет твоя мастерская.

Я недоверчиво смотрю на него, прежде чем войти в комнату, и, ахнув, принимаюсь рассматривать мольберты, краски, масла, кисти и еще множество всего, что там находится, поражаясь их качеству. Я о таком и мечтать не могла.

– Тебе нравится?

– Да! – восклицаю я, продвигаясь вглубь комнаты. – Мне очень нравится.

Проводя рукой по коллекции холстов, я поворачиваюсь, и мое сердце начинает трепетать, когда я встречаюсь с ним взглядом.

– Хорошо. Помни, если тебе что-то понадобится, только попроси.

Это самый добрый и экстравагантный поступок, который кто-либо когда-либо совершал для меня. Я не знаю, смогу ли я когда-нибудь отплатить ему за все это, но постараюсь.

Стоя в дверях, он наблюдает за мной. Его темные глаза сияют так же ярко, как мои собственные, и я внезапно понимаю его прошлую реакцию.

Он злился не на меня, а на себя. Наверное, я бы повела себя так же, если бы знала, что могла доставить кому-то такую радость и утешение, но не справилась с этим.

– Спасибо.

Он кивает, не отрывая руки от дверной ручки, и я понимаю, что он собирается уходить.

Ни секунды не колеблясь, я спешу к нему. Он делает шаг назад, отстраняясь, но не успевает. Я обхватываю его руками и утыкаюсь лицом в его твердую грудь. Смерть напрягается, удивленно поднимая руки в стороны, подальше от меня.

Он пахнет свежестью, как лес после снегопада, и я позволяю себе на мгновение спокойно насладиться его запахом. Понимая, что от меня, вероятно, пахнет гораздо хуже после нескольких дней простого ополаскивания в раковине, я быстро отступаю назад.

Слезы текут по моим щекам. Поднимаю на него глаза.

– Что-то не так? – спрашивает он, и в его глазах появляется беспокойство, а тени вокруг него, кажется, сгущаются.

На этот раз я смеюсь, качая головой и смахивая слезы со щек.

– Нет, – заверяю я его. – Я бы даже сказала, наоборот, все очень даже так, или еще лучше. Я просто очень благодарна за все, что ты для меня сделал.

Он склоняет голову набок, наблюдая за мной, и я улыбаюсь ему, зная, что сейчас выгляжу просто ужасно, но мне все равно. Смерть тихонько вздыхает, качая головой.

– Такие вы странные существа, люди, – бормочет он, вызывая у меня еще один тихий смешок. – Могу ли я еще что-то сделать для тебя?

Я колеблюсь секунду, прежде чем ответить:

– Если можно, я бы хотела принять ванну…

– Будет сделано. А теперь, крошечное создание, иди рисуй сколько душе угодно.

Я без колебаний подчиняюсь и уже начинаю отворачиваться от него, но он хватает меня за руку. Я краснею, надеясь, что он не почувствует моего запаха. Держа мою руку, он наклоняется вперед.

– И насчет твоего платья…

– А что с ним? – спрашиваю я, поднимая глаза.

– Сожги его, – говорит он низким голосом прямо мне в ухо, при этом опуская глаза. – Сожги все эти вещи.

С этими словами он отпускает меня. Я отступаю на шаг и, все еще удивленная, бросаю взгляд на то место, где он был всего секунду назад, но оно оказывается пустым – Смерти уже и след простыл. Словно он там вообще никогда не стоял.

Я еще мгновение смотрю на это пустое место, прежде чем снова повернуться лицом к комнате, краскам и холстам, которые уже зовут меня к себе.

Глава 17

Смерть

Прижимая руку к ноющей груди, я хмуро оглядываю себя сверху вниз и прислоняюсь к стене рядом со студией.

Что за странное чувство?

То, как она прикасалась ко мне всего мгновение назад… я почувствовал, как что-то внутри меня перевернулось.

Не помню, когда в последний раз кто-то осмелился коснуться меня. Каким бы болезненным ни был ее жар, в ее объятиях было нечто особенное, что заставило меня желать большего. Желать, чтобы она обнимала меня снова и снова.

Возможно, это и есть последствия времени, проведенного с живой душой. Говорят, что непосредственное взаимодействие со смертными приводит к ужасному исходу.

До нее мне никогда не приходилось беспокоиться о том, какими могут быть эти последствия. Никогда не приходилось волноваться, какое влияние может оказать на меня обычная смертная.

Видя, как она улыбается, как радуется самым простым вещам, я готов бросить к ее ногам весь мир.

С трудом напоминаю себе, что она здесь лишь временно.

Почти все в этом мире временно, и ее пребывание тут не исключение. Совсем скоро она станет всего лишь далеким воспоминанием. Ее жизнь, само ее присутствие в моем доме быстротечны.

Эти чувства, это тепло не будут длиться вечно.

Совсем скоро мне придется забрать ее душу в ее последнее путешествие.

Оттолкнувшись от стены, я проношусь по дворцу. Темнота комнаты окутывает меня, когда я залетаю внутрь. Заперев дверь, я снимаю маску. Проводя по лицу, краем глаза замечаю свое отражение. Я пересекаю комнату, перегибаюсь через стол и начинаю вглядываться в мужчину в зеркале.

Он смотрит в ответ с необъяснимой жестокостью.

Ударяю кулаком по столу и поворачиваюсь к зеркалу спиной, не в силах больше ни секунды смотреть на свое отражение. Отвращение накатывает волной.

Есть ли надежда, что хоть когда-нибудь она сможет разглядеть в этом монстре другого, настоящего меня?

Какое я имею право надеяться на это?

Я не глупец. Как бы я ни старался все отрицать, я знаю, что значат для меня эти чувства… но ее они приведут лишь к смерти.

Вина давит на меня тяжелым грузом. Я прекрасно знаю, что не стоит желать того, чего никогда не смогу получить… но еще я знаю, что я неистово эгоистичен.

Если не буду осторожен, то призову ее душу раньше времени.

Выпрямившись, я глубоко вдыхаю и медленно выдыхаю, пытаясь совладать со своими эмоциями. У меня нет другого выбора, кроме как заставить свое сердце перестать замирать. Оно должно противостоять этим чувствам.

Противостоять ей.

Несмотря на то, как трудно игнорировать резкий порыв горькой грусти и сожаления, я напоминаю себе, что так лучше. Я знаю, что не стоит искушать Судьбу. Все уже давно решено за меня.

Для такого монстра, как я, не существует ни тепла, ни счастья, и мне не стоит об этом забывать.

Закрыв глаза, я решаю набраться сил из темноты, позволяя холодной горечи жизни наполнить меня. Наконец, удовлетворенный тем, что заглушил все глупые мысли о тепле и любви, я направляюсь к своему гардеробу.

День только начинается, и предстоит проделать еще много работы. Снимая верхнюю одежду, я замираю, когда рука натыкается на что-то в кармане.

Я достаю это что-то, и на ладони оказывается маленькая книжечка. Я же собирался вернуть ее девушке, но эта мысль совсем вылетела у меня из головы.

Положив ее на стол, я заканчиваю переодеваться. Наряд изящно облегает мою фигуру, а тяжелые цепи на шее демонстрируют силу и властность.

Выбрав новую маску, я вздыхаю, прежде чем надеть ее. Теперь, скрыв лицо, я поворачиваюсь, чтобы рассмотреть в зеркале финальные детали своего одеяния, но то и дело бросаю взгляд на книгу в отражении.

С тихим разочарованным рычанием я заканчиваю натягивать новую пару кожаных перчаток и тянусь за книжкой. Я долго смотрю на эту крошечную вещицу, раздумывая, оставить ее здесь или нет, прежде чем наконец засунуть ее в карман.

Разберусь с ней позже.

А сейчас я должен вернуться в мир смертных.

Глава 18

Хейзел

Следующие несколько дней я провожу в мастерской, поглощенная искусством.

Я почти все время нахожусь здесь, лишь изредка выходя, чтобы взять несколько одеял и что-нибудь перекусить из того, что приготовила сама.

Поскольку Смерти снова нигде не видно, я привыкаю сворачиваться калачиком и засыпать в этой комнате, не желая расставаться с драгоценным подарком, который он мне преподнес. Только открыв глаза, я тут же с радостью возвращаюсь к мольберту, перекусывая кусочком торта или хлеба.

И вот наконец я отступаю назад, чтобы полюбоваться произведением искусства, над которым работала не покладая рук все эти несколько дней.

Это шедевр.

На моем лице появляется легкая улыбка. Прибираясь в мастерской, я ловлю себя на мысли, что больше не могу ждать, когда Смерть придет ко мне. Вытерев руки о юбку, я открываю дверь и выхожу на его поиски.

Повернув за угол, я мельком замечаю свое отражение в глянце стен. Я неуверенно делаю шаг вперед, чтобы рассмотреть получше. Все лицо и платье вымазаны в краске, а голова усеяна колтунами.

Что ж, меняем план. Похоже, сначала мне срочно нужно вымыться.

Бросив на себя последний полный ужаса взгляд, я поворачиваюсь и направляюсь в свою спальню, радуясь, что дорожки из специй еще никуда не исчезли. Удивительно, что Смерть даже и не заикнулся об этом.

Спасибо, что по пути в свою комнату я не сталкиваюсь с ним, а то в моем виде даже в глаза собственному отражению стыдно взглянуть. Я открываю дверь в спальню и тут же закрываю ее за собой. Прислонившись к ней, оглядываюсь по сторонам, на мгновение забеспокоившись, что вошла не в ту комнату.

Но дело совсем не в этом.

Учитывая, как выглядят все остальные комнаты во дворце, Смерть ни за что бы не украсил покои таким образом – только в случае крайней необходимости.

Вся мебель переставлена, кровать придвинута настолько близко к камину, насколько возможно, а по бокам ее свисает тяжелый балдахин. Пол теперь устилают пушистые ковры, а постель покрыта толстыми меховыми шкурами.

Кажется, даже огонь горит ярче и от него исходит более сильный жар. Рядом с камином стоит большая медная ванна, уже наполненная водой, а также поднос с мылом, маслами и порошками.

Обернувшись, я обнаруживаю, что шкаф открыт, и мое сердце замирает в груди. Внутри висит множество платьев – я никогда столько не видела.

Подойдя ближе, я провожу по ним рукой, вглядываясь в изысканный бархат, в шерсть и шелка; все платья украшены изящной вышивкой или иным замысловатым узором. Они выглядят великолепно. Многие из них скроены в такой манере, которой мне не доводилось даже видеть, не говоря уже о том, чтобы носить, но все платья в безупречном вкусе Смерти.

Нежное белье аккуратно сложено в стороне, вместе со свежими носками и другими мелкими аксессуарами. Есть даже пара домашних туфель, а еще новые ботинки и меховая накидка.

Волна вины захлестывает меня, когда я понимаю, что понятия не имею, как долго все эти дары здесь лежат. Я должна поблагодарить его за них как можно скорее.

Надо было вернуться в комнату раньше. Он, должно быть, считает меня ужасно неблагодарной.

Как долго эти платья пролежали здесь, ожидая меня?

Я пересекаю комнату, чтобы окунуть руку в воду. Слегка теплая, но уверена, что это только благодаря огню.

Наверное, прошел день, если не больше, с тех пор как он принес эти вещи сюда. Неудивительно, что я его не видела. Что ж, я больше не могу позволить ему думать обо мне плохо. Я должна немедленно все исправить.

Не знаю, почему мысль о том, что он плохо думает обо мне, так сильно меня расстраивает, но я не позволяю себе размышлять над этим. Вместо этого я спешу сбросить с себя одежду и залезть в ванну.

Стараясь не обращать внимания на дрожь, я принимаюсь тщательно мыть волосы и тело, усердно натирая себя мочалкой, чтобы избавиться от краски, грязи и жирности. К тому времени, когда я наконец чувствую себя чистой, моя кожа становится розовой и благоухает цветами.

Никогда не чувствовала себя так свежо, да еще и прекрасно пахнущей.

Вытершись мягким полотенцем, я наугад выбираю одно из платьев в гардеробе. Нужно поносить как можно больше из них, пока…

Что ж, пока не стало слишком поздно.

Выбросив эту мысль из головы, я кладу одежду на кровать. Любуясь ею, заплетаю волосы в легкую косу, прежде чем осторожно натянуть платье.

Подойдя к самой блестящей части стены, я медленно кручусь, чтобы хорошенько себя рассмотреть.

Свет струится по изысканному шелку подобно горному водопаду, линия талии идеально отшита, поддерживая грудь и в то же время подчеркивая мою женственность самым элегантным образом.

Рукава мягко ниспадают на руки, изящно оголяя плечи. Вырез почти такой же глубокий, как у платья, которое подарила мне Мерельда, но почему-то в этом я выгляжу скорее царственно, нежели вульгарно.

Теперь виден шрам от кольца лорда Пейна.

Но я рада видеть его, рада думать, что Пейн, вероятно, закипит от злости, узнав о моем исчезновении.

Тянусь за туфлями, но останавливаюсь, выбирая вместо них новую пару ботинок. Вдруг мне придется целый день потратить на то, чтобы разыскать Смерть и поблагодарить его. Ботинки идеально подходят – удивительно, как ему удалось узнать все мои размеры, он так точно в них попал.

Похоже, Смерть сдержал свое слово. А теперь я намерена сдержать свое.

Собрав с пола старые вещи, я какое-то мгновение провожу рядом с камином, держа в руках последние остатки моей прошлой жизни. Подойдя ближе к огню, я останавливаюсь, мой разум внезапно возвращается к тем последним мгновениям с Киприаном.

Книга.

Я роюсь в своих вещах, но ничего не нахожу. Я стирала свое платье несколько дней назад, но в нем точно ее не было. Все внутри меня сжимается. Неужели я потеряла ее в лесу?

Сердце замирает, когда я начинаю осознавать, что, скорее всего, так и есть.

И все же, наверное, надо сказать об этом Смерти. Может, он видел ее и – мне даже думать об этом стыдно, не то что просить, – сможет принести мне ее из леса.

Мысль о том, что она, скорее всего, осталась в лесу, слегка успокаивает меня, и я на время отодвигаю волнение по поводу книги в сторону.

Потянувшись за накидкой, я набрасываю ее на плечи, полная восторга от того, какая же она теплая и красивая. Улыбнувшись своему отражению, я наконец выхожу из комнаты на поиски Смерти.

Пока я иду, цокот моих новых ботинок разносится по всем залам, создавая впечатление, что я здесь не совсем одна.

Чувствуя себя принцессой, я шагаю по дворцу, подол моего платья развевается позади. Все вещи, что Смерть мне подарил, такие роскошные и дорогие, что я не могу избавиться от чувства вины. Вины за то, что не смогу поносить их подольше, и еще большую вину за то, что еще не поблагодарила его за это все.

Я молюсь, чтобы он не обиделся на меня.

Спустя мгновение я осознаю, что я нигде не могу найти Смерть. Я заглядываю в каждую пустую комнату на своем пути, но его нигде нет, и даже его тени испарились.

Нахмурившись, я понимаю, что у меня нет другого выбора, кроме как ждать его возвращения. Как только он вернется, я тут же выражу ему свою благодарность, не медля ни секунды.

Спустившись вниз, я чувствую, что меня тянет в главную комнату, куда он впервые привел меня. В камине пылает огонь, маня своим пламенем.

Бросив взгляд в один из темных углов, я останавливаюсь и замечаю лежащую там груду странной ткани. Подойдя поближе, я приседаю, чтобы взять ее в руки и получше рассмотреть. Нечто черное, полностью сделанное из перьев и кажущееся странно знакомым.

Только когда моя рука натыкается на металлическую застежку, я понимаю почему. Это мантия, которую дала мне ведьма, но сейчас она выглядит совсем по-другому. Это больше не та нежно-розовая мантия, которая едва согревала меня те последние мгновения в лесу.

Наверное, она была заколдована. Я фыркаю от этой мысли.

Не так давно я дразнила Киприана за то, что в детстве он хотел увидеть мага, и вот теперь сама имею дело с магией, но в данном случае уже настоящей. При мысли о Киприане я снова вспоминаю о своей маленькой книжечке и тут же принимаюсь рыскать руками под мантией.

Ничего.

Вздохнув, я поднимаюсь и устраиваюсь на диване, сложа руки на коленях и задумчиво глядя в огонь. Смерть уже скоро придет. Я очень на это надеюсь.

Мне не терпится не только поблагодарить его за безграничную доброту ко мне, но и показать работу, которую я создала при помощи тех подарков, что он мне преподнес.

Время тянется неистово долго, секунды переходят в минуты, минуты в часы. В какой-то момент я замечаю, что начинаю ерзать на месте, поэтому решаю поднять ноги к себе и прилечь набок в попытке устроиться поудобнее.

Я так хочу вернуться в свою мастерскую, но не поддаюсь этому желанию.

