Диба Заргарпур

Отражения нашего дома

Переводчик: Елена Токарева

Редактор: Диляра Абубакирова

Издатель: Лана Богомаз

Генеральный продюсер: Сатеник Анастасян

Главный редактор: Анастасия Дьяченко

Заместитель главного редактора: Анастасия Маркелова

Арт-директор: Дарья Щемелинина

Руководитель проекта: Диляра Абубакирова

Дизайн обложки и макета: Дарья Щемелинина

Верстка: Анна Тарасова

Корректоры: Наталия Шевченко, Диана Коденко

Иллюстрация на обложке: Annie Sebbfolk

Леттеринг: Владимир Аносов

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Deeba Zargarpur, 2022

This edition published by arrangement with Laura Dail Literary Agency, Inc and Synopsis Literary Agency.

Иллюстрация на обложке © Annie Sebbfolk, 2024

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2024

* * *

Моей дорогой биби Дил-джан.

Я люблю тебя. И буду любить всегда

Часть 1

Открытие

– Сара-джан, ты слышишь эту песню? Она у меня самая любимая. Ее пел мне отец. Давай покажу, как танцевать под нее. Руками двигаешь вот так. И не забывай улыбаться. Я так и не смогла забыть ту улыбку.

Разговор с биби-джан.

Один месяц после диагноза

Глава 1

Воспоминаний очень много.

Мне семь лет, я цепляюсь за края повязки, что щекочет глаза, а летнее солнце щедро льет на меня обещания прекрасных жарких дней.

Мне десять лет, и начинает казаться, что я слишком поторопилась снять повязку.

Мне двенадцать, и я мечтаю о темноте.

Мне пятнадцать, и я не знаю, как опять включить свет.

Настоящее и прошлое переплелись так плотно, что не осталось ничего.

И все окончательно исчезло.

* * *

Странное дело. Есть вещи, которых люди не забывают никогда.

Возьмем, например, мою биби-джан.

Моя бабушка ни разу в жизни не выходила за порог, не подведя брови темной краской. И не приближалась к мужчине, не прикрыв гладким черным платком волосы и сдержанную улыбку. И не выпускала меня из дома, пока настрого не накажет спрятать ноги, как подобает порядочной афганской девушке.

Я отпиваю глоток чаю из чашки, чтобы скрыть усмешку. Потому что это и впрямь забавно – с нами остаются лишь мелочи. А все важное ускользает сквозь трещины.

Ложка со стуком выпадает из пальцев биби-джан. На поношенной цветастой пижаме остаются крошки вареного яйца. Резким контрастом с ними сверкает ожерелье из золота с сапфирами на шее у бабушки. Я крепче сжимаю чашку. Сидя в кресле, биби наклоняется поднять ложку с пола. Ее суровое лицо, осунувшееся и при этом опухшее, оборачивается ко мне в десятый раз за утро. Взгляд, полный замешательства, скользит мимо меня.

– Ки асти? – спрашивает она.

«Кто ты?»

У меня сжимается горло, но я уверенно натягиваю сияющую улыбку – «все хорошо».

– Я Сара. – Стараюсь раскатисто произнести «р» и сделать «а» помягче. – Твоя внучка.

Но моя биби-джан качается на волнах, ища глазами шлюпку, которая доставит ее к берегу.

– Ки?

«Странное дело, – думаю я, снимая очки. – Мелочи, которые вроде бы совсем не важны». Я распускаю пучок на затылке и встряхиваю волосами. «И все-таки». Смахиваю жгучие слезы, опять улыбаюсь и всматриваюсь в ее расплывчатое лицо. Темные волосы аккуратно зачесаны назад и уложены в небольшой пучок. Возле пробора видны белоснежные корни.

Под ее оценивающим взглядом стараюсь дышать ровно. Считаю уходящие секунды, перебирая пальцами бусины на своем потертом браслете. Считаю и вспоминаю.

Один, два, три…

Я едва вышла из младенческого возраста, и биби-джан в своей постели поет мне колыбельную.

Четыре, пять, шесть…

Я дошколенок, и биби-джан отгоняет меня от стола, накрытого к завтраку. Эта игра бесконечна: «Перед едой вымой лицо и руки, а то…»

Семь, восемь, девять…

Я пошла в школу, и умер баба-джан. На похоронах крепко сжимаю сухую, как бумага, бабушкину руку.

Десять, одиннадцать…

– Ах, моя Сара-джан… – Она склоняется ближе. Ее фарси звучит как песня, которую я никогда не забуду. Эта мелодия звучит в самых дальних закоулках сердца. – Такая красивая девочка с таким красивым именем…

– Лучшее имя на свете, правда, биби-джан?

Она смеется, соглашаясь, и моя улыбка становится искренней. Потому что из сорока одного внука, двадцати девяти правнуков и трех праправнуков только меня назвали бабушкиным именем.

Я хочу увидеть, как лучится ее улыбка, как она сияет не на губах, а в морщинистых уголках глаз. Жду еще немного, а потом опять надеваю очки. На всякий случай.

– Эрик, не забудь проверить контейнеры для мусора. Они должны быть готовы к понедельнику. – Из коридора появляется моя мадар. В вихре духов и свежего маникюра. Разговаривая с невероятной скоростью, пролетает мимо кресла биби в кухню. Мимоходом бросает улыбку в сторону биби, за рекордное время осушает кружку кофе и ставит ее в раковину.

Каждое утро рядом с Наргиз Амани проходит непредсказуемо. Словно при игре в кости. Никогда не знаешь, какая грань выпадет.

Я торопливо проглатываю чай, надеясь, что сегодняшнее настроение будет «Сара, давай забудем про рабо…»

– Идем, – шепчет мне мама одними губами.

Я картинно вздыхаю. Госпожа Удача опять прошла мимо меня.

– Ки асти? – Биби-джан смотрит на маму, и ложечка в ее в руках опять застывает в воздухе. Но в эти дни голос биби подобен шепоту, как будто в глубине души она понимает, что от величественной женщины, какой она была всегда, осталась лишь бледная тень.

Мадар ее не слышит.

– Прекрасно. Я заеду позже обсудить кое-что еще, – говорит мадар в телефон. – До скорого.

Щелк.

Биби-джан зачерпывает еще немного яйца всмятку и проносит сантиметров на семь мимо рта. Ложка падает чуть ли не мне на ноги.

– Кто она? – Биби прищуривается и барабанит пальцами по губам, словно ответ вертится на кончике языка.

Я указываю на мадар и склоняюсь к единственному здоровому уху бабушки, почти касаясь его губами. Будь это пару лет назад, биби пошутила бы: «Я еще слишком молода для слуховых аппаратов».

– Твоя дочь.

Биби-джан все так же внимательно смотрит и качает головой. А всего через мгновение опять откидывается на спинку кресла и погружается в океан своих мыслей.

– Сара, нам сегодня нужно посмотреть много домов. – Мадар целует биби-джан в макушку и выбегает из кухни к машине. Раздается звонок по блютусу. Мысли мадар улетели далеко-предалеко.

Хочется сказать ей: «У меня все хорошо, спасибо, что спросила».

Хочется, чтобы она заметила и поинтересовалась: «Биби-джан сегодня причесалась сама?»

Но у меня не хватает смелости.

Вместо этого я оставляю свое вареное яйцо нетронутым, обнимаю бабушку, забегаю в свою комнату, хватаю фотоаппарат, выскакиваю. Дверь захлопывается, и я горько хмурюсь, слыша прощальные слова бабушки. Они превращают меня из любимой внучки в пустое место.

– Ки асти?

* * *

Ровно год назад мы с мадар заключили договор. Стояло лето, я переходила из средней школы в старшую, жизнь постепенно возвращалась в норму после вируса, отправившего полмира в локдаун. За несколько месяцев социального дистанцирования я набрала лишний вес на жареной картошке и «спрайте», запоем пересмотрела все серии «Код Гиас», «Хайкю!!», «Инуяся» и «Токийского гуля». Мадар была убеждена, что я умру от передозировки нездоровой пищи и недостатка витамина D, что, признаю, было бы весьма реальным исходом.

Ее афганская натура была потрясена полным отсутствием у меня амбиций, поэтому, когда локдаун закончился, она взяла на себя обязанность, так сказать, разжечь пламя и назначила меня главной по соцсетям и технической поддержке нашего семейного бизнеса. Его суть в том, что мы покупаем старые дома, ремонтируем и перепродаем.

На самом деле я была восхваляемым и (ключевое слово) бесплатным фотографом.

Мадар называла это инвестицией в мое будущее через воспитание интереса к сохранению семейного бизнеса.

Я же считала, что мы наживаемся на несчастье других людей, но эту дискуссию лучше отложить до другого раза.

Я пролистываю снимки в своей камере, удаляю некоторые, чтобы освободить место. Накопилось чересчур много селфи и неудачных танцевальных номеров, их суть я лучше не буду объяснять. Щелк. Удалить. Я грызу ногти, и мадар возмущенно закатывает глаза. Останавливаюсь, дойдя до сделанного скрытой камерой симпатичного снимка – биби-джан прибирается в своей комнате. Глядя на него, улыбаюсь.

Наша машина, петляя, мчится по скрытым в зелени извилистым дорогам восточного Лонг-Айленда, который моя мама и ее семья – все десять сестер и один брат – вот уже сорок лет называют своим домом. Когда они переехали, маме было всего тринадцать.

Иногда я спрашиваю у мадар, каково это – сорваться с места и начать с нуля в чужой стране.

Иногда мне тоже хочется проделать это.

Убежать и начать заново где-нибудь еще.

«Мы убегали от войны, джан», – обычно напоминает она мне.

В машину врывается ветер, и я ловлю себя на мысли: «Я тоже убегаю от войны».

– Закрой, пожалуйста, окно. Шум мешает. – Мадар резко поворачивает влево, и моя камера едва не вылетает из рук. Навигатор заново прокладывает маршрут. – Он велел мне повернуть буквально вот здесь. – Мама возится с ним и на пару секунд заезжает не на ту полосу. Встречная машина сигналит.

– Если не возражаешь, я бы хотела переварить свой завтрак в более спокойных условиях. – Камера падает между моими потрепанными кроссовками. Оставляю окно открытым. Вообще-то я не склонна к бунтарству, но, боюсь, меня вывернет, если еще хоть секунду буду без свежего воздуха терпеть мамину манеру вождения.

Но вскоре мадар забывает об окне: мы останавливаемся возле полуразрушенного дома. Дважды моргаю. Это место мне незнакомо.

– Кто оставил после смерти такое запустение? – хмурюсь я. – Это даже не в Сентерпорте. – Замечаю вывеску. На ней написано: «Самнер-Корт».

– Сделали небольшой крюк. Мы его купили всего несколько дней назад. – Мадар заглушает мотор. – Давай зайдем, посмотрим, с чем предстоит работать.

Я вжимаюсь в сиденье. Терпеть не могу фотографировать дома в первый день.

– А там не опасно? – Я отстегиваю ремень и выхожу из машины. Подношу камеру к глазам и быстро делаю три снимка. Дорожка, двор, фасад дома. Как профессионал, скажу без ложной скромности.

– Конечно, не опасно. – Мадар отправляет короткое сообщение и радостно потирает руки. – У нас на этот дом большие надежды. Если починим его быстро, это нам здорово поможет. Пойдем.

В трещинах асфальта пышным цветом пестрят одуванчики и другие сорняки. На некогда белых рамах заколоченных окон облупливается краска. Над входом изгибаются высокие арки, фундамент тонет в буйно разросшихся кустах и лозах. В свои лучшие времена дом, наверное, был красив.

Мне становится интересно, что случилось с прошлыми владельцами. Почему они потеряли этот дом?

За частично заколоченными окнами второго этажа мне чудятся тяжелые взгляды. Ржавые чугунные ворота открываются со скрипом, и у меня по ногам бегут мурашки. Поднимаю глаза – никого нет, но ощущение чужих глаз не отпускает.

– Знаешь, именно так начинаются все фильмы ужасов на «Нетфликсе». – Я покачиваюсь на пятках и решаю подождать в машине. – Может, я лучше… – Ладонь лежит на ручке двери, надо лишь… Машина гудит. Заперта. – Не лучше.

– Не будь младенцем, – бросает мадар и спешит по извилистой дорожке к парадной двери.

По дорожке я осторожно приближаюсь к шаткой веранде, и на меня падает тень. Дом очень большой, еще немного – и мог бы считаться особняком. С подъезда осыпается серая краска, на пути к парадной двери приходится перепрыгивать через прогнившие доски.

Пальцы касаются ржавого дверного звонка, и в этот миг через приоткрытую дверь в широкий вестибюль врывается узкий луч света. На мраморном полу расцветают радуги. Луч бежит вверх по лестнице к частично открытому второму этажу. Между щелястыми перилами и одинокой люстрой, покачивающейся высоко вверху, лениво парят серебристые паутинки.

«Держись подальше, – предостерегает одинокий голос, знакомый, но чужой. – Пока тебя не заманили в силки». Я застываю, еще не переступив порог. Что это было?

– Где ты там застряла? – звенит откуда-то издалека голос мадар. – Ого! Смотри, какая тут терраса! Приведем в порядок – будет очень красиво.

– Гм. Что за история у этого дома?

– Заброшен, – откликается она. – Поторапливайся, нам сегодня еще три дома надо посмотреть.

Час от часу не легче.

– Что случилось с владельцами?

Мадар не отвечает. Она уже куда-то ушла. «Я справлюсь. Справлюсь». Собираю нервы в кулак и, сосчитав до трех, вхожу в дом.

Можете обвинить меня в суеверности, можете обозвать дурой, но я верю, что в этих старинных домах сохранилась история. Чувствую ее, когда слышу эхо своих шагов по истертому кафелю, когда пальцы скользят по стенам, овеянным чьей-то любовью, когда вхожу в зал со сводчатым потолком и камином. Это началось десять лет назад, когда родители только начали покупать и продавать дома. Я была совсем маленькой и от скуки бродила по ветхим коридорам, придумывала лица и истории, заполняя пробелы в объяснениях банковских агентов по недвижимости.

Мы с родителями даже придумали игру. «Расскажи, что ты чувствуешь», – со смехом спрашивал падар, пока мадар обмеряла комнаты, составляя планы и думая, как воплотить в жизнь их совместные надежды и мечты. Но все изменилось полтора года назад, когда падар съехал от нас, оставив эти планы медленно гаснуть в небытии. Так что теперь я лишь фантазирую.

– Расскажи, что ты чувствуешь, – бормочу я роскошной пыльной комнате.

Наваливается тяжесть, словно здесь зависла… чья-то меланхолия. Я умолкаю. И снова чувствую пристальные взгляды. Под ногами скрипит деревянная половица, и воцаряется тишина. «Возьми себя в руки, ты это проделывала уже тысячу раз». Сглатываю подступивший к горлу комок и продолжаю делать снимки.

Мадар считает, что составление фотоподборок до и после ремонта привьет мне интерес к семейному делу. На самом деле, мне кажется, что мое присутствие на рабочих площадках помогает ей заполнить душевную пустоту, появившуюся после ухода падара.

Я иду дальше обследовать дом. Доски на больших окнах наполняют тьмой открытое пространство гостиной. Дальше – пустая кухня, где плита и холодильник выворочены с корнем. Отсюда наружу ведут застекленные двери, и я вижу, как мама осторожно ступает по огромной террасе, на каждом шагу пробуя скрипучие доски.

Воздух сгущается, ложится тяжелым грузом, не давая дышать.

История ощутима…

Громкий треск и мамины крики.

– Мадар! – Я срываюсь с места и выскакиваю из дверей на террасу.

Доски все-таки не выдержали, и она провалилась левой ногой. Хватаю мадар за руки и тяну. Ее джинсы порвались, лодыжка оцарапана до крови.

– Зачем ты сюда вышла? Эта конструкция могла давным-давно обвалиться!

Мы пробираемся обратно в дом, и мадар прислоняется к кухонному острову. Хмурясь, откидывает волосы с лица.

– Только этого не хватало, – бормочет она, закатывая штанину и осматривая рану. – Ладно, не так уж плохо. Всего лишь царапина. – Пожимает плечами. У нее звонит телефон, и она как ни в чем не бывало прижимает трубку к уху. – Эрик, погоди секунду. – Переводит взгляд на меня. – Пойди посмотри, нет ли тут чем забинтовать. Промою в раковине.

Я с отвисшей челюстью смотрю, как мама легко и непринужденно промывает рану. Она что, не боится ни ржавчины, ни бактерий? Мало ли что могло завестись в этих трубах.

– Я бы на твоем месте не рискнула промывать этой водой. – Но, наткнувшись на пылающий мамин взгляд, пячусь и удаляюсь по коридору в барный закуток. Открываю шкафы и чуть не вскрикиваю: оттуда вываливаются и разбегаются по полу тараканы. Какая гадость.

– Если не хочешь подцепить инфекцию, надо ехать в магазин.

Стряхиваю с ботинка мелкого таракана. Хоть сейчас готова вернуться в машину и уехать подальше из этого кошмарного дома.

Слышу тихие шаги, за ними – робкие трепещущие раскаты барабана.

– Эй!

Звук доносится из-за спины, ведет меня по коридору в затемненное крыло дома. Барабанный ритм продолжается.

– Есть тут кто?

Ответа нет. По рукам бегут мурашки.

– Знаете ли, проникновение в чужой дом считается уголовным преступлением! – кричу я в темноту. Сворачиваю в коридор, изогнутый буквой Г.

Ответа по-прежнему нет.

Заглядываю в первую комнату налево – ванная. Пусто. Щелк. Снято.

За углом еще одна комната, в ней узкая кровать, вся в пятнах. На полу разбросана старая одежда. Никого нет.

За спиной эхом раздается смех.

Я резко оборачиваюсь.

– Это частная собственность.

Мой голос дрожит. Коридор опять изгибается и растворяется в кромешной темноте. Барабаны звучат громче.

Ноги подкашиваются. Оглядываюсь туда, где свет, где мадар все еще говорит по телефону. Метнуться бы к ней со всех ног.

«Свет сердца моего, танцуй», – снова и снова поет голос, который я уже слышала. Рокот барабана трепещет в воздухе, легким звоном вступает другой инструмент. Меня тянет в темноту, ноги сами собой идут в ту сторону, и вот уже нет ничего, только я, мое бешено бьющееся сердце да гул барабана.

Я настраиваю вспышку и автотаймер своей фотокамеры. Щелк. Снято. Взрыв света. С потолка густым тошнотворным облаком сыплется пыль, я вскрикиваю, но не из-за этого. Отскакиваю, спотыкаюсь обо что-то на полу, тяжело падаю. Камера куда-то улетает.

Щелк. Вспышка.

Гул барабана нарастает.

Голос продолжает петь.

Свет камеры выхватывает одинокую фигурку, стремительно кружащуюся в танце. Женщина. Волосы темные, вьющиеся. Подол шитого бисером сине-золотого платья хлещет по бедрам. Шею сжимает толстая золотая цепочка, унизанная сапфирами.

Я визжу как резаная. Женщина останавливается, спрятав лицо за темными руками. Барабан еще сильнее ускоряется, и я осознаю, что стучит не барабан – это бешено колотится мое сердце, сковывая горло, не давая дышать.

И медленно, очень медленно фигура поворачивает голову, ведет рукой, и я в бессильном крике гляжу в призрачное молодое лицо, знакомое мне лишь по старым фотографиям.

Моя биби.

Глава 2

– Что случилось?

В комнату врывается мадар. В тот же миг женщина исчезает.

– Т-т-там была женщина. – Я дрожащей рукой показываю в угол, глядя немигающими глазами в пустоту вокруг нас.

– Сара, никого тут нет. – Мадар, прищурившись, обводит взглядом темную комнату. – Только пыль да клопы. – Смотрит на меня, и ее лицо смягчается. Я не двигаюсь с места, и она склоняется ко мне, от нее веет теплом. – Ты просто испугалась. – Гладит меня по щеке, мокрой от пота, осторожно помогает встать с пола.

Я понимаю, что это было.

– Она танцевала, – шепчу я и пытаюсь вырвать локоть из маминых пальцев. – Она… – «Она похожа на биби».

– Иногда старые дома могут сыграть с нами странную шутку, – говорит мадар. – На самом деле ничего особенного в этом нет.

– Тут кто-то был. – Я отдергиваю руку. – Я не малышка. И понимаю, что это было.

Мадар, не слушая, отряхивает пыль с моей спины, но ее ястребиный взгляд устремлен туда, где танцевала женщина.

На миг кажется, что она мне верит. Она глубоко втягивает воздух, щиплет себя за переносицу.

– Понимаю, сейчас все идет… не так, как надо, но, если ты хочешь привлечь мое внимание, не обязательно выдумывать сказки. – Она неуверенно умолкает. – Учитывая, что происходит у нас с твоим отцом…

– Не нуждаюсь я во внимании. – Я надеваю на лицо привычную сердитую маску и пролистываю снимки на камере. Где-то там должно быть доказательство.

Но ничего нет. Только пустота.

– Ну ладно. Мне надо на воздух.

Я бреду по коридору, через парадные двери выхожу в духоту, на солнечный свет. Дергаю дверь машины, но она заперта. Ну конечно. Теперь я как дура буду поджариваться под июньским солнышком.

Что знает мадар о моих чувствах? Или тем более о том, что мне нужно, а что нет? Я уже много лет не нуждаюсь в ее внимании.

С тех пор как падар забрал свою долю из семейного бизнеса и ушел.

С тех пор как мадар отстранилась, оставив меня одну разбирать последствия их войны.

Из дома появляется мадар – легкая дымка хайлайтера на загорелой коже. Торопливым взмахом руки прикрывает глаза. Надевает солнечные очки.

Машина отпирается.

Не дожидаясь, пока она скажет мне что-нибудь еще, я плюхаюсь на сиденье. Мадар усаживается в свое кресло. Ее почти беззвучные всхлипы тонут в гуле мотора. Я закрываю глаза и делаю вид, будто не слышу.

Машина задним ходом отъезжает.

– Сара? – Мамин голос не громче шепота. Между нами повисла гнетущая тишина.

Но я не могу.

Отказываюсь об этом говорить.

Притворяюсь, будто сплю. Мадар ведет машину в молчании. Но краем глаза замечаю, как что-то блеснуло.

У моих ног, зацепившись за ремень камеры, лежит оторванная полоска сине-золотой вышивки.

* * *

З-з-з. З-з-з.

Я лежу на кровати, на своих рассыпавшихся спутанных волосах. Снова перебираю фотографии, игнорируя уведомления с телефона. Картинки пролетают одна за другой – передний фасад, пустая гостиная, кухня, коридор. И вот он, последний снимок. Темная комната, еле освещенная вспышкой, и больше ничего. Лишь офисная мебель в паутине да затененная стена.

Никакой женщины.

Но тем не менее у меня в руке обрывок ее платья.

Я раздраженно отшвыриваю камеру и рассматриваю ткань. Красивая, рисунком похожа на афганское платье, которое мама сшила мне несколько лет назад, когда я танцевала аттан на свадьбе двоюродной сестры. Сжимаю нитки в кулаке. Странное чувство не отпускает. Не смогу уснуть, пока не разберусь, кто эта женщина. Неожиданно для себя иду на цыпочках в комнату биби-джан. Телефон в кармане светится и жужжит. Застываю на месте.

Сквозь щели в шторах пробиваются тонкие ниточки лунного света. Биби-джан в постели, лежит неподвижно на спине, укрытая до подбородка цветастым одеялом. На другой кровати тихо посапывает Ирина, бабушкина сиделка.

Я смотрю, как вздымается и опускается грудь биби, и прокрадываюсь к ее кладовке.

Точнее, кладовка перешла к ней лишь с недавних пор. Когда-то в этой комнате жили мадар и падар. Потом падар съехал, сюда переселилась биби-джан. Что есть, то есть.

Включив фонарик на телефоне, я копаюсь в ее коробках, полных всякого барахла, и нахожу то, что искала.

Альбомы с фотографиями.

Здесь что-нибудь должно быть. В голове снова и снова всплывает образ женщины, кружащейся в танце. В ней есть что-то очень знакомое. Где-то я уже это видела. Точно знаю. Нахожу альбомы, датированные 1980 годом – примерно в то время моя семья переехала на Лонг-Айленд. Сколько лет было тогда биби? Хмурю лоб. Надо же… не знаю точно.

В тесной комнате тянет холодным сквозняком, раздается тихий стук. Оборачиваюсь, в глубине души ожидая увидеть в складках бабушкиных плиссированных рубашек глаза той призрачной женщины.

«Хватит дурить. Привидений не бывает. А биби жива и невредима». Твердя себе это, разглаживаю пальцами мятые листы фотобумаги. Листаю пожелтевшие страницы, разглядываю блеклые фотографии тех времен, когда мои родные были еще молоды.

Вот девочка – кажется, мадар – в сине-белом слитном купальнике стоит у общественного бассейна, и рядом с ней еще две девочки, более смуглые, – ее самые младшие сестры. На другом снимке баба-джан, мой дедушка, задумчиво смотрит в камеру за праздничным столом. Его редеющие седые волосы зачесаны набок, правая рука приподнята, словно он хочет что-то сказать.

Снова переворачиваю страницу, и на меня обрушивается лавина снимков из большого универмага. Мадар и мой дядя широко улыбаются на фоне кассовых аппаратов.

Таких фотографий десятки. Длинные ряды ярких консервов в банках заполонили страницы, брат с сестрой толкаются, опрокидывая все на пол. На заднем плане злится баба-джан. Голубые тени для век, жутко зачесанные волосы, столь же пышные бальные платья ярких цветов – голубые, фиолетовые, нежно-зеленые. Мадар с довольной усмешкой во все лицо красиво опирается на желтый кабриолет.

Не знаю почему, глаза наполняются слезами. Такой была жизнь в незапамятные времена – до того, как мадар повзрослела, до меня, до сегодняшних невзгод. Я задерживаю взгляд на смеющемся мамином лице. В ней светится юношеская легкость, какой я еще ни разу не видела.

В те времена – до меня, до падара – мама была счастлива.

Понимаю, что не должна думать об этом, но, сидя здесь, в одиночестве, в темноте, не могу не задаться вопросом: сможет ли мама снова стать счастливой девчонкой с этих фотографий? После падара. После меня.

Дверь кладовки со скрипом приоткрывается, я испуганно подскакиваю. Фотоальбом со стуком падает на ковер. За ним, как домино, шатаются и падают другие альбомы.

Свет в кладовке мигает.

На пороге стоит биби-джан. Ее слезящиеся глаза оглядывают меня с головы до ног. От спутанных волос к очкам, съехавшим набок, к рукам, которыми я тщетно пытаюсь прикрыть ее вещи, бесстыдно сброшенные мною на пол.

Ее взгляд останавливается на оброненной полоске блестящей ткани.

Она медленно опускается на колени и садится рядом со мной. Я поспешно навожу порядок.

– Прости, биби-джан, – лепечу я и одновременно с ней тянусь к оторванной ленточке.

Наши руки соприкасаются, и на долю секунды время замирает. Моя рука вспыхивает, будто пламенем, только огонь этот холодный, как если подставить замерзшие пальцы под теплую воду. Мы затаиваем дыхание. Биби-джан не шевелится. Не моргает.

Я отдергиваю руку и прижимаю к груди. Что это было?

Хочу спросить биби, ощутила ли она то же самое, но не успеваю. Происходит нечто очень странное. Она осторожно берет ленточку в руки и улыбается мне.

Настоящей, абсолютно разумной улыбкой.

– Это я? – спрашивает она на своем певучем фарси.

Ее рука дрожит, но она тянется и берет альбом в обе руки. Ее лицо озаряется светом, и она говорит – ровно и уверенно, впервые за долгое время, даже не помню насколько. У меня язык прилипает к гортани.

– У нас был огромный магазин, такой же, как у моего отца. – Она прищуривается и смотрит на меня. – Абдулазиз. Так его звали.

Мне столько всего хочется сказать ей. «Я этого никогда не знала», и «Как я рада, что ты мне рассказываешь», и «Разве ты это помнишь?» Но вместо этого я лишь судорожно сглатываю. Киваю. И говорю:

– Балле, биби-джан.

«Да, дорогая моя бабушка».

Она вздыхает. Пальцы замирают на снимке, где они с баба-джаном позируют рядом с парадной вывеской на открытии магазина «Свежий старт». На биби-джан красивый брючный костюм с широкими подплечниками и обувь на низком каблуке.

– Знаешь, Сара-джан, у меня двенадцать детей.

Я хмурю лоб.

– Двенадцать? Ты, наверное, хочешь сказать «одиннадцать», биби-джан. Десять девочек и…

– Один мальчик и одиннадцать девочек. – Она начинает перечислять, загибая пальцы. – Фарзана, Фироза, Гульнур, Афсун… – Она колеблется. – М-малюда… Фироза. – Между бровями пролегает тоненькая морщинка, биби-джан смотрит на свои дрожащие пальцы и начинает заново: – Фарзана, Фироза, Гу…

Я беру ее руки в свои и крепко держу. На собственных пальцах заканчиваю то, чего не смогла она, и мы перечисляем вместе:

– Зелайха, Зенат, Наргиз, Моджган и Назанин.

Десять дочерей. Всех упомянули. Мне бы хотелось растянуть для нее этот миг, чтобы он остался в ее сердце, как навсегда останется в моем. Жаль, это не так-то просто.

Биби кладет мне голову на плечо, мы сидим в молчании. Ее озаренное лицо тускнеет. Глаза окутываются знакомой мутной пеленой, и она спрашивает:

– Что я здесь делаю? Что тут за беспорядок?

– Биби-джан, давай-ка уложим тебя обратно в постель.

Я помогаю ей встать, смотрю на ее пустые руки. Она, пошатываясь, бредет к кровати. Ирина все так же похрапывает. Я встаю на четвереньки и собираю рассыпанные альбомы. Ищу сине-золотую полоску. Ее нигде не видно. Может быть, биби сунула ее в карман, а я не заметила?

Откладываю последний альбом, и оттуда выпадает снимок. Сильно помятый, сложенный в несколько раз – обычно бабушка так не делает.

Разворачиваю и, ахнув, отшатываюсь. Снимок падает лицом вверх.

На нем та женщина в доме.

В том же самом платье и ожерелье.

Золотая цепочка с сапфирами.

Ожерелье биби-джан.

И она – в том доме.

Это и вправду биби, осознаю я без тени сомнения.

Не могу отвести глаз от ее лица. Она стоит, позируя, а во взгляде сквозит печаль, на губах измученная улыбка, растекающаяся с лица на плечи.

Я знаю, какие признаки говорят о том, что это вот-вот случится. Рябь перед глазами, короткое учащенное дыхание, сердце колотится быстрее. «Не паниковать». Пальцы немеют, телефон все звонит и звонит, а у меня из головы не идет этот ее взгляд. Пытаюсь сосредоточиться. Для успокоения использую свою технику счета. Пальцы перебирают бусины на браслете, и я начинаю считать.

Один, два, три…

Я дошколенок, сижу среди макаронин и клея, рядом смеется мадар. К ее щеке прилипла вермишелина.

Четыре, пять, шесть…

Я закончила пятый класс, и там, где должны сидеть мои родители, стоят два пустых кресла. Выпускной праздник идет своим чередом, а сиденья так и остаются незанятыми.

Семь, восемь, девять…

В трещины на мраморном полу нашего дома впитывается густая темная кровь. Из коридора доносится грохот. Я не знаю, что делать.

Не помогает.

Телефон опять жужжит, и на этот раз я беру его.

Падар: Мне нужно кое-что тебе сказать.

Падар: Почему ты мне не отвечаешь?

Падар: Во сколько за тобой заехать завтра?

Падар: Сара, это уже не смешно.

Задерживаюсь взглядом на словах «Мне нужно кое-что тебе сказать». Меня от них тошнит, сама не знаю почему.

Кладу фотографию в карман и со всех ног выбегаю из дома. Меня окутывает покров ночного воздуха. Весело стрекочут сверчки, и хочется их раздавить. Иду по дорожке. Камни больно впиваются в босые ноги. Звезды слабо пробиваются сквозь пелену света. Поднимаю глаза. Интересно, какой они меня видят.

«Надо пройтись и стряхнуть с себя все это». Останавливаюсь у почтового ящика в конце дорожки. Через улицу шагает темная фигура. Наступаю на репейник и чертыхаюсь от резкой боли в ноге.

– Привет! У тебя все нормально?

Застываю на месте от внезапно нахлынувшего ощущения дежавю. Словно мне опять тринадцать лет, и вернулась та самая ночь, и я бегу, бегу, бегу.

Кто-то машет рукой перед моим лицом, возвращая в реальность.

Это он.

– Что, Сэм, завел привычку следить за людьми? – сердито спрашиваю я.

Яркие голубые глаза удивленно моргают. Короткие светлые волосы мягко мерцают в ночи. Терпеть не могу эту свою способность подмечать подобные мелочи.

С Сэмом у меня отношения сложные. Его семья переехала в дом напротив, когда мне было шесть лет, и с тех пор мы живем по соседству. Мы всегда были друзьями – нет, не так, мы были лучшими друзьями. Все переменилось полтора года назад, когда Сэм сунул нос куда не следовало, и с тех пор я с ним не разговаривала.

– И вообще, это не я, а ты стоишь тут и пялишься на меня, как зомби. – Он мнет в пальцах рукав футболки и не сводит глаз с браслета у меня на руке. – И я, как положено заботливому соседу, решил, что обязан поинтересоваться, что с тобой стряслось.

– И вообще, ты, как положено заботливому соседу, должен бы уже усвоить, что не надо лезть куда не просят.

– Но, как и положено другу…

– Мы не друзья.

– Сара. – В его взгляде сквозит обида. – Ты же это не серьезно?

Я совершенно серьезна, в том-то и беда. С болью в сердце разворачиваюсь на пятках и шагаю обратно в дом. Телефон в кармане жужжит не переставая.

– Ты не можешь всю жизнь меня избегать, сама знаешь! – говорит он вслед.

Через мгновение слышу его преувеличенный вздох и грохот мусорного бака.

– Посмотри на меня, – бормочу я, обращаясь неведомо к кому. Неужели он еще не понял? Я мастер исчезать. Научилась у виртуозов своего дела.

Спросите падара.

Кроме того, у меня сейчас более важные заботы. Например, понять, почему мне в этом кошмарном доме явился призрак моей бабушки.

Глава 3

«Я хочу тебя кое с кем познакомить».

Сообщение от падара болезненно пульсирует, словно огромный прыщ, вот-вот готовый лопнуть. Не закрыв мессенджер, бросаю телефон на траву. Лежа на спине, сердито вглядываюсь в облака, плывущие над нашим двором. Две тайны сразу – это слишком много, меня хватает лишь на одну за раз, и знакомить меня с «кем-то» – все равно что бросить мне на колени улей с разозленными пчелами и ждать, что я улыбнусь и скажу: «Спасибо большое, падар-джан, этого я и хотела, как ты догадался!»

Я мысленно придаю облаку очертания падара и представляю, как прямо на лестнице на него падает пианино. Но стоит моргнуть – и облака превращаются в утренний летний пейзаж, где я в гараже помогаю падару носить доску за доской к верстаку. В то лето падар и мадар сделали мне сюрприз – типичный для Америки домик на дереве, да еще с туннелем и укромным уголком, где можно прятаться. Падар трудился над этой постройкой несколько недель, и поздними вечерами, когда родители думали, что я давно сплю в кровати, я смотрела, как они, склонившись друг к другу и потягивая чай, стоят над грудой инструментов и разбитых досок и без конца повторяют: «Как же хорошо, что мы оказались здесь, в месте, где наконец почувствовали себя дома».

Я тогда была еще маленькой, и волновали меня только жуки, поселившиеся в домике через несколько месяцев, да занозы от плохо оструганных падаром досок.

Вот не думала, что этим счастливым вечерам когда-нибудь наступит конец.

Не думала, что мы придем к тому, что сейчас имеем.

Сажусь, и очки запотевают – честное слово, от солнца. Понимаю, что надо бы ответить на сообщения падара. Это будет правильно.

Сжимаю в руках потрепанную фотографию биби.

Падар со своей чепухой подождет.

Позади меня распахивается парадная дверь, появляется мадар. Одной рукой удерживает целую стопку папок, поверх которой разрывается от звонков телефон, другой держит чашку кофе. Волосы непривычно стянуты в небрежный хвост. На глаза низко надвинута кепка. Мадар оборачивается ко мне, я ахаю и присматриваюсь внимательнее.

Мадар выглядит ужасно.

А она никогда не выглядит ужасно.

Обычно в нашей маленькой семейке троллем бываю я. Это не самоирония, а чистая правда. Я происхожу из семьи нестареющих афгано-узбекских вампиров. И мама – лучшее тому доказательство.

– Что ты тут делаешь в такую рань? – спрашивает мадар. Отпивает большой глоток кофе и машет хале Фарзане и хале Гульнур, которые как обычно вышли на оздоровительную прогулку.

– Занимаюсь фотосинтезом.

Мадар только моргает. Наверное, час слишком ранний для шуток.

– Я хотела спросить у тебя о вчерашнем дне. – Прикасаюсь к висящей на боку камере. Под внимательным взглядом мадар потеют ладони. – Я, честное слово, что-то видела, поэтому решила немного покопаться в вещах биби…

– Что-что?

– И нашла вот это. – Протягиваю ей снимок, держа его за самый краешек, словно он пылает огнем. – Это она. В том доме!

Мадар выхватывает фото и всматривается. Усталые глаза прищуриваются, потом она разворачивается и сваливает все папки на заднее сиденье машины. Вздыхает.

– Сара, это ничего не доказывает. Это мог быть любой другой дом.

– Но комната та же самая, что вчера!

– Во всех домах, построенных в то время, были одинаковые кошмарные паркетные полы. – Она кладет телефон в задний карман и о чем-то задумывается. – Знаешь, может, тебе не стоит помогать мне в Самнер-Корте.

– Почему? – кидаюсь в бой я.

Она протягивает мне фотографию.

– Не похоже…

Ее перебивает громкий настырный гудок. Мадар испуганно подскакивает, и по лицу расплывается неуверенная улыбка. К дому подкатывает изящный черный внедорожник. Из тонированных окон машут сразу пять пар рук, слышатся веселые крики. Вслед за ним подъезжают еще две машины. Приглушенные визги радостных ребятишек и громкий рев синтезированной узбекской музыки рябью колышут противошумовое ограждение нашего квартала.

Семейная кавалерия Амани прибывает в типичной афгано-узбекской манере – суматошно и без объявления.

Хала Фарзана и хала Гульнур возвращаются с прогулки. Энергично работая руками, прямиком направляются к нам во двор, словно магниты, притягивающиеся к себе подобным. Их бедра двигаются под электронный ритм и шелковистый голос Гульсанам Мамазоитовой.

Я сжимаюсь в предчувствии неизбежного столкновения. Три, два, один…

– ИДИТЕ В БОКОВЫЕ ВОРОТА К БАССЕЙНУ! НЕ ВРЫВАЙТЕСЬ В ПАРАДНУЮ ДВЕРЬ!

Дети халы Назанин гурьбой вываливаются из внедорожника. Двое младших – Харун и Мадина – со всех ног мчатся к заднему двору, накинув полотенца на плечи, будто супергеройские плащи. За ними по пятам скачет целый отряд карапузов – моих двоюродных братьев и сестер.

– Салам, джанем, рада тебя видеть. – Хала Гульнур целует каждую из сестер, выходящих из машины.

– Девочки, не забудьте как следует поцеловать ваших тетушек, и хватит уже морщить носы, – выговаривает хала Моджган своим двум дочерям-подросткам – Амине и Айше, когда они пытаются выскользнуть с заднего сиденья с пустыми руками.

– Назанин-джан, непременно дай мне рецепт того тортика, который ты пекла на прошлой неделе. – Хала Фарзана с радушной улыбкой берет в руки поднос с конфетами.

Они направляются к моей маме, а она… Что? Плачет?

Сестры Амани дружно шествуют по нашей траве. Возглавляет процессию хала Назанин, младшая из тетушек. Она заключает мою маму в объятия.

– Сегодня наш праздник, – шепчет она маме на ухо. – И забудь обо всем остальном.

Я смотрю, как тетушки уговаривают мадар взять выходной и суют мне в руки целые пакеты с булочками для гамбургеров и всяческими приправами, и тут до меня доходит: мадар откуда-то знает «кое о ком» папы. Следовательно, тетушки тоже знают.

Но на самом деле все не так. Я стою, сжимая пакеты, и еле сдерживаюсь, чтобы не закричать: «Эта ваша “кое-кто” – ерунда, пустяк, случайный глюк на радарах!» И их разлука – просто кочка на дороге. Разве они не понимают? У нас с мадар и падаром – танец.

Иногда мы, кружась, расходимся, но под конец танцоры всегда оказываются вместе.

Наш танец еще не окончен.

– Не отвлекайся, – бормочу я себе под нос, выходя на задний двор. – Все это просто досадные помехи. – Потому что если мои тетушки сумели как-то раздобыть эту информацию, то, может быть, за появлением моей биби в заброшенном доме скрывается гораздо больше, чем хочет показать мама.

* * *

– Наконец-то вампир выглянул из своего логова, – заявляет Маттин, увидев меня. Сбрасывает ботинки и усаживается на шезлонг рядом со мной. Откидывает с глаз черную челку и втирает в руки солнцезащитный крем. – Давненько не виделись, сестренка.

– Да, по-моему, в прошлый раз ты почтила нас своим присутствием аж на Курбан-байрам, – шутит Аман, подтаскивает поближе к нам еще один шезлонг и плюхается на него, закинув ноги на подлокотник кресла Маттина. Тот пинает ногу брата-близнеца. Аман дуется и толкает его в плечо. Между ними тотчас же вспыхивает драка, они брыкаются и перекидываются кремом. Ох уж эти мальчишки.

– Рада видеть, что вы все такие же идиоты. – Амина с кислым видом глядит сквозь солнечные очки, и на лице у нее написано: «Господи, что я тут делаю?» Она предпочла поддернуть юбку повыше и усесться на край бассейна. – Вот облом, я-то думала, здесь не будет мальчишек. Зря бикини надела.

– Можешь искупаться в шортах и большой футболке, – предлагаю я, рассеянно перебирая браслет.

Амина делает обиженный вид.

– И погубить мой с таким трудом заработанный ровный загар? Нет уж, спасибо. Лучше буду страдать от жары.

Маттин и Аман выразительно переглядываются.

– И я тебя люблю, сестренка. – Аман машет Айше. Та обходит нас по широкой дуге и бомбочкой плюхается в бассейн как раз в вышеупомянутых шортах и большой футболке. – Кажется, ты уловила правильно. – Он ныряет вслед за ней, оставляя нас в неловком молчании.

– Ита-а-ак, – Амина оборачивается и тычет в мою сторону наманикюренным пальчиком, – жду извинений за то, что продинамила нас на прошлой неделе, а заодно и сорок долларов, которые я впустую потратила на тебя.

– Надо было работать, – вру я. – Занята была домами. Сама знаешь, как это бывает. Увлеклась, наверное, и потеряла счет времени.

Маттин и Амина уставились на меня, разинув рты.

– Мне казалось, ты терпеть не можешь работать в домах, – говорит Амина.

– Верно, ненавидишь всем сердцем. Готова продать душу своего первенца, – поддакивает Маттин.

– Гм…

Наверное, пора пояснить. Маттин, Аман, Амина и я родились почти одновременно (но я младшая). Когда у тебя так много тетушек, двоюродные братья и сестры имеют свойство появляться на свет партиями, словно пирожки из печи. И сейчас примерно шестеро из нас попадают в возрастной диапазон колючих подростков. В теории мы все должны быть близки. И раньше так и было. К сожалению, ссора мадар и падара изменила очень многое.

– Сара, ты говоришь о новом доме? Эй, ну-ка идите все сюда, садитесь, – кричит хала Назанин из-под зонтика на другой стороне бассейна. – У нас тут семейное мероприятие, так что рассаживайтесь вокруг стола и общайтесь.

– Но тут та-а-ак удобно, – стонет Маттин, растянувшись на спине.

– Живей!

В рассерженных тетушках есть что-то такое, из-за чего не хочется с ними спорить. Мы мгновенно стягиваемся к уставленному сладостями столу, и я оказываюсь зажата между Маттином и Аминой.

– Стульев не хватает. – Амина закидывает за плечо светло-каштановые волосы и втискивается на тот же стул, на котором уже сижу я. – Подвинься. Алло-о!

Я не обращаю на нее внимания, потому что момент совпал – лучше не придумаешь. Во дворе собрались шесть из десяти сестер Амани, и от них я наверняка смогу получить какие-то ответы о биби. Наверняка.

– Что вам известно о том доме? – спрашиваю я.

– Очень красивый. Мы с Фирозой-джан сегодня проезжали мимо. – Хала Назанин откусывает теплую самсу. – При этом он почему-то кажется знакомым, правда, Наргиз?

При слове «знакомым» я навостряю уши.

Мадар откидывается в кресле, обмахивается веером.

– Да, он похож на тот первый дом, в который мы когда-то переехали.

– Тот, в Квинсе? Я в нем не жила. – Хала Назанин взмахивает рукой. – Я сюда попала только года через два.

Я слышала историю моей семьи. Они переселялись сюда в несколько этапов. Это началось после Апрельской революции 1978 года, когда в своем дворце был убит президент Афганистана и весь его кабинет министров. Смутно знаю – никто не хотел говорить об этом, и я их прекрасно понимаю: дедушка счел за лучшее покинуть страну, но никто не предполагал, что возврата не будет. До конца своих дней он повторял: «Рано или поздно мы вернемся домой».

Прошло уже больше сорока лет, а мои тетушки так ни разу и не бывали в своих родных местах.

– До сих пор помню день нашего отъезда. Замечательные «каникулы» в Америке. – Мадар с тоской смотрит вдаль. – Слышу, как говорил дада: «Не берите много вещей, хватит одного чемодана. Едем всего на неделю, не больше. Хотите посмотреть, как живут в Америке?» Знаете, я оставила все свои тетради. Рисунки. Письма друзей. Всё.

– Я бы на вашем месте разозлился, – встревает Маттин. – Типа, что за шутки? Это не отпуск, это навсегда.

– Нельзя его винить. Я бы поступила точно так же. – Хала Назанин тяжело вздыхает. – Я надеялась, что в один прекрасный день мы сможем отвезти туда вас, детей, показать, откуда мы родом. Постоянно твердила себе, что надо подождать. Годом раньше, годом позже – подумаешь, ничего страшного. Но сейчас, когда там «Талибан», мне чудится, что прошлое повторяется снова и снова. И окно для возврата захлопнулось.

Нас окутывает пелена молчания, и я задумываюсь над тем, как тяжело им пришлось. Пережить революцию в 1978 году, видеть, как в твою страну то и дело вторгаются чужие войска, мучиться стыдом за то, что ты жив, а многих других уже нет.

Пытаюсь представить себе это, но не могу.

Моя жизнь никогда не была в опасности.

– Это примерно как закроешь глаза – и слышишь музыку, которую дада играет на заднем дворе. И чувствуешь запах фруктов, которые он всегда держал в кармане. – Мадар и хала Назанин обмениваются взглядами, их значение я не могу понять.

– Да, были времена, – соглашается хала Назанин. – Те два года в Афганистане вдвоем с Моджган дались нам нелегко. Но у меня по крайней мере была она.

Я прикусываю губу.

– А биби-джан? С кем приехала она?

– Она оказалась тут первой. Совсем одна. – Хала Назанин оборачивается к мадар. – Можешь себе представить? Бедная наша мама. Работать вот так, да еще и в одиночестве.

– Знаю, – кивает мадар. – У меня у самой в голове не укладывается.

Оказалась тут первой.

Перед глазами вспыхивает образ той женщины, словно предостережение.

– В каком году она переехала? – На металлическом столе локти обжигает жаром.

Мадар считает на пальцах.

– Думаю, примерно в семьдесят девятом или восьмидесятом. Отец хотел, чтобы мы уехали как можно скорее. А я приехала чуть позже, в начале восьмидесятых, вместе с твоим дядей.

– На этом нам пора откланяться, – тихо бормочет Амина и вместе с Маттином незаметно выскальзывает из-за стола. – Идешь с нами? Устала я уже от этих депрессивных разговоров.

Машу ей рукой – иди, мол. В голове звенят колокола, потому что эта информация доказывает мою правоту.

– Получается, биби действительно могла жить в доме, о котором никто ничего не знает? – Я кладу на стол фотографию.

– Сара, – шепчет мадар, – не начинай опять.

– Что это? – Глаза халы Назанин широко распахиваются. Она развязывает голубой хиджаб и сбрасывает его на плечи.

– Сара видела в Самнере какие-то тени и почему-то решила, что наша мама там бывала. – Мадар пытается выхватить снимок, но хала Назанин дотягивается до него первая.

– Фарзана-джан наверняка знает. – Она машет моей старшей тете. Та держит биби-джан под руку и медленно ведет ее в патио. – Эй, ребята, бабушка выходит. Принесите-ка ей кресло. Живей.

Мы освобождаем место. Биби сияет улыбками, ее смех звенит, как колокольчики. Хала Назанин целует ее в щеку, а насквозь мокрая Айша подтаскивает для биби кресло. Аман, словно по волшебству, уже добыл поднос с зеленым чаем.

Если представить нашу семью в виде солнечной системы, то мои бабушка с дедушкой – это солнце, вокруг которого вращались мы все. Они показывали нам пример того, какой должна быть настоящая семья – любить, держаться вместе несмотря ни на что.

Тетушки одобрительно кивают. Мы, внуки, понимающе переглядываемся: когда входит биби, все остальное теряет смысл.

Всё, кроме одного.

– Хала Фарзана, как ты считаешь, биби могла жить в Самнере? Когда-то давным-давно?

Она усаживается в кресло, приглаживает непослушные локоны.

– В новом доме? Дай-ка посмотреть фотографию. – Она, прищурившись, вглядывается в экран маминого телефона, подносит его ближе к лицу. – Знаешь, не совсем уверена. Помню, что где-то в том квартале жила узбекская пара, та, что помогала биби оформить документы на иммиграцию, когда она только приехала. Биби жила у них и за это работала по дому.

– Значит, ты считаешь, это возможно?

– Да, возможно, – подтверждает хала Фарзана.

Мадар беспокойно хмурится.

– Вижу, тебя интересует прошлое нашей семьи. А мои дети вообще ни разу не спрашивали о тех временах. – Хала Назанин подпирает сомкнутыми в замок пальцами подбородок и бросает взгляд на биби. – Не задумывалась о том, чтобы все это записать?

– Типа… истории семьи Амани?

Хала Назанин нежно смотрит на биби.

– Было бы здорово. С этим проклятым вирусом мы сильно отдалились друг от друга. Найдется ли что-нибудь, способное заново объединить нас? Как думаешь, Наргиз?

– Может быть, это знак свыше, учитывая все, что сейчас творится в Афганистане. – Мадар накрывает мою руку теплой ладонью. – Может быть, мы слишком легкомысленно относимся к ее рассказам и даже к нашим собственным воспоминаниям. Должен же кто-то задаться вопросами о нашей истории, пока она не ушла навсегда.

– Погодите, – ощетиниваюсь я. – Я не говорила, что…

– Когда папа был болен, мы всегда обещали ему, что напишем, – подтверждает хала Фарзана. На ее плечи ложится мечтательная грусть. – Он рассказывал нам множество историй. Так много утеряно навеки. О том, кто мы такие.

Все глаза устремляются на меня. Я, как муравей под увеличительным стеклом, поджариваюсь под огнем их ожиданий.

К фотографии медленно тянется морщинистая рука биби-джан. Она сразу хмурится, роняет снимок, как будто он обжег ей пальцы. Хрипло вздыхает.

– Знаете, у меня один сын – Али – и одиннадцать дочерей. – Она загибает пальцы. – Фарзана, Фироза, Гульнур, Афсун…

– Десять дочерей, биби-джан, – ласково перебивает хала Назанин.

Биби-джан качает головой и начинает снова, твердо вознамерившись довести подсчет до конца.

– …Малюда, Зелайха, Зенат, Наргиз…

– Это я! – указывает на себя мадар.

– Моджган, Назанин и Малика, – заканчивает биби, глядя прямо на меня.

Я замираю. Все остальные тоже.

– Машалла, – улыбается хала Фарзана, однако осторожным шепотом спрашивает у мадар: – Она принимает лекарство?

– Сама знаешь, как это происходит, – вздыхает мадар. – В последнее время она путается все чаще.

Но биби-джан не сводит глаз с меня.

– Ладно! Хватит болтать, пора начинать праздник. – Хала Моджган выходит из дома с динамиками, из которых льется энергичная музыка. Пританцовывая, шествует в своей блестящей накидке поверх купальника.

Все смеются. За ней уныло плетется Амина.

Признание биби уже забыто.

Но не всеми.

– Сара, пойдем. – Амина утаскивает меня от стола. – Умираю от скуки. Давай что-нибудь придумаем. «Севен-илевен» за мой счет.

На прощание оглядываюсь на биби. От ее взгляда мурашки по телу.

Словно она хочет, чтобы я знала.

Словно хочет, чтобы я помнила ради нее.

У меня на языке вертится вопрос: «Что случилось в том доме? Что это за тайна, которая только сейчас жаждет вырваться наружу?» Но задать его я не успеваю. Амина уводит меня прочь.

После этого разговора я уверена только в одном: единственный способ найти ответы – вернуться туда.

К истокам.

Глава 4

Солнце нависает над нами, будто неприступная крепостная стена. Я проворно отстегиваю ремень и открываю дверь машины.

Мадар еще проворнее хватает меня за руку.

– Сара, если с твоим отцом что-то происходит, расскажешь мне, да? – Она снова вернулась в нормальное состояние. С влажным макияжем лицо выглядит свежо и безукоризненно. Она бросает взгляд на меня, и ресницы трепещут.

Я отвожу глаза, потому что смотреть на мадар – все равно что смотреть на солнце, так она ослепительно красива. Невольно вспоминаю девчонку, уверенно позирующую возле кабриолета. У нее такой вид, будто она никогда не знала печалей. Однако невольно задаюсь вопросом, осталось ли под толстым слоем косметических продуктов что-нибудь от той девчонки.

Той, с которой хочу познакомиться, но никак не наберусь храбрости.

– Да, мадар. Ничего там нет важного.

Потому что там действительно нет ничего, о чем стоит упомянуть. Тот неведомый «кое-кто» может оказаться новым деловым партнером или давно забытым родственником, приехавшим в гости к падару. Нет нужды сразу делать выводы и попусту беспокоить мадар. Как-никак родители всегда ведут себя именно так. Это правила их танца. Постоянно расходятся, но всегда каким-то образом возвращаются друг к другу.

Мадар пронзает меня пристальным взглядом, словно не верит. Я сдаюсь и торопливо выскакиваю из машины. Заставляю себя сосредоточиться на Самнер-Корте. Я сюда приехала не для того, чтобы рассуждать о родителях.

Окна первого этажа взирают пустыми глазницами. Похоже, ремонтная бригада вытащила стекла вместе с рамами. Парадное крыльцо скрипит и шатается. Колонны у входа увиты плющом, и я пробираюсь внутрь осторожно, стараясь их не задеть. Не хватало только обжечь глаза ядовитым соком.

Ремонтники уже здесь. Эрик и его бригада строительных рабочих разбредаются по просторному первому этажу.

– О, привет. – Загорелый жилистый парень вытирает лоб под кепкой и машет. – Смотрите-ка, кто почтил нас своим присутствием.

– И тебе привет, Эрик. – Мимо проносятся двое парней с перилами от лестницы. Я пригибаюсь. Ну и шустрят же они. Без заколоченных окон пространство залито светом, в зеркалах на стенах играют блики. Я регулирую объектив и делаю несколько снимков, отображая ход работ. – Да, пришла запечатлеть, как творится волшебство.

– Ага, работы у нас по горло. – Он достает из ящика с инструментами маску, перчатки и защитные очки, протягивает мне.

– Погоди, а это еще зачем?

– Нам нужны рабочие руки, а не картинки. Помоги лучше новому парню кое-что убрать. – Он прищуривает карие глаза и окидывает критическим взглядом мою маечку. – Хм. У тебя в машине нет рубашки с длинными рукавами?

– Я, честно говоря, не рождена для ручного труда. И вообще, что не так с моей майкой?

– Ладно, проехали, – смеется Эрик и качает головой. – Мы начали выносить шкафы из кухни, а ты хорошо бы помогла расчистить ванную – вон там, дальше по коридору.

Мы болтаем на ходу, но я вдруг осознаю, что он ведет меня по тому самому коридору, и руки покрываются мурашками. Крепче сжимаю камеру, хотя охотно сбежала бы отсюда.

– Э-э, а может, я лучше разгромлю что-нибудь наверху? Или…

Перед глазами возникает бледное лицо биби с глубокими тенями вдоль щек. Я вздрагиваю, и внезапно чудится, что стены подступают ближе и из темных углов за мной как будто следят чьи-то внимательные глаза.

– Ничего, справишься. – Эрик хлопает меня по плечу и подталкивает вперед. – Мы всегда поручаем новичкам работу попроще.

– Кого это ты называешь но…

Но Эрика уже и след простыл. Я со вздохом отшвыриваю защитные очки. Мне что, очки поверх очков надевать? Еще чего! Прикрываю рот маской и, набравшись храбрости, топаю к ванной. С открытыми окнами дом, наполненный светом, выглядит вполне нормальным. Так почему же мне мерещится, будто по углам, ускользая от моего взгляда, таится что-то зловещее?

Берусь за камеру, прицеливаюсь, снимаю. При свете вспышки из ванной кто-то выходит. Тьфу ты.

Громкий лязг, сдавленная ругань. На пол падает молоток. Отскакиваю шагов на пять. Парень стоит ко мне спиной и обливается потом. Выпрямляет мускулистую спину, тяжело дышит и протирает глаза.

Улучить момент и присмотреться? Или сразу бежать?

– Чего ты хочешь? Ослепить меня? – Он разворачивается. Мы встречаемся взглядами. Я не успеваю закрыть разинутый рот.

О боже мой.

Только этого не хватало.

Какая-то дурацкая шутка.

Не может быть…

– Соседушка, почему ты вечно придумываешь новые способы помучить меня? – Сэм, потирая лицо, растягивает губы в полуулыбке. Он так вспотел, что футболка стала почти прозрачной.

От неожиданности я вытворяю то, что сделала бы на моем месте любая девчонка, внезапно столкнувшаяся со своим бывшим другом детства. Швыряю ему в лицо пыльные перчатки и визжу:

– У тебя совесть есть? Тут люди работают!

– Ты о чем? – озадаченно спрашивает Сэм и стряхивает перчатки.

– Я не могу так работать. – Я немедленно меняю курс.

– С твоих перчаток мне что-то в глаз попало!

– Вот и хорошо! – кричу я, не оборачиваясь.

Стискиваю кулаки и перевожу дух только тогда, когда впереди снова показывается кухня. Отчасти радуюсь победе, словно зарубила демона, терзавшего меня много лет. Но где-то в глубине души другая моя частичка, еще помнящая о хороших манерах, немного огорчается.

Хочу повернуть назад и извиниться.

Но вдруг слышу топот маленьких ног.

Что это? Детский плач?

Выглядываю в другой коридор (до чего же здесь много коридоров!) – тот самый, что ведет к бару с тараканами. Стены здесь без окон, и свет достает только до середины прохода. Поправляю очки на носу, прищуриваюсь…

И вижу мелькнувшую тень.

Темные волосы. Девочка в цветастом платье. Исчезает за углом.

– Эй! – Я бегу по коридору и влетаю в пустой обеденный зал.

Опять мелькает тень, теперь уже слева. Бегу за ней, окликая на ходу.

Она сворачивает, на сей раз в дверь. Я сжимаюсь, думая, что она врежется лицом в створку, но нет.

Она проходит прямо сквозь закрытую дверь и, смеясь, ныряет в подвал.

У меня волосы встают дыбом от страха. Я умерла, и ничто уже не оживит мое бренное тело. Отступаю на шаг, еще на один.

«Свет сердца моего, танцуй». Голос рождается где-то глубоко внутри меня, отдается эхом и словно физически тянет меня за руку. Зов, перед которым я не могу устоять. Ноги сами собой движутся вперед, а разум кричит: «Вот тебе и пришел конец!» Но тело не слушается, оно уже мне не принадлежит.

Я спускаюсь в подвал.

Глава 5

Я наблюдала этот момент сотни раз.

В фильме ужасов девчонка наивно открывает дверь, ведущую в бездну вечной тьмы. Окликает кого-то и, невзирая на все предостерегающие знаки, не слыша криков зрителей «Не ходи туда!», – идет.

Эта девчонка – я.

Первое, что меня встречает, – это волна сырости и затхлый запах плесени. Второе – темнота, в которой запросто может скрываться убийца.

Я нажимаю на выключатель, и под потолком, потрескивая и мигая, загорается единственная лампочка. Она насмешливо покачивается и выхватывает из тьмы густую паутину под потолком. В подвале словно застыл краткий миг, оторванный от потока времени. Похоже, последние владельцы так и не удосужились собрать свои вещи – просто в один прекрасный день ушли и больше не вернулись.

Интересно, как все выглядело, когда тут жила биби.

На потертом радужном ковре рассыпаны старые детальки лего и мелкие гоночные машинки. Весь угол занимает гигантский плюшевый медведь. Тоскует древний телевизор, два дивана, обитых потрескавшейся кожей, и…

Краем глаза вижу мелькнувшую фигурку. Очки запотевают – честное слово, температура внезапно упала градусов на тридцать. По шее ползут мурашки. Отшатываюсь, теряю равновесие и с грохотом скатываюсь по лестнице.

Затылок раскалывается от боли. Открываю глаза и вижу мутную тьму. Очки свалились и пропали. Только бы не разбить камеру. Взад-вперед качается яркий круг света, на меня с любопытством взирает пара тонущих в тумане глаз.

Я вскрикиваю, лихорадочно отползаю на корточках и упираюсь в заднюю стену. К губам прилипает нитка паутины. Какая гадость.

– Отстань от меня! – Я замахиваюсь, но рука хватает только пустоту.

Смутный силуэт приближается. Я крепко зажмуриваюсь, вознося Господу все молитвы, какие знаю, умоляя простить меня за мои грехи и за то, что изводила мадар и игнорировала падара, обещая, что буду вести себя совсем по-другому, лишь бы все это миновало.

– Ты очки уронила, – спокойно произносит детский голос.

Надо открыть глаза и посмотреть, не послышалось ли мне. Прищурившись, смутно различаю свои очки. Хватаю их и надеваю. По одной из линз тонкой паутинкой протянулась трещина.

Передо мной стоит маленькая девочка с черными волосами до плеч. И она, похоже, отнюдь не рада меня видеть.

Лоб девочки хмурится, маленькие ручки сжимаются в кулачки.

– Почему ты за мной ходишь по пятам?

– Я… – Ответ кажется таким очевидным. – Потому что не дело тебе играть на стройке и пугать рабочих. – Я вытираю ладони о майку, радуясь, что в конце этого страшного пути мне встретился маленький ребенок, а не психованный убийца.

– Это мой дом. – Девочка в платье с подсолнухами храбро делает шаг вперед. Ее оранжевая туфелька наступает в кучу пыли, но нога просто проходит насквозь, ничего не потревожив. – Я тут живу. А ты чужая, и айя всегда говорит мне заманивать чужаков в подвал и бежать наверх.

– Хочешь сказать, ты меня сюда заманила? Нарочно? – Спина болит. – А ведь я могла сильно ушибиться.

– Я не виновата, что стариков так легко перехитрить. – Она победно улыбается, но улыбка не касается глаз. – И лучше пусть ушибется чужой человек, чем я.

– Погоди-ка. – В словах этой малышки явно что-то не так. – Говоришь, ты тут живешь?

Но подвал лежит в руинах. Ее слова никак не могут быть правдой. Здесь так сильно воняет плесенью. Наверняка тут притаилась какая-нибудь страшная инфекция, поражающая легкие. Приподнимаюсь, морщась от боли. Джинсы порвались, локоть, кажется, оцарапан до крови.

– Да, а тебе-то что? – Видя, что я встаю, она подскакивает. – Не шевелись, а то!..

– Неужели не чувствуешь запаха? Не видишь, что тут все в пыли и бегают тараканы?

– Хочешь сказать, что айя грязнуля? Ты, похоже, головой стукнулась сильнее, чем я думала.

Хоть девчонка и старается держаться нахально, я замечаю, каким взглядом она обводит подвал. Словно в чем-то не уверена. Стоит прямо под качающейся лампой. И свет лампы как-то странно… пронизывает ее насквозь.

У меня язык прилипает к гортани. Горло сковывает ледяной холод.