Когда Смерть вернется домой, я знаю, что отсюда точно смогу услышать его шаги. Только из-за этого я еще не сбежала отсюда. Однако вскоре у меня начинают слипаться глаза.

Мне нельзя засыпать, я хочу встретить его, как только он вернется. Я держусь изо всех сил, но все же сон побеждает меня, и вскоре я, устроившись у огня так удобно в своей новой уютной одежде, закрываю глаза.

* * *

Передо мной густой туман, я с трудом пробираюсь сквозь него; темнота обвивает мои ноги своими щупальцами, заставляя все время двигаться вперед. Как вдруг я выхожу из тумана и обнаруживаю, что стою перед своим домом.

Я вздрагиваю, и по коже пробегает холодок, когда я поворачиваю голову и вижу Смерть входящим через парадную дверь. Мгновение я смотрю ему вслед. Сердце замирает у меня в груди, кровь стынет в жилах.

Есть только одна причина, по которой он мог прийти сюда.

Отец.

Я пытаюсь закричать, но ничего не выходит. Я чувствую, что тону в печали, и никто не слышит меня, когда я подбегаю к двери.

Распахнув ее, я внезапно оказываюсь в таверне. Киприан сидит за столиком в дальнем углу и топит свою скорбь в алкоголе. Он встает лишь раз – ударить того, кто посмел насмехаться над ним.

Я пытаюсь протолкнуться сквозь толпу, чтобы добраться до него, но ничего не выходит. На глазах выступают слезы, когда я замечаю боль в его взгляде.

От одной мысли о том, что я являюсь причиной этой боли, мне становится ужасно тошно. И с каждым днем он страдает все больше, и тоже из-за меня.

Я снова пытаюсь позвать его, но из меня не вырывается ни звука.

Внезапно его взгляд перемещается в мою сторону, и на мгновение мне кажется, что он видит меня… но затем он отворачивается и заказывает еще одну кружку эля, прежде чем прислониться к столу.

Холодок снова пробегает по моей коже, когда я поворачиваюсь и вижу Смерть, наблюдающего за ним из темного угла.

Я уже направляюсь к нему, как вдруг снова перемещаюсь домой. Прямо передо мной стоит Мерельда с растрепанными волосами и слезами на глазах.

Спустя мгновение я осознаю, что мы находимся в ее личной комнате, где она готовила меня к встрече с лордом Пейном. Я смотрю, как она хватает треснувший ковш и швыряет его через всю комнату прямо в стену.

Он разлетается на тысячу осколков, а плач Мерельды переходит в маниакальный смех, и она начинает выкрикивать разную брань, обращенную ко мне. Не сводя с нее глаз, я отступаю назад. Я быстро нащупываю дверную ручку и пытаюсь открыть дверь, но ничего не выходит, ее будто заклинило.

В смятении я прижимаюсь к ней всем телом. А затем будто проваливаюсь вперед и оказываюсь уже в комнате отца. Увидев пустую кровать, я поднимаю глаза и вижу его стоящим у окна.

Держа в руках книгу, он вглядывается в пустое небо, пока по его щекам текут слезы.

Я снова пытаюсь окликнуть его, но он даже не оглядывается. Мои слова погрязают в тенях, которые внезапно начинают клубиться и окутывать меня, удерживая в своих объятьях, когда я поднимаю взгляд и вижу Смерть стоящим рядом со мной.

Его взгляд устремлен на отца.

Смерть проходит мимо меня, а я снова безмолвно пытаюсь закричать, чтобы он остановился. Я наблюдаю, как он протягивает руку и кладет ее на плечо отца – книга выпадает у того из рук, и он медленно опускается на колени перед Смертью.

Нет!

Этого не может быть. Еще слишком рано. Я же еще не выполнила свою часть сделки. Из меня вырывается безмолвный крик, но его никто не слышит. Тени кружатся и сгущаются вокруг меня, затягивая в свои оковы все глубже и глубже, пока я не свыкаюсь с мыслью, что они меня утопят.

Я открываю рот в тот момент, когда темнота заполоняет мое зрение; я едва успеваю протянуть руку, как тут же падаю.

* * *

Со вздохом я резко просыпаюсь и прижимаю руку к своему колотящемуся сердцу.

Это был просто кошмар. Отец все еще в безопасности. А вот насчет Киприана и моей мачехи я не уверена.

Мельком взглянув на сгусток теней, я понимаю, что Смерть уже дома. Я поднимаюсь, приглаживая волосы, как раз в тот момент, когда слышу стук ботинок по каменному полу и приближающиеся шаги. Войдя в комнату, он резко останавливается и устремляет взгляд на меня.

Он уже принялся снимать свои кожаные перчатки, и я тут же уставляюсь на его руки, желая хоть мельком увидеть, что скрывается под тканью. Прочистив горло, я поднимаю глаза и встречаюсь взглядом со Смертью; в этот момент я понимаю, что перчаток он не снимет.

Не в силах сдержать волнение при виде него, я поднимаюсь с дивана. Улыбка появляется на моем лице, пока тени продолжают кружить вокруг него. Я вижу замешательство в его глазах, когда он смотрит на меня.

Он явно не ожидал, что я буду сидеть здесь и ждать его. Как же невыносимо, что я не могла поприветствовать его раньше и сразу же поблагодарить за все, что он для меня сделал.

– Добро пожаловать домой, – говорю я, придавая голосу нотку жизнерадостности.

Он долго молчит, прежде чем кивнуть мне в ответ.

Я одергиваю себя, осознавая, что он, наверное, не привык, чтобы его приветствовали так радостно или вообще приветствовали. Вероятно, этим я только что поставила его в еще более неловкое положение.

Стараясь сохранить улыбку на лице, я делаю шаг к нему, задаваясь вопросом, не слишком ли мое присутствие некомфортно ему и не нарушает ли это его устои. Ведь ясно, что это место очень долго пустовало и сюда не ступала ни одна нога, кроме его собственной.

Возможно, именно такая атмосфера ему и нравилась, а теперь он ужасно страдает и хочет вернуть все как было.

Особенно после того, как понял, что первый гость, которого он пригласил в свой дом за столь долгое время, оказался таким неблагодарным человечишкой.

– Прости! – быстро выпаливаю я. – Прости, что не сделала этого раньше, но я хочу сказать спасибо тебе за одежду, украшения… за все, что ты мне подарил. Я только недавно их увидела. Я правда ценю…

– Не благодари меня, – говорит Смерть, неловко переминаясь с ноги на ногу. – Это самое малое, что я мог для тебя сделать.

Похоже, его редко когда благодарят за поступки. Я хмурюсь, осознавая истинную глубину своей мысли.

Конечно, люди явно не говорят спасибо Смерти за то, что он делает. Он выполняет свою работу, но за это его не благодарят.

Только ненавидят.

Мое сердце сжимается от мысли о том, какой одинокой и неблагодарной, должно быть, была его жизнь. На меня наваливается еще большее чувство вины из-за того, что он, должно быть, предположил, что я такая же, как остальные. Естественно, он так думает. Прошло столько времени с тех пор, как он преподнес мне эти подарки, а я соизволила сказать спасибо только сейчас.

Прикусив губу, я наблюдаю за ним, пока он беспокойно оглядывает комнату, прежде чем снова возвращает свое внимание ко мне. Наши глаза встречаются, и между нами словно повисает тяжелый груз всех невысказанных слов.

С трудом отводя от меня взгляд, он внезапно поворачивается ко мне спиной, будто собираясь выйти из комнаты.

– Подожди, – окликаю его я, и он резко останавливается. Его плечи напрягаются, а затем он медленно поворачивается ко мне. – Я хочу тебе кое-что показать. Это займет всего ничего. Пожалуйста?

Он слегка склоняет голову набок, его тени содрогаются от любопытства; затем он, наконец, кивает мне.

Я начинаю улыбаться еще сильнее, когда спешу к нему. Не раздумывая, я беру его за руку и вывожу из гостиной. Смерть застывает от моего прикосновения, но не отстраняется, позволяя тащить его по залам его собственного дома.

Он держится слегка позади меня, пока мы шагаем по пустым комнатам. Я чувствую на себе его взгляд, пока мы идем. Между нами висит полная тишина, когда я вдруг чувствую, как его рука крепче сжимает мою.

Я смотрю вперед; тепло разливается по моему телу, когда я осознаю, что на этот раз он действительно ответил на мое прикосновение.

Наше молчание уже не кажется неловким, и даже наоборот, ощущается довольно уютным.

С каждым шагом я чувствую, как меня все больше и больше переполняет возбуждение. Жду не дождусь увидеть, как же Смерть отреагирует на мой подарок.

Когда мы наконец доходим до моей маленькой мастерской, я останавливаюсь и протягиваю руку к двери. Оглянувшись на Смерть, я замечаю, что он с любопытством наблюдает за мной. Глубоко вдыхаю. Ну что ж, вперед.

– А теперь закрой глаза, – говорю я ему. Спустя мгновение я вдруг осознаю, что отсюда мне очень тяжело увидеть и понять, выполнил он мою просьбу или нет. – Закрыл? – спрашиваю я.

Он кивает.

С будоражащим волнением я поворачиваюсь и толкаю дверь вперед, за руку заводя его в комнату. Остановившись посреди мастерской, подвожу его к нужному месту. С каждым моим прикосновением его тело напрягается все сильнее. Мурашки пробегают вверх и вниз по моей спине, когда его тени начинают кружить у моих ног; но он не произносит ни слова, чтобы остановить меня.

Наконец, удовлетворенная его расположением, я неохотно опускаю руки и делаю шаг назад. Хочу увидеть его реакцию, даже несмотря на то что за маской невозможно прочитать его эмоций.

– Ладно, – говорю я, – теперь можешь открывать.

Смерть медленно опускает голову и смотрит на картину, стоящую на мольберте перед ним. В комнате воцаряется полная тишина, пока я, затаив дыхание, жду, что же он скажет. Я хочу услышать его мнение.

Ведь это его портрет.

Глава 19

Смерть

Я не знаю, сколько времени провожу, уставившись на картину. Я мог бы стоять здесь вечно, восхищаясь ее красотой.

Эта девушка отразила на холсте настоящего меня. Ей на удивление удалось передать всю мою сущность так, как никому еще не удавалось, и вряд ли когда-нибудь удастся. На протяжении веков я видел бесчисленное множество своих портретов, но ни на одном я не был похож на настоящего себя. И сейчас я понимаю, что они и вовсе не идут ни в какое сравнение с этим шедевром.

Картина поражает своим совершенством. Кажется, что эта девушка каким-то образом сорвала с моего лица маску и показала, кто я есть на самом деле.

Или, по крайней мере, кем я пытаюсь быть.

Я стою как вкопанный и безмолвно вглядываюсь в картину, не имея возможности подобрать слова, чтобы описать свои ощущения. Понимаю, что мне нужно сказать хоть что-то, но не могу. Я потерял дар речи.

Каждый взмах кисти несет в себе частичку ее души; ее песнь смешивается с краской и вырисовывает на холсте нотки своей мелодии. Показывая мне ту ее сторону, которую я могу только желать увидеть.

Нежность и точность, с которыми она меня нарисовала, грозят сломить мое сердце, чего никто никогда раньше не делал. Продолжая смотреть на картину, я молча молюсь, чтобы это и правда произошло.

Я обожаю этот портрет.

Я обожаю ее.

Сердце бешено колотится, словно вот-вот выпрыгнет из груди. Медленно я перевожу взгляд на девушку.

Она стоит в стороне, наблюдая за мной своими огромными голубыми глазами. Она смотрит на меня так, словно видит мое лицо сквозь маску. Словно вглядывается в мою душу, пробираясь в самое сердце моей сущности. Хотя, судя по ее картине, так оно и есть.

Это неприятная мысль, но не совсем нежелательная.

Она улыбается мне, ее улыбка наполнена добротой, теплом и солнечным светом. Наполнена всем, чем не обладаю я. Всем тем, во что я никогда не верил, тем, что никогда не смогу испытать, уж молчу о том, чтобы насладиться.

И все же, видя в ней все эти качества, мне хочется поддаться им, хочется впустить их в свою жизнь и больше никогда не отпускать.

Мой взгляд возвращается к картине, в то время как тишина продолжает растягиваться между нами, становясь все тяжелее от невыраженных чувств, пока я пытаюсь подобрать слова, чтобы дать ей понять, что значит для меня этот портрет и она сама. Такие, которые сполна выразят мое восхищение не только ее мастерством, но и искусностью ее сердца и души.

Какие-то слова приходят на ум, но они не выражают мое настоящее отношение к ней и ее работе в полной мере. Я презираю то, как с каждой секундой, с каждым ударом сердца чувствую, что ее начинает охватывать страх, ее взгляд мечется между картиной и мной. Краем глаза я замечаю, как меняется выражение ее лица.

Наши взгляды встречаются как раз в тот момент, когда ею полностью овладевает страх, отражаясь в глубине ее бездонных глаз, и в эту же секунду я понимаю, что снова ненарочно ранил ее.

Мое сердце бешено колотится в груди.

Я не знаю, что сказать и как выразить свои эмоции от картины. Вместо этого я резко разворачиваюсь и вылетаю из комнаты, не промолвив ни слова.

Тишина и пустота – единственные мои спутники, и они держат мое сердце в узде. Только благодаря им мне удается сбежать от этой смертной и от тех чувств, которые она вызывает во мне.

С каждым шагом я все быстрее отдаляюсь от картины и от девушки. В груди бешено стучит сердце, а в голове проносится миллион лихорадочных мыслей.

Этого не должно было произойти. Не со мной, и уж точно не с этой смертной.

Я всегда знал, что Судьба жестока, но это…

Это совершенно новая степень пытки.

И все же часть меня задается вопросом, знает ли вообще Судьба, что эта девушка здесь, ведь я абсолютно не ожидал ее прихода. Или, возможно, это как раз Судьба послала ее?

Как бы я ни старался вразумить себя, как бы ни старался объяснить себе эту девушку и эти чувства…

Я не могу.

Не имеет значения, что она смертная, которой я сам пообещал даровать смерть, мое сердце больше не хочет прислушиваться к голосу разума.

Оно больше не может бороться, оно хочет биться в одном ритме с ее сердцем.

Глава 20

Хейзел

Еле сдерживая слезы, я смотрю на пустое место, где всего несколько мгновений назад стоял Смерть.

Мое сердце замирает, пока я пытаюсь понять, что сделала не так. Его оскорбила моя картина? Ведь я всего лишь хотела отразить в этом портрете его истинную сущность.

Я снова поворачиваюсь, чтобы посмотреть на свою работу, внезапно засомневавшись в себе. Я была уверена, что это моя лучшая работа, но, похоже, я ошибалась.

Или, может, его обидело не то, как я его нарисовала, а то, что я в принципе это сделала. В конце концов, я же простая смертная, а он… совершенно нет. Стыдно, что эта мысль только сейчас пришла мне в голову. И почему я раньше об этом не подумала?

В любом случае нужно как-то исправить эту ситуацию.

Мое сердце уходит в пятки, а внутри все скручивается в узел, когда я спешу за ним. Вылетев из студии, я едва успеваю заметить, как его развевающаяся мантия исчезает за углом.

Волочась за обволакивающими его тенями, которые с каждой секундой все быстрее отдаляются от меня, я делаю глубокий вдох, подбираю подол юбки в руки и ускоряю шаг. Мои ботинки стучат по мраморному полу залов, когда я мчусь, пытаясь догнать Смерть.

Я должна все исправить и залатать ту брешь, которую создала в наших отношениях, прежде чем он снова исчезнет.

Он движется невероятно быстро, словно со скоростью света, стремясь увеличить расстояние между нами и катастрофой, которую я вызвала. Моим легким уже не хватает воздуха, но я продолжаю бежать за ним.

Я несколько раз теряю его из виду, вглядываясь в темные, пустые залы в поисках любого признака его присутствия. Но в последние секунды мне удается ловить движение или особенно темную тень, которые снова указывают мне правильное направление.

По крайней мере, я надеюсь, что оно правильное.

Можно сказать, я все это время просто гонюсь за тенями. Когда наконец моя погоня подходит к концу, я внезапно обнаруживаю, что стою перед залом, которого никогда раньше не видела. Он настолько хорошо скрыт в тени, что легко может сойти за часть стены.

Я продолжаю идти и погружаюсь в полную темноту, двигаясь сквозь клубящиеся тени, внезапно поглощающие меня и тонкие проблески света.

Вынужденная остановиться, я поднимаю руки. Держась одной рукой за стену, а другую вытянув перед собой, я продолжаю идти сквозь темноту.

Прямо как тогда в лесу, только сейчас я не боюсь, что в любой момент земля уйдет у меня из-под ног. Подумав об этом, я замедляю шаг и быстро отбрасываю эту мысль подальше.

Смерть обещал, что в этих стенах я останусь целой и невредимой, и пока что он хранит свое слово.