– Я тебе не сделаю ничего плохого. Просто хочу найти ответы. – Медленно делаю один шаг к ней. – Кто такая айя? Давай попробуем ее найти. – Я всматриваюсь в лицо девочки, но перед глазами встает загадочный взгляд биби, и душа уходит в пятки. – Давай вместе пойдем наверх, отыщем кого-нибудь из взрослых и все выясним…

Хвать! Тянусь к ней, но девчонка проворна на ногу.

– Отстань! – кричит она и бросается бежать. Но не успевает.

В суматохе у меня из кармана вываливается фотография.

– Малышка, я тебе помочь хочу… – Пальцы сжимаются на ее худенькой руке. Едва я прикасаюсь к ней, как меня окутывает волна ледяного страха. И печали. Печали, какой я до сих пор не ведала.

Она мучительна. Завладевает мною. Холод нарастает льдинка за льдинкой, поднимается по рукам, застревает у горла. Хочу закричать, но легкие пылают, будто я тону. Кажется, в мире не осталось ни грамма воздуха. Вспыхивает яркий свет, мерцает, трепещет, разливаясь под одинокой качающейся лампочкой, и вот уже подвал становится совсем иным. Воздух теплеет, в углу работает телевизор, на новых диванах разложены одеяла и подушки, аккуратные коробки полны игрушек, и девочка здесь абсолютно на своем месте. Словно я перенеслась на сорок лет назад.

Что за чертовщина?

Как только девчонка вырывает руку, иллюзия развеивается. Я снова в сыром подвале. Лампочка раскачивается все быстрее, и с каждым взмахом я вижу эту картину.

Девочка смотрит на снимок, тяжело дыша, ее грудь вздымается и опадает. На вид как живая – пока на нее не падает свет. В его лучах она кажется сотканной из звездной пыли. Искристая и прозрачная, словно застывшее мгновение.

– Это она, – шепчет девочка. Нагибается, чтобы поднять снимок. Маленькие пальчики застывают над ним, будто она боится к нему прикоснуться.

Я замираю.

– Откуда ты знаешь мою бабушку? – На сей раз я внимательно присматриваюсь к ней. Округлые глаза, нос не крючковатый, как у меня, а прямой, ноздри слегка раздуваются. Лицо мягкое, как у моей халы Назанин. Неужели это она? Или, может быть…

Малика?

– Твоя бабушка? – Она вскидывает голову. Лампа яростно раскачивается, оленьи глаза девочки темнеют. – Не может быть! – Она хочет схватить фотографию, но я проворнее.

– Это мое. – Отстраняюсь от нее подальше. Совершенно не хочется испытать это чувство еще раз. – Разве мама не учила тебя не брать чужое?

– Отдай! – Ее лицо морщится, лампа качается еще сильнее. В девочке нарастает гнев, пробивается сквозь одиночество, и я содрогаюсь всем телом. – Если ты не… – Ее маленький ротик раскрывается шире, она визжит.

– Прекрати, пожалуйста! – Я зажимаю уши.

Лампочка раскачивается быстрее, разгорается ярче.

И разлетается вдребезги.

Наверху суматоха. Громкий топот шагов. Резкий свет затапливает вход в подвал, и я прикрываю глаза.

Что это была за чертовщина?

Дверь подвала распахивается и тяжело стукается о стену.

– Ох, черт, прости, – звенит голос Сэма. – Я тут это, дыру заделывал.

У него из-за спины доносится другой звук – два голоса еле слышно спорят.

Сэм топает вниз по лестнице, натягивая маску. Пластиковые очки припорошены пылью.

– Вот ты где. Что ты тут… Знаешь, тут внизу надо обязательно носить маску.

Сердце колотится как бешеное. Никак не могу отдышаться. Кажется, если я перестану хватать воздух ртом, меня засосет обратно в эту бездну, в эту печаль.

– Ну, ну, тормози, тише. – Сэм торопится меня успокоить. – Если будешь так дышать, вырубишься.

– Куда она делась? – Верчу головой влево и вправо. Но девочки нет.

– Кто? – Сэм снимает перчатки.

– Она была вот прямо здесь. – Не слушая его, хожу вокруг, поддевая ногой игрушечные машинки и побитых молью кукол. Прохожу мимо бойлера и по большому кругу возвращаюсь туда, где сходятся лестницы. Вижу там Сэма. В его позе сквозит тревога.

– Ты и вправду ничего не слышал? – Под моими ботинками хрустит битое стекло.

– Нет. Что происходит? – спрашивает он.

– Ничего особенного, – бурчу я и делаю шаг к выходу. В первый раз я видела танцующую женщину. Сейчас – эту девочку. Мне нельзя тут оставаться. Надо проветрить голову. Подумать и разобраться.

– Эй, погоди! – Чистой рукой он держит меня за локоть. – По-моему, нам надо немного побыть тут внизу. Полюбоваться на… – Еще не придуманный предлог замирает у него на губах. – Ты все это время была тут? Боже мой. – Он торопливо стягивает маску и надевает ее на меня.

– Гадость какая. – Я пытаюсь оттолкнуть его, но он меня опережает. – Не хочу заразиться частичками твоего дыхания.

– Уж лучше частички моего дыхания, чем споры этой плесени. – Он указывает на подозрительные мокрые пятна на потолке. – Надо сказать Эрику, если он еще не знает.

– Наверное, труба протекает. Ничего страшного. – Маска пахнет сладкой мятой, а я терпеть не могу мяту. Между нами повисает тяжелое молчание. Сэм наконец-то осматривается внимательно. Я тоже. Замечаю то, чего не видела в темноте. Стены усеяны дырами величиной с кулак. Сэм подходит к одной из них, проводит пальцами. Что-то вспоминает.

Потом смотрит прямо на меня, и я понимаю, что мы мысленно вернулись к одному и тому же мгновению.

Мадар и падар ссорятся, звон стекла на мраморном полу, кулак падара пробивает штукатурку на стене.

Я, тринадцатилетняя, выбегаю в передний двор с одной-единственной мыслью – скорей сбежать отсюда.

Широко распахнутые глаза Сэма. Он гоняется за мной по газону, умоляя: «Погоди, Сара, погоди». Как будто его мольбы могут остановить маховик, который уже запущен.

Жаль, что жизнь устроена не так.

Мои пальцы дрожат, перед глазами плавают круги.

– Эй! – У меня подкашиваются колени, Сэм подскакивает и успевает меня поймать. – Дыши глубже. Все будет хорошо. – Он пытается успокоить меня.

– Да. Спасибо. – Мне надо идти. Надо выбраться отсюда. Надо…

– Ощущения от этого подвала мне тоже напомнили о той ночи. Здесь как-то… сердито, – произносит он медленно, словно разговаривает с перепуганной кошкой. – Понимаю, тебе трудно иметь дело с такими родителями. Но тогда ты просто отстранилась от меня. И я никак не могу понять – почему.

Нет сил посмотреть на Сэма. Чувствую его взгляд, ощущаю вопрос, который вспыхивает всякий раз, когда я забираю почту из ящика, стараясь не смотреть в сторону его дома. Он до сих пор не может этого понять.

– Это потому что я видел?..

– Меня не волнует, что ты видел, как мои предки ссорятся. – Я выдергиваю руку из его хватки и крепко встаю на ноги. – Весь мир наблюдал, чем они занимались.

– Тогда почему?

Ответить не успеваю. За меня отвечают крики с верхнего этажа.

– Я так и знал, что тут постаралась ты. – Голос падара. – Думаешь, у меня есть время ехать через весь остров, чтобы ее разыскать?

– Ну уж извини. Я не виновата, что ты не в состоянии нормально общаться с пятнадцатилетней дочерью!

– А кто, интересно, насоветовал ей игнорировать меня?

О господи…

– Ничего страшного не случится, – заверяет меня Сэм, но его лицо говорит об обратном.

– Не нуждаюсь в твоей помощи. Сама справлюсь. Чьи, в конце концов, предки – твои или мои?

– Сара, нет нужды постоянно строить из себя железную леди. Можно и…

– Я же сказала – спасибо, не надо. Я правда могу сама.

Сэм вздыхает и смотрит мне вслед. Я с трудом поднимаюсь по лестнице.

Уже у самой верхушки делаю вид, будто не слышу: «Сара, я по тебе скучаю», – потому что он и тогда не понял, в чем дело, и до сих пор не понимает, и это бесит меня даже сильнее дурацких ссор мадар и падара.

Первый этаж встречает меня шумом. Добро пожаловать обратно в реальность.

Бригада Эрика продолжает работу, но я прекрасно знаю их манеру, чувствую взгляды, которыми они провожают меня, думая, что я не замечаю. Жалость. Я практически читаю их мысли: «Бедная девочка. Каково ей иметь дело с такими родителями».

– Куда это ты смотришь? – накидываюсь я на одного из парней, который задерживает на мне взгляд на миг дольше положенного. Он пожимает плечами. Хочется объяснить им, что мы не всегда жили так, но чем ближе я подхожу к дверям, тем громче слышатся голоса спорящих мадар и падара.

У почтового ящика припаркован блестящий папин внедорожник «альфа-ромео». Они орут друг на друга: мадар с крыльца, падар с дорожки.

Это я виновата. Надо было отвечать на его сообщения.

Мадар достает телефон.

– Ты нарушаешь судебный запрет на контакты. – Она набирает номер, и ее каска поблескивает на солнце. – Не надейся, что я об этом не доложу.

– С ума сошла? – кричит падар, воздевая руки. – Я всего лишь хочу поговорить с дочерью!

В голове пульсирует боль. Прохожу мимо мадар. Пора изображать миротворца.

– Прекратите. Сегодня его очередь забирать меня.

В их постоянном перетягивании я играю роль каната. Нити, что удерживает их вместе, когда хочется разбежаться. Я машинально обнимаю мадар на прощание и надеваю свои боевые доспехи, маску, которую никогда не теряю – не могу себе позволить. Мадар держит меня в объятиях на миг дольше положенного, но я от этого не в восторге.

Я бы все объятия на свете отдала за то, чтобы отмотать время обратно, в ту пору, где мы еще не расстались, в те дни, когда мы жили под вечно сияющим солнцем, туда, где не бывает ссор.

– До встречи через пару дней. – Она целует меня в лоб, и я смотрю куда угодно, только не на нее.

Коротко машу на прощание и шагаю к падару. Под ногами хрустит гравий. Срываю маску Сэма и бросаю наземь.

Прямиком иду мимо падара.

– И это все твое приветствие? – Его пальцы подергиваются, словно он хочет остановить меня, но понимает, что нельзя. – Уже несколько дней пытаюсь с тобой связаться.

– Угу, да. Вот и я. – Воображаю, как ярко блестят на летнем солнышке мои доспехи, и бросаю последний взгляд на дом. Пальцы еще быстрее перебирают бусины на запястье. Все должно быть не так. И родители не должны еще больше отдаляться друг от друга.

«Не думай об этом», – проскальзывает мне в ухо тихий голос.

Но вместо этого я обвожу взглядом запыленные окна, тьму, которая выглядывает сквозь потрепанные занавески. Хочу, чтобы снова мелькнули прямые черные волосы, блеснули золото и сапфир. Нащупываю фотографию биби, надежно спрятанную в чехол телефона.

– Поехали. – Падар сигналит. Захлопывает свою дверь.

Я бросаю еще один взгляд на дом и шепчу окнам: «Расскажи, что ты чувствуешь». Там никого нет. Но мне хочется, чтобы были.

И призраки для меня важнее папиного гнева.

Глава 6

В ванной над кафелем клубится пар. Я глубже погружаюсь в воду, глядя, как она закручивается возле локтей, и в тысячный раз ищу в Гугле хоть какие-нибудь сведения о Самнер-Корте.

Когда я в гостях у падара, у меня сразу появляется много времени на размышления, особенно потому, что теперь мы только и делаем, что играем в кошки-мышки.

Я перебираю в памяти все, что удалось выяснить.

Дом был построен в семидесятые годы и сменил несколько владельцев.

Биби-джан могла жить там в конце семидесятых. Или в начале восьмидесятых. Полагаю, ей было сорок с небольшим, но о ее настоящем возрасте можно только догадываться. Никто не знает, когда у моей бабушки день рождения. Мы отмечаем его наугад, а это непросто, учитывая, как хорошо она сохранилась для своих лет.

А еще – маленькая девочка, такая знакомая на вид.

На первый взгляд она напоминает мне халу Назанин, но…

Если хала Назанин приехала через несколько лет после моей мамы, то, получается, ей было девять лет. Гораздо старше той девочки. И, если говорить совершенно честно, я все время возвращаюсь мыслями к рассыпанным фотоальбомам, спрашиваю себя, почему биби-джан так странно пересчитывает своих детей и что это на самом деле – ошибка или истина.

«Мы слишком легкомысленно относимся к ее рассказам. Должен же кто-то задаться вопросами о нашей истории. Ты».

Я опускаю голову на край ванны. Что за странные мысли лезут в голову? Не может же это быть правдой. И все равно даже после нескольких дней вдали от Самнера я не могу отделаться от гнетущей печали, которая охватила меня при виде той девочки. Словно некая физическая сила притягивает меня к ней.

И хочет поглотить с головой.

Тук-тук-тук.

– Сара, ты там уже довольно долго. – Из забытья меня выводит приглушенный голос падара, проникающий сквозь запертую дверь ванной.

– Расслабляюсь. Знаешь, есть такая штука – личное пространство! – Вода плещется о деревянный держатель моего телефона.

– Мне нужно в туалет. – Он стучит настойчивее.

Пора принимать решительные меры.

– Я голая! – Нашариваю под водой пробку от слива. – Мне что, по слогам произнести? ГО-ЛА…

Падар вздыхает и уходит. Когда его шаги стихают вдалеке, я расслабляюсь, кладу руки на края ванны и жду, пока вытечет вода.

На самом деле ванну я не люблю. Чувствую себя, словно варюсь в супе. Но ванная – единственное место, где я могу побыть вдали от падара в его тесной трехкомнатной квартирке. Однако теперь я кажусь себе последней дрянью, поэтому вылезаю из воды и вытираюсь.

Было бы куда проще, будь у меня с собой камера. Я бы внимательно изучила улики. Жаль, что я оставила ее в доме. Усаживаюсь на диван. Голова настолько забита мыслями о Самнер-Корте, что слова отца: «Проследи за чайником на плите!» – пролетают мимо моих ушей. Он направляется прямиком в ванную.

За окном гостиной сверкает молния, по крыше барабанит дождь. В этот перестук вплетается тихое пение: «Свет сердца моего, танцуй», – а потом в зеркале пронзительно кричит маленькая девочка.

Я отскакиваю, чуть не сшибая пульты на кофейном столике.

– Это не по-настоящему, это не по-настоящему, – торопливо шепчу себе. – Просто вспышка молнии.

Стоит снова усесться на диван, как флуоресцентная лампа на компактной кухне начинает мигать, словно передавая послание азбукой Морзе. Встаю, на ощупь пробираюсь в кухню. Свет все еще мерцает. Он напоминает мне наши детские игры с Аминой, Аманом и Маттином. Мы вступали в бой с невидимыми вражескими силами и превращали дедушкину гостиную в укрепленную базу из диванных подушек и одеял. Я обычно искала записки в щелях подушечных крепостей.

В то время баба-джан был еще жив. Иногда он присоединялся к нашей игре, но ни разу не ругал нас за беспорядок. Чаще всего они с биби-джан просто сидели, взявшись за руки, и смотрели на нас. Не знаю почему, эти воспоминания вернули меня к исчезнувшему обрывку сине-золотой вышивки и к дважды испытанному ледяному всепоглощающему холоду.

Биби, что с тобой случилось?

Свет прекращает мерцать, и я остаюсь наедине со своими блуждающими мыслями. Моя рациональная сторона говорит: забудь обо всем. Я ведь и вправду стукнулась головой. Но другая моя часть хочет верить.

На тумбочке жужжит телефон.

Сэм: В ремонте Самнера перерыв на неделю.

Сэм: Повсюду черная плесень!!!

Сэм: Говорил тебе, надень маску.

Плесень.

Может, мне это все примерещилось, потому что я надышалась спорами плесени?

Быстро нахожу симптомы отравления спорами. Галлюцинации в виде маленьких девочек в подвале среди них не значатся.

Сара: Разве ты хочешь сказать только это? О плесени мне могла бы сообщить мама.

Сэм: Прозорлива, как всегда.

Сара: Ну?

Сэм: Не злись, у меня твоя камера. Ты ее забыла в подвале.

В туалете шумит вода, падар возвращается, вытирая руки о рубашку.

– Я думал, мы за ужином посмотрим кино.

– А я думала поужинать у себя в комнате.

Торопливо набираю ответ. Падар хмурится:

– С кем это ты переписываешься в такой поздний час?

– С друзьями из школы, – вру я и нажимаю «отправить». Почему бы не сказать просто «с мальчиком»? Потому что это банка с червяками, которую мне не хочется сегодня открывать.

При этих словах падар сердится:

– Знаешь, твои двоюродные братья и сестры все время спрашивают о тебе. Для всех нас было бы полезно держаться вместе. Что скажешь? Может быть, обсудим то, что я тебе написал несколько дней наз…

На плите шипит вода. Закипела и убежала.

– Я же тебе сказал следить за чайником! – С этими словами падар возвращается на привычную орбиту. – Ты не будешь ужинать в своей комнате. Выбери фильм, а я пока приберусь. Может быть, просто разогреем в микроволновке чашку рамена?

– Мне все равно.

– Сара. – Знаю я этот тон. Надо бы вести себя осторожнее, но я не могу, как он, делать вид, будто все у нас хорошо, когда мы так явно отклонились от типичного расписания.

Усаживаюсь на диван, украдкой набираю еще одно сообщение и включаю беззвучный режим.

Сара: Занеси ко мне домой. И не вздумай смотреть снимки.

Сэм: …

Сара: Ты что, серьезно?

Сэм: Просто… Извини, я посмотрел, но не могу не спросить. Кто эта девочка на фотографии?

Сара: Какая девочка?

Сэм: Последнее фото, в подвале. По-моему, это девочка. Можешь выйти на минуту? Подтверди, что я не схожу с ума.

Черт побери.

* * *

Мы договорились встретиться в полночь, но я вбегаю на крошечную парковку только в тридцать пять минут второго. Фильм, который я была вынуждена смотреть, оказался длиннее, чем я думала, а падар очень долго укладывался спать. Он всегда оставляет ключи на столе у входной двери. Взбить подушки попышнее – и я готова идти.

На улице хлещет проливной дождь, ничего не видно дальше собственного носа. Крепче сжимаю зонтик и прямиком направляюсь на условленное место встречи.

Вдалеке сквозь пелену дождя проглядывает висячий мост Трогс-Нек. Даже сейчас по нему проплывает плотный поток машин. Сильнее запахиваю плащ, чтобы спастись от паники, нахлынувшей по пути.

Сэма на парковке не вижу. И вообще никого.

Землю сотрясает гром. Замечаю скамейку. Хлюпая ботинками по грязи, пытаюсь стряхнуть с сиденья как можно больше воды. Скорее бы пришел Сэм. Не знаю, долго ли еще смогу выдержать ночью под дождем. Перелистываю сообщения. У Сэма айфон, так что мне не видно, прочитал он их или нет. Ветер набирает силу. Поддаю ногой камень.

Дурацкая затея. Наверное, надо было подождать, пока не вернусь к мадар.

По идее, сидя тут одна, я должна дрожать от страха. Будь это в кино, сейчас звучал бы саундтрек, предупреждающий о том, что произойдет дальше. Но это не кино, и я, ссутулившись, сижу на жесткой скамейке и считаю проезжающие мимо машины. И думаю.

Кто эта девочка? Дрожь по всему телу.

Если он вправду видел ее на снимке с моей камеры, то это уже реальное доказательство, так?

Мне не померещилось.

Она в самом деле настоящая.

В небе дугой сверкает молния.

– Говорят, молния вспыхивает, когда чью-то душу выпускают из чистилища, – шепчет мне на ухо чей-то голос.

Я подскакиваю и падаю лицом вниз на мокрую землю.

– С ума сошел!

Ветер вырывает зонтик у меня из рук. Дождь не стихает. Я промокла до нитки.

Сэм, красный как помидор, в панике машет руками перед собой.

– Прости, я почему-то решил, что шутка будет удачной.

По его ушам и носу стекает вода. Он туже затягивает шнурок капюшона.

Отталкиваю его руку. Болит ушибленный лоб, нос наверняка измазался в грязи.

– Подкрасться к девушке среди ночи – удачная шутка?

– Считай это расплатой за то, что вытащила меня из дома на ночь глядя. Мир? – Сэм протягивает руку. Волосы, как обычно, блестят, даже под дождем, но под глазами темнеют синяки.

Я не беру его руку.

– Глупости какие. Пойдем поговорим в моей машине.

– Погоди. Ты что, приехала? – Под ботинком Сэма хлюпает грязь. – У тебя же нет ученических прав.

– Ну и что?

– Сара, ты не можешь сесть за руль!

– Не могу или не разрешено? – Шевелю пальцами. – Все дело в семантике.

Сэм вздыхает.

Мы пробираемся обратно на парковку. Машина Сэма стоит через несколько мест. Мы садимся в автомобиль моего отца, я сразу включаю печку и отжимаю волосы. Хорошо хоть, не накрасилась.

– Ну? – Я поворачиваюсь к нему.

Сэм сбрасывает плащ и кладет его на заднее сиденье. Под свитером бугор. Моя камера.

– Так-то ты ее бережешь? – накидываюсь я, получив ее обратно. – Всего под парой слоев одежды? Ты хоть догадываешься, сколько эта штука стоит?

– Знаю, знаю. Дороже, чем вся моя жизнь. – Он неловко потирает локоть. – И все-таки посмотри уже, а? – Его лицо становится предельно серьезным.

Любопытство – мое второе имя. Я уже пролистываю содержимое камеры (и мысленно хвалю себя за то, что вовремя удалила те дурацкие селфи).

– Что за снимок? Тут ничего нет, кроме обыч…

Вот оно.

Сразу после фотографии Сэма с испуганным лицом и в мокрой от пота футболке идет другой снимок. Он темный, но вспышка явно выхватывает очертания фигуры.

И лицо.

– Ч-что это?

Девочка смотрит прямо в камеру. Сердитые глаза заполняют темную пустоту. Туловище почти неразличимо, но лицо видно отчетливо, как звезды на небе. Я ошарашенно гляжу на Сэма.

– Именно это я и хотел спросить у тебя, Сара. – Он, притихнув, рассматривает свои испачканные пальцы. – Потому что это снято совсем незадолго до того, как я пришел за тобой. И ты была одна.

Я не могу оторвать глаз от снимка. Вот оно, мое доказательство.

Я не ошиблась. И мне не померещилось.

Это было на самом деле.

– Хотела бы я знать.

Мысли мечутся в голове – влево, вправо, наискосок, я пытаюсь подобрать слова, но не могу, поэтому концентрируюсь на белых ореолах вокруг фонарей на парковке.

– Тогда начни с самого начала, – предлагает Сэм. Его теплая рука прикрывает экран камеры. – И уедем отсюда.

– Ты решишь, что я выжила из ума. – Подтягиваю колени к груди, стискиваю камеру. – Когда это случилось в первый раз, со мной была мама, и она сказала мне примерно то же самое.

– К счастью для тебя, я не твоя мама. – Он неловко смеется, крепко зажмурив глаза. Запускает пятерню в волосы, и я отчетливо вижу, как ходит ходуном его кадык – так бывает, когда он нервничает или напуган. – Сара, не молчи. – Его пальцы нервно барабанят по приборной панели. – Я же вижу, ты довольно давно прокручиваешь это в голове. С тех пор, как на прошлой неделе ты практически телепортировалась из собственного тела.

– Я смотрела на звезды, наслаждалась красотой и покоем, и тут появился ты и все испортил.

– Называй как хочешь, но тебе надо выговориться. Не держи это в себе. – Он поворачивается спиной к двери. Скидывает ботинки и садится по-турецки на кожаное сиденье.

При взгляде на него у меня внутри все сжимается, потому что я понимаю: он прав.

– Давным-давно с моей бабушкой что-то произошло. И я хочу докопаться до самых корней, – говорю я. Не с самого начала, но по-другому не умею. Показываю ему смятую фотографию. Рассказываю о порванном платье. О воспоминаниях, которые нахлынули на биби-джан, когда она коснулась этой полоски. О маленькой девочке в подвале.

Выглядываю в окно на крыше, залитое потоками дождя, и вижу в небе очертания струящегося платья.

– По-моему… В том доме живет что-то вроде привидения. Оно ожило, когда мы купили дом.

– Думаешь, это как-то связано с той девочкой? – спрашивает Сэм.

– Может быть. – Я вглядываюсь в фотографию сердитой девочки. – Мне кажется… она и есть Малика.

– Гм. Существует только один способ выяснить, верно? – В глазах Сэма решительный блеск. – Вернуться туда и найти ее.

– А если это не она? А если…

– Тогда мы докопаемся до правды вместе. – Сэм берет мою холодную руку. Его пальцы прижимают мой браслет к коже. – Так и должны поступать друзья, правда?

Я неуверенно молчу. Потому что на миг мне кажется, будто все долгие месяцы пустоты, разделявшие нас, вдруг исчезли. Я словно переношусь на полтора года назад, в те времена, когда, казалось, для нас не было ничего невозможного. Как выяснилось, есть.

– Я хочу поехать туда сегодня же, – выпаливаю я сдавленным шепотом.

– Тогда поедем. Я сяду за руль и…

Вокруг нас мигают синие и красные огни. Ревет сирена, и мы подскакиваем, отпрянув друг от друга.

Подъезжает полицейская машина. В ней два копа и рассерженное лицо падара, словно он материализовался в ответ на мои воспоминания о том вечере. Наверное, вычислил местоположение по телефону.

Нет, нет, нет!

– Дай твои ключи, – шепотом говорю я Сэму. – Скорей!

– Погоди. Зачем?

– Я смогу вести быстрее. На счет три – бежим!

– Сара, не говори глупостей. От полиции не убежишь. – На лице Сэма дикий ужас. Я слишком хорошо его знаю. Понимаю, что он тоже напуган и готов выйти из машины с поднятыми руками. Он хороший мальчик и не станет спасаться бегством. – Давай съездим как-нибудь в другой раз, ладно?

– Другого раза не будет, – раздраженно вздыхаю я. Не могу объяснить почему, стоит только подумать о той девочке, в груди трепещет паника. Она похожа на пойманную бабочку, которая бьется о стеклянные стены. И я прекрасно понимаю, каково ей приходится. – И если не хочешь ехать, то, пожалуйста, постарайся меня выгородить. Соври моему папе, скажи, что я тебя обманула. Но мне надо съездить в тот дом сегодня же.

– Сара, я не могу впутываться в такие неприятности, – ощетинивается Сэм.

Я понимаю, что этот разговор ни к чему не приведет, и мгновенно принимаю решение.

Хватаю с заднего сиденья его дождевик и бегу что есть духу.

– Сара, стой!

Поздно. Я уже вне досягаемости.

Ветер свирепо хлещет в спину. Отыскиваю ключ и запускаю мотор. Волосы прилипли к лицу, но я не отваживаюсь повернуть зеркальце заднего вида и посмотреться.

И не глядя в зеркало понимаю, что подруга из меня никудышная. К тому же, я нарушаю тонну законов.

– Прости, Сэм, – бормочу я и выезжаю со стоянки на шоссе, ведущее на восток. – Но я должна сделать это немедленно.

Глава 7

Припарковываюсь под рокот грома. Телефон звонит не переставая. Папин рингтон. Выключаю телефон, бросаю его на заднее сиденье. Слякоть под ногами мешает идти. Неподалеку в тени притаился и поджидает Самнер. Стараясь не думать об этом, смотрю только на ворота.

Прутья обмотаны толстой цепью, содрогающейся под напором ветра.

– Ну конечно, заперто. – Колочу кулаком по замку. Не поддается.

Гром рокочет, словно ждет моего следующего шага. Деревья угрожающе покачиваются. А дом смотрит. По краям здания клубится тьма.

Должен же быть какой-то способ попасть внутрь. Оглядываю ворота с боков. Полностью закрыты и слишком высокие, не перелезть. Бью кулаком по табличке «Осторожно, злая собака», которую Эрик наверняка притащил из предыдущего дома. Когда они успели поставить новые ворота?

Под дождем холод пробирает до костей. Выругавшись, бегу обратно к машине за телефоном. Темнота, ничего не видно. Включаю фонарик на телефоне. Полоска света бежит по траве. Вверх по холму, до боковой стены дома. В окно второго этажа.

Молния.

Силуэт.

Я отшатываюсь, теряю равновесие. Плюхаюсь задом в мягкую грязь, пачкая джинсы.

Хочется кричать. Неужели меня настигла карма за то, что я бросила Сэма одного? Это мое наказание за предательство?

Нет, так мне внутрь не попасть. С горящими от стыда щеками бреду под проливным дождем. Плащ промок насквозь и никуда не годится. Придется съездить за инструментами. Нужны кусачки для болтов или ключ. Лучше, конечно, ключ.

Протираю мокрые очки, и вдруг…

Крррррттттт.

Ворота приоткрываются. Самнер выглядит невинно, слегка светлея на фоне темных дождевых туч, словно приглашает зайти.

От неожиданности я поскальзываюсь и подворачиваю ногу.

Не может быть. Стряхиваю со щек прилипшие мокрые волосы и ковыляю к воротам. Может, мне сначала померещилось. Фонарик телефона светит все тусклее и тусклее. На воротах покачивается цепь, но замка нет.

Дождь хлещет как из ведра. Сердце колотится где-то у горла. «Не входи», – умоляет оно. Но я открываю ворота и иду по растрескавшейся дорожке. И какая-то другая сила тоже шепчет: «Останься».

– Это же всего-навсего дом, – бормочу я, поднимаясь на парадную веранду. Окна и двери занавешены простынями. – Он ничего тебе не сделает. – Вглядываюсь сквозь простыни. – Ты пришла сюда ради биби. Ты справишься.

Кромешная тьма. Лишь мелькают тени дождевых капель. Парадная дверь заперта, поэтому я ищу другой путь внутрь и возвращаюсь на дорожку. Она ведет к гаражу. На боковой стене гаража виднеется крохотное окошко. Стекло покрыто трещинами. Подхожу ближе. Укутываю кулак рукавом и, шепнув: «Была не была», – выбиваю остатки стекла и ногами вперед ныряю в дыру.

Света практически нет, только тоненький лучик от моего телефона. Спотыкаюсь обо что-то, фонарик мигает. Ну а как же.

Решаю не терять времени и пробираюсь к двери гаража. Она ведет в подвал.

– Эй! – с опаской то ли шепчу, то ли кричу я, наконец очутившись в подвале. – Есть тут кто-нибудь? Отзовитесь!

Тишина огорчает. А еще сильнее огорчает то, что телефон разряжается. Впервые осознаю, что я тут одна. В темноте. Страх стискивает лодыжки, поднимается по ногам и сковывает все тело. Бывают такие мгновения, когда от страха вы не можете шевельнуться и перебираете в памяти все просмотренные фильмы ужасов. Припоминаете? Вот именно это и случилось со мной. Я, как моя кошка, настораживаюсь и ловлю малейший звук.

– Биби, будь добра, скажи что-нибудь.

Мой голос дрожит, нога спотыкается о ступеньку. Слава богу, вот и лестница. Держусь за перила, как утопающий за соломинку. Бегу вверх по ступенькам, оставляя грязные следы, – ну и пусть. Мне надо куда-нибудь попасть. Куда угодно. Избавиться от давящей тяжести в груди, пока она не навалилась всерьез. Пока от страха не перехватило дыхание.

По величественному вестибюлю мечутся тени. Люстра покачивается, наполняя зеркала своим паукообразным отражением. Осторожно иду к парадной двери. Под ногами стонут половицы. Вот уж провал так провал. Никого тут нет. К лучшему или к худшему, но, наверное, таким способом Вселенная говорит мне уходить, пока не поздно. Может быть, в этом-то все и дело. Может, меня тут никто и не ждал.

Отпираю парадную дверь, и в вестибюле снова раздается стон. Вглядываюсь в темноту.

– Биби-джан?

Люстра перестает раскачиваться. Тени замирают.

Жду еще секунду и поворачиваю дверную ручку. Вестибюль наполняется вздохами, сверху доносится тихое пение. Оборачиваюсь и всматриваюсь в лестницу, ведущую на второй этаж. Звук тихий, печальный. Негромкий звон, в котором слышится… сожаление.

И плач.

Это не песня. Там по-настоящему плачет человек.

Плач проникает мне в душу, зовет за собой.

Пальцы выпускают ручку двери, и я, как завороженная, поднимаюсь по лестнице. Перила убраны, и только ступеньки соединяют с низом.

– Есть тут кто-нибудь? – окликаю я, добравшись до верхней площадки. – Вам плохо?

Песня становится тише, всхлипы тоже. Они слышатся слева, зовут меня в хозяйскую спальню. Двустворчатые двери закрыты. Делаю еще шаг, и пение смолкает. Тянусь к дверной ручке, и, несмотря на холод, дождь и страх, несмотря на боль в лодыжке, в тот миг, когда пальцы поворачивают ее, меня охватывает совершенно неожиданное чувство.

Тепло.

Открываю дверь. Створка медленно уплывает от меня. В темную комнату льется лунный свет. В углу, спиной ко мне, стоит женщина. Вздрагивает, оборачивается. Лицо залито слезами, черными от туши, и при виде него я замираю как вкопанная.

Она неслышно направляется ко мне. Протянуть руку – и можно коснуться. Женщина щурится, изнуренное лицо морщится, полупрозрачная рука скользит ко мне.

Тихим шепотом она спрашивает:

– Малика?

Потом ее ладонь касается моей щеки. Меня пронзает слепящая боль. Никогда такого не испытывала.

Хуже, чем холод, которым в прошлый раз обожгла Малика.

Мое сознание словно раскалывается надвое, сохнет, тает, и скоро от него ничего не останется.

Может быть, так чувствуешь себя, когда умираешь?

Если это смерть, то вот уж не думала, что она будет такой. Я рассчитывала дотянуть хотя бы до двадцати. Двадцать лет – хороший, полноценный возраст, когда можно уже и уйти. А после него открывается черная бездна взрослой жизни.

– Почему ты кричишь, джанем? – спрашивает знакомый певучий голос на фарси.

Она убирает руку, и боль мгновенно улетучивается. Я тяжело дышу, сознание постепенно возвращается.

– Биби-джан? – шепчу я, сжимая руки в кулаки. Боюсь коснуться ее.

Она стоит, растерянная, в своем тяжелом платье. Шею туго стягивает ожерелье, густо усыпанное драгоценными камнями. На миг мне хочется спросить, не больно ли ей. Чувствует ли она, как металл впивается в кожу.

– Ты не Малика? – Черные следы от слез на молодом лице становятся еще заметнее. Кажется, она вот-вот исчезнет, словно была порождена лишь моим воображением.

– Погоди! – Я протягиваю руки. Ну как схватить… не знаю что. – Я ее видела.

Она настораживается.

– Правда?

– Да, она ищет тебя. – Ее полупрозрачная фигура твердеет. У меня перехватывает горло, я сглатываю подступивший комок. – Когда я в прошлый раз заглядывала, она была в подвале. Ты наверняка ее видела. – Не совсем правда, если учесть, где я только что побывала. Там я ее уж точно не видела.

– Девочка, можешь отвести меня туда? – Ее беспокойные глаза умоляюще вглядываются в меня, и у меня разрывается сердце. Этот взгляд предназначен не мне, она рвется к кому-то другому. А меня как будто не узнаёт. Словно и не догадывается о моем существовании.

– Ты меня не помнишь? – шепчу я ласково. – Совсем?

Она застывает, паря над самой землей. Изящные брови слегка хмурятся.

– Мы где-то встречались?

Хочется смеяться от горькой иронии. В грудь вонзается стальной нож. Смех сквозь слезы.

– Биби-джан, я тебя знаю всю свою жизнь.

– Биби? Ты, наверное, что-то перепутала, – говорит она нежным тоном. Этот голос идет откуда-то из прошлой жизни, о которой я знаю только по зернистым домашним видеороликам да выцветшим фотографиям, что часто показывала мне мадар. И рассказывала, какой была бабушка. – У меня здесь только одно дитя. И она слишком молода, чтобы стать матерью. А ты… Почему ты плачешь? Я тебя расстроила?

– Всего одно? – осторожно спрашиваю я. – Остальных ты не помнишь? – Детей, которых моя биби с религиозным усердием перечисляла каждый день.

– Остальных?

– Тех, что были у тебя еще до переезда в этот дом. Разве ты не помнишь, какой была твоя жизнь раньше?

– Раньше… – Ее лицо становится отстраненным. Она начинает ходить взад-вперед по комнате. На ее губах вертится вопрос. Воздух вокруг нее клубится, становится все холоднее и холоднее.

– Ладно, пока ты размышляешь, давай попробуем… найти Малику. – Я разворачиваюсь и вывожу ее из комнаты. Не могу все это осмыслить. Не укладывается в голове. Похоже, никогда мне от этого не убежать. Даже здесь мне напоминают о семье, которую я медленно теряю.

– О, спасибо. – Она вытирает ладонью следы слез и бодрым шагом идет за мной. – Слов нет, как много это значит для меня. Да вознаградит тебя Бог за твою доброту.

– Да, непременно вознаградит, – выдавливаю я, стоя на верхней площадке лестницы. В последний раз окидываю взглядом биби – какая же она молодая – и маню ее за собой. – Сюда, вниз. – Но забываю, что перил нет, и рука соскальзывает в пустоту. Я теряю равновесие. – Ой!

Когда падаешь вперед, время словно замедляется. По неведомой причине мозг решает ускорить работу, чтобы мы смогли прочувствовать каждую секунду падения и приготовиться к удару.

Биби тянется ко мне. На ее лице написан ужас.

Ее рука крепко хватает меня.

Она меня спасла.

Мы стоим секунду в этом шатком равновесии. Ее грудь тяжело вздымается, я задыхаюсь от радости возвращения к жизни. Темные глаза биби находят мои, и на ее пальцах, крепко сомкнутых на моем запястье, расцветает тепло. Оно медленно, сантиметр за сантиметром, проникает мне в кожу. С удивительной силой она тянет меня вверх и отпускает.

– С-спасибо. – Я падаю на колени и судорожно втягиваю воздух.

Биби-джан присаживается возле меня, в ее глазах светится любопытство. Она рассматривает очертания моих скул. Небольшую горбинку на носу. Форму моих глаз.

– Наргиз, – шепчет она. – У меня… – Она с трудом подыскивает слова.

– Десять дочерей, – заканчиваю я за нее. – И один сын.

– Одиннадцать. – Ее голос крепнет. Она всматривается в меня. В ее глазах расцветает что-то новое. Любовь. Узнавание. – Одиннадцать. И ты…

– Я – не она. – Волны вздымаются, грозя унести меня по течению, но я стряхиваю их. Я не стану плакать. – Я ее дочь. Меня зовут Сара.

При этих словах она вздрагивает.

– Ее дочь? Но ведь она сама еще маленькая девочка. Немного моложе тебя.

– Разве ты не знаешь, какой сейчас год? – спрашиваю я.

– Я… – Она мучительно пытается вспомнить что-то, давно утерянное на долгом пути. В потоке прошедших лет. Но… Может быть, и не утерянное.

Она похожа на воспоминания биби-джан о прошлом. Силуэт, до сих пор обитающий в том времени, когда она на самом деле жила в этих коридорах. Она не помнит меня, не помнит, какой сейчас стала мадар, потому что для нее это еще не произошло.

– Ты хочешь сказать, моя дочь назвала тебя в честь меня? – Я слышу в ее голосе незнакомые нотки. Она изо всех сил пытается понять, кто же я такая.

Еле удерживаюсь от смеха.

– Примерно так. – Я лукаво улыбаюсь. – Она думала…

Снизу доносится грохот.

Топот бегущих ног.

Тяжелое дыхание.

Я настораживаюсь, ищу, чем защититься.

– Биби-джан, отойди назад! – Я встаю перед ней в твердом намерении спасти ее от незваных гостей. Моего плеча касается что-то мягкое, и по телу снова разливается тепло.

– Нет нужды. – Она проходит мимо меня.

В парадную дверь врывается фигурка. Маленькая девочка в платье с рукавами-фонариками и с узором из подсолнухов.

– Это ты! – Глаза биби наполняются слезами. Малика бежит к ней, но останавливается на полпути.

Они кружат на месте, глядя друг на друга, но не решаясь соприкоснуться.

Почему?

Горизонт наливается розовым светом, и я понимаю, что через пару мгновений в окна ворвется яркое сияние зари. Биби-воспоминание – такое прозвище я ей придумала – печально улыбается, сверкнув белоснежными зубами. Я пытаюсь улыбнуться в ответ, но получается скорее грустная усмешка. Она снова начинает напевать все ту же мелодию. «Свет сердца моего, танцуй. В мелодиях без тревог. В надеждах без печали». И только сейчас я понимаю, что песня звучит как колыбельная. «Для света мы поем». Она медленно исчезает из комнаты, кружась, и забирает с собой песню. «И до зари, мой свет, мы будем танцевать».

Малика медлит. Ее глаза, окутанные глубокими тенями, осторожно отдаляются на шаг от солнечного света, просочившегося на пол. Она чего-то ждет.

– Что такое? Чего ты хочешь? – спрашиваю я.

Солнце поднимается все выше и заливает лицо Малики теплыми лучами, подсвечивая ее силуэт. Она шепчет:

– Чтобы меня нашли, пока не поздно.

– Ты потерялась? – уточняю я. – Я должна тебя найти? Но где?

Вопросы остаются без ответа.

По пустому пространству там, где только что стояла Малика, разливается солнечный свет. Я остаюсь одна и внезапно обнаруживаю, что почти ничего не могу вспомнить.

Кроме одного-единственного слова, врезавшегося в мои плоть и кровь.

Потерялась.

Часть 2

Секрет

– Биби-джан, кажется, я поступила плохо.

– Почему ты так говоришь? Девочка моя, высуши слезки. Скажи, что тебя тревожит.

– Я храню секрет. А мадар говорит, от секретов все рушится. Боюсь, что… Я виновата?

– Во всем, что случилось с твоими родителями, твоей вины нет и не будет, джанем. Понимаешь?

– Но мадар сказала…

– Послушай меня, джанем. Да, от секретов бывает больно, но иногда секреты – это именно то, что объединяет нас. За свою жизнь я успела понять, что секреты, пожалуй, единственное, что уберегает от расставаний.

Разговор с биби-джан.

Шесть лет после диагноза

Глава 8

Кажется, я только на миг закрыла глаза – и вдруг снова стою возле дома падара.

В льющихся с неба розово-золотых лучах тихонько проскальзываю внутрь. Запах варящегося кофе встречает меня, как добрый друг. Из комнаты падара доносится тихий плеск воды в душе.

В полном бессилии я каким-то чудом добираюсь до своего стола. Скидываю очки, массирую виски. За мной тянется след из мелких крупинок засохшей грязи. Падар рассердится, но мне не до этого, потому что перед глазами так и маячит недовольный взгляд Малики.

– Чтобы меня нашли, пока не поздно, – бормочу я и роняю голову на стол. Где? Как? Пытаюсь вспомнить, о чем говорила в Самнере биби-воспоминание, – может быть, в ее словах скрыт какой-нибудь намек. Но чем сильнее я стараюсь сосредоточиться на ней, тем больше подергивается дымкой вся эта ночь. Скоро она станет неотличима от сновидения.

Но я знаю, что это был не сон.

Знаю, почему биби явилась передо мной в том доме.

Чтобы выяснить правду.

Чтобы найти свою одиннадцатую дочь.

Падар удивленно ворчит:

– Почему тут везде гря…

Сворачивает в мою комнату, и я выпрямляюсь, как истукан. Перед глазами снова вспыхивают красно-синие огни, слышатся крики Сэма, я улепетываю с парковки. Пристыженно молчу.

Падар раздраженно откидывает со лба влажные волосы.

– Ты хоть понимаешь, что мне довелось пережить из-за тебя?

– Я могу все объяснить…

Падар перебивает коротким смешком:

– Объяснить? Твой дружок уже все отчетливо объяснил, когда мне пришлось подвозить его в квартал к твоей матери.

Зажмуриваюсь, потому что мне и вправду очень стыдно.

– Что сказал Сэм? Он…

– Мне плевать на все, что он говорил. А вот на что мне не плевать – на то, что моя дочь пропадает всю ночь неведомо где, творит неведомо что, угоняет мою машину, хотя у нее и прав-то нет! – Падар расхаживает взад-вперед по комнате, сжимая и разжимая кулаки, словно пытается держать себя в руках.

– Если не хочешь, чтобы я садилась за руль, не надо было меня учить, – вполголоса бормочу я.

– Что ты сказала?

– Я…

Прикусываю язык. Лучше не нагнетать. Я и так скольжу по тонкому льду. Когда падар вот так накручен, лучше дать ему выпустить пар.

У него в кармане звонит телефон. Один взгляд – и, ей-богу, его лицо смягчается.

– Алло, – произносит он так нежно, что у меня глаза лезут на лоб. – Как раз думал о тебе. – Он прислоняется к стене, вся его поза становится другой. Ну как после этого не вспомнить о Джекиле и Хайде.

От его улыбки во мне пробуждается что-то глубоко затаенное. Последние остатки сна, которые я еще надеялась урвать с утра пораньше, рассеиваются без следа.

Падар проводит рукой по лицу.

– Вчера вечером мы как раз это обсуждали. Да, знаю. Ты всегда даешь отличные советы.

Я стискиваю кулаки сильнее, потому что неправильно это. Случайные глюки не должны давать советы, вмешиваться, быть в курсе всех тонкостей наших с падаром отношений. Вчерашняя лапша подступает к горлу, потому что перед глазами я вижу только мадар. Темные круги на ее осунувшемся лице. Чувствую, как ей плохо.

А падар улыбается.

Это уже запредельно.

– Пожалуйста, не говори так, как будто меня здесь нет, – громко заявляю я. – Особенно с посторонними людьми, о которых я абсолютно ничего не знаю.

Падар испепеляет меня взглядом, и я замолкаю.

– Мне пора идти, – торопливо говорит он. – Да, я тебя тоже люблю.

Словно кто-то выдернул чеку из гранаты.

– Сара, я изо всех сил стараюсь не сорваться на тебя. – Падар кладет телефон в карман. – Твои ночные выходки меня встревожили. Где ты пропадала всю ночь? Почему вид у тебя такой, будто ты закапывала мертвое тело?

– Я… – Все заготовленные оправдания развеиваются в прах. Под тяжестью доспехов рот сам собой закрывается на замок.

– Что-то произошло между тобой и тем мальчиком? Потому ты и убежала? – Падар раздраженно складывает руки на груди. Проводит ладонями по лицу. – Сара, мне некогда играть в эти игры.

Вопросы падара с трудом доходят до моего сознания, потому что в голове крутится только одна фраза: «Я тебя тоже люблю».

Потому что я помню те времена, когда эти слова предназначались только для мадар и меня. Потому что до сих пор считаю, что никто не заслуживает их больше, чем мадар. Потому что говорить «я тебя люблю» кому-то другому – неправильно. Потому что я до сих пор могу пересчитать мгновения, когда мы были счастливы.

Один, два, три…

Мы с мадар и падаром в нашем старом доме. Падар держит мадар в объятиях, я лежу между ними, мне хорошо и уютно.

– Думаю, нам надо сходить к судье и пересмотреть условия договора, потому что твоя мать, как видим, не выполняет своих обязательств.

Четыре, пять, шесть…

У меня день рождения. Падар завязывает мне глаза, мадар снимает видео. Я громко смеюсь, мне не терпится увидеть сюрприз.

– Принимая решение о совместной опеке, я должен был предвидеть, что совершаю ошибку.

Семь, восемь, девять…

Я стягиваю одеяло, свое любимое, ищу падара, хочу, чтобы он рассказал мне сказку, а нахожу в постели только мадар, одну, в слезах.

– Кто знает, сколько раз нечто подобное случалось в те дни, когда ты находилась у матери, кто знает…

Мои доспехи не выдерживают и трещат. Меня охватывает нескрываемая ярость. Вскакиваю так поспешно, что кружится голова.

– Прости, что взяла твою машину, но перестань вести себя так, будто ты белый и пушистый. – Впиваюсь в него презрительным взглядом, а в груди оживает вулканический кратер. – Вызвать полицию из-за пропавшей машины? Как драматично. Может, мне захотелось несколько часов побыть одной, потому что здесь мне невыносимо. И нечего обвинять маму, лучше посмотрись в зеркало и задай себе неудобные вопросы.

– Во-первых, я обратился к властям не из-за пропавшей машины, – тихо произносит падар. – А из-за пропавшей дочери, которая оставила входную дверь нараспашку и не отвечала на телефон. Так что прости, если прервал твое шальное приключение.

– А…

– И, во-вторых, ты не имеешь права на такие заявления после твоих прошлогодних выходок.

– Это нечестно. – Я быстро-быстро моргаю, потому что если перестану, то расплачусь. – Тот случай сейчас совершенно ни при чем, сам знаешь.

– Сара-джан, ты сама открыла ящик Пандоры, – продолжает падар. – Если нарушаешь закон, надо быть готовой отвечать за последствия.

В памяти всплывают воспоминания. Обрывистые, пугающие, они преследовали меня, когда мне было тринадцать лет. Когда падар кричал: «Как ты могла!» Когда видела в стенах дыры величиной с кулак.

Усилием воли выбрасываю это из головы.

– Какие такие последствия? Говорить «я тебя люблю» другой женщине, когда вы еще даже не разведены? – бросаю я ему гневные слова. – Ты внезапно забыл, что у тебя уже есть семья?

Рука падара инстинктивно взметается, я зажмуриваюсь.

На его виске набухают жилы. Мы замираем в нашем танце за власть, бросаясь словами, которые должны резать. Падар первым поднимает белый флаг.

– Сара-джан, я не хотел начинать наш разговор подобным образом. – Падар опускает руку, я отступаю. – Ты же знаешь, это не всегда было так. И я не всегда был таким.

– Знаю. – Меня окутывает теплое солнце моего детства, и мне кажется, что мы наконец к чему-то пришли. Что в танце настал момент, когда ему надо повернуть назад.

Падар отступает на шаг, прочь от света. Когда-то, давным-давно, мы, папа, мама и дочка, гуляли по улицам Нью-Йорка, греясь на солнышке. Когда-то, давным-давно, мы были счастливы.

Под пристальным взглядом падара у меня не выходит из головы мысль: когда же все это прекратилось?

– Прости, что так долго откладывал этот разговор с тобой, но сначала мне надо было самому понять, чего я хочу. – Он прикусывает губу. Проводит рукой по морщинам на лице. – Как ты знаешь, мы с твоей мамой живем раздельно. Это длится уже довольно долго, и, видишь ли, когда взрослые расходятся, то рано или поздно может наступить момент, когда вернуться к тому, что было, уже невозможно.

– Но разъехаться – не значит развестись, – говорю я. – В прошлом это вам всегда помогало, так что не понимаю, почему мы вообще завели этот разговор.

– Потому что теперь для меня все изменилось. Сара, забудь все прошлые подобные ситуации. Они уже не имеют значения, – объясняет падар. – Для меня очень важно, чтобы ты это поняла.

– А для меня имеют.

Неужели он не понимает смысла этих слов? И к каким вопросам они приведут. Мне хотелось завопить: «Твоя любовь ко мне тоже иссякла? Меня ты тоже забудешь?» Учитывая, в какую сторону движется наш разговор, предпочитаю оставить эти вопросы при себе, потому что боюсь получить ответ, который мне не понравится.

– Дело в том, что это не обсуждается. Мне очень хочется забыть прошлую ночь, потому что понимаю, как эта ситуация тяжела для тебя. Однако не могу допустить, чтобы ты так вела себя, когда я изо всех сил искренне пытаюсь действовать в интересах всех нас. Сара, такова реальность, и я хочу, чтобы ты повзрослела и приняла ее. – Падар прочищает горло и поправляет воротник рубашки. – Сейчас мне пора на работу, но, когда вернусь, мы продолжим наш разговор, хорошо?

Я ничего не отвечаю, и он неуверенно умолкает. Неуклюже делает шаг, словно сам еще не решил, то ли уйти, то ли обнять меня. В конце концов качает головой и предпочитает уйти.

– Великолепная беседа, – бормочу я вполголоса.

Падар быстро шагает к дверям, надевает ботинки и уходит. Тихо щелкает замок. Мысленно считаю до ста. Уж не знаю, что он имел в виду, когда говорил «действовать в интересах всех нас», но если эта случайная особа хоть чуть-чуть перерастет в нечто более серьезное, я…

Если такова наша новая нормальность, то кто мы теперь? Семья? Если падар прервал танец, что помешает нам разойтись еще дальше?

Что помешает ему полностью вычеркнуть нас из своей жизни?

Я всегда считала эту квартиру падара временным жилищем. Думала, что биби переселилась в бывшую родительскую комнату просто потому, что так удобнее. А если нет? А если это навсегда?

Встаю. Чем дольше сижу здесь, тем сильнее начинаю в это верить. Вбегаю в комнату падара, копаюсь в нижнем ящике его тумбочки, нахожу свой путь к спасению – его запасную кредитную карту.

Вот оно, наконец-то, легкое решение.

– Падар, спасибо, что дал денег на бензин.

Выходя из квартиры, закидываю все эти гнусные идеи о постоянстве и наших общих интересах туда, где им самое место.

Как можно дальше от меня.

* * *

– Просто постучать в дверь, отдать ключи и уйти, – говорю я себе в зеркальце заднего вида. Оттуда на меня смотрят глаза, обведенные темными кругами. – Просто постучать и… – Браслет клацает о руль. Я мешкаю перед домом Сэма.

Телефон отключился окончательно. И, если уж говорить предельно честно, гораздо легче было бы просто оставить машину возле его дома и уйти. Уйти от всего этого. От прошлой ночи. Да, я бы смогла. Просто взять и исчезнуть опять.

– Ага, еще чего. – Я поднимаю зеркальце заднего вида и выхожу из машины. – Я же все-таки не настолько дрянь.

Пока не сдрейфила, стучу в парадную дверь. Поднимается ветер, дрожу в футболке.

Изнутри слышится шорох, тяжелые шаги на лестнице. Дверь распахивается, и поток холодного воздуха из кондиционера откидывает мне волосы назад.

– Нет, спасибо, мы не собираемся покупать ваше барахло. – Сэм вот-вот захлопнет дверь у меня перед носом. – Оставь ключи под ковриком.

Я проворно выставляю ногу, и замок не щелкает. Проталкиваюсь в дверь. А Сэм идет к лестнице.

Сара, пора расхлебывать.

– Признаю, ночью я вела себя не лучшим образом, но, если ты притормозишь хоть на миг, я… Я хочу… В смысле…

Сэм оборачивается, крепко ухватившись за дубовые перила.

– Хочешь – чего?

Вот оно, опять. Слова, которые я хочу сказать, превращаются в камень, и мозг впустую перекатывает их у меня во рту.

– Мне надо…

«Надо извиниться». Но все кругом начинает вертеться, и расплывчатое лицо Сэма вдруг искажается тревогой.

– Знаешь, прекращай уже проводить на ногах все ночи напролет. – Сэм спешит ко мне и помогает сесть на холодный кафельный пол в своей комнате. – Вот так. Хочешь прилечь на кушетку?

Я прислоняюсь к серому дивану. Честно говоря, дом Сэма напоминает мне торговый зал «Икеа» – ультрасовременный и при этом холодноватый. Трудно представить, что кому-то добровольно захочется прилечь на эти диваны. Они похожи на дешевые поддельные кубики лего, с которыми я играла в детстве.

– Лучше… посижу немножко на полу, если ты не против.

Если уж и дальше вести честный разговор, то надо добавить: рядом с диваном а-ля лего стоят десятки рамок с фотографиями Сэма и его родителей. Двоюродных братьев и сестер. Дедушек и бабушек. Полный, ничем не испорченный комплект.

И это выглядит так естественно, что в груди все сжимается, сама не знаю почему.

От затянувшейся тишины сердце ноет еще сильней.

Первым нарушает молчание Сэм.

Он судорожно вздыхает, губы подергиваются.

– Почему ты так поступила? – Чувствую, как он окидывает взглядом мою рваную одежду, грязь на туфлях. – Почему пошла одна?

Я усмехаюсь, потому что в этом весь Сэм. Он никогда не станет опускаться до глупых претензий типа «почему ты подставила меня» или «откуда вмятина на переднем бампере». Сразу переходит к сути дела – потому что уже сам знает почему. Вот что значит вырасти вместе. Просто он хочет услышать ответ от меня.

– Потому что появился мой отец, и я запаниковала. Вот и все. – Перебираю бусины на запястье. – Я не подумала. – Отвожу глаза, потому что не хочу видеть, как у Сэма вытягивается лицо.

– Верно. – Он покачивается на босых, в одних носках, пятках. – Да, если кому-то из нас и суждено говорить правду, это, наверное, буду я. Тебе же хуже. – Сэм протягивает мне руку. – Сара, выглядишь ты ужасно. И если не хочешь попасть на допрос к своей маме, мой тебе совет – умойся здесь.

– Спасибо, Сэм. – Я сцепляю пальцы.

Сэм машет рукой, как будто не случилось ничего особенного, но я вижу, как он направляется прямиком в кухню, подальше от ванной, и все понимаю. Взбегаю по лестнице – и сразу в ванную комнату. Заперев дверь, опускаюсь на пол и плотно обхватываю колени. Пытаюсь угомонить разбегающиеся мысли, но в голову лезет только «искренне пытаюсь действовать» и «последствия».

Даже здесь мне не убежать от слов падара.

Дышать. Не хвататься за все сразу. Включаю душ как можно горячее и скидываю одежду. Обжигающие потоки воды струятся по волосам, плечам, рукам. От горячей воды вроде бы должно быть больно, но я ничего не чувствую. Поднимаю голову, зная, что лицо покраснеет. Выкидываю из головы разговор с падаром, втаскиваю на его место последние слова Малики. Рука невольно тянется к тому месту, где меня тронула за локоть биби-воспоминание. Плотно зажмуриваюсь, сосредотачиваюсь только на событиях той ночи. Вспомнить Малику. Вспомнить, как она кружилась около биби, словно охотник вокруг добычи. Как они танцевали – почти как падар, мадар и я. Танец под нескончаемую песню, которая не идет у меня из головы.

«Свет сердца моего, – тихо слышится мелодия в потоках воды. – Без тревог. Без печали».

В этот непостижимый миг я сворачиваюсь в клубочек и наконец даю волю слезам.

Наваждение проходит, я выключаю воду и вытираю лицо. Протираю запотевшее зеркало и внимательно рассматриваю себя. Всматриваюсь в пространство между мной и отражением. Смотрю, пока взгляд не проясняется. И только когда удается спрятать все эмоции под надежный замок, вспоминаю Малику и начинаю думать о том, как превратить «потерялась» в «нашлась».

Глава 9

Иногда, когда душевные силы истощаются до предела, я перевожу часы назад и перематываю пленку. Именно на этом я ловлю себя сейчас. Возвращаюсь во времена детства, когда я капризничала, не желая ложиться спать, а падар рассказывал мне сказку о любви. Сначала приносил себе и мне по чашке горячего ромашкового чая с корицей и мое любимое пушистое одеяло. Я укутывалась и смотрела на мерцающие звезды, которые мы с мадар приклеили к потолку прошлым летом. Это было еще до домика на дереве, самого трогательного момента в моих воспоминаниях, когда мир был идеален.

Падар рассказывал:

«То ли было это, то ли не было. Жила-была красивая девушка по имени Лейли и ее лучший друг Меджнун. Они любили друг друга с самого детства, с той минуты, когда впервые встретились».

Меджнун во всеуслышание объявил о своей горячей привязанности к Лейли, но, как и во всех великих историях любви, судьба уготовила им иную участь. Влюбленные расстались. Навсегда.

В детстве история Меджнуна и Лейли наполняла меня благоговением. Я держалась за эту сказку, когда часы возобновили свой ход, когда я стала старше и жизнь утратила совершенство, заметно усложнилась. Я держалась при каждом взлете и падении хоровой партии, при каждом обрыве строфы. Держалась, даже когда это причиняло боль.

Тогда, давным-давно, мне казалось, эта история означает: никогда не расставайтесь с любимыми.

А теперь мне думается, что главный смысл сказок падара полностью ускользнул от меня. Что, если это был урок? Предостережение о том, что такое любовь или чего ожидать, если тебя кто-то любит, не важно кто – отец или мать, брат или сестра.

Или друг.

Моя рука нащупывает выключатель на кухне у Сэма. Передо мной стоят две кружки и две тарелки – на одной яйцо и шпинат, на другой вафля «Эгго». Два моих любимых блюда на завтрак. Сэм сидит на кварцевой стойке, откинув голову и закрыв глаза, словно размышляет над трудной задачей.

Я знаю, о чем вы думаете. Как я могла быть такой бесчувственной к Сэму? Могу найти только одно объяснение: между Сэмом и мной произошло гораздо больше, чем одна вчерашняя ночь. Он открывает глаза, и мы смотрим друг на друга. Нам нечего сказать – и нужно сказать все. Я понимаю: та боль, что теснит мне грудь, гадкое и искаженное чувство, поселившееся там в годы разлуки, которую я сама же и посеяла, будет только разрастаться. Даже когда мы сидим бок о бок. Даже когда он смотрит, как я откусываю яйцо и вафлю, запиваю чаем и кофе. Я знаю, мы никогда не были так далеки, как сейчас. Но таков уж заведенный порядок, таким всегда бывает рисунок танца.

Как всегда, первым нарушает молчание Сэм.

– Я на тебя страшно зол.

– Знаю. – Сжимаю в ладонях кружку с Тихиро и рассматриваю рябь на поверхности чая. – Моя запасная пижама хранится у тебя под…

– Под раковиной, в левом углу. – Сэм стучит ногами по кухонному острову. – Мама, наверное, забыла, что она там. Так что, считай, тебе повезло.

Вспыхивают десятки воспоминаний. Утренний свет просачивается сквозь белые шторы и окутывает ореолом плечи Сэма. Вижу, как во втором классе мы с Сэмом и его мамой на этом самом столе сооружали вулканы. На заднем плане мадар настойчивым голосом разговаривала по телефону. Много дней мы провели растянувшись на кафельном полу среди разложенных вокруг карточек и учебников. Ужины с его семьей, когда падар опять не приходил домой и мадар всю ночь бесцельно разъезжала на машине. Сидели бок о бок на веранде, только Сэм и я, болтали ногами, ничего не говорили, глядя сквозь облачную ночь на смутные силуэты в окне моей кухни, кружащиеся в сердитом танце.

Прихлебываю, жую, глотаю. Упрямо не обращаю внимания на то, что я все сильнее и сильнее чувствую себя чужой.

– Злюсь, потому что не знал, – доверительно говорит Сэм, словно раскрывает секрет, – не случилось ли с тобой чего-нибудь. Вчера ночью. Ты меня полтора года близко не подпускала, ничего не объясняя. Я не понимал, что стряслось с тобой тогда, и сейчас это было словно дежавю. И я хочу, – он поднимает глаза на меня, – хочу, чтобы ты…

«Снова стала прежней. Как до той ночи».

Собираюсь возразить ему, но не могу. Почему? Если бы я знала. Чем дольше он смотрит вот так, тем труднее оставаться на месте. Вот бы схватить свои вещи, выскочить за дверь и убежать подальше…

Сэм осторожно забирает кружку у меня из рук, словно пытается сказать: «Если хочешь уйти, я тебя не держу». В его бирюзовых глазах отражается воспоминание, которое я бы стерла из его памяти. О той ночи, что перечеркнула нашу дружбу и превратила его добрые слова в зависть, окутавшую тьмой мое сердце. Ну как я могу сказать ему о своем желании иметь все то, что есть у него?

За все девять лет, что я знакома с семьей Сэма, ни разу не видела, чтобы его родители ссорились или тем более повышали голос. Они никогда не забывали о днях рождения, выпускных или школьных концертах. Никогда не обрывали жалобы своего сына резкими отповедями вроде «Думаешь, тебе хуже всех?» или «Ты даже не знаешь, что такое настоящие переживания». Родители Сэма старались понять его, даже если ради этого приходилось на время забыть о собственных чувствах, – идея, в те дни совершенно немыслимая для моей семьи.

И горькая правда состоит в том, что я не моргнув глазом обменяла бы свою разбитую семью на его идеальную. Даже если из-за этого ему придется страдать. Даже если при взгляде на меня его сердце сжимается.

Я никогда ему этого не скажу.

– Сара, ответь мне еще вот на что. – Сэм отставляет чашку и берет в ладони мои холодные руки. – Что ты видела ночью в том доме?

– Правду. – Я приглушаю голос, боюсь, что секрет перелетит через улицу, попадет прямо во внимательные мамины уши, в уши всех дочерей биби-джан, живущих в этом квартале. – Девочка в том доме – одиннадцатая дочь.

– Ого!