Держа в голове его обещание, я двигаюсь вперед. Так как я не вижу абсолютно ничего в этой кромешной тьме, мне приходится полагаться на небольшие подсказки. Шорох мантии, когда он заворачивает за угол, или стук каблука ботинка – единственные признаки того, что я двигаюсь в правильном направлении… пока я не заворачиваю за угол.

Остановившись, я не могу поверить своим глазам.

В дальнем конце коридора приоткрыта дверь, а изнутри льется мягкое свечение. Я тихо подбираюсь к двери и тут же заглядываю в комнату.

Внезапно до меня доходит, что это, должно быть, его личное крыло дворца, а эта комната… его спальня.

Мне нельзя здесь находиться. По всем канонам моральных норм и согласно элементарному этикету мне нужно покинуть это место, но я этого, конечно же, не делаю.

Я тихонько раскрываю дверь и делаю шаг внутрь.

Смерть стоит ко мне спиной, опираясь на балюстраду своего балкона на другом конце комнаты. Океан клубящегося тумана заполняет пространство позади него, смешиваясь с пластом ночных теней, кишащих вокруг.

Внутренний голос пытается убедить меня, что нужно немедленно уйти. Ясно, что он хочет побыть один, что он не хочет меня видеть.

Но, конечно же, я не прислушиваюсь.

Я продолжаю наблюдать за ним со своего места у самой двери, когда он поднимает руку, чтобы снять маску в виде черепа со своего лица. Я зажимаю рот ладонью, чтобы не издать ни вздоха, ни звука, когда он кладет эту маску на балюстраду, по-прежнему стоя ко мне спиной.

Сняв маску, он проводит рукой по волосам, откидывает тяжелый капюшон, позволяя угольно-черным прядям беспорядочными волнами ниспадать до воротника.

Мое сердце замирает, пока я продолжаю смотреть; лишь секунду спустя я осознаю, что приблизилась к нему на два шага, движимая любопытством и беспокойством. Мне не нужно видеть его лицо, я и так понимаю, что все, что я сделала, обижает его и давит тяжелым грузом.

Плечи Смерти напрягаются, когда он хватается за балюстраду. Он опускает голову с глубоким вздохом, и его темные волосы падают вперед шелковистым занавесом.

Мое сердце разбивается на миллион кусочков. Мне тошно от одной лишь мысли о том, что я причинила ему столько страданий.

Могу ли я хоть что-то в этой жизни сделать правильно, или я постоянно буду обузой для всех, кто меня окружает? Может, оно и к лучшему, что моя жизнь скоро оборвется.

В этот момент я понимаю, что, сама того не осознавая, подошла к нему еще ближе, поэтому тут же останавливаюсь.

– Смерть? – стараюсь произнести это как можно мягче, чтобы не напугать его.

Он на мгновение застывает, а затем медленно выпрямляется и начинает поворачиваться ко мне.

В ожидании мое сердце бешено колотится, но тут Смерть вдруг вспоминает, что на нем нет маски. Потянувшись за ней, он обхватывает ее своими пальцами в перчатках и снова подносит к лицу.

– Подожди, – говорю я, слова вылетают из меня прежде, чем я успеваю остановиться. – Пожалуйста, позволь мне увидеть твое лицо.

Он замирает, его рука все еще прижимает к лицу маску. На мгновение мне кажется, что он удовлетворит мою просьбу… но затем он снова напрягается и одним быстрым движением надевает маску на себя.

Во мне поселяется разочарование, но я делаю все возможное, чтобы скрыть его, когда он натягивает капюшон на голову и поворачивается ко мне.

– Тебе не следует здесь быть, – говорит он, и его голос пронзает меня до глубины души.

Я проглатываю все свои эмоции, застывая на месте как вкопанная.

Он прав. На самом деле он имеет полное право не хотеть видеть меня здесь. Я пошла против всех моральных норм, против всех граней человеческой порядочности, войдя в его спальню без приглашения.

Я знаю, что мне не стоит здесь находиться, но я не могу оставить все так, как есть, я хочу исправить ситуацию между нами.

– Прости.

Он молча смотрит на меня; тени у его ног на мгновение замирают, будто я только что ошеломила его своими извинениями.

– Мне правда жаль, – продолжаю я, используя момент, пока он молчит, чтобы донести свои мысли, – если я тебя чем-то обидела. Если моя картина тебя оскорбила, я ее исправлю. Или уничтожу, если захочешь. Я просто хотела выразить свою благодарность…

– Нет! – восклицает Смерть, и в его голосе звучат странные ноты, которых я раньше не слышала.

Закрыв рот, я жду, когда он продолжит говорить, но тишина между нами становится только тяжелее, поскольку он отказывается смотреть мне в глаза.

– Пожалуйста, – начинаю я снова, когда тишина становится просто невыносимой. – Пожалуйста, скажи мне, что я сделала не так, чтобы я могла это исправить. Если я ранила тебя, я постараюсь исцелить эту рану, если оскорбила, то попытаюсь утешить и ободрить. Только скажи.

Он издает горький смешок. На секунду повернувшись ко мне спиной, он издает такой ужасающий рев в клубящийся туман за его спиной, что я тут же вздрагиваю и отступаю на шаг.

Затем он снова поворачивается ко мне; его глаза безумны, грудь вздымается, и между нами снова воцаряется тишина. Его тени парят, извиваясь вокруг, пока его глаза изучают мое лицо, и я представляю, что он собирается сказать. С какими словами он набросится на меня, критикуя меня и мою картину, которую он так сильно возненавидел.

– Ты, – начинает он, подходя на шаг ближе. – Ты сразила меня.

Я моргаю, глядя на него, не в силах понять, что означают его слова. Может, я не так поняла причину его гнева?

– Я не…

– Ты нарисовала меня так, как никому еще не удавалось, – продолжает он; пыл в его голосе застает меня врасплох, заставляя застыть на месте, когда он медленно подходит ко мне. – За столько лет своего существования я никогда не видел более великолепного произведения искусства. И все же даже великолепие – слишком уродливое слово, чтобы в полной мере описать то, что я увидел… То, что я вижу. Ты дала мне возможность заглянуть в твою душу, и те чистота и невинность, которые мне открылись, оставили неизгладимый след внутри меня.

Должно быть, я его неправильно понимаю. Мне сложно поверить в то, что моя картина может оказать такое сильное влияние. Однозначно, существуют другие, гораздо более великие художники, бессмертные, которым явно удалось бы нарисовать его гораздо эффектнее, нежели это сделала я.

– Боюсь, я не понимаю.

– Ты заслуживаешь гораздо большего, чем смерть, – говорит он, сокращая оставшееся расстояние между нами и протягивая руку, чтобы нежно повернуть мое лицо к себе. – И все же, как бы то ни было, смерть – это единственное, что я могу даровать тебе, Хейзел.

Глава 21

Хейзел

Услышав, как он произносит мое имя, я задерживаю дыхание и безмолвно смотрю на него.

Затем я делаю шаг назад, все еще глядя на него снизу вверх; мое сердце сжимается от тревоги. Таким образом он пытается сказать, что отказывается от нашей сделки?

У меня пересыхает во рту, а дыхание учащается.

– Зачем ты мне об этом говоришь? – спрашиваю я. – Ты хочешь разорвать нашу сделку?

– Нет, вовсе нет, – говорит Смерть, медленно качая головой и пытаясь подойти ближе. – Все свои сделки я всегда довожу до конца. С соблюдением всех условий. Этими словами я лишь хотел выразить, насколько глубоко я… сожалею о том, что мне придется это сделать. Я молюсь, чтобы тот, кого ты спасаешь, действительно стоил той цены, которую ты собираешься заплатить.

– Он стоит, – отвечаю я без колебаний. – Мой отец – хороший человек, добрый, и он абсолютно стоит моей жертвы. Он провел большую часть своей жизни, помогая другим людям, и я знаю, что он продолжит это делать. Спасти его – лучшее применение, которое я могла бы найти своей душе и жизни. Без него у меня не было бы жизни ни в настоящем, ни в будущем.

Смерть прищуривает глаза, глядя на меня. По-видимому, его не до конца убедили мои слова. Я начинаю копаться в своих мыслях, изо всех сил пытаясь придумать еще какие-то аргументы.

– Не думаю, что ты осознаешь истинную ценность своей души, – говорит он.

Я моргаю, глядя на него, и от его слов в горле встает комок. Покачав головой, я опускаю глаза в пол, когда чувствую, как начинают накатывать слезы.

– Ты ошибаешься, – шепчу я. – Моя душа не стоит больше этого поступка. Спроси любого, кто меня знает, и они согласятся. Отец – это самый настоящий лучик света в темном царстве и человек, потерю которого многие оплакивали бы. Не то что я – меня оплакивать явно никто не будет.

Смерть долго молчит, прежде чем протянуть руку и смахнуть слезы с моих щек; его прикосновение заставляет сердце замереть.

– Я буду оплакивать твою потерю, крошечное создание, – тихо говорит он. – Так что извини, но я должен лично убедиться в верности твоих утверждений.

До меня не сразу доходят его слова. Но когда это все же происходит, во мне зарождается волнительная надежда.

– Да, – говорю я; моя тревога ослабевает. – Ты все поймешь, как только увидишь его. Я уверена.

Какая-то часть меня беспокоится, что Смерть не увидит того, что вижу я сейчас, так как отец лежит больной в постели, но, возможно, Смерть знает и понимает даже больше, чем якобы говорит. Интересно, как он собирается заглянуть в ту жизнь, которую я оставила позади, и смогу ли я тоже увидеть ее хоть одним глазком.

Каким-то же образом эти бессмертные следят за нашей человеческой жизнью, верно?

Когда он проходит мимо меня, я даю волю своему воображению. Может, есть какой-то покрытый туманом омут или волшебное зеркало, в котором он может увидеть все, что захочет, в других царствах. Если мне повезет, то он, возможно, даже позволит мне тоже им воспользоваться. Тогда я могла бы увидеть отца и даже Киприана, убедиться, что с ними все в порядке.

Только когда Смерть лезет в свой гардероб и достает новую мантию, я понимаю, что никакого волшебного омута не существует. Он намерен отправиться в мою деревню, в мой дом, и увидеть мою семью собственными глазами.

Часть моего радостного волнения угасает. Я надеялась сама увидеть отца и убедиться, что он еще жив и что дома все хорошо, насколько там может быть хорошо без меня.

Часть меня все еще беспокоится, что я слишком поздно предложила свою душу. Что к тому времени, когда наступит новолуние и Смерть осознает ошибку, мой отец будет уже давно на том свете.

И что тогда со мной произойдет?

В голове начинают прокручиваться тысячи возможных вариантов, и я пытаюсь переключиться на что-то другое, пока следую за Смертью по дворцовым залам. Я прикусываю губу: все же слишком много вопросов возникает у меня в голове, пока мы идем.

Интересно, как он покидает это место и что видит, когда выходит отсюда?

Неужели для него там тоже сплошная темнота и клубящийся туман? Неужели он всегда оказывается в этом странном лесу? А что он увидит, когда посетит мой дом? Поделится ли он со мной новостями, или все, что он увидит, оставит при себе?

Честно говоря, что касается последней мысли, я очень не хочу, чтобы он так сделал. Сомневаюсь, что Мерельда хорошо заботится о доме, не говоря уже о саде или животных, и я могу лишь надеяться, что она ухаживала за отцом подобающим образом.

А уж о том, что произошло с Киприаном, и думать страшно.

Достигнув главного входа, я замедляю шаг, когда Смерть подходит к большим парадным дверям. Я наблюдаю за ним, ожидая, что он уйдет, даже не попрощавшись, но он поворачивается и смотрит на меня.

Его пристальный взгляд пронзает меня насквозь; маленький огонечек надежды загорается в моей груди, когда Смерть подходит чуть ближе.

– Скажи мне, крошечное создание, где именно находится твой дом?

– Ты не знаешь?

– Нет, я не всезнающее существо, как думают многие смертные, – отвечает он. – Каждый раз, когда я вхожу в ваш мир, я лишь прислушиваюсь к зову умирающих. Если я точно не знаю, куда и зачем хочу отправиться, то единственная причина выйти в ваш мир – это поиск душ обреченных, умирающих и проклятых.

Я удивлена, но звучит это, конечно, грустно и одиноко. Он может отправиться в любую точку мира, но какой в этом толк, когда на другой стороне тебя ждут только мертвые и проклятые?

Думаю, на его месте я бы пыталась наполнить свой дом красками и теплом, особенно если бы дни мои по большей части были полны смерти и траура.

– Мой дом расположен всего в нескольких километрах к северо-западу от маленького городка Карават, – отвечаю я. – Он стоит на вершине небольшого холма, окруженного с одной стороны лесом, а с другой – яблоневым садом.

Я хмурюсь, вспоминая, что еще могло бы помочь ему найти нужный дом.

– Как зовут твоего отца? – спрашивает Смерть, словно читая мои мысли.

– Леорик Годвин.

– Хмм. – Он на мгновение замолкает, как будто обдумывая мои слова, а потом кивает. – Спасибо, этого достаточно.

– Значит, ты уже знаешь, как туда добраться?

– Да.

Я прикусываю губу, когда он уже поворачивается, чтобы уйти, а затем выпаливаю:

– Если вдруг ты найдешь по пути маленькую книжку, не мог бы ты захватить ее, чтобы потом вернуть мне? Похоже, я потеряла ее в лесу в ту ночь, когда мы встретились.

Он останавливается на полпути к дверям, все еще спиной ко мне, и обдумывает мою просьбу.

– Конечно.

– Жаль, что я не могу пойти с тобой, – быстро добавляю я.

Он замолкает, положив руку на дверную ручку, а затем отвечает:

– Мне тоже жаль, крошечное создание.

В следующую секунду он распахивает дверь, выходит в клубящийся туман, а затем с тяжелым грохотом захлопывает ее. Я долго смотрю ему вслед, отчасти надеясь, что он вернется и все же возьмет меня с собой.

Но я прекрасно понимаю, что этого не произойдет.

Я моментально ощущаю одиночество, когда подхожу и прижимаю руку к дверям. Надеюсь, он поскорее вернется. Я знаю, что он уже бесчисленное количество раз пересекал границы царств, и уж тем более осознаю тот простой факт, что он не смертный, но все равно ловлю себя на мысли о том, что беспокоюсь о нем и жду его благополучного возвращения.

Вздохнув, я отступаю от двери. Развернувшись, я устремляюсь по пустым залам обратно в свою мастерскую. Одиноко раздающийся стук моих ботинок еще больше портит и без того нерадостное настроение.

Войдя в мастерскую, я откладываю портрет Смерти в сторону и заменяю его чистым холстом. Я долго смотрю на пустое пространство листа, но понимаю, что сегодня у меня нет того безумного желания творить.

Я по-прежнему не могу освободить свой разум от потока снующих мыслей. Усаживаясь на свой табурет, я закутываюсь в теплые объятия мантии, а по моим щекам текут слезы.

Знаю, я обещала себе, что не буду впадать в отчаяние, но мне нужно время, чтобы погоревать. Время, чтобы осознать тот факт, что я никогда больше не увижу отца.

В каком-то смысле это даже облегчение – позволить себе рассыпаться на миллион кусочков. Печаль быстро накатывает на меня, но я не позволяю ей полностью меня захлестнуть. Вместо этого я просто даю себе разрешение почувствовать ее и затем отпустить свою тоску. Безумно трудно хранить на душе такое тяжелое бремя.

Мне нужно отпустить ее, или, боюсь, к концу моего пребывания здесь от меня останется лишь оболочка. Внутри будет сплошная пустота.

Что сделано, то сделано. Я правда не жалею о своем выборе.

Не приди я сюда, отец бы уже был мертв, а меня продали лорду Пейну, и я была бы несчастна до конца своих дней. Теперь же всего этого удалось избежать, и отца впереди ждет еще много счастливых лет.

Тем не менее Смерть верно говорил про ценность жизни. Не стоит растрачивать зря оставшееся мне время.

Пока я все еще дышу, буду насколько возможно использовать свое пребывание здесь, будь то в одиночестве или рядом со Смертью.

Вытерев слезы, я выпрямляюсь, берусь за кисть и макаю ее в маленький горшочек с краской. Без лишних колебаний я принимаюсь за работу с вновь обретенной энергией.

Когда кисть начинает скользить по холсту, все остальное отходит на задний план, даже мысли.

И снова дни, кажется, пролетают незаметно, пока я жду возвращения Смерти; кисть – мой единственный постоянный спутник.

Я работаю до позднего вечера, прерываясь, только чтобы поесть в течение дня. Каждую ночь я возвращаюсь в свою спальню, принимаю ванну и, сворачиваясь калачиком под толстыми мехами, засыпаю.

Утро приносит с собой выбор очередного нового платья, а также предвкушение неминуемого возвращения Смерти. Надежда и ожидание порождают новые и грандиозные идеи каждый раз, когда я обращаюсь к своему искусству.