Я чуть не фыркаю и запускаю пальцы во влажные растрепанные волосы. Сплетаю и снова расплетаю, опять и опять.

– Какой содержательный ответ! Я рассказала тебе тайну, которая может навсегда изменить жизнь моей семьи, а у тебя только и есть что «ого»?

– Ты могла бы рассказать мне не в трех словах, а поподробнее. – Сэм убирает мои тарелки с недоеденным завтраком. – Поэтому да. Ограничусь кратким «ого». – Вода создает завесу белого шума. Ровный плеск дарит спокойствие. – Каков будет следующий шаг? – Тарелки со звоном опускаются на сушилку.

– Наверное, надо ее найти. – Кручусь на табуретке. – Но даже не знаю, с чего начать. Когда пытаюсь донести это до мамы, она всякий раз смотрит на меня так, будто я все сочинила, чтобы привлечь ее внимание.

– А откуда ты знаешь, что она, гм, еще жива?

От этого честного вопроса по коже ползут мурашки. В горле трепещет досада. Прокашливаюсь.

– Потому что я видела там и бабушку, а она, насколько помню, очень даже жива. – Вскакиваю с табуретки. Разум словно завернули в пушистое одеяло. Надо скорее идти домой. Проверить, как там биби-джан. Уйти как можно дальше от покрасневшего лица Сэма.

– Прости, я не хотел. – Он идет ко мне, по локтям стекает мыльная пена. – Просто… У тебя никогда не возникало вопроса, почему вообще твоя бабушка предпочитает хранить тайну? Если бы она хотела поставить в известность всю семью, разве не рассказала бы?

– Ты на что намекаешь? – огрызаюсь я. – Что она бросила беззащитное дитя на произвол судьбы?

– Такую возможность нельзя исклю…

– Моя бабушка никогда не бросила бы своего ребенка. По собственной воле – уж точно нет. – Биби-джан – центр притяжения маминой семьи. Она ни за что бы не сделала ничего столь непростительного. – В этом доме что-то произошло. Что-то разлучившее их. И я хочу докопаться до истины, желательно без твоих неуместных комментариев.

– Сара, я только хочу помочь. Не имел в виду ничего плохого. Просто размышлял.

Разворачиваюсь на пятках.

– А кто просил тебя, Сэм, помогать мне? Кто просил лезть не в свое дело? Уж точно не я.

– Не ты? Серьезно? – спрашивает он. – Тогда зачем ты сюда явилась?

– Чтобы прояснить обстановку и вернуть машину. Что я и сделала.

– Если так, то могла бы просто оставить ключи на подъездной дорожке, мы оба это знаем. – Сэм всматривается в мое лицо, пытается понять, что мной движет. В его глазах вспыхивает озарение, и я нервно моргаю. – Что-то связанное с твоим отцом?

– Не хочу об этом говорить. – Торопливо собираю свои вещи и шагаю к выходу из кухни. – Ключи я тебе вернула, так что мы в расчете. Мне пора идти.

– Сара, что случилось?

– Я же сказала, что не хочу об этом говорить, поэтому не мог бы ты отстать от меня? – Не оборачиваясь, выхожу под палящее летнее солнце. И, отойдя чуть подальше, слышу:

– Никогда мы не будем в расчете.

Его парадная дверь захлопывается. Захожу домой под испуганный возглас Ирины – она как раз ведет биби-джан на лоджию.

– Ты же вроде должна была вернуться на следующей неделе? – спрашивает она.

Не обращая на нее внимания, иду к себе и утыкаюсь лицом в свое любимое одеяло. Сбрасываю подушки на пол. Задергиваю шторы. Запираю дверь. Долго смотрю на мерцающие пластиковые звезды и в конце концов проваливаюсь в сон.

* * *

Над нашей крышей тяжело грохочет гром. Я глубже вжимаюсь в диван. Рядом подергивается пушистый хвост моей кошки. Она прислушивается к грозе и недовольно морщит мордочку.

– Как я тебя понимаю, киса, – бормочу я, копаясь в компьютере. – Как я тебя понимаю.

На свежую голову осознаю, что единственный способ разобраться, что случилось с Маликой, – действовать планомерно. Шаг за шагом восстановлю события тех времен и найду ее. Разберусь, каким образом мать могла быть разлучена со своим ребенком. Ниточка тоненькая, но главное – начать. Кошка вспрыгивает на стол, проходит по клавиатуре и сворачивается клубочком у меня на коленях. Рассеянно чешу ее за ухом. Интересно, глубоко ли мне предстоит погрузиться в историю биби.

Ключевых моментов, какие мне известны о ее переселении в Америку, прискорбно мало. Хала Фарзана упоминала об узбекской паре, которая жила в том самом доме. Наверняка она знает что-нибудь еще. Имена. Даты. Еще одна ниточка.

Тем временем начинаю искать информацию о Малике Амани в Нью-Йорке. Ничего не находится.

– Опять дождь? – Из своей комнаты выходит мадар, укутанная в любимый свитер. Сонно выглядывает в окно. – Как будто небо падает на землю. – Размеренно барабанят дождевые капли. Вспыхивает молния. – Удивительно – айя крепко спит и ничего не слышит.

– Она в этом деле чемпион. Да еще и глуховата. – Только собиралась поразмыслить в одиночестве, но всё как всегда. Притворно потягиваюсь. – А вообще было бы неплохо лечь спа…

– Над чем работаешь? – Мадар садится рядом со мной, перекрыв мне путь с дивана, и ее лицо светлеет. – А, записываешь нашу историю. Ну-ка, покажи, до какого момента дошла.

– Гм. Пока продвинулась мало. Только имена и все такое. – Закрываю документ. На заставке у меня стоит фотография падара, мадар и меня в Херши-Парке. Мадар разглядывает ее.

Между нами повисает молчание.

– Почему ты назвала ее «айя»? – На задворках моей памяти мелькает маленький флажок.

– Разве? Устала, наверное. Я не называла ее так много лет. Это все равно что ты снова начнешь звать меня мамулей. – Мадар с еле заметной улыбкой опускает голову на диван. В ее памяти оживает давнее воспоминание. – Когда мы были маленькие и жили в Кабуле, то всегда так называли нашу маму. Айя. – Мадар тихо смеется. – Из-за этого надо мной часто смеялись.

– Почему?

– Потому что там, где мы жили, афганцы говорили «мадар», а не «айя». Наш говор делал нас непохожими на других. Мы не совсем афганцы. И не совсем узбеки. А мне тогда больше всего хотелось быть такой же, как все.

– Я тебя понимаю. – Трудно было признаться ей, что в школе я по той же самой причине переключаюсь на «мама», «папа», «бабушка». А слова вроде «мадар» и «биби-джан» оставляю только для дома.

– Записала бы ты это. – Мама машет пальцем у экрана. – Великолепная деталь, не хотелось бы ее забыть.

– Да. – Но не записываю. Мне отчасти немного стыдно, что я не знаю смысла слова «айя». И не потому, что я не в курсе своего смешанного происхождения. Просто, честно говоря, если бы меня спросили, что для меня значит быть афгано-узбечкой, я вряд ли смогла бы многое рассказать о той стороне, которая стоит после дефиса. Та часть меня словно стерта.

– Почему вы никогда не учили меня узбекскому языку? – спрашиваю я.

– Меня тоже не учили, – пожимает плечами мадар. – И мне почему-то такие вопросы ни разу не приходили в голову. А когда наконец я заинтересовалась, мы уже переехали сюда, и я выбрала язык, который наверняка пригодится больше. Английский.

– А…

– Это было очень давно, – продолжает мадар. – А порой кажется – будто вчера.

Она, как всегда, не углубляется в эту тему, но я знаю – сейчас она размышляет о том, что случилось с Афганистаном, когда к власти пришел «Талибан», о массовой миграции афганцев из страны. Те события тяжело ударили по моей семье, но хуже всего отразились на маме. Чтобы отвлечься от ситуации с падаром и сохранить волю к жизни, ей нужно было найти себе дело, окунуться во что-нибудь с головой. И несколько месяцев мадар помогала афганским беженцам освоиться в новой стране.

Даже если ради этого пришлось оставить меня в безмолвном вакууме, где я была совершенно одна.

Неожиданно мадар обнимает меня и притягивает к себе. Я пытаюсь увернуться, но от усталости нет сил начинать полноценную схватку.

– Не хочешь рассказать, что случилось у твоего папы?

Надо было предвидеть это с самого начала. Такова классическая тактика Наргиз Амани. Если падар приступает к трудным темам напрямик и с раздражением, то мадар сочится нежностью и заманивает меня в сладкие сети.

– Ничего такого, о чем ты еще не знаешь, – мямлю я. – Он наверняка уже тебе доложил.

– Гм, да, твой папа любит преувеличивать, – вздыхает мадар. – И, естественно, обвиняет во всем меня.

Я пожимаю плечами, и между нами повисает тишина. Собираюсь с силами, жду ссоры, упреков.

Мадар приглаживает короткие волосы у меня на лбу.

– Твой отец сразу делает выводы, потому что он мужчина. Но я-то тебя знаю. Я знаю, что ты не такая.

А какая я? А что, если бы я действительно была такая? Из тех девчонок, которые ночи напролет гуляют с парнями. Что подумала бы мадар? Эта мысль приводит меня в бешенство.

Дребезжит звонок. Потом – торопливый стук в дверь.

Мадар удивленно оборачивается, но на ее губах вспыхивает улыбка. С тех пор как родители разъехались, тетушки стали приходить к нам с неожиданными визитами раз в десять чаще.

– Послушай, Сара. Я не такая, как твой отец. Если хочешь дружить с соседским мальчиком, дружи, но веди себя прилично. Никаких больше полночных разговоров. И не садись за руль, пока тебе не исполнится шестнадцать. – С этими словами мадар шагает к двери. Но, прежде чем отпереть, еще раз оборачивается ко мне. – Не надо делать ошибок, джанем. Не давай повода для сплетен. Поняла?

На пороге стоит хала Фарзана, промокшая насквозь, но с победной улыбкой. У нее в руках прозрачный контейнер, в нем свежевыпеченные кремовые рулеты и сахарная самса. Сидя на укрытом в тени диване, я смотрю, как две сестры, обнимаясь и смеясь, подталкивают друг друга к кухне. У меня на языке вертится что-то очень сложное и закрученное. Сглатываю и ощущаю холод.

Капли дождя снова барабанят где-то вдалеке, и в кухню просачивается мелодия той колыбельной. Мадар и хала Фарзана погружаются в знакомый ритм, и возле их ног клубятся мелкие тени. Закипает электрический чайник. Выдвигаются ящики. Звенит посуда. Вспыхивает молния, и мадар поднимает глаза.

– Странно, – говорит она, доставая чайные чашки.

В стеклянных дверцах шкафа мелькает отражение Малики. Тени сплетаются еще гуще и вдруг, ни с того ни с сего, начинают стягиваться. Мадар теряет равновесие, чашки падают и разбиваются.

– Ты не поранилась? – Я вскакиваю с дивана. Стоило мигнуть – и дождь опять стал просто дождем. Свет горит ровно, нигде никаких теней. И отражений Малики.

– Наверное, споткнулась о кошку или еще обо что-то, – бормочет мама, пряча лицо в ладонях.

– Ничего, я приберу, – говорит хала Фарзана на фарси. – Успокойся, Наргиз-джан, отдохни.

Я пытаюсь проглотить холодный комок в горле, но он слишком велик. Мне так и не довелось узнать, как это здорово – иметь сестру, человека, который связан с тобой самыми близкими узами. Думаю об одиночестве, терзающем Малику. Интересно, что она почувствует, когда узнает, как много у нее сестер.

Смогут ли эти люди заполнить трещины в сердце?

Не свожу глаз с мадар. Она смотрит куда-то вдаль.

Или одиночество все-таки останется?

Глава 10

Время медленно тянется в дымке, пронизанной сновидениями о длинных коридорах и призрачных криках, которые поглощает тьма. Я бегу к чему-то – или от чего-то. Или от кого-то.

После похода в Самнер меня стали терзать тяжелые сны, переплетающиеся с тенями моей комнаты. Тихо бреду по коридору, направляюсь к холодильнику. Заколотые на макушке волосы свисают на лицо, и почему-то кажется, что сейчас это уместно. Иногда просто хочется съежиться в клубочек, допить свою кружку с Хаку и закончить на этом все дела.

– Ждем вас через два дня. – Мадар машет Ирине, готовой сесть в такси. – Хороших выходных. Передавайте привет вашему отцу. – Она захлопывает дверь и сдергивает с моих плеч пушистое одеяло. – Погоди-ка, торопыжка.

Будь все как обычно, я бы придумала какой-нибудь колкий ответ. Но сейчас я слишком устала.

Мадар хмурится. Ее наманикюренная рука откидывает мне волосы и щупает лоб.

– Хм. Что-то ты горячая. – Теперь касается щеки. – И бледная.

Я дрожу, плотнее укутываюсь в одеяло.

– Со мной все хорошо. – В горле что-то щекочет, я вскакиваю и разражаюсь приступом кашля.

Мадар бросает на меня взгляд, кричащий: «Ну почему с тобой так тяжело?»

– Ты принимаешь витамин С?

– Да. – «Нет».

Мадар почему-то верит в чудодейственную силу витамина С. И ни во что иное. Только в это. На ее взгляд, все, что нужно для долгой и здоровой жизни, – это цитрусы и куркума.

– Мне надо бежать. Сможешь отвести бабушку к хале Фарзане? – Это даже не вопрос, а утверждение. Мадар уже на полпути к машине, машет хале Фирозе, идущей по улице, и оглядывается, чтобы убедиться, дошли ли до меня ее слова.

– Да, да.

Бегу к себе в комнату, натягиваю первые попавшиеся более или менее чистые легинсы. Вот он, удобный случай, которого я давно жду. Однако из комнаты биби-джан доносятся приглушенные вскрики и грохот выдвигаемых ящиков.

– Так я и знала, что он их забрал! – В меня летят штаны, и я едва успеваю увернуться. – Мои самые дорогие браслеты! – Биби бросает на меня обвиняющий взгляд.

Тихо прислоняюсь к стене и жду, пока бабушка выпустит пар. В конце концов она остывает. Биби всегда сильно нервничает, когда Ирина уходит, но успокаивается при виде меня. Врачи говорят, это типичный побочный эффект деменции. В таких случаях лучше всего сохранять терпение и соглашаться с любыми словами больных. Все что угодно, лишь бы успокоить их растерянный разум. Поэтому я считаю до трех и выхожу к ней, сияя мегаваттной улыбкой.

– Биби-джан, давай пойдем в другой твой дом. Может быть, ты оставила их там.

Как по волшебству, биби-джан снова становится собой. Пальцы выпускают ручки ящиков, лицо разглаживается.

– Да, сейчас, только возьму тросточку, – говорит она и берет меня под руку. Целует в щеку. – Какая хорошая девочка.

Мы шагаем по улице. Биби-джан, крепко вцепившись в гладкий белый платок, указывает на каждый дом.

– Это наш дом. Мы его купили первым. – На самом деле это дом халы Фирозы. – И вон тот тоже. – Она гордо выпячивает грудь. (А это дом маминой троюродной сестры.)

Наши родственники, и близкие, и дальние, рассеяны по всему кварталу, как будто во время войны все они дружно снялись с места и переселились сюда.

Обосновавшись в тихом пригороде на Лонг-Айленде, они словно создали свой собственный срез истории. Говорят, нам еще повезло, что наше сообщество не раскололось и не разъехалось по всей Америке. Ведь среди других семей, приехавших искать убежища, мало кому это удалось.

Но в этих рассказах отсутствует одна небольшая частичка истины. Оказывается, в наших рядах кое-кого не хватает. Очень важных людей. Держа биби за руку, я мысленно возвращаюсь в Самнер, к залитому слезами лицу биби-воспоминания. В сумасшествии прошлой ночи так и не успела задать самые главные вопросы.

Зато могу задать их сейчас.

– Биби-джан, сколько у тебя детей? – спрашиваю я, когда мы сворачиваем за угол. Наша тихая улочка в обрамлении деревьев очень живописна. Но сейчас кажется, что деревья надвигаются на нас, окружают, теснят, заслоняют небо, гасят последний луч солнечного света.

– Фарзана, Фироза, – считает она на пальцах, – Моджган и Назанин.

– Ты, наверное, любишь своих детей, если помнишь так много имен.

– Конечно! Кто же я без них? – отвечает биби.

– Знаю, ты на многое готова ради них. – Например, первой приехать осмотреться в новой стране. – И понимаю, тебе трудно вспоминать, но, пожалуйста, постарайся и расскажи мне о Малике. – Сердце пропускает удар. – Что случилось с твоей младшей дочерью? Кто забрал ее у тебя?

Биби-джан вздрагивает, изящные брови сдвигаются. Тонкие, сухие, как бумага, пальцы впиваются в мою мягкую руку. Она не говорит ни слова, но глаза стекленеют. Этот взгляд мне знаком. Она теряется, уплывает в неведомую даль.

– Ой! – Я отдергиваю руку. – Биби-джан, мне больно!

– Я хочу домой. – Голос биби дрожит. Пальцы разжимаются.

Мне хочется задать ей еще один вопрос, но мы сворачиваем к дому халы Фарзаны. Как и положено усердной старшей дочери, хала Фарзана уже ждет нас, расставив в патио многочисленные угощения к завтраку.

– А я уж думаю, куда вы обе запропастились. – Ее объятия светлы, как солнышко, даже при том что она с головы до ног перепачкалась в грязи на садовых работах. Она ведет биби-джан к столу и деликатно наливает ей ширчай. Будь все как обычно, я бы отправилась домой, но сейчас остаюсь и смотрю, как тетушка незаметно подкладывает биби в кашу лекарство.

Старшая дочь и мать. Как изменились бы их отношения, если бы тетушка знала, что была и еще одна дочь? Постаралась бы найти ее? Окрасилась бы печалью улыбка, которой она встречает маму?

– Сара-джан, тебе что-нибудь нужно? – Хала Фарзана вытирает лоб тыльной стороной ладони. – Твоя мама просила о чем-нибудь еще?

– Н-нет. – Рассматриваю цветущие клумбы в ее дворе. – Просто… У меня в доме очень уж тихо. Можно я немного посижу с вами?

– Конечно, дорогая. – Она со вздохом обводит взглядом мешки удобрений и цветы, которые надо пересадить в горшки. – Если хочешь ширчай, в доме есть еще. А я побуду здесь, пригляжу за бабушкой.

– Тебе помочь? – Пытаюсь поднять мешок удобрений. – И, может быть, не знаю… Хочу кое о чем поговорить.

– Да? – Она выгибает бровь и жестом показывает, куда отнести мешок. Присаживается на корточки, копает ямки для тюльпанов на грядках. – О чем же?

Биби-джан с чавканьем поглощает завтрак и улыбается нам обеим. Поднимает глаза, смотрит на птичье гнездо, и ее лицо окутывает безмятежная дымка. Мои вопросы о Малике полностью забыты.

– О… о проекте, который я готовлю к Курбан-байраму, – вру я. – Я… помню, ты говорила, что хорошо бы записать историю биби-джан. Хотела сделать маме сюрприз, так что пусть это останется между нами…

Хала Фарзана, просияв, вытирает руки о комбинезон.

– Ты умничка. Я всегда это знала, с самого твоего рождения. – Она со вздохом усаживается на траву. – Рассказывай. Сделаем перерыв, ничего страшного.

Я ложусь на землю рядом с ней и смотрю в небо. Облаков нет, и солнце раскаляет и без того жаркий воздух. Собираюсь с силами.

– Наверное, когда у тебя есть дети, они всегда кажутся такими милашками, да?

– Не обязательно. Все дети разные. Похоже, вы с самого начала появляетесь на свет с уже заложенным характером. – Хала Фарзана смеется, откидывает с лица короткие каштановые волосы, кладет руку на живот, словно воскрешая воспоминания. – Когда я впервые забеременела и носила в себе Зейнаб – биби-джан как раз ожидала твою халу Назанин.

Я вздрагиваю.

– А не странно это – быть беременной одновременно с матерью?

– Странновато. Но есть в этом и что-то поэтичное. Я в первый раз стала матерью, а моя мама в последний раз подарила жизнь. Наверняка где-нибудь в стихах есть строчка, которая более красноречиво выражает то, что я хотела сказать. – Хала Фарзана смотрит на биби-джан, и глаза наполняются слезами. – Она всегда поучала меня. Ешь сладости. Одевайся теплее. А однажды, – смеется тетя, – убедила меня, что если я возьму с собой в постель дохлого цыпленка, то непременно смогу зачать мальчика.

– Что-что? – Я в ужасе подскакиваю. – Дохлого цыпленка? В постель?

– Когда оглядываешься назад, да, это кажется нелепым, – говорит хала Фарзана. – Но я была молодая. И мы с твоей бабушкой из разных эпох. Напрасно мы считали, будто можем как-то повлиять на то, что нам предначертано. Сколько сладостей ни съешь, сколько ни кутайся в теплую одежду, все равно в конце концов всем детям суждено было родиться девочками. – Хала Фарзана откидывает с моей щеки короткие волосы.

– Поэтому у биби-джан так много детей? Потому что она хотела мальчика? – В голову приходит ужасная мысль. Чудовищная. Что, если биби хотела, чтобы хала Назанин была последней девочкой?

– Мне кажется, после рождения халы Назанин мама оставила попытки произвести на свет мальчика. Старовата она уже становилась для рождения новых детей. – Хала Фарзана пытается встать, и я помогаю ей. Мы медленно бредем обратно к биби-джан. Хала Фарзана садится рядом с ней и обнимает за плечи.

– Почему ты так думаешь? – Я откидываюсь на стуле и балансирую, опираясь на пятки.

– Может быть, она наконец перестала гоняться за неосуществимой мечтой. – Тетя разглаживает блузку на спине у бабушки. – Может, наконец смирилась и была готова воспитывать тех девочек, которых к тому времени родила. Что с тобой? Что-то ты позеленела.

– Я… Ничего, все хорошо. – Пытаюсь совладать с собой, но ничего не понимаю. Если кто и знает мою биби-джан лучше всех, так это хала Фарзана. Но она даже не намекнула, будто ей известно, что биби забеременела еще один, последний раз.

– Как ты думаешь, хотела бы биби-джан родить еще одного ребенка, если бы… не знаю, случайно забеременела или что… после халы Назанин?

На лице халы Фарзаны недоумение. Я впиваюсь пальцами в браслет.

Она смотрит на свою мать, и по лицу пробегает тень. Берет и целует обветренные руки биби-джан.

– Нет, – отвечает тетя. – Она бы уж точно не захотела еще одного.

– Почему ты так думаешь?

– Сара-джан, как бы выразиться поделикатнее… – Хала Фарзана надувает губы. И, преодолевая смущение, говорит: – Бабушка, рядом с которой ты выросла, ничуть не напоминает ту мать, рядом с которой росла я. Она… далеко не сразу стала такой любящей, как сейчас… то есть раньше.

– Но…

Стакан биби со звоном падает на землю, вода забрызгивает штаны и туфли.

– Простите, я сейчас… – Биби склоняется из кресла и трясущимися руками пытается найти стакан.

– Не волнуйся, я понимаю, это нечаянно. – Хала Фарзана мгновенно меняется в лице и надевает теплую маску доброжелательности, поднимает стакан и отряхивает промокшую одежду биби. – Милая моя бедняжка. Давай отведем ее в дом и переоденем.

– Спасибо, Ф-ф… – Глаза биби-джан прячутся в морщинках, она смеется. На щеках выступает румянец. Она берет халу Фарзану за руку. – Ки асти?

– Кто я?

В шлейфе звонкого смеха они идут к дому. На пороге тетя целует биби-джан в макушку, приглаживает непослушные белоснежные волосы.

Я гляжу в небо, смотрю, как облако наплывает на солнце, окутывая дворик тенями.

«Кто ты?» – крутится у меня в голове. Потому что я считала, будто отлично знаю, кто моя бабушка. Тогда почему же слова меняются и рождают новый поток вопросов?

Кем ты была, биби-джан? До меня? До своих дочерей? До того, как началась история семьи Амани?

Кем ты была?

Глава 11

Среди легенд семьи всегда оставалось нечто постоянное – истории о биби-джан и баба-джане.

Первая волна этих историй зародилась после смерти баба-джана, когда у биби вошло в традицию заканчивать общие трапезы, или ифтари, рассказом о дедушке, чуть ли не молитвенным, дабы увековечить его жизнь в нашей памяти. Он превращался в образец для подражания во всем – как обеспечивать семью, как любить жену, как переселяться в другую страну, каким быть.

Вторая волна началась после того, как врачи сообщили нам, что у бабушки деменция. Она держалась долго, как могла, но годы шли, бабушкины воспоминания дробились или стирались, и время от времени какая-нибудь из сестер подхватывала рассказ. Факел переходил в другие руки, и биби-джан, сама не замечая, постепенно отходила на задний план и слушала, как дочери пересказывают историю ее жизни.

Ее грандиозной, красивой, самоотверженной жизни.

Вот только…

«Бабушка, рядом с которой ты выросла, ничуть не напоминает ту мать, рядом с которой росла я».

Снова и снова прокручиваю в голове эти слова. Когда мне нужно подумать в тишине, я выскальзываю из окна своей комнаты и поднимаюсь на крышу. Как раз здесь я сейчас и сижу. Размышляю, вспоминаю слова халы Фарзаны, просьбу Малики, слезы биби-воспоминания.

Что все это значит?

На другой улице стоит дом Сэма. Темный, только светится окно в его комнате. В глубине души мне хочется поделиться с Сэмом новостями, которые мне удалось узнать. По крайней мере так всегда делают в кино и телепередачах. Там полагается делиться с лучшими друзьями всем, что знаешь сама.

Но эти знания… Если они слетят с моих губ и доберутся до Сэма, страшно подумать, что будет дальше. В его аналитическом разуме правит бал логика. «Может быть, она умерла. Может быть, твоя бабушка совсем не та, кем ты ее считаешь. Может быть, она как-то причастна к этому». Встаю, плотнее укутываю плечи в одеяло. Нет, нельзя допускать, чтобы сомнения искажали привычный мне образ биби-джан. Влезаю через окно обратно в комнату и опять чувствую тяжесть в груди. Делаю глубокий вдох и начинаю отсчет.

Один, два, три…

Я сижу в комнате в старом доме биби и баба-джана. В воздухе витает запах цитрусов, баба-джан кружит меня, поднимая все выше и выше.

Четыре, пять, шесть…

Я тайком проникаю в запретный шкаф биби и надеваю ее самые дорогие украшения. Изумруды, сапфиры, опалы… Они окутывают меня сиянием, а я на миг притворяюсь, будто эти украшения принадлежат мне.

Семь, восемь, девять…

Я заливаюсь слезами. Биби-джан срывает у меня с шеи свое самое красивое ожерелье – золотое, с сапфирами. Кричит коротко и отрывисто: «Никогда больше не смей его трогать!» – и кладет обратно в темный ящик.

Очнулась. Возвращаюсь в наше время. Иду, затаив дыхание, потому что, хотите верьте, хотите нет, мне надо снова посмотреть на это ожерелье. Тихонько, на цыпочках вхожу в комнату биби-джан, проскальзываю мимо лунных лучей и роюсь в шкафу. Свет не включаю, так как не хочу повторения того, что случилось на прошлой неделе. С трясущимися плечами опускаюсь на ковер и приоткрываю шкатулку, которую биби спрятала в самом дальнем уголке шкафа, под тремя одеялами и парой пижам. «Подальше от воров, приходящих в полночь», – объясняет она.

Сама не зная, что я ожидала ощутить, приподнимаю ожерелье. На ощупь оно холодное. В темноте сапфиры принимают цвет океана, и чем больше я всматриваюсь, тем сильнее чувствую, что тону.

Не могу объяснить, почему я беру это ожерелье и почему опять ныряю в ночь и иду к Самнеру. Это все равно что снова увидеть девочку, стоящую у ворот дома, темного и мрачного в бледных лучах луны. Хочется сказать ей: «Разве ты не помнишь, что случилось в прошлый раз?»

В этом-то и есть слабое место нашей памяти.

Невозможно толком вспомнить, что было на самом деле.

* * *

На этот раз я приношу ключи с собой. И не угоняю машину, а приезжаю на своем велосипеде.

Лунный свет прокладывает мне дорожку. Иду по ней, дрожа. Хрустит ветка, испуганно оборачиваюсь через плечо. В прошлый раз у меня хотя бы был телефон – позвать на помощь. А сейчас я вхожу в Самнер совсем одна.

Но почему-то эта мысль меня совсем не страшит.

Покосившаяся веранда выглядит уныло и даже мрачно, словно она устала нести тяжкий гнет времени. При каждом шаге спицы моего велика щелкают. Осторожно прислоняю его к гниющей древесине и пробираюсь наверх, стараясь не зацепить огромную паутину, натянутую через всю парадную дверь, будто щит. В отличие от прошлой вылазки, у меня есть ключ – пока мама спала, вытащила из ее сумки. Под укоры совести распахиваю скрипучую дверь и переступаю порог.

В первые долгие мгновения нет ничего, кроме тяжести затаенного дыхания.

– Эй! Привет! – Цепляюсь за ожерелье, как утопающий за соломинку.

Под моими шагами скрипит пол, по ногам бегут мурашки. Воздух сегодня… какой-то другой. Кажется, будто в нем тихо звенит скрипичная нота, и чьи-то руки приветственно раскатывают передо мной ковер.

– Биби-джан! – осторожно зову я.

Все вокруг увешано брезентом, от запаха чистящих средств першит в горле. Прикрываю нос рукавом худи. На миг передо мной вспыхивает лицо Сэма с недовольно поджатыми губами. Наверное, стоило прихватить маску.

Чем дальше иду, тем холоднее становится в вестибюле. Обхожу весь первый этаж раз, потом другой, затем направляюсь в подвал. И по-прежнему ничего.

«Как же мне сделать, чтобы ты вышла?» Бросаю ожерелье на ящик с инструментами, прислоняюсь к перилам. Меня все еще немного пошатывает. Выглядываю из окна.

И замираю.

Куда подевалась заросшая лужайка и тихая улочка с фонарями? Вместо обычных домов на другой стороне улицы выросли здания причудливого стиля, каких я никогда не видела своими глазами. На заднем плане темнеют высокие горы.

С колотящимся сердцем подбегаю к окну.

Где я?

– Сара-джан, – окликает низкий голос.

Оборачиваюсь – и судорожно хватаюсь за грудь. Передо мной стоит высокий мужчина в элегантной церемониальной одежде. Прищуриваюсь. Его лицо кажется смутно знакомым, только никак не могу понять почему.

– Я здесь, – с дрожью отвечает тоненький девичий голос. Но он доносится из-за моей спины. В ужасе зажимаю рот ладонями. Мужская фигура подплывает ко мне все ближе и ближе. Темные глаза не мигают, тени, рассекающие лицо, становятся глубже.

Сердце подскакивает к горлу, рот открывается в немом крике: «Уйди от меня!» От страха будто каменею. Хочу сдвинуться с места, выбежать на улицу, позвать айю, стучаться в соседские двери.

Но не могу.

Что? «Айя»?

– Понимаю, девочка моя, ты не хотела, чтобы было так. – Фигура стоит прямо передо мной. Мужской силуэт беспрерывно меняет очертания. Тело пребывает в непрестанном движении, и лицо тоже. На нем сменяют друг друга тысячи разных выражений. От гнева до смеха, от буйной ярости до бескрайней печали. Они бешено кружатся, сплетаются в неистовый вихрь. Он садится на корточки рядом со мной, приподнимает руки, будто хочет обнять, но не знает, как на это решиться. Этот жест очень напоминает мне падара.

При воспоминании об отце в груди вспыхивает ярость, и нить потери сжимает так плотно, что становится больно дышать. Падаю на колени, хватая воздух ртом, по щекам струится пот. Мучительно вскрикиваю, но опять раздается не мой голос, а той девочки. Смотрю на свои руки – они дрожат, и не просто так, а из-за кого-то. Но не из-за этого человека. Рядом с ним я чувствую только печаль. И смятение. И разбитое сердце.

Передо мной все кружится, и его водянистые глаза тоже расплываются, тонут в бесконечном потоке переменчивых выражений лица. Я больше так не могу. Каким-то чудом обретаю власть над онемевшими ногами и заваливаюсь вправо, туда, где он не сможет ко мне прикоснуться.

Вдыхаю жадно, глубоко. «Что это было?» Снова оглядываюсь на этого человека и теряюсь еще сильнее: на сей раз он не один. На том месте, где только что была я, стоит юная девочка, лет тринадцати, не больше. Маленькая и хрупкая, но при этом величественная. Гибкая фигурка облачена в блестящее изумрудно-зеленое платье, по краям рукавов и подолу расшитое нежнейшим золотом. По круглым щекам струятся мерцающие слезы, а мужчина все смотрит и смотрит на нее, словно в последний раз.

– Его зовут Амир, ты с ним уже знакома. Он хороший и достойный молодой человек, – говорит он.

Амир. Так зовут моего дедушку! Перевожу взгляд с девочки на мужчину и обратно. Что вообще тут происходит?

Девочка трясет головой, отстраняется от ладоней мужчины. Ее руки сжимаются в кулаки. Вокруг нее кипит какая-то жгучая страсть, и от этого мне до боли в сердце жалко ее, сама не знаю почему. Ее карие глаза становятся жесткими.

– Дада, я не хочу этого.

– Милая моя Сара-джан! Так будет лучше для всех нас. Он хороший человек. Мы знакомы с его семьей уже много лет. Он станет идеальной парой для тебя. – Ее отец отворачивается и словно бы открывает шкатулку. Поворачивается обратно – в его руках что-то очень тонкое и нежное.

Ожерелье из золота с сапфирами.

То самое.

– Я знаю, что со временем ты изменишь свое мнение.

Сара цепенеет. Он наклоняется и осторожно застегивает ожерелье у нее на шее.

– Тебе повезло, доченька.

Внезапно кажется, будто у этой юной девочки на шее не драгоценность, а оковы. Словно она – ценный приз, который нужно отослать победителю. Ее руки нерешительно поднимаются к шее, туда, где лежит бремя золота и власти, отныне возложенное на нее.

Но я чувствую, как глубока ее печаль, как остро она обижена на предательство. Буря у нее в душе разгорается еще сильнее. Но, как ни странно, она улыбается. Слегка склоняет голову.

Мне хочется закричать ей, закричать им обоим: «Как вы можете так поступить с ребенком?» Неправильно это. Скажи отцу, что ты не хочешь, чтобы было так! Но вот беда – мой голос теперь мне не принадлежит. Он стал ее голосом.

Она с укором смотрит на меня, будто хочет сказать: «Помоги».

Неужели она меня видит?

«Прочь отсюда!» – взывает мой разум, но меня крепко держит ее затравленный взгляд, ее лицо, совершенно незнакомое, если не считать того, что я каждый день вижу другую версию лица человека, который любил и обнимал меня. И я-то знаю, хоть ей это еще неведомо, что настанет день – и вокруг нее будут собираться дети и внуки и она будет счастлива.

И тут в голове зарождается неожиданная мысль. А счастлива ли она?

Потому что в эту самую минуту ее лицо говорит о прямо противоположном.

Эта девочка мечтает оказаться как можно дальше отсюда.

Мужчина – должно быть, мой прадедушка – целует ее в макушку и, повторяя миг своего появления, развеивается клубящимся облаком дыма. Мы смотрим, как оно поднимается к потолку и там исчезает совсем.

Тяжелое молчание угнетает.

Наконец девочка встает и что-то ищет в комнате. Она напоминает мне порхающую бабочку, не знающую, где сядет в следующий раз. Вглядываюсь во мрак. Кажется, она собирает вещи.

– Куда ты едешь? – спрашиваю я.

– Очень далеко, – резко отвечает она.

Вижу вещи, которые она складывает. Похоже, хочет сбежать.

– Погоди. – Я бегу за ней вверх по лестнице, тороплюсь за быстрым перестуком каблучков, потому что у меня в груди словно прорвалась плотина. Наружу готовы хлынуть тысячи вопросов. Я гоняюсь за ней из комнаты в комнату и замечаю, что, хотя дом и прежний, обстановка в нем какая-то… потусторонняя, будто явилась сюда из другой жизни. Из другого времени.

Я каким-то образом очутилась в самом эпицентре воспоминания. О детстве биби-джан.

О том вечере, когда мои дедушка и бабушка стали мужем и женой.

Не понимаю, как это могло быть, ведь они всегда казались счастливой парой.

– Ты не можешь вот так уйти. – Я пытаюсь взять ее за руку, замедлить ее бег, но она проворнее. Уворачивается от меня. А остановившись, прижимает к груди свою маленькую сумочку.

– Я не хочу, чтобы было так. – Ее глаза ярко сияют. Она обводит взглядом комнату и качает головой. – Я тут чужая. Разве не понимаешь? Я хочу домой. Туда, где мое место.

Я чешу затылок, потому что будет глупо просто сказать: нет, я понятия не имею, где мы находимся. Нет, я, конечно, знаю, что дедушка и бабушка поженились в Афганистане, но это все равно что сказать: мои родители заключили брак в Соединенных Штатах Америки. А более подробные детали мне неведомы. Я хмурюсь.

– А где твой дом?

– Не здесь! – отвечает она. – Мне надо вернуться туда, где мои друзья. Где моя мама. – На этих словах ее голос ломается, и по моим собственным щекам текут жаркие слезы. – Где я мечтаю быть.

Она бежит прямо ко мне, и я сжимаюсь, готовая к столкновению. Вскидываю руки – однако она исчезает.

А когда я опять открываю глаза, вокруг ничего нет, только я и темнота.

Но во мне остался след этой встречи. Вокруг меня бурлит гнев этой девочки. Он обжигает мне грудь, как будто она влетела прямо внутрь меня и разожгла свой костер в моем сердце. Словно хотела сказать: «Сбереги память о том, какой я была».

А когда наступает рассвет, я никак не могу найти ожерелье. Оно как сквозь землю провалилось.

Глава 12

Сколько я себя помню, история всегда рассказывалась так.

Жила-была юная девушка, чье сердце покорил красивый юноша с глазами цвета пасмурного неба. Они встречались под сенью тутового дерева. В один прекрасный день юноша подарил девушке цветок и вплел его ей в волосы.

День шел за днем, один цветок превратился в два, потом в двадцать, потом в двести.

Так прошла вся их жизнь, и каждый год, в день их первой встречи, юноша – уже ставший седым стариком – дарил своей возлюбленной цветок, вплетая его ей в волосы. Пока не настал день их прощания. Навсегда.

Сижу на кухне, в своем любимом уголке, склонившись над ноутбуком, и грызу большой палец. В коридоре гудит и пощелкивает стиральная машина. Я вслушиваюсь в ее тихое «та-тунк-та-тунк». Эта история передавалась из поколения в поколение, из уст матери в мои уши, и пересказывалась мне миллион раз, когда я росла. Это история любви моих бабушки и дедушки, история происхождения семейства Амани.

Эта история, пожалуй, была лучшей в долгой саге дедушкиной жизни, потому что она давала детям путеводный свет, непосредственный пример того, что значит любить и быть любимым. Я часто пряталась за этими рассказами, когда история любви мадар и падара пошла под откос. Мне почему-то казалось, что у меня все будет как в волшебной сказке.

А теперь я в этом не уверена.

Честно говоря, я вообще не думаю, что истории любви бывают на самом деле.

По-моему, это просто истории.

Плод выдумок «Когда-то давным-давно» и «Жили они долго и счастливо».

Но зачем?

В кухню входит мадар, за ней биби-джан. Мама усаживает бабушку в ее кресло и прямиком направляется к холодильнику. Глаза биби опухли сильнее, чем обычно. Рука касается голой шеи. Вокруг ее пальцев вьются тонкие ниточки тьмы, они сгущаются и ложатся на шею, как цепь.

Моргаю.

Тень исчезает.

– Мертвые восстали, – шутит мадар, копаясь в холодильнике. – Ты сказала отцу, во сколько тебя забирать?

– Что? С какой стати мне сегодня туда ехать?

– Сара, сегодня День отца. – Мадар включает газовую плиту и ставит на конфорку миниатюрнейшую сковородку. – Как ты могла забыть?

– А-а. – Неужели уже середина июня? Хлопаю по карманам в поисках телефона, но… Ну конечно, он же сдох. Мертв, как те истории, которые были для меня бальзамом на душу. Всматриваюсь в лицо биби-джан. Если ее история любви – ложь, то как насчет всех остальных?

Знаю ли я вообще что-нибудь о своей бабушке?

– Нет, это слишком много. – Биби-джан отодвигает тарелку. На ней всего одно яйцо всмятку. Биби хочет встать. – Я все равно не голодная. – Слова превращаются в бормотание. Это уже не песня, а заезженная пластинка. – Где Ирина?

– Ну, съешь, пожалуйста, хоть немножечко. Ради меня. – Мадар широко улыбается и приглаживает непослушные бабушкины кудри. – Давай поедим вместе. – Она садится рядом с биби и отпивает чай из своей чашки. – Ну хоть выпей чего-нибудь. – Мадар придвигает к ней чашку чаю – единственное, что биби выпьет самозабвенно, – приправленную лекарством.

Биби смотрит на мадар, и в глазах на миг вспыхивает искра.

– Какая красивая девочка, – говорит она, садится и отпивает свой напиток.

Будь все как обычно, я бы постаралась поймать этот миг, сохранить его в памяти, как нестираемый файл.

Но сейчас далеко не все как обычно, и мне меньше всего на свете хочется ехать к падару.

– Может быть, – медленно говорю я, – мне лучше остаться здесь? В этом году. – Нет сил посмотреть на мадар или биби-джан. – Что-то меня немного лихорадит. Скажешь ему, что я побуду дома?

– Болеешь не болеешь, а он, я уверена, будет жда…

И снова в моем сознании как будто все куда-то соскальзывает. Единственный способ не упасть – это уцепиться за первое, что придет в голову. Злость.

– На самом деле и тебе, и ему все равно, где я буду. Разве тебе не нужно к чему-нибудь готовиться или что-то планировать?

– Сара! Именно сегодня! Ты серьезно? – Глаза мадар вспыхивают. Челюсть шевелится – она хочет сказать что-то еще. Но все-таки предпочитает промолчать и встает.

Я выглядываю в окно и потрясенно замираю. По всему заднему двору развешаны бамбуковые факелы, расставлены цветы. Чуть вдалеке блестит под летним солнышком бассейн. Я знаю, как много этот день значит для мамы, тетушек и дяди. Знаю, как они скучают по баба-джану. Я по нему тоже скучаю. Но мадар не знает, что я обучаю ее своему высшему боевому искусству: лучший способ избавиться от грусти – переключить ее на что-нибудь, от чего ты бесишься.

И тогда слезы уйдут.

Не благодарите. Мадар захлопывает дверь. Я наливаю себе чашку чая и сажусь рядом с биби-джан. Мы не говорим друг другу ни слова. Она снова ушла мыслями куда-то далеко и напевает себе под нос. Моя кошка вспрыгивает на диван и, потоптавшись, находит себе удобное местечко у меня на коленях. Я чешу ее за ушком, и кухня постепенно превращается в покинутые коридоры и затянутые паутиной люстры. Вместо утреннего солнца на небе восходит луна. Я моргаю раз, другой, но картинка не хочет исчезать.

Оборачиваюсь к биби. Ее рука лежит на ключице. От шеи к кончикам пальцев ползет, поднимаясь выше по руке, легкий дымок. Мне хочется спросить у нее: «Что случилось много лет назад? Ты убежала? Или побег не удался? Счастлива ли ты?»

Но вместо этого биби обращает на меня расплывчатый взор и спрашивает:

– Ки асти?

– Кто я? – шепчу в ответ. – А кто ты?

Биби-джан лишь моргает.

Поэтому я делаю то, что у меня получается лучше всего. Снимаю очки. Взъерошиваю волосы. Говорю: «Меня зовут Сара-джан».

* * *

У всех массовых сборищ семейства Амани есть общая черта: это – организованный хаос.

Завязка всегда одинаковая. Обсуждение с самыми благими намерениями. Тщательная подготовка. Разговоры в групповых чатах. Потом долгожданный день наступает – и начинается.

– Я же говорила тебе принести кишмиш и панир. – Мадар щиплет себя за переносицу.

– Мне было некогда готовить, а на маленьком афганском рынке все закончилось. Поэтому накрывай на стол, будем есть чапли-кебаб. – Хала Гульнур смеется, столкнувшись с младшими детишками халы Назанин, Харуном и Мадиной, петляющими среди взрослых в вихре хохота.

Когда в наш маленький дом заявляются десять тетушек и один дядя, сразу становится тесно. А если добавить значительное количество детей и других гостей, дом трещит по швам.

Обычно мне такие мероприятия очень нравятся.

Но сейчас я вижу передо собой лишь свою юную бабушку, собравшуюся бежать из дома.

На наших семейных праздниках есть традиция: все, кто попадает в категорию колючих подростков, прямиком направляются в мою комнату и сидят там, прячась от общения, пока взрослые нас не хватятся. Именно это и происходит сейчас. Ко мне набилась куча народу. Плюхаюсь на кровать, пытаясь занять местечко поудобнее.

– Ребят, честное слово, я собралась помирать и останусь тут лежать навечно, так что подвиньтесь.

– Эй, поосторожнее, – ворчит Маттин, получив локтем под мышку.

Он разваливается и подгребает под себя обе подушки, а Амина и Айша – дочери халы Моджган – толкаются, отвоевывая кусочек места в изножье моей широкой кровати. Аман стоит, прислонившись к кроватному столбику, и приглаживает волосы пятерней.

Айша вздыхает:

– И кого же ты, Аман, хочешь тут впечатлить?

Щеки Амана вспыхивают:

– Просто стою, никого не трогаю.

– То есть позируешь с небрежным видом, глядя куда-то вдаль, – с усмешкой поддразнивает Амина.

Маттин фыркает:

– Он стал такой с тех пор, как девчонка в школе сказала ему, что ей нравится его челка.

Под дружный смех и возгласы «Ой-ой!», «Ха-ха, девчонка!» Аман выскакивает из комнаты.

– Пойду достану вам, болванам, чего-нибудь поесть.

– Принеси мне запеченных зити, – кричит вдогонку Амина. Маттин толкает ее ногами, и она скатывается на пол. – Маттин, если ты хоть немножко сотрешь мне тональный крем, пеняй на себя.

У меня глаза лезут на лоб аж до самого затылка. Хватаюсь ладонями за щеки.

– Объясните, будьте добры, чего вы все завалились в мою комнату?

– Да ладно тебе. – Айша, глядя в мое зеркало, поправляет прямые каштановые волосы. Зелеными глазами ловит мой взгляд в отражении. – Твоя комната – единственное место, где можно спастись от тетушек.

Амина откидывает волосы за спину и кивает. Вытирает уголок глаза, стараясь не испортить подводку.

– И, кстати, это мы должны тебя спросить, что ты здесь делаешь. Разве тебе не надо ехать к папе?

– Да. – На меня устремляются три пары глаз.

– Это мой дом. – Сидя на теплом стеганом одеяле, обливаюсь пóтом. – Что хочу, то и делаю.

– Проблема не в том, что я не желаю тебя здесь видеть. Как подруга ты, конечно, прикольнее, чем Амина… – Айша застывает с расческой в воздухе и оборачивается ко мне. – Не пойми меня неправильно, но ведь вроде как принято этот день проводить со своим отцом?

Не груби, Сара. Не гру…

– Кто бы говорил. Что-то я не вижу здесь твоего отца.

Все, кто есть в комнате, замирают, онемев.

Тьфу ты черт. Готова забрать эти слова обратно в тот же миг, как они срываются с моих губ. Но, поскольку это невозможно, выпрямляю спину и сталкиваюсь взглядом с Айшей.

– Не смешно, – натянуто бормочет она. Пальцы, сжимающие мою расческу, белеют. – Забудь, что я говорила, – подруга из тебя отстойная.

Амина резко встает, приглаживает кремовое платье. Кладет руку на плечо сестры. Подталкивает ее к двери.

– Да, Сара, не могу сказать, что рада тебя видеть. Надеюсь, ты сумеешь сама разобраться со своими загонами.

Они выходят, не сказав больше ни слова, и чуть не сбивают с ног Амана, идеально балансирующего с пятью тарелками.

– Эй, вы куда? – в замешательстве спрашивает он.

Маттин вздыхает и переворачивается на живот. Подперев голову локтями, с интересом смотрит, как я хватаю подушку и визжу в нее.

– Ну и зачем ты все испортила?

– Плевать, – бурчу я в подушку. Мне нужно еще хоть пару секунд. Не хочу, чтобы они видели мое раскрасневшееся лицо.

– О чем это вы тут? – Аман садится на кровать, скрестив ноги, и открывает банку газировки.

– Она завела разговор об их отце. – Маттин многозначительно переглядывается с Аманом.

– Ого.

– Они первые начали. – Отшвыриваю подушку и ссутуливаюсь, скрестив руки на груди. – Если я хочу в День отца остаться здесь, то какое мне дело, кто что об этом думает?

– Я все понимаю, – говорит Маттин. – Но их отец бросил семью, не сказав ни слова, и переехал на другой конец света. По-моему, если бы они могли, они бы не отказались. – «Тоже быть со своим отцом». Договаривать фразу нет смысла – я и так поняла, что он имеет в виду. – По-моему, уж кто-кто, а они-то лучше всех знают, каково тебе сейчас.

Маттин прав, терпеть его за это не могу. Но как ему сказать, что если бы мы поменялись ролями, то мне бы меньше всего хотелось, чтобы кто-то напоминал мне об утрате?

Маттин не настаивает на ответе, и я рада видеть, что он берет у Амана одну из тарелок и впивается зубами в кусок курицы.

– Эй, это моя тарелка, – ворчит Аман.

В дверь тихо стучат. Входит хала Назанин в ярко-голубом платье. Платок такого же цвета мерцает над прищуренными глазами. Хала впивается в меня взглядом. Мы все на мгновение съеживаемся.

– Мы уже нарезаем торт. Приходите. Немедленно, – объявляет она и спешит обратно в столовую.

– Если бы я лежала на смертном одре, как вы думаете, они сочли бы это за оправдание, почему я туда не явилась? – Я театрально закрываю лицо рукой.

Маттин толкает меня под локоть.

– Пойдем. Все не так плохо. Потерпишь несколько минут и сможешь вернуться в свое убежище.

Я откидываю волосы с глаз, он протягивает руку, помогая мне подняться.

– Я тебя поддержу.

Мы плетемся в столовую. Там полно народу. Все папы выстроились в шеренгу бок о бок и держатся за руки. В середине стоит черно-белая фотография моего дедушки. На снимке баба-джан молодой, царственный. Куда я ни двинусь, его серые глаза устремлены на меня, словно он знает, что мне известна правда.

Стол перед мужчинами уставлен сладостями. Сочные ягоды, припорошенные сахарной пудрой кремовые рулетики с фисташками, длинные ряды идеального печенья к чаю, а в самом центре – скромный торт с надписью «С Днем отца!». И в нем всего одна большая свеча.

Меня обступают тетушки, они суетятся, выбирая идеальный ракурс для фотографии. Протискиваюсь к биби-джан. Она смотрит перед собой, сжимая трость. Улучив момент, показываю ей на дедушкину фотографию:

– Кто это?

Ее расплывчатый взгляд скользит по снимку баба-джана, и она морщит густо напудренный лоб. Наконец произносит:

– Не знаю.

– И я тоже, бабушка. – Я со вздохом беру ее протянутую руку и вывожу ее из невыносимо жаркой комнаты в тот самый миг, когда мадар вместе с халой Назанин громко суетятся, выбирая наилучший ракурс для фотоснимка мужчин, режущих торт под всеобщие крики: «С Днем отца!»

– Погодите! – кричит момо Али и жестом подзывает мою маму и халу Моджган встать рядом с ними, потому что каждая из них – одновременно и за мать, и за отца. На миг останавливаюсь и вижу, что мадар протискивается к своему брату. Ее глаза ярко сияют. Он кладет руку ей на плечо и ведет к ножу. Локти врезаются в носы и ребра – это мои двоюродные братья и сестры носятся вокруг и ныряют под стол, чтобы поздравить своих отцов.

У меня опять голова идет кругом, и кажется, будто картинка счастливой семьи покрывается трещинами. Сколько раз они праздновали День отца, зная, что моя бабушка была отдана замуж еще совсем маленькой? Из груди рвется крик: «А если вся наша счастливая семья – сплошная ложь? А если вся эта история любви была совсем не такой, как мы думали?»

С болью в груди увожу биби-джан подальше от этого хаоса. В гостиной на диване растянулись Амина и Айша. Амина, оторвавшись от телефона, встречает меня сердитым взглядом, а Айша подвигается, освобождая место для биби-джан и меня.

– Кто старое помянет… – говорит Айша и хлопает меня по плечу.

Мне хочется извиниться перед ней, спросить: «Как ты выдерживаешь это год за годом?» Но я лишь киваю, и мы погружаемся в неловкое молчание.

Биби-джан рассматривает фотоколлаж, висящий над камином. Через мгновение указывает на один из снимков:

– Это я. И мой муж. И наш сын.

У меня из головы не идут слова халы Фарзаны: «Она бы уж точно не захотела еще одного».

Амина и Айша кивают, улыбаются, однако поглядывают на меня. Гордость не позволяет им признаться, что они не говорят на фарси. Я вполголоса перевожу и надеюсь, что это сошло за извинение.

Хочется спросить биби, что же было дальше. Убежала ли она? Сумела ли добраться домой? Почему в конце концов очутилась здесь? И, хотя Айша и Амина не поймут ее слов, все равно мне кажется, что этот разговор слишком личный и не предназначен для чужих ушей. Рано еще.

Биби начинает рассказ о своих десяти дочерях и одном сыне. Айша склоняется ко мне. Ее глаза покраснели, тушь размазалась.

– Ты даже не понимаешь, как тебе повезло, – невнятно шепчет она. – У тебя есть выбор.

Мы мгновение смотрим друг на друга, и я понимаю: наступил тот самый момент. Всеми фибрами души чувствую, что она хочет поговорить и что наша ссора осталась позади. Так почему же я превращаюсь в мокрую от пота каменную статую? Почему фыркаю, закатываю глаза и встаю?

– Айша, не трать силы, – спасаясь бегством, слышу за спиной голос Амины. – Она бесчувственный робот.

Тихо выхожу из дома. Теплый ночной воздух ничуть не успокаивает мне нервы. Дрожу, будто в разгар зимы. Звезды насмешливо подмигивают.

На другой стороне улицы в доме Сэма горят все огни. У меня мелькает безрассудная мысль – вломиться к нему в дом и спросить: «Почему ты не попытался достучаться до меня? Разве не понимаешь, как это необходимо?»

Но сегодня не мой день, и меня терзают не столько безумные идеи, сколько страх. Боюсь войти в его дом и почувствовать себя такой же, как мои родители, стать бурей, которая врывается и крушит все на своем пути.

Поэтому предпочитаю остаться на улице и смотреть на звезды. Начинаю считать.

Один, два, три…

У меня из носа вылетает огромная козявка, и падар с трудом сдерживает смех, краснея, как помидор. Я гоняюсь за ним по всему ковру, он ползает на четвереньках и хохочет, прося пощады у грозного сопливого чудовища.

Четыре, пять, шесть…

Я засыпаю, свернувшись калачиком в домашней студии падара, а он поет мне старую песню Ахмада Захира, играя на аккордеоне.

Семь, восемь, девять…

Я прячусь за спиной у мадар, а падар упаковывает свою музыкальную комнату, чтобы никогда уже больше не петь.

На спину ложится рука. Испуганно подскакиваю. Это мадар.

– Привет, – говорит она со слащавой нежностью, на которую способна только мама. Он нее пахнет ее любимыми цветочными духами. Лицо, как всегда, идеально. Такая красивая, что глаз не отвести. Ее рука ложится мне на плечи, и я настораживаюсь. Она вздыхает.

– Мне тоже нелегко, – говорит она. – Знаешь, постоянно скучаю по своему отцу. И если ты скучаешь по своему, это нормально.

Я упорно смотрю на звезды, пытаюсь облачиться в свои боевые доспехи, но сегодня они почему-то вне досягаемости. В горле встает комок, я сглатываю его, а вместе с ним и прошлое – и свое, и бабушкино.

– А ты скучала бы по нему… – Слова как клей, но я все равно произношу их. – Если бы он был не тем, кем ты его считаешь?

Если бы знала, что он взял в невесты маленькую девочку. Если бы на ее месте была ты.

Все равно скучала бы?

И можно ли тогда по нему скучать?

– Сара-джан, люди редко бывают такими, какими мы их считаем, – говорит мадар. – Но не следует упрекать себя за то, что не сумела побороть свои чувства. И поменять мнение – это тоже нормально. Я никогда не стану из-за этого относиться к тебе хуже.

Между нами, как пелена, повисает ее печаль, и у меня не идут из головы слова Айши. «Ты даже не понимаешь, как тебе повезло. У тебя есть выбор».

Сама не зная почему, спрашиваю:

– Можешь отвезти меня к падару?

И она, не знаю почему, отвечает:

– Конечно, милая.

* * *

Мы останавливаемся около жилого комплекса, где живет падар. На фоне нашего разговора в машине переключается музыка. Султан-и-Калбам. «Повелитель моего сердца». Мадар любит старые песни своей родины. Наверное, они служат ей мостиком во времена, существующие только в ее воспоминаниях.

Но, услышав эту песню, я цепенею.

Это была их песня. Падар тихо-тихо напевал ее, когда поздно, за полночь, возвращался из далеко расположенного дома, который мы взяли на ремонт. Когда родители думали, что я крепко сплю.

Услышав эту песню, я вдруг подумала, что ее следовало бы запечатать в бутылку и хранить там, где спрятан вчерашний день. А сегодня, когда падара с нами нет, слушать ее – как-то неправильно.

Музыка продолжает играть. Мадар напускает на себя храбрый вид. Улыбается, хотя в глазах нет ни тени радости. Говорит:

– Скоро увидимся.

На подкашивающихся ногах поднимаюсь к квартире падара и стучу в дверь. Он открывает, и на лице удивление.

– А, ты пришла.

Меня внезапно поражает его изможденный вид. Словно он не спал несколько дней.

Робко переминаюсь в дверях, держа в руке полурастаявший кексик.

– Я бы, э-э, зажгла свечку, только у меня ее нет.

Падар распахивает дверь, и уголки его губ приподнимаются. Он проводит пятерней по волосам и говорит:

– Замечательно.

Мы не упоминаем о моем прошлом визите сюда и о том, что я стащила его кредитку и убежала. И уж тем более не говорим о том, почему падар предпочел сидеть в одиночестве в своей квартире, хотя мог бы отпраздновать День отца где угодно. Мы заметаем эти темы под ковер и усаживаемся сверху. Падар кладет кексик на кофейный столик перед телевизором. Мы рассаживаемся вокруг него. Замечаю на диване открытый ноутбук – похоже, он работал над каким-то мероприятием.

Мы делаем вид, что зажигаем свечу, притворяемся, будто не замечаем повисшую между нами неловкость. Отец закрывает глаза и загадывает желание. Слышу его шепот:

– За новые начинания.

Мне хочется рассказать ему о песне. О чувстве, которое я испытала в Самнере. Но это тихое признание меняет ход моих мыслей.

Он не успевает задуть нашу воображаемую свечку, как я выпаливаю:

– Какие еще новые начинания?

Он открывает глаза и внимательно смотрит на меня, будто прощается. С чем? В груди повисает ноющая тоска, и я ненавижу себя за это.

Впервые вижу падара взволнованным не меньше меня. А еще сильнее удивляют сказанные после этого слова.

– С тех пор как я переехал, у меня было время хорошенько задуматься над тем, как я хочу провести остаток своей жизни. Но еще серьезнее я размышлял над тем, какой станет твоя дальнейшая жизнь. И, когда я оглядываюсь назад, мне стыдно за то, что тебе довелось пережить из-за твоей мамы и меня. – Он моргает, пряча слезы. – Поэтому пришлось сделать нелегкий выбор. Для всех нас.

Я сижу не шелохнувшись.

– Какой же?

– Ты сама знаешь.

Я моргаю, моргаю, моргаю, потому что не хочу в это верить. Не могу поверить. И по непонятной причине падар никак не наберется сил сказать это сам.

Может быть, падар чувствует, что у меня в голове рушится весь мой мир. Может быть, считает меня слишком хрупкой, чтобы нажимать еще сильнее. Наверное, поэтому он целует меня в макушку и говорит:

– Утро вечера мудренее. Обещаю: проснешься – все будет выглядеть иначе. Пожалуйста, помни об этом, когда придет посылка.

– Это не просто случайный глюк, – шепчу я. Я и не думала задавать вопрос, но тем не менее падар дает окончательный ответ:

– Да.

Глава 13

Обещания – забавная штука. Мелкие слова, которые легко слетают с языка и приклеиваются к самым нежным местам нашего сердца. Как будто, прилепив на ситуацию ярлык «Обещаю: проснешься – все будет выглядеть иначе», можно все исправить. Ну да, конечно, мне иногда тоже бывает стыдно. Например, я пообещала Малике, что найду ее, однако в данный момент занимаюсь прямо противоположным делом.

Вместо этого я отдираю старый ковер в одном из домов, купленных мамой для ремонта, и с каждым гвоздем, царапающим мне пальцы, спрашиваю себя, почему Господь решил разрушить нашу семью. Думаю, такова моя заслуженная кара за то, что плохо думала о биби-джан и баба-джане. За то, что вмешивалась в темы, которые следовало бы оставить в покое. Как там говорят взрослые, когда не хотят ничего объяснять? «Меньше знаешь – крепче спишь»?

Каждый колючий гвоздь резкой болью напоминает об обещании, что падар дал в День отца, и о многих других мелких обещаниях, спрятанных в сказках на ночь и поцелуях перед сном. Я швыряю полоски ковра в высокую груду гораздо сильнее, чем требуется. Они шмякаются, взметая тучи пыли.

Жаль, что я не знала: обещание – это всего лишь другое название лжи.

Ничто не стало лучше.

И ничто не стало выглядеть иначе.

– Как ты тут, справляешься? – К дверному косяку прислоняется Эрик. Причмокивая, жует жвачку. – Если трудно с гвоздями, можем озадачить Сэма.

Где-то неподалеку слышится тихий стон.

– Гм, не надо. Я, пожалуй, и сама разберусь. – У меня вспыхивают щеки.

Эрик показывает мне большой палец и ведет Сэма наверх. На миг мелькает его удаляющаяся спина, и я решаю, что нам нужно еще немного побыть вдалеке друг от друга.

– Ах он сукин с…

Грохот, потом вопль.

Мы с Эриком и Сэмом замираем и, вытянув шеи, глядим туда, откуда доносится шум. У меня пересыхает во рту: опять грохот, сдавленный всхлип. Мы с Сэмом на миг встречаемся взглядами, я выскакиваю из комнаты и бегу по коридору.

– Сара, погоди! – обжигает спину знакомый крик Сэма, но меня уже и след простыл. В голове лишь крутится: «Помни об этом, когда придет посылка». И мне остается только считать секунды до раскрытия тайны.

Один, два, три…

Я в белом платье, с цветами в волосах, смотрю, как мадар и падар танцуют на десятой годовщине своей свадьбы, шепча друг другу обещания о том, что «впереди целая жизнь».

Четыре, пять, шесть…

Я лежу в постели, делаю вид, будто смотрю «Нетфликс», и слышу первый за этот вечер звон разбитого стакана на мраморном полу. Приоткрываю дверь и бреду по коридору.

Семь, восемь, девять…

Стою в дверях, боясь заглянуть за угол, в кухню, где сердито танцуют тени моих родителей. В босые ноги врезаются осколки стекла. Делаю шаг, другой.

– Мадар! – Мне снова тринадцать лет, и я вхожу в кухню. Мадар стоит спиной ко мне и дрожит всем телом. От разбитого стекла к ее ногам тянется след из крови. – Что случилось?

Моргаю и понимаю, что мы не в кухне. Мы в доме, который родители купили вместе, чтобы сделать ремонт, но теперь работают по отдельности. Крови нет. Стекол тоже. Только бумаги. Много, очень много бумаг. Наклоняюсь, поднимаю один листок.

– И ему непременно надо было прислать это именно сюда! Через курьера! – Мадар берет из ящика на полу молоток и швыряет его в сухую стену. – У него даже не хватило совести вручить их мне лично, из рук в руки. Как… – Мадар не успокаивается, – как он смеет так поступать! – Она съеживается, обхватывает голову руками. – Ну почему так?

– Чем тебе помочь? – Мне на плечо ложится рука Сэма.

Читаю бумаги, и внутри все переворачивается.

– Пожалуйста, уведи отсюда рабочих, – шепчу я.

Сэм кивает и исчезает. Слышу удаляющиеся шаги. Через минуту остаемся только мы с мадар. В открытые окна просачивается пыль, донося щебет птиц.