Я рисую до тех пор, пока для картин не остается места; каждый сантиметр пространства мастерской заполнен моими работами на различных стадиях высыхания. Когда я наконец делаю шаг назад, чтобы полюбоваться каждой созданной мной картиной, я испытываю всепоглощающее чувство удовлетворения.

За то короткое время, что я живу здесь, мне удалось сотворить больше шедевров, чем за всю свою жизнь. Я воплотила множество идей, даже не подозревая, что так много вообще можно воплотить.

На одних картинах изображены места, которые я когда-то посетила вместе с отцом, а на других – места из моих собственных грез. Каждая работа наполнена теплом, радостью и живостью жизни…

Именно этого и не хватает этому дворцу.

Осознавая, что мои картины не должны ютиться лишь в этой маленькой мастерской, я решаю развесить их по всем пустым стенам во всех залах и комнатах.

Мое время здесь, может, и ограничено, но я намерена оставить Смерти частичку себя. Так что, надеюсь, ему больше никогда не придется чувствовать себя здесь таким холодным и одиноким.

Развешивая свои картины, я чувствую, как по всему дворцу начинает разливаться тепло и жизнь. Не могу сдержать улыбку, которая сама появляется на моем лице.

И вот остается всего одна картина.

Портрет Смерти.

Я долго смотрю на него, раздумывая, куда бы мне его повесить. Можно, конечно, разместить ее в главной комнате, по центру над камином, но я не посмею этого сделать. Все же для этой картины подойдет более интимная обстановка, например, его личные покои…

Я краснею, когда представляю как этот портрет висит прямо над его кроватью, поэтому тут же откидываю эту мысль.

Вздохнув, я понимаю, что просто не хочу, чтобы она покидала мою мастерскую…

Установив ее по центру на мольберте, я наклоняю голову набок и пробегаю глазами по фигуре Смерти, прежде чем снова потянуться за кистью.

Нет, я не готова расстаться с этой картиной.

Пока что.

Глава 22

Смерть

Стоя перед причудливым маленьким домиком, я медленно оглядываю его и все вокруг. Для человеческого дома это на удивление очаровательное место, хотя и слегка заросшее, на мой взгляд. Над ним сгустилась тьма, которая даже меня заставляет скривиться от отвращения.

Мои тени начинают недовольно извиваться вокруг меня.

Это не чистый и гостеприимный дом, это храм тьмы, но порожденный не болью и нуждами, а жестокостью и ненавистью. Где от этой жестокости, ненависти и издевательств кто-то получает истинное удовольствие и радость.

Нет, в этой тьме нет ничего привлекательного.

По мере того, как я подхожу ближе, истинное состояние дома Хейзел становится все более очевидным, и я удивляюсь, как она вообще могла жить в подобном месте.

Глубоко вздохнув, я вхожу внутрь.

Рядом с погасшим камином расхаживает женщина, взъерошивающая руками волосы и говорящая сама с собой. Я тихо наблюдаю за ней. Темнота, которая накатывает на нее тяжелыми волнами, вызывает отвращение.

– Эта глупая девчонка, – бормочет женщина себе под нос. – Как только я найду ее, она пожалеет о том, что вообще появилась на этот свет. Лорд Пейн будет наименьшей из ее проблем, уж я об этом позабочусь.

Я подхожу на шаг ближе, позволяя своему присутствию заполнить комнату, словно угроза женщине к продолжению.

Она замолкает, нахмурив брови, и тут же поворачивается в мою сторону. Я вижу, как в ее глазах мелькает страх, хотя прекрасно понимаю, что меня она не видит.

Но увидит, если я сам этого пожелаю.

Тем не менее мне нравится насыщать комнату собой, позволяя женщине чувствовать холодное дыхание смерти. Мои тени тянутся к ней, обвивая ее лодыжки и скользя вверх по телу.

Я хочу, чтобы она познала, что такое настоящая власть. Чтобы ощутила, какой ничтожной становится, когда сталкивается лицом к лицу с мощью иного рода.

Она вздрагивает, и я слегка ухмыляюсь. Нахмурившись, я отстраняюсь, и она издает тихий вздох облегчения, прислоняясь к каминной полке. Секунду спустя женщина выпрямляется, и жестокость вновь возвращается на ее лицо.

– Вот только я доберусь до этой мерзавки, – выдает она, – задушу ее до полусмерти. Хотя нет, ее смерть я буду медленно оттягивать. Лорд Пейн лишь станет первым из ее мучителей. Я позволю ему делать с ней все что угодно, до тех пор, пока она будет едва не сломлена, а потом отправлю это отродье к другому мучителю. Никогда больше она не ощутит любви и доброты. Она будет знать только боль и ненависть, пока ее тело и дух наконец не сломятся. Хейзел заплатит за то, что она сделала с моей семьей, и я буду стоять рядом и наблюдать за каждой секундой ее мучений.

Мои пальцы сжимаются в кулаки, кожа перчаток натягивается, но я заставляю себя стоять на месте. Хотя мне безумно хочется протянуть руку и просто вырвать душу из ее человеческого тельца.

Сделав глубокий вдох, я пристально смотрю на женщину сверху вниз, прежде чем повернуться к ней спиной.

Нет, смерть будет для нее слишком мягким наказанием, она заслуживает нечто хуже.

Подарка, который я пока не готов ей преподнести – я приберегу его на будущее.

Проходя по дому, я вижу следы пребывания Хейзел. Однако по слою пыли и копоти понятно, что ее отсутствия никто не заметил, и мне противно думать о том, что ее время и усилия здесь никто не ценил.

Поднявшись на второй этаж, я вглядываюсь в длинный коридор. Закрыв глаза, я позволяю себе почувствовать дом, комнаты, зов других душ. Мои тени струятся по стенам, ныряют под двери, заполняя собой все пространство.

Затем мое сердце издает два глухих стука.

Две души, одна из которых намного слабее другой. Однако в первой есть нечто такое, отчего у меня ноет в груди.

Нечто до боли знакомое.

Открыв глаза, я на мгновение отгоняю это чувство и продвигаюсь вглубь дома. Остановившись перед одной из дверей, я открываю ее и вхожу в душную спальню.

По коже бегут мурашки, жар охватывает меня, когда я заставляю себя пройти дальше в комнату. По взмаху моей руки тени врываются внутрь, поглощая все тепло и оставляя за собой лишь ледяной холод.

Удовлетворенный переменой атмосферы, я поворачиваюсь к кровати и вижу мужчину, неподвижного и бледного, лежащего под слишком большим количеством одеял. Подойдя к кровати, я понимаю, что он настолько близко к смерти, насколько наша сделка позволяет.

Если бы она пришла ко мне хоть на минуту позже. Если бы отступила, если бы передумала оставаться со мной, этот человек был бы уже мертв.

Нахмурившись, я присаживаюсь рядом с кроватью.

Ее отец не шевелится, его грудь едва поднимается и опускается. Я решаю заглянуть за пределы внешнего облика, в его душу. Попытаться увидеть то, что Хейзел видит в этом умирающем смертном.

В мужчине, ради которого она решила отдать свою жизнь.

Закрыв глаза, я протягиваю руку в перчатке, чтобы дотронуться до него. Укол боли пронзает мне ладонь, но мгновение спустя переходит в тупую пульсацию. Мой разум, мои тени, ищите его, взывайте к нему.

Откликнувшаяся душа теплая, но меркнет по сравнению с ее душой. Он издает свет, но мягкий, постепенно угасающий, в то время как она светит ярче любого солнца.

Но еще я вижу в нем доброту, о которой она говорила. Заботу, с которой он относился к другим. Любовь, что испытывает к ней.

Наша Хейзел.

Вздохнув, я отдергиваю руку и поднимаюсь на ноги. Глядя на него, я понимаю, что она никогда не осознает всей тяжести своего поступка. От чего она отказалась ради этого мужчины.

Она никогда не поймет того, что я вижу, что я чувствую в ней.

Этот человек будет жить только благодаря ее жертве, но как долго?

Тени начинают метаться, привлекая мое внимание к прикроватной тумбочке. Взглянув вниз, я прищуриваюсь при виде наполовину полной чашки, стоящей на ней.

Поднеся чашку к лицу, я тут же морщусь от смеси ароматов, исходящей от настоя. Но спустя мгновение я понимаю, что с ним не так. Он отравлен, и я даже прекрасно знаю кем – тем гнусным созданием внизу.

Хейзел никогда и словом не обмолвилась о том, насколько ужасны остальные члены ее семьи. О том, сколько страданий она перенесла в этом доме.

Это, конечно, говорит о чистоте ее души, но меня это наполняет яростью.

Просто невероятно.

Этот человек выживет после всего, что сотворила с ним жена, только из-за поступка его дочери.

Но ее жертва будет напрасной. Если эта женщина, которую он называет женой, так и останется с ним, то он, несомненно, все равно вскоре умрет.

Развернувшись, я бросаюсь из комнаты. Наполовину сняв перчатку, я направляюсь к лестнице, намереваясь собственноручно до самой капельки высосать жизнь из этой женщины. Позже Судьба, конечно, выскажет мне за то, что я отнял жизнь раньше положенного времени, но к черту ее.

Я останавливаюсь только тогда, когда тени внезапно ныряют под другую дверь, напоминая мне о еще одной душе в доме Хейзел.

Сжав зубы, я изо всех сил пытаюсь не обращать на это внимания, но понимаю, что не могу. Снова натягивая перчатку, я вхожу во вторую спальню и обнаруживаю молодого человека, сидящего на полу у кровати.

От него разит алкоголем и печалью, его одежда и тело покрыты запекшейся кровью и грязью. Я хмурюсь, задаваясь вопросом, почему меня вообще к нему потянуло. Человеческое горе мало что значит для меня. Этот мир быстротечен, их жизни – всего лишь мгновения в огромном пространстве времени.

Я уже поворачиваюсь, чтобы уйти, когда взгляд натыкается на что-то в руке юноши, и сердце тут же замирает.

Тени вырываются из меня и снова заполняют всю комнату. Указав на юношу, я наблюдаю, как они на мгновение лишают его дыхания, из его рук выскальзывает маленькая бумажка, а его тело застывает во времени.

Шагнув вперед, я наклоняюсь, чтобы поднять ее. Это оказывается рисунок, вырванный из книги, на котором располагается одна-единственная надпись.

«Моей дорогой Хейзел. Желаю самого счастливого дня рождения. Со всей любовью мира».

Ярость ослепляет меня, когда я смотрю на эту надпись, и в глазах у меня темнеет.

«Любовью»?

Кто для нее этот юноша? По какому праву он так относится к ней?

Она никогда не упоминала о возлюбленном.

Я сминаю бумажку в руке, собираясь засунуть ее в карман, и в этот момент вспоминаю о книге, лежащей там.

Нет.

Поколебавшись, я вытаскиваю книгу, медленно открываю обложку и нахожу, где была вырвана страница. Все внутри меня переворачивается, когда я разглаживаю смятый рисунок и подставляю его в это место.

Идеально подходит.

Сердце успокаивается, и вокруг него снова начинает скапливаться лед. Конечно, каким же дураком я был. С чего я взял, что ее доброта ко мне когда-нибудь станет чем-то большим? Я принял ее дружеское отношение за нечто большее, и в этом только моя вина.

Ее сердце принадлежит другому, а я всего лишь средство для достижения цели и завершения сделки.

Вот и все.

Бросив рисунок на пол, я засовываю книгу обратно в карман, прежде чем выбежать из комнаты, волоча за собой тени.

Голос разума предостерегает меня, но я все же не могу удержаться и решаюсь найти комнату Хейзел. Пусть она никогда не станет моей, но по крайней мере я могу сохранить воспоминания о ней.

В задней части дома я нахожу маленькую спальню. Внутри почти ничего нет, и мое сердце разрывается от открывшейся картины.

Судя по потертому матрасу и изношенному одеялу, с ней плохо обращались, пока она жила здесь. Тут пусто и неуютно, в дальнем углу протекает крыша, но комната на удивление все еще наполнена теплом и светом Хейзел.

Я хмурюсь, когда мои мысли начинает заполнять тьма.

Как мог ее отец допустить, чтобы с ней так обращались? А ее так называемый возлюбленный?

Почему он не защитил ее?

Одна только комната является достаточным доказательством жестокого обращения с ней. После нее здесь остались лишь такие мелочи, как засушенная маргаритка на окне и расческа рядом с кроватью, – и все равно ясно, что ее существование здесь едва терпели.

Я не могу не задаться вопросом, какой отец позволил бы так обращаться со своей дочерью. Если он действительно такой добрый и заботливый человек, каким его изобразила Хейзел, то ему лично предстоит доказать мне это, даже несмотря на то, что я уже видел его душу.

Выбежав из ее старой комнаты, я покидаю дом и направляюсь обратно к маленькому городку и таверне.

Мне нужно время, чтобы все обдумать. Чтобы понять, кто эти люди, и переварить то, что я узнал, прежде чем смогу вернуться домой к Хейзел.

Мне нужно время, чтобы успокоить свои чувства, иначе я могу совершить нечто совершенно непростительное.

Глава 23

Хейзел

Я балансирую, стоя на стуле, изо всех сил пытаясь ровно повесить над камином в гостиной пейзаж, который только что закончила рисовать, как вдруг меня охватывает ледяной озноб. Прервав свое занятие, я оборачиваюсь.

В дверном проеме виднеется силуэт Смерти.

– Ты вернулся! – восклицаю я, одаривая его лучезарной улыбкой.

Он молча перемещает взгляд с меня на картину, которую я держу в руках. Мои щеки вспыхивают огнем, когда он подходит ближе.

– Я надеюсь, ты не возражаешь. У меня не хватало места, чтобы разместить их все в студии. Я знаю, надо было спросить, прежде чем начать их вешать, но…

– Мне нравится, – говорит он, перебивая меня, когда подходит, чтобы встать рядом. Взяв картину из моих рук, он поднимает ее над каминной полкой. Сердце начинает биться чаще, ведь он стоит так близко, и мне приходится сдерживаться, чтобы не потянуться к нему. И не сказать, как сильно я по нему скучала.

Он отступает назад, его взгляд возвращается ко мне.

– Ты нашел моего отца? – тихо спрашиваю я.

– Нашел.

– И как он? – напираю я, поскольку Смерть не вдается в дальнейшие подробности.

Он мгновение колеблется, возвращая взгляд к картине, а затем снова переключаясь на меня.

– Жив.

Я наблюдаю за ним, когда его внимание снова переключается на картину.

Он явно что-то скрывает. Его так долго не было! И почему такие невнятные ответы, когда я ожидаю деталей? Прикусив губу, я жду, когда он расскажет мне больше.

Не хочу давить на него, но мне любопытно узнать о жизни, которую я оставила позади. Стало ли отцу лучше? Все ли в порядке с Киприаном? Обвинили ли меня в смерти Амадея?

Наконец, когда я понимаю, что он не намерен сообщать никаких подробностей, я заставляю себя лучезарно улыбнуться и спрашиваю:

– Есть хочешь?

Он тихо фыркает от удивления.

– Ты же знаешь, я не испытываю такого голода, как вы, смертные, – говорит он, делая паузу и наблюдая за выражением моего лица. – Но, думаю, перекусить не откажусь.

– Отлично, – говорю я, снова оживляясь. – Рагу уже почти готово.

Он протягивает мне руку, пока я еще стою на стуле, и я принимаю ее; холод его прикосновения смешивается со жгучим жаром в моей груди, и Смерть помогает мне спуститься. Когда я благополучно оказываюсь на полу, он отпускает мою руку, отчего я расстраиваюсь, но изо всех сил стараюсь этого не показывать.

Смерть следует за мной через залы, его взгляд скользит по картинам, которые теперь украшают их стены. Мы идем медленно, поскольку никуда не торопимся, любуясь каждым произведением; его глаза сверкают сквозь маску, когда он смотрит на мои работы. Несмотря на то, что он все это время не произносит ни слова, к тому моменту, как мы добираемся до кухни, мои щеки уже начинают болеть от того, что я все еще держу на лице широченную улыбку.

Мягкий аромат тушеных овощей с травами витает вокруг, и я инстинктивно поворачиваюсь, чтобы посмотреть на Смерть. Он милостиво мне кивает – единственное подтверждение, что аромат нравится ему так же, как и мне.

Тепло разливается внутри меня, а сердце переполняется радостью, когда я подхожу к плите, чтобы проверить, как кипит рагу. Позади меня Смерть подходит и устраивается на том же табурете, что и в первый и единственный раз, когда мы разделяли здесь трапезу.

Я накладываю две миски рагу, тянусь за маленькой буханкой хлеба, которую испекла ранее в надежде, что он поскорее вернется.

– Держи, – ставлю миску рядом с ним, потом возвращаюсь за своей.

Усевшись на табурет рядом с ним, я наблюдаю, как он опускает ложку в миску, от которой исходит пар. Ничего не могу с собой поделать: я все еще втайне надеюсь, что он наконец снимет маску, чтобы поесть.