Мадар продолжает громить стройплощадку. Я ее не останавливаю. Стою рядом и смотрю, как она дает выход горю. За свою жизнь я видела Наргиз Амани во множестве разных ролей: мать, деловая женщина, сестра, – но сейчас она просто девчонка с разбитым сердцем. И я тоже девчонка с разбитым сердцем. И, черт возьми, что же мне сейчас делать? Падар, какого черта ты взвалил это на меня?

– Ты знала, что это произойдет сегодня? Когда ты у него была, он тебе что-нибудь говорил?

Мадар все еще прячет от меня лицо. В глубине души я рада, что она не видит моего, потому что врунья из меня никуда не годная. Вспоминаю плотно зажмуренные глаза падара. Его желание. «Обещаю».

Боюсь ответить, боюсь ранить ее еще сильнее.

Выпускаю из рук бумаги о разводе и выхожу трусливой походкой.

– Ну конечно, – только и говорит мадар.

Через несколько мгновений напряженных внутренних споров я делаю единственное, что имеет смысл. Беру мамин телефон и звоню тете.

* * *

К дому подъезжает хала Моджган. Я робко машу ей, она выходит из машины и обнимает меня. Спрашивает:

– Где Наргиз?

Я показываю, и тетя исчезает в доме. Рядом с их машиной стоят Амина и Айша. Айша коротко машет мне. Я понимаю – это белый флаг. Смущенно потираю руку и машу в ответ.

– Хочешь покататься? – небрежно спрашивает Амина, рассматривая свои ногти. – Мы едем в Нортпорт. Посидим на скамейках, покормим гусей хлебушком или что там еще люди делают около воды. – Она поднимает глаза, как будто недовольна, что из-за меня пришлось отклониться от намеченного плана. Но потом ее губы изгибаются в легкой улыбке.

– Амина, вряд ли ты будешь кормить гусей хлебом. – Айша открывает дверь машины и садится. – И, конечно, Сара поедет с нами. Без вопросов.

– Да, да, да, – бормочет Амина и жестом приглашает меня сесть.

В последний раз оглядываюсь, вижу, как хала Моджган аккуратно складывает бумаги в папку, и сажусь в машину к двоюродным сестрам. Мы все втроем втискиваемся на заднее сиденье. В дверях появляется мадар, хала Моджган похлопывает ее по спине.

– Как я понимаю, посылка была доставлена сюда? – Амина ерзает и подается вперед. Складывает изящные руки на пассажирском подголовнике.

– Ага.

– Ох уж эти папаши, – заявляет она с невыразимым презрением в голосе.

Айша кладет ноги в побитых кроссовках на центральную консоль. В машину садятся наши мамы.

– Салам, хала-джан, – хором поют Амина и Айша.

Мадар не отвечает. Только смотрит в окно, и на лице у нее написано глубокое горе. Это отстраненное выражение всегда появляется у нее перед тем, как из глаз хлынет водопад.

Я бы сделала буквально что угодно, лишь бы разрядить тягостное молчание в машине.

– У нас тут тишина, как на похоронах, – бурчу я, стягивая волосы на макушке, и локтем толкаю Айшу в плечо. – Может, музыку включить?

Хала Моджган смотрит на меня в зеркальце заднего вида и открывает плейлист. К моему ужасу, в машине гудит медленная синтетическая мелодия. Мы петляем по узким тенистым переулкам.

– От такой музыки еще тоскливее, – шепчет Айша Амине и мне, пока тягучая мелодия «I Wanna Know What Love Is» рисует картины из давно ушедших восьмидесятых.

Амина берет телефон, подключается по блютусу и хочет сменить песню на что-нибудь более подходящее (по крайней мере из этого столетия).

Как ни странно, старая песня выдергивает мадар из тягостных раздумий. Она оборачивается к хале Моджган.

– Знаешь, о какой ночи напоминает мне эта песня? – Она крепко сжимает папку, чтобы ни один листок не улетел под порывом ветра в открытое окно.

– Когда вы с Зенат уговорили Назанин и меня лечь в ваши кровати вместо вас, а сами ускользнули на выпускной вечер? – фыркает хала Моджган. Дорога поворачивает, лес расступается, и впереди открывается широкий водный простор. – У меня с тех пор шрам на ухе за то, что вас прикрыла.

– Что? – дружно ахаем мы втроем, развеивая печальное настроение.

– А мне почему-то не разрешают пойти на бал для предвыпускного класса, – ворчит Амина, прижимаясь лицом к подголовнику.

– В те времена все было по-другому, – ответствует хала Моджган. – Мы это сделали по уважительной причине.

Амина закатывает глаза:

– Причину найти всегда можно.

Мадар слегка улыбается. В ее глазах блеск, она смахивает слезу.

– Это был даже не наш выпускной. А попытка хоть на миг скрыться от всего на свете. От жизни.

Хала Моджган берет мадар за руку. И снова они обмениваются взглядами, которых я не могу понять. Это связано с войной? С переездом в другую страну?

– Что-то тогда произошло? – спрашиваю я.

– Трудно объяснить. – Хала Моджган поджимает губы. Ее слова тщательно отмерены, словно она связана условиями договора, заключенного в подростковом возрасте. – Твой дедушка заболел, ему диагностировали редкую, медленно развивающуюся форму рака. И однажды… после пережитого ужаса мы договорились, что будем давать друг другу немного времени, чтобы пожить нормальной жизнью. Хотя бы всего на одну ночь.

– И в ту ночь была моя очередь. – Мадар закрывает глаза и тревожно вздыхает. У висков покачиваются локоны. – Я пошла по улице к дому твоего отца. Мы тогда жили по соседству.

– Правда?

Мадар кивает.

– Он поселился на нашей улице через четыре года после того, как мы переехали в Нью-Йорк. – Она сильнее стискивает руку халы Моджган. – Когда он впервые появился в папином магазине, мне подумалось: Вселенная отобрала у меня все, но Бог решил дать мне хоть что-то хорошее.

«Как будто сама судьба предназначила вас друг другу. Однако… – Я рассматриваю ногти. – Сказка продержалась недолго».

– Твоя бабушка в те дни была сама не своя. Но, честно говоря, она стала сама не своя еще до отъезда из Кабула, поэтому все хлопоты и заботы о дедушке легли на наши плечи, – вспоминает мадар. – Тогда мы договорились: мы выдержим все, что с ним случится. И той ночью, танцуя при свете, лившемся из окон школы, в которую мы даже не ходили, мы понимали, что сможем пройти сквозь любые трудности. Ну, – запинается она, – почти любые.

– Почему вы не могли просто сказать дедушке, что хотите сходить на бал? – Айша копается в телефоне. – Думаю, он бы понял, что вам нужен отдых.

Во всех историях, какие нам рассказывали, дедушка был человеком строгим, но понимающим. Лучше, чем мой отец. Я пытаюсь представить его таким, но перед глазами все равно всплывают тонкие струйки дыма, кружащие над его образом, и биби-воспоминание, решившая бежать куда глаза глядят. В тот раз он не сумел понять мою бабушку, так мог ли он понимать собственных дочерей?

Мы подъезжаем к небольшой автостоянке в Нортпорте. Вода плещется о травянистый берег. Паркуясь, хала Моджган сообщает оглушительную подробность:

– Мы не говорили ему, что он болен.

– Что? – переспрашиваю я, не веря своим ушам.

– Мы скрывали это от него, – шепчет мадар, глядя на себя в зеркальце с пассажирской стороны. – Дада неплохо говорил по-английски, но, когда дело доходило до работы, деловых встреч, бесед с врачами, просил нас переводить. Он брал нас с собой, и, когда пришел анализ крови с диагнозом, наша мама решила, что будет лучше сказать ему что-нибудь другое. Не такое серьезное.

– То есть вы его обманывали, – говорит Айша.

– Оберегали, – поправляет мадар.

Мы выходим из машины.

– Ну и ну. – Глаза Амины широко распахиваются. – Но разве это не жестоко? Лично я предпочла бы знать, что я… что мне осталось недолго. Верно, Сара?

А я? Хотела бы знать?

Правильный, логичный ответ был бы, конечно, «да». Но, вглядываясь в тоненькие ниточки темного дыма, клубящиеся над смятыми юридическими документами на переднем сиденье, я теряю уверенность. Стоит моргнуть – и струйки исчезают. Хала Моджган огибает машину и берет мадар под руку. Мне становится интересно, какие еще подростковые секреты объединяют сестер. Может быть, какие-то из этих секретов тоже окутывают и оберегают баба-джана, но в ином смысле?

– Он бы тревогами замучил себя до смерти, – говорит хала Моджган. – В тот раз ему удалось победить болезнь. Твоя бабушка день за днем была рядом с ним. Готовила его любимую еду, улыбалась сквозь ложь, когда давала ему лекарство. Хотя в том году и так было много непонятного.

Мне хочется сказать, что в те годы вообще случилось очень много непонятного, но все-таки я предпочитаю прикусить язык.

– Что именно?

– Не знаю. – Под ботинками халы Моджган и мадар хрустит гравий. – Можно подумать, она в стараниях снять с него это бремя, отняла что-то у себя. Когда он поправился, бабушка уже была не той, что прежде, да и вряд ли смогла бы снова стать такой.

Я опять и опять прокручиваю в голове ее слова. Если баба-джан заболел, когда мама училась в старших классах, то это было лет через пять после того, как биби-джан ушла из Самнера. И примерно такого же возраста была Малика, когда я видела ее в доме.

– И вы понятия не имеете, почему бабушка после этого вела себя… странно? – нажимаю я. – Совсем-совсем?

– Моя мать всегда была скрытной, – небрежно роняет хала Моджган. – Редко делилась с нами своими мыслями и переживаниями.

– И вы не спросили? Ни разу за все эти годы? – Мне начинают надоедать их попытки уйти от ответа, спрятать за общими фразами самые сложные моменты своей истории. – Или это просто еще одна версия правды? Чтобы оберегать уже нас?

– Сара, остынь, не так это и важно, – вмешивается Айша.

– Не так и важно? Ты что…

Мадар тихонько кашляет, намекая: «Следи за языком».

– Ничего, Наргиз. День был тяжелый. – Хала Моджган устало улыбается мне и взмахом отсылает нас прочь. – Девочки, пойдите посидите у воды, погода такая хорошая. А мы немного побудем тут.

Они склоняют головы друг к другу и уходят, шагая в ногу. Глядя, как постепенно уменьшаются их силуэты на фоне послеполуденного солнца, не могу отделаться от знакомого гадкого ощущения. Чем дольше смотрю им вслед, тем сильнее кажется, что контуры их фигур начинает поглощать тьма. Из-под каблуков поднимается красно-черный дым. Меня пробивает дрожь.

Объяснения халы Моджган меня не устраивают.

– Хорошо, что все эти странности давно миновали, – бормочет Амина, направляя нас к набережной. – От разговоров с нашими мамами у меня всегда болит голова.

Мы растягиваемся на потрескавшихся досках. Амина забрасывает ноги на причальную тумбу, и зеленое платье раскидывается под ней веером. Держит телефон над головой, листает его. Я ложусь, свесив ноги с края. Медленно качаю ими в такт ветру, перебираю бусины на браслете, веду счет и обдумываю новые подробности. Что-то случилось, что-то очень важное, и это, я уверена, связано с Маликой. Айша сидит рядом со мной, скрестив ноги, прислонившись к столбу и прикрываясь рукой от солнца. Щурится.

– Знаешь, чего я не понимаю? – спрашивает она.

– Чего?

– Почему наши мамы упорно не говорят правду.

Я фыркаю:

– А как же знаменитое «не так это и важно»?

– В том разговоре ты проигрывала, сама знаешь. Беседовать с нашими мамами – все равно что со стенкой. – Она вертит в пальцах каштановый локон и вплетает его в косичку. – Смотри сама. Топчутся на одном месте и ходят вокруг да около. А стоит вытянуть из них хоть одну человеческую фразу, нам велят заткнуться.

– Не понимаю, чего вы из-за этого так переживаете. Ни для кого не новость, что у каждого в нашей семье эмоциональный интеллект с горошинку, – ворчит Амина, не переставая копаться в телефоне. – А чего вы ждали? Они врали родному отцу, когда он умирал от рака; думаете, они искренне ответят на любой ваш вопрос? Я вас умоляю. Мы для них всего лишь неизбежное зло. Чем скорее вы смиритесь с этим, тем скорее будете готовы идти вперед и заняться чем-то действительно важным.

– Чем, например? – Айша вглядывается в небо, как будто хочет шагнуть прямо туда.

– Например, думать о том, что будет, когда мы сами начнем распоряжаться своей судьбой. – Амина не прекращает копаться в телефоне. – Когда окажемся как можно дальше от наших дурацких семейных дел.

Расставание халы Моджган с мужем происходило совсем не так, как у моих родителей. Между мадар и падаром бушевал ураган, а муж халы Моджган растворился, будто шепот в ночи. И только через полгода, когда хала Моджган устроила дома семейный ужин, мы узнали о его уходе. Полгода она притворялась, что все хорошо, не подавала виду ни на вечеринках с ночевкой, ни в совместных походах по магазинам, ни на кинопросмотрах.

И за все это время Амина и Айша не произнесли ни слова. Пока их мать не раскрыла шлюзы.

Бросаю взгляд на хмурое лицо Айши. В небе синева замечательного оттенка, такая, в которую хочется нырнуть и раствориться. Может быть, глядя на нее, она тоже думает о таком полете в один конец – потому что он напоминает ей об отце. Хочется спросить, кажется ли ей, что синева неба и океана обладают одинаковым свойством – они бесконечны, и пройти через них, чтобы добраться до него, невозможно. Наверное, именно такова в моем представлении идея семьи – бесконечность и невозможность.

Она ловит мой взгляд.

– Ты чего?

– Как ты с этим справлялась? – спрашиваю я наконец. – Когда ваш отец ушел.

– А я и не справлялась. И до сих пор не справилась, – коротко смеется Айша. Ее темно-зеленые глаза тускнеют. – Стыдно признаться, но все было именно так: однажды утром мы проснулись – а его нет. Ни с того ни с сего. Я и не догадывалась, что между ними что-то не ладилось. Как ты думаешь, это очень плохо? У моих родителей все было иначе, чем у твоих. Они никогда не ссорились, даже не спорили.

– Да. – Однако у меня остаются сомнения. Может быть, для внешнего мира ураган, сотрясавший мою семью, был виден невооруженным глазом, но я-то его не замечала. Говорят, так бывает, когда стоишь в самом эпицентре бури.

– Он оставил все свои вещи. Если войти в комнату родителей, то кажется, что он до сих пор там. Хотя ушел давным-давно, – вздыхает Айша.

– Твоя мама так и не убрала его вещи из своей комнаты?

– Нет. – Айша теребит свои пальцы. – Даже не сдвинула его молитвенный коврик. Уголок до сих пор загнут, как будто отец вот-вот вернется на вечернюю молитву.

– А нам очень нужно обо всем этом болтать? – сердито сверкает глазами Амина. Вытирает пот со лба, отряхивает платье – собирается встать. – Наши родители – отстой. Вот и все. А теперь, если мы закончили обсуждать депрессивные темы, предлагаю поискать симпатичное местечко, где поесть. – Она уходит, окутанная волной парфюма и жаркого воздуха. Ее глаза ни на миг не отлипают от телефона.

– Ей до сих пор тяжело об этом говорить? – Смотрю в сердитую спину Амины, пока она не исчезает за поворотом.

– Она как наша мама. Упорно делает вид, будто ничего плохого не происходит. Меня эта черта раздражает. – Айша всматривается в мой браслет. – Однако не желает прикасаться ни к чему, что подарил ей отец. Выбросила все не глядя, говорит, там дурная энергия или что-то в этом роде.

Мы замолкаем, задумчиво глядя на гавань, где покачиваются на якорях лодки. Несколько человек катаются на каяках. Болтая ногами в воздухе, упорно вдумываюсь, подсчитываю, снова и снова прокручиваю в голове то, что сказала Айша, и наконец больше не могу держать это в себе. Я должна спросить.

– Как ты думаешь, она не хочет прикасаться к этим вещам, потому что… Потому что думает, что есть места, где прячется история?

– Что? – выгибает бровь Айша.

– Ты сказала, Амина все выбросила, потому что рядом с подобными вещами ей плохо. Может быть, на это есть причина. Например, такие вещи несут для нее связь с мгновениями, которые хочется забыть. Может… – К ней тоже возвращаются воспоминания. Как в Самнере. Как возвращаются ко мне.

Я прокручиваю воспоминания о порванном платье, об искре, пролетевшей между биби и мной в темноте ее кладовки, о золотом с сапфирами ожерелье, которое я никак не могу найти, о трепещущих огоньках и о язычках дыма, упрямо вьющихся, подобно теням, вокруг тех, кого я люблю.

– Тебе тоже трудно хранить отцовские вещи? Потому ты и завела этот разговор? Из-за бумаг о разводе? – спрашивает Айша.

Мои пальцы кругами бегают по браслету. Я размышляю. Что, если я достану всех своими расспросами и все равно буду получать такие же обтекаемые ответы? Что, если биби спрятала секреты так далеко, что раскрыть их невозможно, пока не прикоснешься к вещам, которых касалась она?

– Сара!

Что, если единственный способ добраться до истины лежит не там, где я его ищу? Я хочу раскрыть тайну Малики и для этого изучаю сегодняшнюю реальность нашей семьи…

Айша машет рукой перед моим лицом.

А если для этого надо окунуться в день вчерашний?

– Эй! – Айша хватает меня за запястья и разводит их в стороны.

Я вздрагиваю и шарахаюсь. Она отпускает меня, и ее брови сдвигаются.

– Прости, – лепечу я, глядя на телефон со вспыхнувшим именем Амины. – Кажется, нас вызывают.

– Куда ты уходишь в такие минуты? – Айша помогает мне подняться. Я бреду прочь, но она упорно стоит на берегу.

– В какие?

– Ты словно уплыла куда-то. Провалилась в свои мысли, – говорит Айша. – Только что задала мне вопрос, а через секунду тебя уже как будто и нет.

– Я… – Вытягиваю руки по бокам. Я должна с ней поделиться всем, что знаю. Лицо у нее такое открытое, готовое выслушать.

Хочу рассказать ей, что на нас лежит проклятие, что, возможно, нам самой судьбой суждено идти по стопам наших матерей, которые заплели сказку так туго, что в ней скрылась реальная история семьи Амани. История, от которой, по мнению нашей бабушки, следует нас защищать.

Во многом, очень во многом мы похожи на наших матерей, но сейчас это не кажется преимуществом.

– Ну? – Айша выжидательно смотрит на меня.

– Просто мне трудно работать над этим проектом по семейной истории, – ощетиниваюсь я. – И, кажется, чем глубже я погружаюсь, тем сильнее задаюсь вопросом, кто мы такие на самом деле.

– Как это? – За плечами Айши небо постепенно темнеет, над волосами сгущается красная тень. – Расскажи мне, выговорись, может быть, станет легче. И, честно говоря, я бы с удовольствием отвлеклась от нынешних дел.

Я пытаюсь сказать: «В этом доме что-то есть», – и в воде отражаются темные сердитые глаза.

Я умолкаю и вижу, как эти глаза смотрят на мою двоюродную сестру, а она смотрит на меня. Сердце начинает колотиться чуть-чуть быстрее.

– Попозже. Я тебе все расскажу, – говорю я вместо этого, отводя Айшу подальше от воды. Тени становятся еще темнее, ползут по ее следам. – Обещаю.

У меня в голове сгущается знакомый туман, опять зовет меня. «Еще всего на одну ночь».

Ну ладно, так уж и быть. Еще одну ночь. А потом я ей все расскажу.

Глава 14

Ки асти?

Моя бабушка повторяет этот вопрос по десять раз на дню. «Кто ты?» – спрашивает, когда я умываюсь по утрам. «Кто ты?» – когда наливаю ей чай на завтрак. «Кто ты?» – когда я смотрю, как она перед зеркалом старательно подводит брови. Ее глаза не отпускают меня ни на миг. Следят, как я мучительно пытаюсь найти ответ.

Кто я?

Я – Сара Рахмат. И да и нет.

Я американка. И да и нет.

Я афганская узбечка. И да и нет.

Я плод величайшей истории любви. И да и нет.

Я есть, и меня нет.

Мой баба-джан часто повторял: «История – это то, что создает нас», – и без нее мы обречены снова и снова сбиваться с пути. Но, когда сквозь окно в мои мысли врывается лунный луч, я осознаю, что как раз эта самая история и отбросила нас далеко-далеко с проложенного курса.

Хотя, к счастью, ненадолго.

Я верну нас на предначертанный путь. Сотру слова падара «наши общие интересы». Раскрою тайну, которую скрывает моя бабушка, и, может быть, этого хватит, чтобы развеять мрачное чувство потери, засевшее в этих стенах. И тогда в дом вернется жизнь.

Миг – и я стою перед стеклянными дверцами шкафа в моей гостиной, рассматриваю длинные ряды редчайших драгоценностей, разложенных внутри. В голове клубится туман, он орошает дождем мои плечи, стекает с кончиков пальцев, уговаривает медленно открыть стеклянную дверцу.

Там стоят пиалы, чашки и тарелки с узорами из зелени и золота, с витиеватыми персидскими надписями, их я с трудом могу прочитать. Дрожащими руками провожу по краю бело-золотой чайной чашки. На меня наваливается ночь, из-за нее кажется, будто стены сдвигаются, ожидая, пока я решусь. Обхватываю чашку ладонями. Когда я была поменьше, то часто любовалась этими семейными сокровищами с благоговейным восторгом. Хотелось знать, какие истории скрываются в них.

Но теперь я не доверяю рассказчикам. Потому что они лгут.

В лунном свете блестит небольшой ножик. Его рукоять инкрустирована самоцветами, по ней вьется надпись, которую я не могу прочитать. Кажется, она выгравирована вручную. Ирина положила его сюда после того, как биби-джан во время приступа чуть не разрезала себе щеку. Обнаружив, что ножик исчез из ее комнаты, она плакала целый день.

Туман направляет мои руки, помогает осторожно завернуть нож в полотенце.

Еще миг – и я снова в Самнере.

* * *

Самнер подмигивает: «Привет, с возвращением!»

Велосипед с лязгом падает на землю, и я ввинчиваюсь в разбитое окно гаража. Брожу по бесконечным коридорам, надеясь, что прошлое где-нибудь проявится.

– Биби! – зову я в тишине. Люстра покачивается, приветствуя меня, как старую знакомую. – Малика!

Пинаю осколок штукатурки. Верно. Надо преподнести подарок. В кухне опускаюсь на колени, копаюсь в сумке. Встаю и протягиваю нож.

Итак. Сейчас или никогда.

Изо всех сил бросаю нож.

– А-а-а! – Он, кувыркаясь, летит к стеклянной двери, ведущей на террасу. – Ой, нет! Не туда! – Сжимаюсь, ожидая услышать звон стекла, но за летящим по воздуху ножом тянется шлейф из мерцающих искорок звездной пыли, словно лезвие прорезает себе дорогу во вчерашний день.

Нож ударяется о стекло. Но оно не разбивается, а лишь пронизывается тонкими щупальцами серого дыма. Кашляю и прикрываю глаза. Комната окутывается туманом, начинает кружиться. И с ревом выталкивает меня за дверь.

И все исчезает.

Снаружи, с террасы, доносятся тихое пение и стук ножа по деревянной доске.

– Привет! – Вижу девочку, которая что-то нарезает. Вокруг тянутся прилавки, длинные ряды во все стороны. Осторожно ступаю на скрипучую террасу. – Я справлюсь, – говорю я себе и тихо шепчу: «Во имя Аллаха», – просто на всякий случай.

Терраса растягивается до бесконечности. Иду поперек, мимо прилавков, за которыми стоят и ведут свою торговлю мерцающие людские тени. Кажется, они меня не замечают. Но какая-то невидимая ниточка в груди тянет меня в нужную сторону. Поравнявшись с последним прилавком, оказываюсь лицом к лицу с девочкой лет четырнадцати, с волнистыми волосами, едва достающими до плеч. Свободно накинутый белый платок сполз с головы и лежит на ключицах.

Она держит нож с самоцветами и усердно нарезает сушеные фрукты.

– Я справлюсь, справлюсь, справлюсь, – твердит она себе под нос, будто мантру или молитву.

– Помочь тебе? – Делаю шаг к ней. Ветер сдувает волосы мне на глаза. Ее взгляд прикован к разделочной доске.

Девочка поднимает глаза, ее лицо наполовину скрыто в тени, но я сразу узнаю ее. Биби.

– Тебе что-нибудь нужно? – спрашивает она, не глядя на меня и покусывая губы. – Если ищешь что-то, чего нет у нас на прилавке, сейчас придет отец, он подскажет.

– Нет, я просто… смотрю. – Задний двор кружится и растягивается, будто в сказочной стране. Ветер несет с собой отголоски сотворения мира. Под его напором сцена меняется все сильнее и сильнее. Исчезает бассейн. Терраса превращается в дорогу, по которой едут старые автомобили. Самнер уже не виден. Я оказалась неведомо где. На нас льется дымчатое кроваво-оранжевое зарево. – С-сколько прошло времени?

– После чего?

– После твоего никаха.

Руки биби застывают, она наконец поднимает на меня острый взгляд темных глаз.

– Да кто ты такая?

– Я… – «Хочу узнать, что было дальше».

– Тебя кто-нибудь послал? – огрызается она.

– Нет. Я…

– Тогда чего ты пристаешь ко мне, если я сказала, что отец скоро придет, а я должна… мне надо… – При этих словах ее глаза на юном личике наполняются слезами. Нож со стуком падает на землю. Она торопливо вытирает глаза. И только когда поворачивается в профиль, я замечаю, что ее живот под свободным платьем немного вздут. – Что, сильно заметно?

Я смущенно отвожу взгляд. Ну да, логически я, конечно, понимаю, что происходит после свадьбы. Но здесь, в этом месте, я в глубине души надеялась на другой исход.

– А что еще я могла сделать? – В ней пылает огонь, но он уже меркнет. Как будто бы мы обе знаем, что рано или поздно пламя погаснет. – Я слишком взрослая, чтобы цепляться за свои детские мечты. – Но пламя еще пылает, когда она отходит от прилавка и смотрит на запруженную транспортом дорогу. – Я еще никому не говорила. – Она прикусывает губу. – Боюсь.

– Почему?

– Потому что, как только скажу, получится… – «Что все по-настоящему».

Я опять тянусь к ее руке и ощущаю, как разбивается ее сердце, как слезы текут по ресницам и капают на круглые щеки.

– Можешь мне рассказать. – На этот раз дым тянется ко мне, я чувствую, как дрожит ее рука. Она упрямо смотрит вдаль.

– По ночам мне хочется думать, что все это как-нибудь уйдет само собой. То чувство в животе, которое не позволяет мне спать. Может быть, малыш не дает мне заснуть, чтобы отнять у меня сновидения. Раньше я хотя бы видела сны. Хотя бы. – Биби смотрит на меня, и ее лицо на фоне кроваво-оранжевого зарева кажется образцом совершенства. – Скажи, когда вырастаешь, становится легче? Эти чувства уходят?

– Не знаю, мне всего пятнадцать лет. – За этот год она сильно изменилась. Что произойдет с ней еще через год? – Может быть, выясним это вместе? Хочешь?

На ее лице расцветает что-то вроде надежды. Жаль, что со мной нет фотокамеры, я бы запечатлела этот миг и сохранила его навсегда. Мне хочется расспросить ее о многом, но вдруг картина резко меняется, прилавки вытягиваются в длину, вырастают все выше и выше, зарево сгущается в лезвия красного света, пронизывающие наши плечи и волосы.

– Ты понимаешь, что я чувствую, – шепчет она, крепче ухватившись за меня. – Я хочу снова видеть сны.

У меня сжимается горло. Сил хватает только кивнуть.

Она медленно выскальзывает из моих пальцев и кладет руку себе на живот. Хочет вернуться к своему прилавку, но среди густых теней трудно найти дорогу.

– Надеюсь, будет мальчик, – шепчет она и тянется за золотым ножичком. Потом откладывает его – лезвие окрашено красным. – Он будет иметь хоть какую-то власть над своей судьбой. – И продолжает нарезать фрукты. Лезвие опускается совсем рядом с ее пальцами, и мне хочется предостеречь ее. – И тогда хотя бы мой отец станет счастливее. Он заслуживает счастья.

На миг ее взгляд уходит вбок. Она продолжает резать, пальцы соскальзывают. Нож опускается, вот-вот…

Позади нас раздается чудовищный грохот.

Нож замирает.

Мы с биби резко оборачиваемся к дороге. Там машина врезалась в прилавок. На дороге лицом вниз лежит человек, руки и ноги изогнуты под страшными, неестественными углами.

– Ох ты… Биби, нет, вернись, не ходи туда!

Я тянусь ухватить ее, но она кричит – таких криков я никогда не слышала. С ее губ срывается вопль, нож летит на землю. Смутные силуэты выходят из-за других прилавков, толпятся около нас, бормочут на языках, которых я не понимаю. Они кружат над раздавленным телом, а биби бросается к нему.

– Дада, – рыдает она, переворачивая его на спину. Его опухшее лицо разбито до неузнаваемости. – Помогите! Кто-нибудь, помогите, умоляю! Кто мог поступить так с моим отцом? – Трясущимися руками она рвет на себе волосы, прячет лицо в ладонях. Смотрит на меня – и в оранжевом свете по ее лицу струится кровь.

Я не могу шелохнуться.

Не могу сдвинуться с места, не вижу ничего, кроме биби, взывающей к моему прадеду: очнись! Прилавки исчезают один за другим, над горизонтом набухает дымкой розовый рассвет. Постепенно, обрывочно, возвращается Самнер. Терраса. Сдвижная боковая дверь. Заглядываю в стекло – и отшатываюсь. Внутри Самнера виден призрачный силуэт моего прадеда. Скрытый в тени, он стоит и смотрит на страшную сцену, печально смотрит на свою дочь. Рядом с ним стоит Малика. Он переводит взгляд на меня, всматривается внимательными темными глазами, и постепенно оба силуэта тают в утреннем свете.

– Эй! – окликаю я их. – Не уходите, пожалуйста! Как же мне вас найти? Почему вы показали мне это? Что все это означает?

Мгла охватывает мне щиколотки и крепко стягивается. Биби умоляет:

– Прошу вас, помогите его спасти! Он не может очнуться! А я так и не сказала ему. Не сказала… – Она постепенно растворяется, превращаясь в дым.

Я бегу к ней, но она все дальше и дальше. Бегу мимо туманной пелены вчерашнего дня, но с каждым шагом меня сбивает с ног та частичка ее разбитого сердца, которому никогда не стать целым. Меня сносит ледяной вихрь утраты, не дает мне дышать, обжигает, я падаю, спотыкаюсь, лезвие ножа задевает колено.

– Не покидай меня, дада. Не покидай! – снова и снова рыдает она. – Не покидай!

Я кричу, зову биби по имени, а вечная ночь лишь становится светлее. Но биби здесь уже нет. Ничего нет. Я в одиночестве стою на террасе, провалившись ногой в щель между досками.

Встаю. Ногу сковывает боль. В парадную дверь громко стучат.

И потом:

– Сара! Сара! Ты здесь? Эй, открой!

В какой-то ватной пелене ковыляю сквозь темноту в доме. Стук доносится громче, и на миг мне становится страшно: кто же это? Распахиваю парадную дверь – и кричу. Перед глазами плывут пятна, и я не могу дышать. Не могу думать. Не могу считать. Не могу.

Ко мне делает шаг огромная мрачная тень, и мир рушится.

А потом тень говорит:

– Побудь со мной, – и все затихает.

Глава 15

– Очнись. Ну очнись же.

Мне в лицо плещет теплая жидкость. В темноте различаю Сэма с полупустой бутылкой «Гаторейда» в руке. Он прикрывает рукой рот и нос, боится дышать.

У меня болит колено. Прячу лицо в ладонях.

– Что случилось?

– Это я у тебя должен спросить. – Сэм приседает на корточки рядом со мной. Меня пугает хрипота в его голосе. Он прочищает горло и говорит чуть мягче: – Что ты тут делаешь одна? Вся в…

Он громко ахает.

Потому что везде кровь. Сверху донизу по ногам, но больше всего на правом колене. И вдруг передо мной во всех подробностях оживает только что увиденная сцена.

– Все не так, как кажется.

– Значит, ты не проникла в дом, обработанный от черной плесени, не захлопнула дверь на террасе и не порезалась о стекло, пытаясь вернуться внутрь? – Он мучительно хмурится. – Сара, да я с дороги слышал, как ты вопишь: «Почему ты меня покинул».