Но он этого не делает. Он наклоняет голову вперед и незаметно просовывает ложку под маску. Мне снова приходится подавить разочарование и сосредоточиться на своем обеде.

Пока мы едим, между нами воцаряется комфортная тишина. Рагу безумно вкусное и согревает меня от холода, исходящего от Смерти. Сам он кажется довольным и, когда доедает, встает и идет за добавкой.

Он тянется положить себе вторую порцию, и от этого действия меня переполняет радость. Я знаю, что для существа вроде него, которое не нуждается в еде так, как я, съесть две порции приготовленной мною еды означает высшую похвалу моих кулинарных способностей.

Когда он доедает свою вторую миску, а я – первую, я чувствую, как между нами повисает какое-то напряжение, и он опускает взгляд в свою тарелку.

– Почему ты никогда не говорила о том, как жестоко к тебе относились дома? – внезапно спрашивает он, нарушая тишину.

Его вопрос застает меня врасплох. Я совсем не думала, что он когда-нибудь спросит о моей семье, и уж тем более не предполагала, что лично узнает все о происходящем там, а после еще и решит что-то спросить. Неужели он, единожды побывав у меня дома, сразу считал все происходящее там?

– Я… Ну, я подумала, что незачем это делать, – начинаю я. – Они усложняли мою жизнь, но не было ничего, чего бы я не смогла вынести ради отца. Он заслуживал счастья. Я хотела, чтобы он был счастлив, чего бы это ни стоило мне самой.

Тени сгущаются вокруг Смерти, и я понимаю, что он недоволен моим ответом. Когда я осмеливаюсь поднять на него взгляд, его черные глаза горят огнем, которого я никогда не видела в них раньше.

Подавляя страх, впивающийся когтями в мою грудь, я не отвожу взгляда.

– Его счастье достигалось за счет твоего собственного, и тебя это устраивало? – спрашивает он хриплым недовольным голосом.

– Ты не знаешь, как мы жили раньше… мне показалось, что это небольшая цена за то, чтобы снова видеть его счастливым.

– Ты сама должна была стать тем счастьем, в котором он нуждался, Хейзел.

И снова, услышав, как он зовет меня по имени, я чувствую, как у меня замирает сердце. Мне хочется, чтобы он произносил мое имя снова и снова. Однако остальные слова Смерти все же причиняют мне боль.

Как же я хочу, чтобы они были правдой. К сожалению, мир устроен по-другому. Как бы сильно он ни любил меня, я знала, что была для него обузой. Хотя он никогда бы в этом не признался.

Я понимала, что отец привел Мерельду и для заботы обо мне, и чтобы не оставаться в одиночестве. Пусть его выбор новой спутницы жизни и оказался глупым.

– Я не понимаю, какое это имеет значение, – наконец говорю я.

– Как ты можешь не понимать? – восклицает Смерть, и его голос становится резче. – Ты пожертвовала собой ради его счастья. Ты провела всю свою жизнь в страданиях, и никто не позаботился о том, чтобы спасти тебя и защитить от этого жестокого мира.

– Это была моя жизнь, и я считала, что делала все правильно, – отвечаю я. – Я не сожалею о выборе, который сделала.

– Он недостоин твоей жертвы. Твоя жизнь была потрачена впустую…

– Кто ты такой, чтобы осуждать меня? – возражаю я, и во мне внезапно разгорается огонь. – Посмотри на свою собственную жизнь. На какие жертвы ты шел ради дорогих и любимых тебе людей? Если тебе вообще знакомо такое слово, как любовь! Не уверена, что ты когда-нибудь знал, что это такое.

Я начинаю сожалеть о последней фразе ровно в тот момент, когда она слетает с моих уст, но слишком зла, чтобы сразу же взять свои слова обратно.

Смерть издает тяжелый звук, похожий на рык, который пронизывает меня до кончиков пальцев, позволяя по-настоящему ощутить глубину его гнева.

Что ж, ладно. Теперь мы оба расстроены.

Мне не нравится, что он смотрит на меня, будто мои решения оскорбляют его лично. Не то чтобы у меня был выбор – мне даровали всего одну жизнь, и я изо всех сил старалась прожить ее достойно. Я старалась быть хорошей дочерью, старалась выносить жестокость Мерельды, только ради того, чтобы отец был счастлив. Пыталась исполнить предсмертные пожелания моей матери.

Боже, все, что я делала, – это лишь пыталась осчастливить окружающих. Но почему сейчас за это меня ругают и осуждают?

– Ты заслуживала лучшего, – холодно говорит Смерть. – Ты заслуживаешь лучшего.

Мне едва удается сдержать смех.

– Возможно, но судьба уготовила мне другой путь. Я делала то, что считала нужным, и я не понимаю, как ты можешь сейчас сидеть здесь и осуждать меня за это.

– Я не осуждаю тебя.

– Тогда как это называется?

– Я просто не хочу, чтобы ты жертвовала своей жизнью ради этого человека.

– Это мой отец и моя жизнь, я могу поступать так, как мне заблагорассудится. Наша сделка ведь все еще в силе, верно?

– Верно, но…

– Ну вот и все. Я уже все для себя решила. Не вижу смысла зацикливаться на деталях своего прошлого. Сейчас я здесь, и тебе не удастся переубедить меня.

Странная смесь эмоций захлестывает меня, вызывая слезы разочарования. Как ему удалось так легко разглядеть боль моего прошлого, как удалось так легко разрушить стены, которые я возводила вокруг себя всю жизнь?

Ненавижу то, что он понял, какой горькой была для меня жизнь, и то, что он не согласен с выбором, который я сделала.

Но хуже всего: я ненавижу то, как же сильно хочу, чтобы он убедил меня передумать.

– Хейзел, – говорит Смерть мягким голосом.

Я качаю головой, вскакивая на ноги, чтобы выбежать из кухни, прежде чем он успеет сказать еще хоть слово. Боюсь, что если он это сделает, если я еще раз услышу, как он произносит мое имя, я сдамся. Сдамся ради него.

Несмотря на последние годы страданий, мы с отцом прожили вместе много счастливых лет, и я сделаю все, чтобы убедиться, что у него впереди будет еще много таких счастливых лет. Я не могу позволить Смерти повлиять на это.

Несусь по дворцовым залам к своей мастерской. Войдя, захлопываю за собой тяжелую дверь и издаю тихий всхлип.

Кем он себя возомнил? Кто он такой, чтобы сидеть здесь и судить о моей жизни? Что он может предложить мне, кроме смерти и разбитого сердца?

Я поворачиваюсь лицом к двери, собираясь запереть ее, но решаю не делать этого: вряд ли засов остановит его, если он действительно захочет войти… Но потом понимаю: некая часть меня надеется, что он и правда придет.

Что убедит меня передумать. Что предложит мне такую жизнь, от которой я не смогу отказаться.

Это звучит глупо, и я чувствую отвращение к самой себе, просто думая об этом. Вздохнув, я вытираю слезы с глаз, подхожу к своему мольберту и ставлю на него новый холст.

Когда я тянусь за кистью, раздается тихий стук в дверь.

Я замираю, сердце бешено колотится в груди. Я жду, когда Смерть ворвется в комнату. Но он просто окликает меня.

Я хмурюсь, изо всех сил стараясь не обращать на него внимания. Неважно, что он хочет сказать. Своими словами он лишь желает убедить меня в том, что я веду себя глупо.

Нет, с моей стороны было бы гораздо глупее думать, что такой человек, как он, чудовище, может переживать и заботиться обо мне.

Может искренне желать меня.

– Хейзел, – снова зовет он. – Я не хотел тебя расстроить. Пожалуйста, я просто… Я просто хочу, чтобы ты передумала.

– Немного поздновато для этого, не считаешь? – отвечаю я, зная, что он услышит горечь в моих словах, несмотря на разделяющую нас дверь. – Моя судьба предрешена, если я хочу, чтобы мой отец жил, не так ли?

Молчание Смерти лишь подтверждает мою правоту.

Я должна быть в ярости из-за того, что он пытается переубедить меня. Я должна была сразу понять: ему все равно. Глупо надеяться, что я имею для него хоть какое-то значение.

Он просто пытается найти способ забрать душу моего отца и мою собственную. Он лишь притворяется.

Он же смерть.

И все же я ловлю себя на мысли, что, затаив дыхание, жду его ответа. Я ненавижу себя за то, что хочу, чтобы он сказал мне «нет», что моя судьба не предрешена.

– Да, – наконец отвечает он.

Сдерживая слезы разочарования, которые пугают меня, я с трудом сглатываю.

– Тогда уходи и позволь мне провести свои последние дни в покое.

– Как пожелаешь.

Спустя мгновение я слышу его тяжелые шаги, удаляющиеся от двери. Я замираю до тех пор, пока они не прекращают звучать.

Тогда я сдаюсь и перестаю сдерживать эмоции.

Падая на пол, я закрываю лицо руками. Тяжелые рыдания начинают сотрясать мое тело. Я сворачиваюсь калачиком, поплотнее кутаясь в мантию, позволяя слезам проливаться до тех пор, пока меня не охватывает изнеможение.

Сон – единственное, что наконец успокаивает боль моего сердца.

Глава 24

Хейзел

Ясность ума возвращается ко мне утром, когда я открываю глаза и смотрю на свой чистый холст.

Усевшись, я понимаю, что должна сделать. Я должна все исправить, нельзя оставлять все между мной и Смертью как есть.

Я не собиралась спать на полу в своей мастерской, но прошлой ночью у меня не было ни сил, ни желания дойти до постели. Тело ноет, когда я поднимаюсь с пола и направляюсь к двери. Наваливается резкая усталость, и я даже вынуждена прислониться к стене, чтобы отдышаться.

Должно быть, я спала еще хуже, чем представляла.

Проводя тыльной стороной ладони по лбу, я осознаю, что он настолько потный, что даже волосы прилипли к лицу и шее. В таком виде я не могу выйти из комнаты и отправиться на поиски Смерти. Я должна принять ванну и переодеться, а затем сразу пойти к нему, пока он не нашел очередную причину уйти.

Каким-то образом всем своим нутром я чувствую его присутствие, чувствую, что он все еще здесь, прогуливается по залам своего дворца. Не представляю, откуда у меня это чувство и почему я его ощущаю, но решаю, что некоторые вещи должны оставаться загадкой, поэтому говорю спасибо за то, что просто знаю это, и отодвигаю эти мысли в сторону.

Открыв дверь своей мастерской, я резко останавливаюсь, замечая на полу сверточек. Наклонившись, поднимаю его и обнаруживаю записку, прикрепленную к бархатцу… точно такому же, как те, что растут в саду у нас дома.

Я мгновение любуюсь его красотой, а затем раскрываю записку.

Надень это, если пожелаешь, и спускайся вниз. Я буду тебя ждать.

– С

Провожу пальцем по единственной выведенной букве его имени, внезапно вспомнив о своем желании подарить ему новое, а затем перевожу взгляд на сверток. Осторожно развязав ленту, я раскрываю его и обнаруживаю невероятное платье, наверное, еще более прекрасное, чем все, что он подарил мне до этого.

Оно сделано из шелка глубокого черного цвета, напоминающего мокрые чернила. Хочу его надеть и, не успев опомниться, в восторге бегу обратно к спальне. Крепко прижимая к груди подарок, я мчусь по залам так быстро, как только могут нести меня ноги. Шустро, но тщательно принимаю ванну, а затем облачаюсь в свое великолепное новое платье.

Оказывается, я ошиблась. Оно сшито не из шелка, а из некоего совершенно незнакомого мне материала. Но эта ткань так изящно облегает тело, элегантно ниспадая к лодыжкам, словно тени, обвивающие Смерть, обратились в подол платья и теперь изысканно обрамляют мои ноги.

Я смотрю на себя в зеркальную стену, ошеломленная тем, насколько же платье прекрасно. Оно сидит так идеально, что мне приходится провести по ткани руками, чтобы напомнить себе, что на мне все же что-то надето.

Но через пару мгновений я начинаю дрожать. Платье, каким бы красивым оно ни было, ни капли меня не согревает, поэтому я тянусь за накидкой, пока не замерзла до… Ну, пока не замерзла.

Укутавшись в теплую ткань, я улыбаюсь, протягивая руку за цветком, лежащим на кровати, и пряча его под накидку, а затем покидаю спальню и спускаюсь вниз.

Смерть нервно расхаживает у подножия широкой лестницы и останавливается только тогда, когда, случайно подняв голову, замечает меня.

– Хейзел, – мягко произносит он, наши взгляды встречаются, и мое дыхание тут же перехватывает.

Сегодня он одет в облегающий костюм из черной ткани, похожей на ту, из которой сшито мое платье, – он идеально подчеркивает невообразимое совершенство телосложения Смерти. Даже маска, кажется, сегодня сидит лучше, а волосы свободно ниспадают вокруг нее волнами. Он наблюдает, как я спускаюсь по лестнице.

Он действительно красив, даже с полностью скрытым от меня лицом.

Когда я достигаю нижних ступенек, он протягивает мне руку в перчатке.

Я колеблюсь мгновение, глядя на него снизу вверх, прежде чем, вложив свою ладонь в его, сокращаю оставшееся расстояние между нами.

Его рука обхватывает мою, и он, не теряя времени, притягивает меня ближе, прижимая к себе, пока его другая рука обхватывает меня за талию.

– Спасибо, – говорю я. Его прикосновения почти заставляют меня забыть о хороших манерах. – За платье и за цветок. Мне безумно понравилось.

Смерть издает тихий звук согласия, но слегка напрягается от моей благодарности.

– Я хочу кое-чем поделиться с тобой, – тихо говорит он.

Тени в радостном волнении танцуют вокруг, пока он ведет меня по залам дворца.

Это кажется таким интимным, таким сокровенным – быть так близко к нему, прижиматься к холодным мышцам его тела. В моей жизни еще ни разу не было момента, чтобы я находилась настолько близко к другому человеку и чувствовала при этом столь приятное удовлетворение.

Пока мы идем, я прикусываю щеку, чтобы удержаться и не спросить, куда он меня ведет. Если бы он хотел, чтобы я знала, он бы уже сказал мне, так что не стану портить интригу, пусть это будет для меня сюрпризом.

И все же я не могу удержаться, чтобы не бросить украдкой взгляд на его лицо в маске, пока мы шагаем вперед. Наконец мы останавливаемся перед высоченными черными дверьми, которые я никогда раньше не видела. Я слегка хмурюсь, когда он отстраняется от меня и обеими руками распахивает тяжелые двери.

Я вглядываюсь в тот мир, что открывается нашему взору. Лестница, ведущая куда-то вниз, плавно исчезает в океане тумана, который уже слишком хорошо мне знаком.

– Там, куда мы направляемся, крошечное создание, тебе не понадобится накидка, – говорит он. – Можешь снять ее и оставить здесь.

– Хорошо, – говорю я после минутного колебания, и лишь от одной мысли о том, чтобы раздеться, по моей спине пробегает холодная дрожь.

Я начинаю поднимать руку, чтобы сделать так, как просит Смерть, но вдруг он останавливает меня, подходя ближе и принимаясь расстегивать накидку. Я не могу оторвать глаз от его лица, когда он позволяет ей соскользнуть с моих плеч и пасть к ногам.

Резкий вдох – его единственная реакция на то, что он увидел меня в платье, которое сам подарил. Его взгляд скользит по моему телу; то, с какой любовью и благодарностью он смотрит на меня, тут же заставляет мое щеки покраснеть.

Но вдруг его взгляд резко становится жестче.

– Что-то не так? – спрашиваю я, делая шаг назад как раз в тот момент, когда он протягивает руку, чтобы остановить меня.

Другой рукой он откидывает назад волосы, упавшие мне на плечо, обнажая шрам от кольца Пейна.

– Кто сделал это с тобой?

– Да это ничего такого…

– Я спросил, кто сделал это с тобой?

– Лорд Пейн, – отвечаю я. – Таким образом он пометил меня как свою невесту.

Смерть сжимает мою руку, а вокруг него начинают сгущаться тени.

– Свою невесту, – говорит он, словно пребывая в легком замешательстве. – Скажи мне, крошечное создание, этот лорд Пейн живет в твоем городе?

– Да, ну… почти, всего в нескольких километрах к югу от него, но, пожалуйста, давай не будем портить наш день воспоминаниями о нем. Он ничего для меня не значит. Он никогда ничего для меня не значил.

Спустя мгновение его хватка ослабевает. Отступив назад, он прочищает горло, прежде чем снова протянуть мне руку.

– Хорошо, отложим этот вопрос.

– Спасибо, – говорю я, вкладывая свою ладонь в его.

– А теперь держись крепче.

Повернувшись, он выводит меня из своего дворца, а я прижимаюсь к нему и испытываю от этого нескрываемое удовольствие. Мы делаем шаг вперед вместе как единое целое.

Туман немедленно окутывает нас, скрывая все остальное из виду и заставляя меня гадать, не исчез ли весь мир вовсе.

Если бы рядом со мной не было Смерти, я бы боялась, что в какой-то момент туман может обрушиться и смести меня, словно цунами.

Еще шаг, и я не вижу уже совсем ничего, кроме густого тумана, стелющегося вокруг. В его океане ничего не стоит затеряться. Подумав об этом, я крепче сжимаю руку Смерти, и он притягивает меня ближе к себе, пока мы продолжаем спускаться вниз.

В такой обстановке я быстро теряю счет времени. К тому моменту, когда мы наконец выходим из тумана, складывается ощущение, что прошла целая вечность, хотя я уверена, что, конечно же, прошло не больше нескольких минут.

Глаза успели привыкнуть к темноте, и я щурюсь от внезапной ослепляющей яркости света. Оглянувшись, я вижу, что туман все еще клубится позади, словно поджидая, когда мы сделаем шаг назад и он снова полностью поглотит нас. Дрожь пробегает по спине, когда я думаю о том, что мне придется пройти через него снова. Отогнав эту мысль, я поворачиваюсь обратно.

Глаза все еще привыкают к свету, но у меня перехватывает дыхание, когда я рассматриваю открывшуюся передо мной картину. Приоткрыв рот от восхищения, смотрю на золотую равнину, простирающуюся до самого горизонта. На ней повсюду растут пышные белые цветы, которые колышутся от каждого дуновения ветерка, словно танцуя незамысловатый танец.

– Где это мы? – спрашиваю я. Мой взгляд останавливается на расположенных вдали деревьях и цветах, названия которых я вряд ли когда-либо слышала.

Смерть ничего не говорит, мы просто стоим, держась за руки, и смотрим на эти земли.

Дует легкий, теплый ветерок, заставляя золотистую траву перед нами колыхаться, и я издаю довольный вздох, когда он овевает мою кожу. Закрыв глаза, я на мгновение запрокидываю голову, вдыхая сладкий, пахнущий цветами воздух.

Отпустив мою руку, Смерть делает шаг вперед. Он все еще достаточно близко, так что я ощущаю холод его тени, нависшей надо мной, но это волшебное место словно перекрывает этот холод.

Открыв глаза, я поднимаю взгляд и обнаруживаю, что Смерть наблюдает за мной. Бездонная темнота его глаз в этом месте почему-то еще больше выбивает из колеи. Откуда ни возьмись у меня появляется желание потянуться к нему и осторожно приподнять маску, чтобы пролить свет на ту тьму, что скрывается под ней.

Но я этого не делаю.

Оторвав от меня взгляд, он поворачивается ко мне спиной и издает свист, такой громкий и резкий, что я вздрагиваю. Свист эхом разносится вдалеке, а затем внезапно сменяется топотом копыт.

Я вглядываюсь в поле, и мое сердце замирает, когда я замечаю, как невероятной красоты жеребец мчится нам навстречу. Никогда в жизни не видела таких прекрасных коней. Его белая шерсть сияет на солнце, грива изящно развевается на ветру, а свет, кажется, создает вокруг золотой ореол.

Через мгновение жеребец встряхивает гривой, вздымаясь, и с грохотом останавливается перед нами. Смерть берет меня за руку, возвращая мое внимание к себе, и его прикосновение тут же посылает ледяной разряд по всему телу.

Перебегая глазами от него к статному жеребцу и обратно, я представляю, как он улыбается под своей маской.

– Добро пожаловать, Хейзел, – говорит он. – Это Долина Смерти и мой верный конь.

Глава 25

Смерть

Хейзел сияет, ее душа поет. Улыбнувшись мне, она вновь обращает свой взор к долине.

Я так много всего хочу рассказать об этом месте. Так много всего хочу ей показать, но колеблюсь. Я никогда никого сюда не приводил – ни смертных, ни кого-либо еще, и вот она стоит здесь сейчас, рядом со мной… и это приводит меня в ужас.

Но самое главное, она и понятия не имеет, что ее присутствие усиливает мощь и красоту этого места во множество раз – только я один могу это ощущать.

Ее радость проникает в меня, обжигая жаром ее тела, но я не отстраняюсь. Лучше буду тысячелетиями терпеть эту боль, но ее не отпущу.

Сердце сжимается, когда я осознаю, что вскоре именно это мне и придется сделать – отпустить ее.

Хейзел улыбается, наблюдая, как мой конь вскидывает голову и ржет в мою сторону, приветствуя, но я по-прежнему не отвожу глаз от нее. Теплота ее улыбки напоминает мне о летних днях, которые, как я считал, были для меня давно потеряны.

Не зная, что делать со своими эмоциями, я решаю помолчать и просто позволить нам чувствовать этот момент.

– Как его зовут? – спрашивает Хейзел, ее взгляд на мгновение возвращается ко мне.

Кнакс ударяет о землю копытами, встряхивая гривой, будто обиженный ее вопросом. Я фыркаю, протягивая руку, чтобы погладить его по холке и умерить его уязвленное самолюбие.

– Его зовут Кнакс, – отвечаю я, когда он снова запрокидывает голову. – Хотя, полагаю, на протяжении веков у его имени существовало множество значений и вариантов.

– Кнакс. – Она смотрит на него снизу вверх, произнося имя шепотом, а затем делает неуверенный шаг вперед.

Отстранившись, я наблюдаю, как она протягивает маленькую дрожащую ручку к моему коню. Он замирает, когда она подходит ближе, но позволяет ей погладить себя, а затем отходит от нас с громким фырканьем.

Я чувствую, как ее мгновенное разочарование обрушивается на меня, но затем из нее вырывается удивленный смешок. И снова ее счастье начинает играть на струнах моего сердца.

– Он не самое дружелюбное существо, – предупреждаю я, когда она делает еще один шаг к Кнаксу.

Она оглядывается на меня, в ее глазах ярко светится решимость.

– Он просто пока не знает меня, – говорит она, прежде чем повернуться и медленно подойти к нему.

– Я знаю его уже много тысячелетий, – замечаю я, – и он все еще едва подпускает меня к себе.

Она игнорирует мои слова, снова протягивая руку и приближаясь к нему. Но Кнакс опять замирает, достаточно надолго, позволяя ей прикоснуться, прежде чем заржать и ускакать на небольшое расстояние.

Когда я наблюдаю, как она снова пытается погладить его, из меня вырывается тихий смешок, но я резко обрываю его, удивленный необычным ощущением звука, отдающегося в моей груди.

– Мы подружимся, Кнакс, – настойчиво молвит Хейзел, прежде чем одарить меня веселой улыбкой.

Солнечный свет начинает окружать Хейзел ореолом, и от ее красоты у меня перехватывает дыхание. Нельзя терять самообладание. Я собираю всю волю в кулак, чтобы остаться стоять на месте, наблюдая, как песнь ее души начинает звучать все громче. В этом месте все ее качества усиливаются, невинность и чистота достигают небывалых высот.

Если бы я мог сейчас просто остановить время и запечатлеть этот момент…

Наблюдая, как она снова приближается к моему коню, я поражаюсь, что на этот раз он разрешает трижды погладить себя. Хотя, может, и не стоит удивляться.

Кажется, она обладает даром согревать сердца даже самых холодных существ.

Смех Хейзел наполняет долину, когда они с Кнаксом находят общий язык. Она, кажется, совершенно довольна теми маленькими моментами, которые он ей дарит; каждое прикосновение к нему вызывает на ее лице улыбку.

Трудно не заметить, как идеально она вписывается в это место. Даже Кнакс, кажется, подобрел к ней; с каждым разом он позволяет ей гладить себя все больше и больше.

– Кажется, ты ему нравишься.

Она оборачивается и лучезарно улыбается мне, и мое сердце начинает болезненно колотиться в груди.

– Правда? – спрашивает она, проводя рукой по морде Кнакса.

Он фыркает, давая мне понять, что просто терпит ее ради меня, но при этом не делает ни малейшего движения, чтобы отстраниться.

Точно так же, как и я.

Подойдя ближе и встав рядом с Хейзел, я притягиваю голову Кнакса к своей груди. Я на мгновение прижимаюсь лбом к его лбу, прежде чем отпустить его. Он ржет, и я тянусь к Хейзел. Проведя ее рукой по боку Кнакса, я обращаю свой взор к ней.

Я восхищаюсь ее терпением по отношению к Кнаксу и мягкостью ее голоса, когда она шепчет ему что-то о его красоте и силе.

Она лучик света в этой вселенной страданий.

– Пойдем, – говорю я еще через мгновение, отступая назад. Хейзел поднимает на меня взгляд, явно не желая покидать Кнакса, и тогда он тихонько фыркает, как бы обещая, что останется поблизости. Это, кажется, удовлетворяет ее, поскольку она отступает назад и позволяет мне ее увести.

Мы идем по золотому полю, наслаждаясь солнечным светом и легким бризом. И хотя жара подвергает меня сильнейшим страданиям, я не показываю этого.

Между нами воцаряется тишина. Хейзел начинает кружиться, пытаясь впитать в себя эти тепло и солнечный свет; улыбка ни на секунду не сходит с ее лица.

Наблюдая за ней, я жалею, что раньше не догадался привести ее сюда.

Чувство вины обрушивается на меня как снежный ком, когда я осознаю, что вел себя не лучше, чем те люди из ее прошлой жизни. Я держал ее взаперти в холодных стенах дворца, вынуждая проводить свои последние дни в одиночестве, не имея для утешения ничего, кроме красок и холста.

Мой эгоизм, мой страх перед ее влиянием на меня – это они заставили меня поступать так жестоко. Хотя я знаю, что она никогда не стала бы жаловаться, я все равно злюсь на себя за то, как ничтожно мало я сделал, чтобы осчастливить ее.

Я больше не повторю этой ошибки.

Пока она здесь, пока я в состоянии, клянусь, я больше не упущу ни одного мгновения и сделаю все, чтобы она провела свои оставшиеся дни, испытывая только радостные эмоции.

Она больше никогда ни в чем не будет нуждаться, пока я могу ей это дать.

– Я приготовил для нас пикник, – говорю я, уводя ее вверх по небольшому холму через высокую траву. Мы останавливаемся в тени большой яблони, покрывало, которое я расстелил ранее, уже ждет нас.

Кнакс подбегает ближе, решив пастись у подножия холма. Хейзел медленно поворачивается, окидывает взглядом всю долину, а затем переключает свое внимание на пикник.

– Выглядит просто чудесно, – с энтузиазмом говорит она. – Спасибо.

Я неловко покашливаю, но не высказываю своих переживаний по поводу сыра, джемов, оливок и других продуктов, которые просто наугад пособирал с кухни.

Протянув руку, я помогаю Хейзел опуститься на покрывало, а затем присоединяюсь и сам.

Я наблюдаю, как она тянется за ломтиком хлеба, обильно намазывает его ярко-оранжевым апельсиновым джемом, прежде чем откусить кусочек. И испытываю дикое облегчение, когда она издает возглас восторга.

– Для меня еще никто никогда не устраивал пикника.

– Должен признаться, я не знаком с обычаями смертных, – говорю я. – Поэтому понятия не имел, что именно следует взять с собой.

– Ты отлично справился, – говорит она с мягкой улыбкой.

Сомневаюсь, что это правда, но я ценю теплоту в ее голосе. Пока она ест, мы снова погружаемся в молчание.

Ее взгляд блуждает по полю, а затем останавливается на Кнаксе. Какое-то мгновение мы наблюдаем, как он гарцует, явно красуясь перед смертной. Похоже, ей удалось расположить его к себе, да еще и так быстро.

– Можно мне прокатиться на нем верхом?

Я хмурюсь из-за ее простой просьбы.

– Нет. Боюсь, это невозможно.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты хоть и можешь прикасаться к нему, но оседлать его у тебя не получится. Ни одно живое существо не может этого сделать.

Мои слова не сразу доходят до нее, но, когда она все же понимает, что я имею в виду, я чувствую, как ее любопытный взгляд останавливается на мне. Я понимаю, что раскрыл ей больше, чем хотел. И все же, кажется, я не против этого.

Особенно сейчас, когда все ее внимание сосредоточено на мне. Она склоняет голову набок, словно пытаясь собрать воедино все то, что я до нее донес.

В конце концов она спрашивает:

– Получается, ты не живой?

Я долго обдумываю, как ответить. Часть меня хочет все ей объяснить.

Глубоко внутри у меня таится странное желание: я хочу, чтобы она поняла, кто я такой, но не уверен, могу ли я положиться на эту часть себя и действительно все рассказать.

Все же есть вещи, которыми я не могу делиться со смертными. Даже с теми, кто уже обречен на смерть, как Хейзел.

– Это другое, – наконец говорю я. – Я ни жив и ни мертв. Я просто… есть.

Она хмурится от моего ответа, прежде чем спросить:

– Тогда в чем же смысл жизни, если в конце ее тебя не ждет смерть?

Я долго молчу, пытаясь придумать, что ответить, когда из нее вдруг вырывается тихий смешок. Она качает головой; ее серьезность исчезает вместе с легким дуновением ветерка.

Ее глаза все еще ярко горят любопытством, будто она намерена в конце концов разгадать меня. Не знаю, почему мысль о том, ей это удастся, не пугает меня, как должна бы.

– Ты настоящая загадка, – тихо говорит Хейзел, глядя на меня так, словно может видеть сквозь мою маску.

– Я-то?

– По крайней мере, когда дело касается твоего существования. Как можно не быть живым, но и при этом не быть мертвым? Ты что, одновременно смертен и бессмертен?

– Полагаю, можно сказать и так, – отвечаю я, и она снова качает головой.

Ее пристальный взгляд возвращается к Кнаксу, и я чувствую некоторое облегчение от того, что в разговоре возникла пауза.

Я хочу рассказать ей все, все раскрыть, вывернуть перед ней всю душу, но не знаю, могу ли я поддаться этому желанию. Ведь я хочу сделать это скорее ради себя, нежели ради нее.

– Пройдемся? – спрашивает она, вставая и стряхивая крошки со своего платья.

Это предложение, от которого я не могу отказаться, и я поднимаюсь, чтобы присоединиться к ней. Я даю ей свою руку, и она принимает ее и вознаграждает меня еще одной улыбкой.

Жар ее прикосновения обжигает, но я не уклоняюсь от него. Я позволяю обжигающей боли отложиться в моей памяти, запечатлевая саму сущность Хейзел внутри себя. Я наслаждаюсь этой болью, молясь, чтобы Хейзел никогда не покидала меня, и отказываясь от всякой надежды, что однажды смогу забыть тот хаос, который она сеет в моем сердце сейчас.

Что смогу забыть то, что она никогда не сможет быть моей.

Остаток дня проходит как в тумане, пока я наполняю память моментами, проведенными с ней.

Мы неторопливо прогуливаемся по полям, Хейзел проводит руками по высокой траве и останавливается, чтобы собрать полевые цветы. Она переплетает их друг с другом, делая венок, а затем водружает его себе на голову.

Я ловлю себя на мысли, что улыбаюсь под маской, когда наблюдаю за тем, как она кружится, а затем подбегает к Кнаксу и проводит по нему рукой. По мере того, как дневной свет угасает, Кнакс, кажется, только больше привязывается к Хейзел, игриво подталкивая ее носом и убегая прежде, чем она сможет снова потянуться к нему.

Только заметив, что Хейзел пытается скрыть зевоту, я понимаю, что нам пора возвращаться. Она не жалуется, когда я предлагаю это, даже наоборот – кажется, я отмечаю проблеск облегчения на ее лице.

Когда мы возвращаемся ко дворцу, она идет медленно, гораздо медленнее, чем обычно, и я ловлю себя на мысли, что безумно хочу подхватить ее на руки. Прижать к своей груди и дать отдохнуть.

Но не делаю этого.

Кнакс плетется следом и тихо ржет нам в спину, словно умоляя остаться еще ненадолго. Остановившись перед гущей тумана, Хейзел поднимает на меня взгляд, и на ее лице одновременно читаются и радость, и усталость.

– А мы еще вернемся сюда? – спрашивает она.

Я смотрю на нее сверху вниз, и сердце разрывается в груди.

– Конечно, крошечное создание, – говорю я. – Мы будем приходить сюда так часто, как ты захочешь.

Я с легкостью даю ей это обещание, но потом осознаю, как мало времени у нее осталось. Еще мгновение, и она останется лишь воспоминанием здесь, в темных залах моего дворца.

– Спасибо, – шепчет она очень устало, при этом все еще пытаясь улыбаться мне. Улыбка, наполняющая меня и одновременно разрывающая на миллионы маленьких кусочков.

Улыбка, которой мне скоро придется ее лишить.

Глава 26

Хейзел

После времени, проведенного в долине с Кнаксом, я внезапно осознаю, что все мои дни наполняются присутствием Смерти.

Сначала я думаю, что мне мерещится, когда тени сгущаются вокруг меня, перемещаясь за мной, куда бы я ни пошла… но потом понимаю, что начинаю сталкиваться со Смертью все чаще и чаще.

Он всегда притворяется таким удивленным. Всегда делает вид, что спешит и уже вроде как собирается покинуть дворец и отправиться по важному делу, но потом всегда спрашивает, можно ли ему прогуляться со мной.

И я ему не отказываю.

Он не покидал дворец с того дня, который мы провели вместе, но я не сказала ему, что знаю об этом, и тем более откуда я знаю.

Не то чтобы я могла это объяснить. Просто, даже когда его нет рядом, я, кажется, чувствую его в самом дыхании этого места.

И я хочу, чтобы все так и продолжалось.

За считаные дни наши режимы словно синхронизируются друг с другом.

Каждое утро я просыпаюсь с улыбкой, зная, что к тому времени, как приму ванну и оденусь, Смерть будет ждать меня и случайно столкнется со мной по пути на кухню. Он попросит сопроводить меня, а затем устроится на своем табурете в углу, наблюдая за тем, как я буду завтракать.

Я ловлю себя на мысли, что с каждым днем открываюсь ему все больше, рассказывая о своей прежней жизни. Он спокойно и внимательно слушает, практически никогда не притрагиваясь к какой-либо еде.

Потом, после завтрака, он всегда задает мне один и тот же вопрос.

Как бы я хотела провести свой день?

И в большинстве случаев единственное, чего я хочу, – это чтобы он взял меня с собой в Долину Смерти погреться на солнышке и поиграть с Кнаксом, но еще иногда меня тянет обратно в мастерскую.

Мне очень нравится проводить время с Кнаксом и Смертью, но чем чаще я это делаю, тем труднее мне выносить мысль о том, что скоро должно произойти.

Смерть всегда настаивает на том, чтобы я говорила ему, если мне что-то нужно, если я чего-то захочу; и когда я это делаю, он тут же разворачивается и исчезает в темных залах своего дворца.

Даже когда его тени витают вокруг меня.

Я стараюсь не зацикливаться на мыслях о нем или на том, как мое сердце тоскует по нему каждое мгновение, когда мы в разлуке.

* * *

– Как бы ты хотела провести сегодняшний день?

Я поднимаю взгляд на Смерть, понимая, что затихла, поглощенная мыслями. Я собираюсь дать ему свой привычный ответ, но потом резко останавливаюсь.

– Не знаю.

Он склоняет голову набок, прежде чем спросить:

– Тогда скажи мне, есть ли что-то, что ты всегда хотела сделать, но так и не сделала?

Я на мгновение задумываюсь над его вопросом, давая волю своему воображению, прежде чем снова его обуздать.

– Я всегда хотела потанцевать с кем-нибудь на льду, – начинаю я, – но это невозможно.

– Почему же?

– Ну, во-первых, я не умею танцевать, а во-вторых, где взять лед, – смеясь, говорю я.

Он спокойно наблюдает за мной, прежде чем встать со своего места.

– Пойдем.

Я поднимаю бровь в немом вопросе, но следую за ним из кухни, через весь дворец, ко входу в большой бальный зал. Смерть оглядывается на меня, прежде чем повернуться и жестом указать на комнату.

Я смотрю широко раскрытыми глазами, как тени вырываются из него и полностью заполняют комнату. Буквально через несколько секунд весь бальный зал покрывается льдом, сверкающим в тусклом свете дворца.

Смерть протягивает мне руку. Я моргаю, глядя на нее, но затем неуверенно принимаю.

Кожа покрывается мурашками и по спине пробегает дрожь, когда он притягивает меня к себе.

– Я не умею танцевать.

– Тогда позволь мне вести тебя, – шепчет он, когда я поднимаю на него глаза. – Поставь ноги на мои.

Буквально мгновение я вглядываюсь в его лицо в маске, но затем ступаю на его черные ботинки. Его рука скользит по моей талии, устраиваясь на пояснице, и он вносит меня в залитый льдом танцевальный зал.

Мы легко скользим по полу, не сводя глаз друг с друга во время танца. Сердце бешено стучит, ветерок от наших движений развевает подол моего платья и колышет выбившиеся пряди волос.

Я не могу удержаться от улыбки, радость переполняет меня до самых краев.

Часы, словно секунды, пролетают незаметно, пока мы танцуем, растворяясь друг в друге. Лишь когда усталость наконец наваливается на меня и я прижимаюсь щекой к твердой груди Смерти, он замирает.

– Не останавливайся, – шепчу я. Еще одна дрожь пробегает по моему телу, когда его руки на мгновение обхватывают меня, чтобы крепче прижать.

– Ты устала.

– Пожалуйста.

Смерть колеблется, но затем поднимает меня на руки, и, прижимая к своей груди, продолжает наш танец.

Даже когда я закрываю глаза, сон и грезы уносят меня в этом танце.

Я просыпаюсь, дрожа, несколько часов спустя, и понимаю, что все еще нахожусь в объятиях Смерти. Он обнимает меня, сидя в гостиной, на диване у камина, и смотрит в огонь.

– Смерть?

Он вздрагивает, прежде чем посмотреть на меня сверху вниз.

– Да, крошечное создание?

– Кажется, я готова лечь спать на кровати, – говорю я со слабой улыбкой.

– Конечно.

Он встает и выносит меня из комнаты.

– Я могу дойти сама.

– А я могу тебя донести.

Я не спорю с ним по этому поводу – не то чтобы я вообще хочу это делать, скорее наоборот. Как бы холодно мне ни было рядом с ним, я лучше замерзну, чем покину его объятия.

Добравшись до моей комнаты, Смерть наклоняется и ставит меня на пол – в этот момент я понимаю, что мне стало так холодно, что я едва могу пошевелиться, не то что ходить. Я вцепляюсь в него, пытаясь опереться, когда он уже собирается уходить.

– Мне… мне нужна твоя помощь.

В тот же миг я снова оказываюсь в его объятиях, и он несет меня через комнату.

– Прости, мне так жаль, – говорит он, наклоняясь и откидывая меховые шкуры, чтобы осторожно уложить меня в кровать.

– Не говори так. – Он замолкает, нависая надо мной, и слегка наклоняет голову в замешательстве. – Тебе не за что извиняться. Я провела с тобой самый чудесный день в своей жизни, и я бы не променяла его ни на что на свете.

Смерть долгое время ничего не говорит, но я вижу, как его тени пляшут вокруг него.

– Рад, что тебе понравилось.

Я устало улыбаюсь. Он тянется, чтобы накинуть на меня меха.

– Подожди, – говорю я, и мои щеки начинают ужасно гореть. – Ты не будешь сильно возражать, если я попрошу тебя снять с меня ботинки?

– Ты можешь попросить меня о чем угодно, я сделаю все.

Я наблюдаю, как он присаживается на край кровати и принимается осторожно расшнуровывать мою обувь. Его рука в перчатке перемещается выше, чтобы обхватить мою ногу, пока он осторожно снимает каждый ботинок.

– Носки тоже?

Сердце бешено колотится в груди, когда глаза Смерти медленно поднимаются, чтобы встретиться с моими. Он скользит рукой по моей ноге, просовывая пальцы под ткань носков, чтобы позволить им плавно соскользнуть с моих стоп и приземлиться на пол.

– И платье? – спрашивает он, словно читая мои мысли.

У меня пересыхает во рту. Сердцебиение оглушительно отдается в ушах, когда я заставляю себя ответить.

– Да.

Садясь ближе, Смерть наклоняется надо мной, опуская глаза и рассматривая меня.

– Тогда не думаю, что тебе стоит надевать это платье снова.

– Почему?

Смерть не отвечает. Вместо этого он поднимает на меня взгляд, протягивает руку к моему декольте. Срывая плотную ткань с моего тела так легко, будто это просто салфетка, он вытаскивает ее из-под меня и отбрасывает в сторону.

Между нами нет ничего, кроме тонкой сорочки, но он не позволяет своему взгляду опуститься ниже. Схватив тяжелые меха, он натягивает их на меня, прикрывая оголившиеся бедра, и встает с кровати.

– Спокойной ночи, Хейзел.

Смерть склоняет голову, резко разворачивается и начинает покидать комнату, однако прежде, чем выйти, он делает взмах рукой в сторону огня, отчего пламя за его спиной моментально разгорается еще ярче.

И затем дверь за ним закрывается.

– Спокойной ночи, – шепчу я в пустую комнату.

* * *

В течение следующих нескольких дней Смерть задает мне все тот же вопрос после завтрака, и независимо от того, как я отвечаю, какой невыполнимой ни кажется моя просьба, он находит способ воплотить ее в жизнь. Стоит мне хотя бы заикнуться о чем-то, что мне нравится, на следующее утро это что-то уже будет ждать меня в моей комнате.

Трудно не замечать заботу, с которой он относится ко всему, что делает для меня. Как он беспокоится о моем комфорте и счастье. Смерть стал мне не просто желанным и дорогим компаньоном, он стал еще и постоянным.

Кажется, он всегда рядом, наблюдает за мной своими пронзительными глазами, которые становятся все мягче и добрее с каждым днем.

Сначала я думала, что мне это все мерещится. Что, развлекая меня, он просто играет роль хозяина этого дома и показывает свое гостеприимство, но его постоянное присутствие становится все труднее и труднее объяснить.

И становится абсолютно невозможно игнорировать то, как он прикасается ко мне. Как его пальцы в перчатках касаются меня, когда он прижимает ладонь к моей пояснице или заправляет выбившуюся прядь волос мне за ухо.

Невозможно объяснить и то, как краснеют мои щеки и как жар вспыхивает во мне всякий раз, когда Смерть рядом. Или то, что каждую ночь, лежа в своей кровати, я мечтаю о нем, представляя будущее, которого у нас никогда не будет; и лишь эти мечты помогают мне заснуть.

С каждым прикосновением, с каждым днем, проведенным вместе, мое сердце все больше жаждет остаться с ним здесь навсегда, и все же я сомневаюсь, что он испытывает ко мне те же чувства.

Даже сейчас я понимаю, как глупо это звучит. Я всего лишь смертная, о которой он пообещал заботиться в последние дни ее жизни, и он просто держит свое слово.

Кроме того, наша любовь была бы обреченной, или хуже того, вообще запретной, непозволительной.

И все же я понимаю, что влюбляюсь в него.

Я не могу остановить это. Да и не хочу.

Знаю, насколько нелепо себя веду, знаю, что это не более чем мое воображение, но я позволяю себе жить этими фантазиями.

Я даже не знаю, как на самом деле выглядит Смерть. Единственное, что мне известно, – что за его маской нет ничего, кроме тьмы и тумана. Но мне все равно. Все, что я понимаю, все, что меня волнует в этот момент, – это то, что мое сердце разгорается для него все ярче и ярче с каждым днем, который я провожу в его присутствии.

Но вместе с этим приходит и боль.

Я вижу отголоски будущего, которому никогда не суждено сбыться. Жизнь, которую я никогда не смогу прожить. Ту, где я могу состариться рядом со Смертью.

Иногда в такие короткие моменты я вижу себя через пять или десять лет, свернувшуюся калачиком рядом с ним, довольную и полную жизни. Порой в проблесках будущего я вижу нашу семью с детьми: в нашем доме всегда царит смех и любовь, и никакие горести судьбы не могут разрушить счастье.

Но это проблески несбыточного будущего. Даже не будь я обречена на смерть, эти моменты никогда бы не воплотились в жизнь.

Я стараюсь выбросить эти мысли из головы, как только они появляются. Знаю, что глупо утруждать себя подобными фантазиями. Чем чаще я об этом думаю, тем больнее от этого мне становится.

Иногда по ночам, когда фантазии начинают казаться слишком реальными, я напоминаю себе, что ни капли не жалею о той жизни, которую выбрала. Конечно, это неправильно, что мне приходится постоянно напоминать себе об этом, словно я пытаюсь уличить себя саму во лжи.

Я знаю, что приняла верное решение, и это было единственное, что я могла сделать.

Кроме того, как бы больно мне ни было это признавать, но если бы я так не поступила, то я бы и вовсе не провела этих чудесных моментов со Смертью. Если бы я не отправилась спасать отца, если бы я не заключила сделку, то меня бы здесь не было.

Я бы не познала, насколько сильно можно любить кого-то.

Нет, вместо этого я бы стала игрушкой лорда Пейна или Амадея. От одной этой мысли по спине пробегает дрожь.

Я знаю, что приняла правильное решение расстаться со своей жизнью в обмен на жизнь отца. В моей душе нет сожалений по этому поводу.

Во всяком случае, мне так кажется.

* * *

– Хейзел?

Опомнившись, я возвращаюсь в реальность и вижу, что Смерть наблюдает за мной с явным беспокойством.

– С тобой все в порядке?

Я заставляю себя улыбнуться, осознавая, что понятия не имею, как долго была погружена в свои мысли.

– Да, я в порядке, – отвечаю я, но его глаза не отрываются от моего лица, даже когда я пытаюсь убедить саму себя, что говорю правду.

– Ты уверена, крошечное создание?

Честно говоря, чувствую я себя не очень хорошо.

Я не чувствовала себя хорошо с тех пор, как мы посетили Долину Смерти. Я думала, что просто устала от рисования, но мои жизненные силы так и не вернулись.

На самом деле кажется, что с каждым днем они все больше иссякают.

Сознание тоже, кажется, теперь все чаще затуманивается, мысли ускользают, возвращаясь к воспоминаниям или размышляя о будущем, которого никогда не будет. Иногда мне даже становится трудно отличить свои фантазии от реальности.

Я делаю все возможное, чтобы скрыть это от Смерти, но понимаю, что все напрасно. Рано или поздно он все равно поймет, если уже не понял, судя по тому, как он все время кружит вокруг меня. Как он подхватывает меня, если я вдруг спотыкаюсь, как настаивает на том, чтобы донести меня на руках до моей комнаты, когда я говорю, что хочу спать.

Если бы я плохо его знала, то точно бы подумала, что он любит меня. Что любит меня так же сильно, как люблю его я.

Наклонив голову, я вглядываюсь в очертания его силуэта на фоне золотого поля и тихо фыркаю про себя.

А почему бы мне не притвориться, что он и правда меня любит? Он все равно никогда об этом не узнает, а я смогу умереть счастливо в этой фантазии.

Представляя, что провожу последние свои деньки в объятиях любви.

Мне не нужно сильно стараться, чтобы представить, что мы действительно вместе, растворяемся друг в друге и в счастье, которое построили для себя.

И плевать, что это не более чем глупые грезы. Во всяком случае, это прекрасный способ провести здесь последние свои дни.

– Да, я уверена.

Смерть наконец отводит глаза, чтобы взглянуть, как ржет и гарцует Кнакс, но ладонь его остается на моем колене.

Я смотрю на его руку в перчатке, и улыбка согревает мое сердце, когда я понимаю, насколько легко мне будет притвориться.

Глава 27

Хейзел

Отходя от мольберта, я улыбаюсь. Идеально.

Наконец-то все идеально.

Мне потребовалось почти три дня, чтобы воплотить свое видение в жизнь. Три дня, проведенных без Смерти рядом.

Я так привыкла к его присутствию, что, когда он действительно попрощался со мной и шагнул в клубящийся туман, мне показалось, что он унес вместе с собой мое сердце.

Размышляя, как получше скоротать время до его возвращения, я, сама того не осознавая, очутилась перед своим мольбертом.

По крайней мере здесь, в своей маленькой мастерской, я могу раствориться в красках, несмотря на то что руки теперь дрожат, держа кисть.

Мой взгляд скользит по картине, маленькому напоминанию о нашем пребывании в Долине Смерти – на ней Кнакс скачет по золотым полям.

Думаю, что повешу ее у себя в комнате. Я слегка хмурюсь, задаваясь вопросом, сохранит ли Смерть мои картины или спрячет их, когда меня не станет.

Выбросив эту мрачную мысль из головы, я хватаю картину, ставлю на мольберт другую и направляюсь к двери.

Но, сделав всего шаг из комнаты, слышу, как что-то хрустит у меня под ногой. Взглянув вниз, я обнаруживаю маленький черный конверт с моим именем, написанным красивыми золотыми буквами.

Наклонившись, я поднимаю его, осторожно открываю и нахожу спрятанную внутри записку, на которой написано:

Хейзел,

Надень мое любимое платье и спускайся вниз на ужин.

– С

Я улыбаюсь, но задаюсь вопросом, как это я не заметила его возвращения. Я бегу в свою комнату.

Тени в зале становятся длиннее, вынуждая меня поторопиться. Я не хочу заставлять Смерть ждать ни минуты, особенно после того, как не видела его столько дней.

Вернувшись в свою комнату, я вешаю картину над камином, довольная тем уютом, который она добавляет пространству.

Приняв ванну, смываю с себя все следы и воспоминания о днях, проведенных за рисованием, а затем подхожу к гардеробу. Провожу руками по красивым платьям, висящим внутри, прежде чем вытащить то, о котором говорил Смерть.

Конечно, его любимое платье – это то, что сшито из той неизвестной ткани… глубоко-черной, как густые чернила, и легкой, невесомой, как перышко.

Это и мое любимое платье тоже, несмотря на то что оно вызывает у меня дрожь.

Любуясь отражением в глянцевой каменной стене, я на мгновение не могу оторвать от себя глаз, но затем вспоминаю, что мне нужно поторопиться. Убрав волосы в косу и закрепив ее заколками, я улыбаюсь, выходя из спальни.

Как бы мне ни хотелось побыстрее увидеть Смерть, приходится несколько раз останавливаться и прислоняться к холодной стене, чтобы перевести дыхание.

Добравшись до широкой лестницы, я вижу, что Смерть ждет меня внизу, одетый в костюм, который так идеально подходит к его фигуре и нраву, что я не могу оторвать от него глаз.

Я замедляю шаг, когда замечаю, насколько он красив, его костяная маска заострена и подогнана так, что кажется, будто это и есть его лицо. Его глаза встречаются с моими, и мое дыхание перехватывает настолько, что мне приходится заставлять себя дышать.

– Хейзел, – произносит он, и его голос звучит словно музыка.

Он поднимается по лестнице навстречу и протягивает мне руку.

Я быстро принимаю ее. Его пальцы в перчатках сжимаются вокруг моих, и от его ледяного прикосновения внутри меня разгорается настоящий пожар.

– Я так рада, что ты вернулся, – говорю я, улыбаясь ему, совершенно довольная этим моментом.

– Я тоже.

Он заводит меня в столовую, где стоит огромный стол – он весь просто ломится от еды.

Я долго смотрю на него, понимая, что Смерть каким-то волшебным образом собрал здесь мои любимые блюда. Тут есть все – от сливового пудинга, который готовила мама, до фаршированной утки, которую я однажды попробовала во время наших с отцом путешествий.

Все, о чем я когда-либо рассказывала ему, все, что люблю и что давно хотела попробовать, – все на этом столе. Разложенные на элегантных золотых тарелках блюда уже умоляют меня отведать их.

Я хочу поблагодарить его, но понимаю, что не могу подобрать нужных слов, чтобы описать мой восторг. Я поворачиваюсь к Смерти с улыбкой, но она тут же исчезает, когда я замечаю в его бездонных черных глазах лишь сплошную печаль.

До меня внезапно доходит, что это такое. Что значит эта трапеза и это время, проведенное вместе.

Это мой последний день.

Проглатывая печаль, которая поселилась у меня глубоко в душе, я заставляю свою улыбку вновь наполниться радостью.

Не позволю тяжести горя обременять меня. Не позволю ей утопить меня. Я не буду тратить впустую свои последние мгновения. Нет, я наслажусь этой последней трапезой, пока Смерть будет сидеть рядом со мной. И затем встречу свою судьбу с улыбкой.

Я не позволю Смерти увидеть, как я расклеиваюсь, только не здесь. И не сейчас.

В этом нет никакого смысла. Ведь это сделка, которую я сама же заключила. Я знала, что этот день настанет, и я не подведу ни отца, ни Смерть.

Он подводит меня к моему месту, усаживает, а затем и сам присоединяется ко мне.

Несмотря на мрачные мысли, которые грозят разорвать мое сердце на части, я заставляю себя жить здесь и сейчас, наслаждаться настоящим моментом. Вместе мы со Смертью ужинаем, пробуя все мои любимые блюда, и даже несколько новых. Мы смеемся, делимся счастливыми историями во время еды и обсуждаем незнакомые блюда на тему того, нравятся они нам или нет.

Вкусная еда и его прекрасная компания – что может быть лучше? Он все время наполняет мой бокал и настаивает, чтобы я попробовала абсолютно все.

Я рассказываю Смерти о жизни до Мерельды, о маме, о счастливых днях моего детства, и он, кажется, улавливает каждое мое слово.

И это вдруг заставляет меня задуматься о том, что многое в моей жизни могло произойти по-другому. Внезапно останавливаясь на середине рассказа, я хмурюсь.

– Ты, кстати, так и не сказал, нашел ли ты ту книгу, которую я потеряла в лесу.

– Нет, не нашел.

– Точно?

Он секунду колеблется, прежде чем ответить:

– Точно, но у меня есть для тебя другой подарок.

Я хмурюсь, когда он лезет в карман пиджака и, видимо, не обнаружив там того, что ищет, тут же лезет в другой. Я едва не вскрикиваю, когда он кладет передо мной… палец.

– Что это за подарок такой?!

Он молча переводит взгляд с меня на палец, затем засовывает руку обратно в карман, достает оттуда кольцо в виде змеи и кладет его рядом.

Я в полном шоке смотрю на это.

– Лорд Пейн никогда больше не потревожит ни тебя, ни какую-либо другую девушку.

– Что ты натворил? – задыхаюсь, спрашиваю я.

– Я его не убивал.

– Я не об этом спросила!

– Я бы показал тебе еще кое-какие части тела, которых я его лишил, но не могу из побуждений совести.

Я теряю дар речи, смотря на знакомое кольцо.

– Хочу, чтобы ты пообещал мне кое-что, – говорю я, наконец-то возвращая свой взгляд к Смерти.

– Все, что угодно.

– Ты больше не станешь калечить никого из моей жизни, по крайней мере предварительно не обсудив это со мной.

Его пальцы сжимаются в кулак, но затем медленно расслабляются.

– Хорошо, – говорит он. – Если ты этого желаешь.

– Да, желаю, – говорю я, прежде чем быстро добавить: – Но исключение, конечно, составляют те моменты, когда я могу быть в опасности.

– Естественно.

Мы возвращаемся к трапезе, и на некоторое мгновение воцаряется тишина. Когда мой шок проходит, я ловлю себя на мысли, что снова любуюсь Смертью и что мое сердце снова переполняется любовью к нему. Подумать только, он готов пойти на такое только из-за того, что кто-то причинил мне вред.

– Спасибо, – тихо говорю я.

Он кивает, прежде чем взять свой подарок и бросить его в камин. Я улыбаюсь, и мы спокойно возвращаемся к приятной беседе.

Завершив трапезу, он встает и протягивает мне руку. Не говоря ни слова, я снова ее принимаю.

Мы молча выходим из столовой, и я в последний раз оглядываюсь назад. Интересно, как долго эти тарелки простоят там после того, как я уйду?

Вместе мы проходим по ставшим уже знакомыми залам дворца, и я вдруг осознаю, что осматриваю все это в последний раз. Печаль начинает зажимать в свои крепкие тиски, когда я понимаю, как сильно буду скучать по этому месту.

Почти так же сильно, как я буду скучать по Смерти.

Рука об руку, мы снова вместе идем в Долину, но, когда выходим из клубящегося тумана, я поражаюсь, насколько по-другому все выглядит.

Я никогда не была здесь ночью, но почему-то под звездным небом это место кажется еще более волшебным, абсолютно неземным. Вся долина играет нежными сказочными красками, а ночной воздух наполнен сладким ароматом цветов.

– Идем, – говорит Смерть. Я поднимаю на него взгляд как раз в тот момент, когда к нам с грохотом приближается Кнакс. Его белая шерсть поблескивает в бледном свете звезд.

Уводя меня все глубже в долину, Смерть внезапно прижимает меня к своей груди; на мгновение я теряюсь, но затем он наклоняется ко мне.

– Потанцуй со мной, – говорит он. От его низкого звучного голоса у меня снова пробегают мурашки по коже, а затем я вдруг осознаю, что вокруг начинает звучать мелодия, и постепенно она заполняет весь луг.

Я становлюсь своими ногами на его, и мы танцуем вместе, пока Кнакс гарцует вокруг нас. Я наклоняюсь и прижимаюсь головой к груди Смерти, наслаждаясь моментом.

Мы танцуем под безлунным небом, пока в какой-то момент я не чувствую, что устала настолько, что даже не могу удержаться в объятьях Смерти. Мы вместе ложимся на спину в густую, мягкую траву.

– Я знаю, что сегодняшняя ночь для меня последняя, – тихо говорю я, глядя в звездное небо и чувствуя, как взгляд Смерти устремляется на меня.

Он ничего не говорит в ответ.

Отвернувшись от неба, я смотрю на него. Его глаза наполнены такой печалью и тоской, что у меня сжимается сердце.

– Когда это произойдет? – спрашиваю я.

– Скоро.

– Как скоро?

– Перед первыми лучами утреннего солнца.

Я киваю, отворачиваясь, чтобы снова посмотреть на небо.

– Ты позволишь мне умереть здесь?

– Нет, – говорит он тихим голосом. – Не здесь.

Без предупреждения он поднимается и подхватывает меня на руки. Прижимая к себе, он крепко обнимает меня, и мы оставляем луг и Кнакса позади. Утыкаясь головой в его грудь, я пытаюсь сдержать улыбку от того, как нежно и осторожно он проносит меня по залам.

Спустя мгновение я понимаю, куда он направляется. Я вглядываюсь в его лицо в маске, когда мы заходим в его спальню, и он осторожно опускает меня на свою кровать.

Сердце начинает бешено стучать, когда я смотрю на него снизу вверх. Не в силах ничего с собой поделать, я чувствую, как во мне разгорается надежда, ведь сейчас я могу только надеяться и ждать, к чему же это все приведет.

Наши глаза встречаются, и на мгновение мы оба замираем. Но затем он отстраняется, и на замену его прикосновениям приходят касания ледяных теней, которые заполняют все пространство вокруг меня. Неужели он неправильно истолковал мой взгляд и принял мое радостное волнение за нечто другое?

– Не волнуйся, крошечное создание, – говорит он мне. – Я привел тебя сюда не для того, чтобы соблазнить.

– Я… я не понимаю, – говорю я, стараясь, чтобы в голосе не было слышно разочарования.

– Я посчитал, что лучше забрать твою душу здесь, в этом месте, – говорит он. – В месте, где мне придется жить до конца вечности, неся на себе груз того, что я сделал с тобой.

– Но ты ничего со мной не сделал. Я сама это выбрала. Ты ни в чем не виноват.

Он, не произнося ни слова, отводит взгляд.

– Время почти пришло.

Я наблюдаю, как он начинает снимать одну из своих перчаток. Мое сердце бешено колотится в груди.

Не в силах остановиться, я тянусь к Смерти. Он замирает и снова смотрит мне в глаза. Спустя мгновение он склоняет голову набок в молчаливом вопросе.

– У меня тоже есть для тебя подарок.

Он выглядит озадаченным, словно не знает, что на это ответить.

– Какой подарок?

– Имя.

– Боюсь, я не понимаю.

– Я не хочу, чтобы ты забирал меня как Смерть, – осторожно говорю я. – Смерть – это не твое имя; это то, что ты есть, твоя сущность. Если позволишь, я бы хотела дать тебе твое собственное настоящее имя.

Он наклоняет голову в другую сторону, будто действительно заинтригован.

– И что это за имя?

– Сидиан.

– Почему ты выбрала именно его?

Я краснею, прикусывая губу, и отвожу взгляд.

– Ну, мне показалось уместным назвать тебя в честь обсидиана, который повсюду тебя окружает, но я не хотела, чтобы имя звучало как камень, поэтому решила его немного изменить и убрать первые две буквы.

– Сидиан, – произносит он, обдумывая. – Что же, ты можешь называть меня этим именем, когда мы наедине.

– Спасибо.

– Не за что, крошечное создание.

Он кивает, прежде чем снова начать снимать перчатку.

– Подожди, – говорю я, понимая, что поступаю рискованно. – Не будет ли слишком, если я попрошу еще и о том, чтобы взглянуть на твое лицо перед смертью?

Он замирает, его тело напрягается.

– Ты правда хочешь этого?

– Да, – отвечаю без колебаний.

Он кивает, и меня захлестывает волнение, когда он тянется к своей маске. Его пальцы опускаются ниже края, он колеблется еще мгновение, а затем медленно ее снимает.

Его темные, как ночь, волосы ниспадают изящными волнами, обрамляя лицо; из меня вырывается удивленный вздох. Его лицо угловато, с ярко выраженными точеными скулами и острым подбородком. Оно ужасает своей красотой. Он выглядит властно, поражающе. Черные как уголь глаза еще больше подчеркиваются густыми бровями и фарфоровой кожей.

В некотором смысле его лицо выглядит даже страшнее, чем те костяные маски, за которыми он предпочитает его скрывать.

Он прекрасен.

– Я не могу быть прекрасным, крошечное создание, – говорит он, и я понимаю, что произнесла это вслух. – Я создан для того, чтобы наводить ужас.

После этих слов из меня вырывается тихий смешок.

– Оно ужасно.

Он поднимает бровь в вопросе, когда смотрит на меня, а я наслаждаюсь тем, что наконец-то могу видеть его лицо, видеть, какие эмоции оно выражает.

– Что ты имеешь в виду?

– Твое лицо, – поясняю я. – Оно ужасно-ужасно красиво. Ужасно совершенно. Я могла бы любоваться им всю оставшуюся жизнь, и все равно никогда не смогла бы отразить все его совершенство на холсте.

– Скажи мне, крошечное создание, ты бы готова была умереть, лишь чтобы взглянуть на это лицо?

– Да, – говорю я ему без колебаний. – Миллион раз д…

Но мне не удается закончить предложение.

Его глаза оживляются от моих слов, и, прежде чем я успеваю опомниться, он наклоняется и притягивает меня к себе. Его мягкие губы касаются моих, отчего у меня тут же перехватывает дыхание и замирает сердце.

Я утопаю в его прикосновениях, таю от того, как нежно и ласково он меня целует. Радость, любовь и трепет вспыхивают во мне пламенем, когда он углубляет поцелуй, смешивая его с ледяными осколками его теней, которые обрушиваются на меня…

Затем так же быстро, как эти чувства зарождаются во мне, они растворяются во тьме.

И моя душа покидает тело.

Глава 28

Смерть

– Нет! – истошно выкрикиваю я. Комната наполняется темнотой. Тени вырываются из меня, а затем медленно возвращаются обратно.

Мои руки дрожат. Я смотрю на Хейзел сверху вниз, слишком поздно осознавая, что только что сделал. Я не могу отвести от нее взгляда; скольжу взглядом по ее лицу, наблюдая, как ее мягкая улыбка исчезает с губ, а огонек в глазах плавно затухает.

Одинокая слезинка скатывается по ее щеке, и комната наполняется тишиной. Песнь души Хейзел утихла.

Я держу ее вялое, безжизненное тело в своих объятиях, а мое сердце разлетается на миллион осколков.

Наша сделка завершена.

Я потерял себя в своем желании, в желании овладеть ею, поэтому решил ее судьбу поцелуем.

Поцелуем, который поглотил слова, которые я собирался произнести. Слова, которые я давно хотел ей сказать. Слова, которые, я уверен, она никогда не сказала бы мне в ответ.

А теперь она умерла, так и не узнав, как сильно я ее любил. Как сильно люблю.

Я осторожно укладываю ее на свои подушки. Долго любуюсь ее нежной красотой, прежде чем подняться. Бросаясь из своей комнаты, я чувствую, как гнев пожирает меня изнутри, пока я изо всех сил пытаюсь смириться с тем, что только что сотворил.

Знаю, что вскоре мне придется вернуть ее тело в мир смертных. Но я не могу, пока не могу.

Не сейчас.

Я не готов к тому, чтобы она покинула это место.

Я направляюсь к главному входу дворца, готовый обрушить свою месть на весь мир. Ярость нарастает во мне, тени бушуют вокруг, когда мои шаги эхом разносятся по залам.

Как вдруг я замечаю открытую дверь.

Мастерская Хейзел.

Боль пронзает сердце, но я, не в силах остановиться, направляюсь туда.

Все внутри меня переворачивается, когда я вхожу и оглядываю пустое пространство комнаты, а затем взгляд падает на холст, установленный в центре.

Мой портрет, который она написала.

Но она изменила его. Теперь там не только я. Рядом со мной стоит крошечная копия ее самой, улыбающаяся и сияющая так же ярко, как и при жизни.

Наш портрет.

Подойдя ближе, я начинаю изучать каждый мазок кисти, выискивая маленькие частички ее души, которые она вложила в свою картину.

Я чувствую это.

Ее любовь ко мне. Почти такую же сильную и страстную, как и моя любовь к ней. Сердце сжимается, я падаю перед мольбертом на колени и реву от боли.

Спустя несколько мгновений я прихожу в себя, собираюсь с мыслями и медленно поднимаюсь на ноги.

Я найду способ вернуть ее душу обратно.

Я сделаю все возможное, чтобы спасти ее, даже если для этого мне придется бросить вызов всему Подземному Миру.

Даже если мне придется пойти наперекор самой Судьбе.

Content

Элис Вайлд
Поцелуй смерти

Предупреждение

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28