– Я вопила? – тихо шепчу я.

– Я не смог достаточно быстро взломать дверь и вытащить тебя. – Сэм усаживается, привлекает меня к себе, согревает в объятиях мое замерзшее тело. – Пойдем, пора тебя отсюда вытаскивать.

Он закидывает мою руку себе на плечи и поднимает меня на ноги. Мы медленно идем, но тут опять появляется туман. Он окутывает мне ноги, и они застывают на месте.

– Сара, идем же, двигайся.

Мы в кухне. Кругом все тихо, только из-за угла в спину Сэму смотрят два маленьких злых глаза. Потом исчезают.

– Погоди… – пытаюсь заговорить. Но я слишком устала.

– Ну, если не хочешь идти, то… – Сэм подхватывает меня на руки и торопливо шагает к парадной двери. Покачивается окутанная тенями люстра. Я слышу только крики биби и больше ничего. Что хотела показать мне Малика в этом воспоминании? О чем хочет сообщить мне таинственный дом?

Как это поможет мне найти ее?

Сэм осторожно усаживает меня в свою машину на пассажирское кресло. Бежит к моему брошенному велосипеду и ставит его в держатель над задним бампером. За его ногами тянутся мелкие красные следы, похожие на капельки крови. Куда он, туда и они.

– По-моему, ты во что-то наступил, – слышу я свой голос.

– Ты о чем? – Сэм смотрит на свои ботинки и вздыхает. – Скажи честно, Сара. Сколько раз ты приходила сюда одна?

– Всего один раз. – Искоса посматриваю на маленькое окошко в крыше машины. Солнце еще слишком низко, звезды упрямо не желают уходить с неба.

– Хватит врать. – Лицо Сэма опять искажается от боли. – Расскажи мне. Прошу тебя. Что бы это ни было, доверься и открой, что у тебя на душе. Ты уже давно сама не своя. Прошу только об одном – расскажи мне правду.

– Я… – Ну же, Сара, скажи. Признание рвется с языка, но грудь сжимается от внезапной боли. Словно предостережение. Вокруг Сэма пляшут красные следы. – Расскажу, – наконец выдавливаю я. – Но не здесь.

– Хорошо. – Голос Сэма еле пробивается сквозь туман у меня в голове. Глаза открыты, но я ничего не вижу. Дверь машины захлопывается. – Хорошо.

Сэм включает отопление, но я ничего не чувствую. Он отъезжает от дома, и мне хочется рассказать ему о том, как что-то сжимает грудь, не дает дышать. О холоде. О холоде, который уже давно поселился у меня внутри.

И последнее, что я слышу перед тем, как все гаснет:

– Ноги нашей больше не будет в этом доме. Тем более по ночам.

* * *

Однажды, когда мне было двенадцать лет, мы с Сэмом хитростью заманили наших родителей на двойное свидание. Идея принадлежала Сэму. А у нас появился идеальный повод сбежать.

Целая ночь вдалеке от войны.

Стояла середина января, на улицах выпал свежий снег. По всему кварталу мерцали фонари, мы шли по извилистой дороге, и две цепочки наших следов темнели на земле, будто хлебные крошки.

Идти нам было некуда и незачем, однако в этот волшебный час, когда весь мир погрузился в безмолвие, казалось, нас куда-то направляет некая магическая сила.

Наше собственное дыхание окутывало нас легкой пеленой, пушистой и волшебной. Нам всегда представлялось, что в один прекрасный день мир станет именно таким, как сейчас. Сэм громко кричал в ночную тьму и пытался руками и дыханием изобразить огонь и дым, а я смеялась и поправляла теплую шапочку. Хрустя ботинками по снегу, он дышал мне в лицо туманными облачками, подходил все ближе и ближе, и наконец мы, запыхавшись и хохоча, застыли, окруженные нашим собственным облаком волшебной фантазии.

Со снежинками на ресницах мы стояли под ярким светом. Я подняла глаза на Сэма и загадала желание, чтобы мы навсегда остались такими же счастливыми.

И здесь, в этот завораживающий миг, я вдруг слышу вопрос Сэма:

– Ты уверена, что хочешь и дальше искать волшебство?

Я, смеясь, толкаю его в грудь:

– Хочешь сказать, что тебе страшно?

– Нет, дело не в этом. Просто… – Его широко раскрытые голубые глаза мечутся в сторону теней, рыщущих вокруг нашего облака. – Вместе с волшебством приходят чудовища.

Он пожимает плечами, я вздрагиваю и плотнее закутываюсь в куртку. Он, смущенно смеясь, потирает голову. Протягивает руку.

– Пора возвращаться. Родители, наверное, скоро будут дома.

Я воскрешаю в памяти круг света, окутавший нас, пытаюсь победить холод, глубоко засевший в костях. Тянусь к его руке, и внезапно круг света над его мерцающими волосами окрашивается багрово-красным, словно у него за спиной взошло темное солнце. Наверху нависает сумрачный силуэт.

– Что случилось?

Отшатываюсь, потому что не могу прогнать этот силуэт, не могу остановить цепочку кроваво-красных следов на снегу возле его ног, она, как змея, тянется ко мне. Оглянувшись, взвизгиваю, потому что вместо Сэма вижу Малику. Она кричит на меня, и ее маленькое лицо покрывается пятнами.

И я просыпаюсь.

В темноту моей комнаты впиваются острые щепки солнечного света. В голове будто вата. С тихим стоном скидываю свое темно-бордовое одеяло и спускаю ноги с кровати. Они повисают, не доставая до пола. К коже прилип запах геля для душа «Олд Спайс».

Что это?

– Еще рано. Можешь поспать еще немного, пока люди не начнут просыпаться. – В дверях маячит Сэм, подпирая плечом беленый косяк. Его лицо совершенно убитое.

– Что ты тут де…

Опускаю глаза. На мне темно-красная фланелевая пижама, подаренная Сэму на Рождество несколько лет назад. Запах «Олд Спайса» исходит от меня, от моих еще влажных волос. И тут до меня доходит. Я не дома. Я в его комнате. Из окна льется дневной свет. А это значит…

– Черт! – Я вскакиваю с его кровати, чуть не раздавив наушники, небрежно брошенные на ковре. Меня не было всю ночь. Мадар меня убьет. – Черт. Черт. Черт.

– Еще только семь утра. Я все равно не дал бы тебе долго спать. – Сэм стоит в дверях, выставив ладони, словно я кошка, которую он боится напугать. – Можешь еще немного отдохнуть.

– Почему я вообще здесь? – взвизгиваю я. Это выходит за все рамки пристойности. Пытаюсь протиснуться мимо плеча Сэма. Задеваю коленом дверной косяк, и на меня обрушиваются все воспоминания о прошлой ночи. По уши в смущении и страхе заново вижу, как ехала в Самнер, как вопила, как Сэм вломился в дверь. – Ох, погоди-ка…

Мы встречаемся взглядами.

Я замечаю у него в волосах вкрапления чего-то красного. Это от моего пореза на ноге? Отвожу глаза. Уголки его губ опускаются, некрасиво и грубо. Наконец он зажмуривается и произносит дрожащим голосом:

– Сара, нам надо поговорить. По-настоящему.

– Знаю, эта ночь прошла черт знает как, но со мной все хорошо. – Сердце колотится где-то в кончиках пальцев, норовит вырваться из-под моих боевых доспехов и умчаться в неведомую даль. – На самом деле меня просто очень напугало…

– Хватит уклоняться, – говорит Сэм. – Сара, пора прекратить врать. Ночью было не черт знает что, а откровенный ужас. – Я впервые замечаю синяки у него под глазами. – И я не единственный, кто боится за тебя. Твоим двоюродным братьям тоже страшно. Нам всем.

– Моим двоюродным братьям? – Отшатываюсь к лестнице. – А с чего ты вообще с ними разговорился?

– Ты же знаешь, мы с близнецами по выходным играем во флаг-футбол. Но дело не в этом. – Он постукивает ладонями по локтям. – С тобой уже давно творится что-то неладное. А я просто ждал, пока тебе станет лучше, но…

Его голос ломается, и в тот же миг у меня обрывается сердце.

Он протягивает руку, и я отступаю еще на шаг.

– Видела бы ты, Сара, какой я тебя нашел ночью. Это было… – Меня обжигает его встревоженный взгляд. – Если бы с тобой что-то случилось, я бы никогда себе не простил.

– Сэм, ничего со мной не случится.

– Как я могу поверить, если ты со мной не разговариваешь?

– Не знаю. Просто поверь, и все.

Мы впиваемся друг в друга глазами, ждем, кто первый уступит. И чем дольше я выдерживаю его взгляд, тем сильнее тону в этих расслабляющих волнах, в бесконечном океане его глаз. Передо мной проплывают тысячи наших общих воспоминаний, обо мне и о нем, и о той ночи, когда все погибло, и о множестве других ночей, о которых я помалкиваю вот уже полтора года.

– Маттин верно сказал. Тебе надо с кем-нибудь поговорить. Если не со мной, то с кем угодно еще. Сара, впусти нас к себе в душу, – едва ли не умоляет Сэм. – Потому что когда я увидел тебя в том доме вчера вечером, после того как пришли бумаги о разводе, то сразу решил, что надо остаться с тобой. Понимал, что между тобой и твоим отцом что-то происходит. Но между нами все было так странно, и я не знал, как поступить, не знал, хочешь ли ты вообще видеть меня.

– Но если это так трудно, почему ты не оставляешь попыток? – спрашиваю я. – Может быть, Вселенная намекает тебе сдаться.

– Потому что, вопреки твоему мнению, совсем не обязательно строить из себя мученицу. Незачем взваливать на себя вину и за вчерашний день, и за прошлый год – за все что угодно, – говорит он. – И я не оставлю попыток доказать тебе это.

– Я не взваливаю на себя вину, – тихо отвечаю я.

– Тогда скажи мне, что я ошибаюсь, что ты отталкиваешь меня не потому, что я видел тебя той ночью, скажи, что наша дружба гибнет не из-за этого.

Наступает тяжелое молчание.

У меня глубоко внутри что-то с хрустом ломается.

Сэм продолжает:

– И вместо того чтобы разобраться в своих чувствах, ты вдруг забиваешь себе голову этим кошмарным домом и гоняешься за призраками. Зачем?

– За ответами, – огрызаюсь я. – Ищу правду. Моя семья должна узнать, что случилось с их сестрой.

– Да с какой стати? – в сердцах восклицает Сэм. – Кто ты такая, чтобы брать на себя эту ответственность? Тебе не пришло в голову, что, может быть, эта история тебя не касается? Что ты должна уважать решение, которое приняли твои бабушка и дедушка? И, кстати, вполне вероятно, никакой пропавшей дочери не было вообще.

– Очень даже была. – Слова Сэма хлещут, как пощечины. – Ты же сам ее видел. И ехал всю дорогу до Квинса, чтобы убедиться в этом. Помнишь?

– Конечно помню. Не собирался об этом сейчас упоминать, но, раз уж ты сама заговорила, хотелось бы кое-что прояснить. – Сэм глубоко вздыхает. – После того как ты оставила меня разбираться с твоим отцом и полицией, я провел кое-какие поиски. Искал в интернете любые упоминания о Малике Амани. Даже искал на девичью фамилию твоей бабушки. Проверил все записи о тех, кто владел домом в те годы. И не нашел ничего. Ни единого доказательства, что она существовала. И думаю, может быть…

– Может быть – что?

– Ты гонишься за человеком, который, как ни печально, совсем не тот, кто ты думаешь. А после этой ночи мне кажется, что в дом вообще никому нельзя больше заходить. – Он устремляет взгляд куда-то в коридор. На полу опять появляются маленькие кровавые следы. Они торопливо убегают от Сэма и останавливаются прямо передо мной.

– Ты же сам видел ее на фотографии, – говорю я дрожащим голосом. – И ты вместе со мной разработал этот план.

– Не стану отрицать. Было. Но сейчас мне начинает казаться, что дело тут не столько в пропавшей дочери, сколько в самом доме, – бормочет он, все еще глядя вдаль. – Он как-то на тебя влияет. Разве не видишь сама?

– Значит, теперь во всем виноват дом? Или меня изменила привычка взваливать вину на себя? Что-то ты на ходу меняешь показания. – Я нарочно не пытаюсь успокаивать Сэма. Он не понимает, что я все равно не откажусь от своей цели. Пойду туда, куда хочет отвести меня Малика.

Я найду ее и этим все улажу. Исправлю все ошибки, сделанные в прошлом. Это хорошая карма, я внесу ее во Вселенную, и все, что раньше шло не так, вернется на правильный путь.

– Сара, я не собираюсь с тобой ссориться. – Сэм трет виски ладонями. – Просто хочу, чтобы ты ко мне прислушалась.

– А я хочу, чтобы ты прислушался ко мне, поэтому вот мой совет, Сэм. Если не нравится, куда я тебя веду, не надо следовать за мной. – Я на негнущихся ногах иду мимо Сэма, стараясь не наступать на красные следы, однако они спешат за мной, нагоняют, идут бок о бок, выходят за мной в дверь.

Стараюсь не обращать внимания на озноб, поселившийся внутри. Но, сколько бы раз я ни начинала счет, сколько бы ни пыталась согреть закоченевшие пальцы, холод не отступает. И если я не исправлю то, что случилось с Маликой, боюсь, он так и не уйдет.

Глава 16

После этого я стала плохо спать ночами.

За каждым моим шагом тянется дым.

Около бабушкиной комнаты маячит сумрачный силуэт, следит за ней сквозь непрозрачные стекла, когда она спит.

По веранде около парадной двери Сэма петляют кругами маленькие красные следы.

Айша вплетает в косы струйки красного дыма, и ее отражение в нашем бассейне мерцает темнотой.

Сновидения неотступно уносят меня к воротам Самнера, мимо увешанных зеркалами стен, в темный подвал, туда, где на диване свернулась калачиком тень, которую я боюсь назвать по имени.

Поэтому я лежу на крыше не смыкая глаз. Считаю звезды, жду рассвета и надеюсь, что здесь холод до меня не дотянется.

Глава 17

По давней традиции каждый месяц, в третье воскресенье, хала Фироза устраивает чаепитие на заднем дворе. Я держу бабушку за руку, мы медленно идем по кварталу, за нами следуют мадар и Ирина.

– Можно я останусь дома? – умоляю мадар в четвертый раз за наш пятиминутный поход. – У меня глаза слипаются. – Моргаю, пытаясь отогнать тени, кружащие у наших ног, и массивную дымчатую фигуру, которая плетется позади и смотрит, смотрит.

– Может быть, если бы ты не смотрела «Нетфликс» всю ночь напролет, то не была бы такой усталой? – У мадар в руках груда пластиковых контейнеров с едой. Знак примирения после ее эмоциональных качелей на этой неделе. – Слава богу, в Самнере все постепенно налаживается. Поработай там несколько дней, и режим дня установится сам собой.

– Великолепная идея, – бормочу вполголоса.

Биби ровным шагом идет вперед, ее пушистые волосы стянуты в элегантный пучок. За плечами струятся края гладкого черного платка. Всю прогулку она держится на удивление тихо. Мне хочется спросить ее, что стало с прадедушкой.

Чувствует ли она за спиной его тень.

Кажется ли ей, что нам всем суждено слишком рано потерять отцов.

Возле дома халы Фирозы вкривь и вкось припаркована целая вереница роскошных белых машин. Даже отсюда слышна оглушительная музыка. Губы мадар расплываются в улыбке, она торопливо шагает на задний двор.

– Пойдем. – Она берет биби за другую руку. – Все веселье пропустим.

Я отпускаю руку биби и смотрю им вслед. Они втроем движутся вперед. С того дня, как маме принесли бумаги о разводе, она с головой ушла в одну-единственную идею – хорошенько повеселиться.

Мы с ней еще не говорили о произошедшем.

И вряд ли поговорим.

Под кроссовками шелестит трава. Вхожу на задний двор. Отовсюду доносится смех, звук поцелуев, звон бокалов. Хала Фироза с гладко зачесанными наверх волосами раскладывает еду из маминых контейнеров по стеклянным сервировочным тарелкам. Хала Фарзана, Гульнур, Малюда и Зенат толпятся возле балкона на втором этаже. Амина и Айша покачиваются на качелях под балконом. Бассейн весело искрится, загорелые детишки плещутся в рубиново-красной воде.

Не должно так быть. Я моргаю, протираю глаза, но вода остается темной.

Увидев меня, Айша машет.

Может быть, это все-таки знак. Смотрю туда, где собралась большая часть моих тетушек, и мысли подергиваются пеленой. Может быть, Малика просто подталкивает меня: мол, пришло время задать нужные вопросы – и тогда все это рассеется.

– Я сейчас, – говорю я Айше и поднимаюсь по лестнице.

В свойственной всем тетушкам манере хала Фарзана хлопает меня по плечу.

– Держись прямее. Осанка – это очень важно. – В кухне пронзительно свистит чайник, и тетя, прищелкнув языком, убегает выключить его. – И перестань так морщить лицо, – драматично вздыхает она. В раздвижных дверях появляется мадар. – Молодежь не ценит свою юность.

Мадар со смехом помогает хале Моджган принести миски с фисташками и курагой.

«Не теряй самообладания, – внушаю я себе, скрестив руки под широким шатром худи. – Не дергайся из-за того, что вся наша семейная история основана на лжи». Испускаю долгий выдох. Ничего, я справлюсь.

Мне на лоб ложится ладонь халы Афсун.

– Как ты себя чувствуешь? Что-то ты бледная. Как привидение.

Знаю я этот тетушкин язык. На самом деле она хочет сказать: «Выглядишь ты дерьмово». Стряхиваю ее руку со своего потного лба.

– Иди сюда, садись. – Она ведет меня к металлическим садовым стульям и сует в руки чашку горячей воды с лимоном. – Выпей, а то у тебя внутри будут размножаться споры бактерий…

– Спасибо, хала-джан, за подробное объяснение. – Прихлебываю горьковатый напиток, чтобы набраться смелости. Сейчас или никогда. – В общем… Я хотела бы кое-что спросить.

Все вокруг суетятся, смеются, обсуждают морщинки на лбу и пересказывают бесконечные сплетни свадебного сезона.

Сжимаю в пальцах кружку и иду попытать счастья в дом. Вокруг кварцевого кухонного стола сидят мадар, хала Фарзана и хала Гульнур. Телефон мадар трезвонит как оглашенный – наверное, Эрик спешит поведать об очередном жилищном кризисе, – но она, что нехарактерно, переключает трубку в беззвучный режим. Смотрю, как она со своим маникюром пытается попасть в нужную кнопку.

– Тебе что-нибудь нужно? – косится на меня хала Гульнур.

– Да. – Я перебираю пальцами браслет. Не знаю, как объяснить. Как сказать, что в последнее время стараюсь не спать ночами, чтобы не видеть кошмарных снов. Снов о трагедии, преследующей нашу семью, о том, что на всех нас лежит проклятье, что нам суждено терять любимых – отца, бабушку, может быть, даже дочь. Смотрю в теплые, встревоженные глаза моих тетушек и решаюсь сказать. – Я хотела бы узнать о баба Калане. Для моего проекта.

– О моем дедушке? – Хала Фарзана перемешивает рис в кастрюльке на плите. Отодвинув стеклянную дверь, в кухню проскальзывает Айша. Сквозь нее просачиваются темные струйки дыма.

– Как он умер?

Наступает тягостное молчание. Мадар чуть не подавилась фисташками.

– Сара, не стоит задавать такие вопросы.

– Как он умер? – снова спрашиваю я.

Дым становится гуще, вьется вокруг наших щиколоток, но никто ничего не видит.

Хала Фарзана и хала Гульнур переглядываются, хала Гульнур тихо шепчет Айше:

– Закрой дверь, пожалуйста. Фироза-джан не любит, когда мы обсуждаем это. Тема очень… болезненная.

Айша захлопывает дверь и встает рядом со мной. Ее глаза широко распахиваются.

– Я пожалею, что пришла спасти тебя от тетушек?

Хала Гульнур приглаживает непокорные локоны за ушами и жестом велит Айше и мне сесть к кухонному острову.

– Сара-джан, что ты хотела бы узнать?

Ее лицо плывет передо мной, и приходится моргнуть, чтобы прогнать тени, начинающие стягиваться к ней. Честно говоря, я немного потрясена, что на этот раз они не стали отмахиваться и ходить вокруг да около, как обычно. Глядя на тетушку, я только в этот миг понимаю, почему было просто необходимо задать этот вопрос.

– Мы никогда не говорили о нем. Никаких рассказов, ничего. Правда, Айша?

Она задумывается, сдвинув брови. Смотрит на меня и кивает:

– Да, мы, кажется, ни разу не говорили о бабушкином папе.

И это странно, потому что в моей семье обожают рассказывать истории о тех, чьими потомками мы являемся.

– Как я уже сказала, тема болезненная для твоей бабушки, и для меня тоже. – Хала Фарзана ласково берет меня за руки. – Понимаешь, мы никогда не знали нашего дедушку, отца биби-джан, так, как ты знаешь своего. Он покинул этот мир задолго до нашего рождения. И все истории, какие я знаю, я слышала от старших. Та история, которую ты хочешь услышать, очень печальна.

– Почему?

– Девочки, дайте слово, что все услышанное не выйдет за пределы этой комнаты. Понятно? – Хала Гульнур окидывает нас суровым взглядом. – Я серьезно. Никогда и никому.

Мы с Айшей киваем.

– Наш дедушка был добрейшим на свете. Он происходил из династии ученых и поэтов, но сам был торговцем. Торговал всем понемногу – сушеными фруктами, книгами, коврами. Самыми необходимыми вещами. Тем, в чем люди нуждаются. Он всегда поступал по-доброму, и за это жители Мазари-Шарифа полюбили его. За недолгое время он стал сильным и влиятельным. Его лавка процветала. Он был знаком со всеми нужными людьми. Его репутация привлекла внимание семьи нашего отца. И неудивительно, что они попросили руки нашей мамы.

– Звучит как волшебная сказка, – говорит Айша.

– Так оно и было. Через несколько недель маму отдали в семью папы навстречу новой жизни.

В другой раз я бы восхитилась романтичностью этого рассказа. Звучало и впрямь очень красиво, но я чувствовала, что здесь отражена всего лишь часть правды. Не совсем ложь, всего лишь приукрашенная версия, превращавшая эту историю в сказку о вечной любви.

– Ладно, а потом? – Айша грызет ногти, и я, честное слово, вижу, как у нее из подмышки выползает дым. Стоит моргнуть – и дым исчезает.

– Дедушкина доброта была и благословением, и проклятием. Влияние может придать могущества, а может и превратить в мишень. На протяжении нескольких лет дедушкиным товарам был перекрыт ввоз в страну. В отсутствие товара семья стала нуждаться в деньгах, и вскоре дедушка начал накапливать долги. Однако он не прекращал работать. Ему надо было заботиться о женах, кормить детей. Но трудности нарастали, взимали печальную дань с его сердца и с его репутации. – Хала Гульнур смотрит сквозь стеклянные двери на биби-джан. Она сидит на балконе в уютном кресле-качалке, укутанная тяжелым одеялом. – Поэтому после его смерти ходило много разговоров о политических конкурентах, боявшихся его доброты, его влияния. В итоге его насмерть сбила машина. Это произошло на глазах у бабушки.

Айша ахает:

– Это был несчастный случай или…

– Или преступление, спланированное теми, кто боялся соперничества с ним? – вздыхает хала Гульнур. – Не знаю. Я бы что угодно отдала, лишь бы спросить его, что произошло в те дни. Поговаривали, будто некоторые политики опасались популярности моего деда. Эти люди распространяли о нем страшные слухи… Говорили, что он якобы сам шагнул под машину.

– Да с какой стати он бы так сделал? – Я резко вскакиваю. Табуретка противно скрипит. По всей кухне крутятся и корчатся тени. В самом углу – темный силуэт баба Калана, лицо спрятано в тени, он молча смотрит на меня, на тетушек, на маму. Останавливаю взгляд на нем. «Ты сам оставил ее, или тебя кто-то забрал? Что ты хочешь мне сказать?»

Прадедушка безмолвствует. По его щеке скатывается единственная слеза.

– Эй, эй. Отдышись. Все хорошо. – Под встревоженными взглядами трех пар глаз Айша потирает мою трясущуюся спину. – Может, тебе надо на свежий воздух?

– Нет. – Я пожимаю плечами, стряхивая ее руку, и протираю глаза. – Мне надо в точности узнать, что произошло.

– Никто здесь не сможет дать тебе такого ответа, – начинает мадар. – Но мы не собираемся распространять эти мерзкие сплетни. Он, если бы мог, остался бы со своей семьей навсегда. И ни за что бы нас вот так не покинул.

– Откуда тебе это знать! – Я расхаживаю взад и вперед, руки трясутся. – Что, если единственное наше наследие – это бросать друг друга на произвол судьбы? Тогда… – «Значит, это может случиться и со мной? И случилось с Маликой? И с биби? Что может этому помешать?»

В голове роятся жестокие сомнения. Из них складывается предательский вопрос: могла ли моя бабушка бросить Малику? Может быть, воспоминания хотят рассказать именно об этом? Какова здесь связь?

В стеклянную дверь стучат. На пороге стоит хала Моджган. Она удивленно приподнимает бровь и обводит нас жестом.

– Понимаю, джанем, все это очень грустно. – Хала Гульнур взмахом руки просит халу Моджган удалиться. – Дочь не должна видеть, как ее отец слишком рано покидает этот мир. Это случилось так внезапно, так необъяснимо. И мы не хотели, чтобы миг его смерти заслонил великое наследие его жизни. Вот почему твоя бабушка не рассказывает об этом. Возможно, это наша ошибка. Возможно, надо было больше говорить о нем, пока у моей мамы еще сохранялись воспоминания.

– Тебя это совсем не тревожит?

– А почему это должно меня тревожить? – Хала Гульнур растерянно моргает. – Это случилось задолго до моего рождения. Случилось не со мной.

– Но ведь случилось же. Случилось с твоей матерью, которая похоронила это в своей душе, а потом научила тебя глубоко прятать все, что вызывает сложные чувства, и теперь вы учите тому же меня. – Я вскипаю от возмущения: как они могут не понимать того, что понимаю я! – С нами происходят ужасные, болезненные события, но, если тяжелое чувство подавить, оно никуда не уйдет. Оно так и будет терзать нас, помешает справиться с горем, со всем…

– Айша, вывела бы ты Сару погулять, – прерывает мою бессвязную болтовню усталый мамин голос. Она поднимает палец и строго смотрит на меня. – Если не можешь разговаривать спокойно, пойди остынь.

– С удовольствием. – Не дожидаясь Айши, отодвигаю дверь, бегу вниз по лестнице, не обращая внимания на сумрачный силуэт баба Калана, покачивающийся рядом с биби, бреду мимо бассейна, спускаюсь по каменным ступеням и оказываюсь на самом нижнем уровне тетиного заднего двора. Под кроссовками шелестит зеленая трава.

– Эй! Погоди! – За мной, запыхавшись, бежит Айша, ее волосы развеваются за спиной. – Ты же знаешь, я терпеть не могу физические нагрузки. Видишь, как вспотела из-за тебя? Цени это. – Она сгибается пополам, потом распрямляется во весь рост и глубоко дышит. – Не хочешь объяснить, чего тебя так понесло?

– Нет.

– Насколько я помню, ты обещала, что все расскажешь. Если хочешь знать, я считаю тебя человеком слова, так что выкладывай. – Она кладет мне руки на плечи и поворачивает меня лицом к батуту.

– Айша, прекрати. Я на эту штуку не полезу.

– Какая жалость. Пока у тебя не развяжется язык и ты не расскажешь, что тебя гложет, будешь прыгать, никуда не денешься.

Понятия не имею, откуда у Айши взялось столько силы, но она одним толчком валит меня на край батута. Вспрыгивает сама, втягивает меня, и вот уже мы обе валяемся на спине на колышущейся материи.

– Терпеть тебя не могу. – Скрещиваю руки на груди. Айша встает на ноги и прыгает. – Правда-правда, я тебя… – Она делает прыжок в два оборота, и я с визгом подлетаю в воздух. – Терпеть не могу-у-у!

– Правильно, выскажись, не держи в себе! – хохочет Айша, прыгая еще выше. Темные тени хватают ее за руки, и она поскальзывается. – Расскажи, сестренка, о своих реа-а-альных чу-у-у-увствах!

– Я… – На следующем прыжке падаю лицом вниз. – Хочу!.. – Наконец кое-как встаю на ноги и тянусь к Айше, кубарем летящей вниз. Мне вдруг становится очень страшно за нее. – Прекрати! – Подскакиваю и ловлю ее за миг до того, как она свалилась бы с батута. Обе опускаемся, катимся, отскакиваем к середине.

Айша умудряется пощекотать меня под ребрами. Она не замечает клубящихся вокруг нее теней. Снова вспыхивает злое лицо Малики. Я визжу, но тут Айша задевает особенно чувствительное местечко, и, вопреки моей воле, лицо растягивается в широченной улыбке, я хохочу и хохочу, задыхаясь и хватая воздух ртом. Очки куда-то улетают.

– Улыбнулась наконец. – Запыхавшаяся Айша победно вскидывает руки, откатывается от меня и растягивается на спине, переводя дыхание. Ее звонкий смех оттаскивает меня от темноты.

Один, два, три…

Мне исполняется четыре года. Мы с Маттином, Аманом, Аминой и Айшей с визгом носимся по двору и окатываем друг друга водой из баллончиков. Падар от хохота держится за живот, а мадар старательно снимает нас на телефон.

Четыре, пять, шесть…

Мы с Айшей лежим на ее кровати и рвем в клочки недавно полученные приглашения на день рождения, потому что родители не разрешили нам идти. Айша порхает по комнате, уверяя меня, что ничего страшного не произошло и она ничего не потеряет. Я киваю вместе с ней и думаю: пусть себе кружится. Не показываю вида, что чувствую себя птицей в клетке, которая смотрит, как весь мир пролетает мимо.

– Опять ты за свое. – Айша перекатывается на бок и подпирает голову локтем. Щупает мне лоб. – Вечно витаешь мыслями непонятно где.

Я вздыхаю, щурюсь на ярком солнце, пробивающемся сквозь деревья. Теней нигде не видно.

– Прости, знаю. Просто я… очень глубоко погрузилась в эту тему по истории семьи. Она из меня вытягивает все соки.

– Так я и думала. – Айша садится, стягивает волосы в небрежный пучок. Подает мне оброненные очки. – Понимаю, тебе тяжело, так что, может быть, как раз пришло время сдержать обещание и переложить часть бремени на мои плечи. Кроме того, к чему такая спешка? Ведь прошлое никуда не убежит, верно?

– Я уже не могу притормозить. Я сказала, что закончу к Курбан-байраму. Обещала. – Я упрямо смотрю вверх, пересчитываю бусины. Пусть мне не удалось найти Малику, но я уверена, что все воспоминания, которые она мне показывала, как-то взаимосвязаны. И если я сумею вычислить эту связь, выясню, почему биби ее бросила, отыщу момент, когда все пошло не так…

– Послушай, Сара. Я понимаю, каково тебе сейчас. Честное слово, понимаю. И знаю, что в нашей огромной семье легко почувствовать себя капелькой в людском море. Поэтому-то мы и должны держаться вместе. Ты же сама сказала, наши мамы предпочитают все похоронить, но мы-то так поступать не обязаны, верно?

Я сижу и молчу.

Она принимает мое молчание за согласие.

– Кроме того, у нас есть только мы. Американцы нас не принимают. А наши родители живут в своей собственной реальности. – Айша впивается глазами в мой браслет. – Я хочу, чтобы ты поняла: я здесь, с тобой. И никогда тебя не покину. Никогда.

Как ни тяжело в этом признаться, она права.

– Я ведь сказала, что обещаю, разве нет? – бормочу вполголоса.

– Конечно, сказала, – бодро щебечет она. – Так почему бы тебе не обратиться к своей старой доброй сестренке Айше и не опереться на ее мудрость и поддержку?

– Ладно. Итак. Вопрос о баба Калане был задан не случайно. – Я окидываю Айшу внимательным взглядом. – Это было вроде как испытание для наших тетушек, потому что я… – Сглатываю подступивший к горлу комок. – Потому что я видела, что с ним случилось… – Черт, как это описать? – В видении.

– В видении? – Айша вдумчиво смотрит на меня.

– Не знаю, как еще это объяснить, – говорю я, запинаясь. – Но с тех пор, как это мне явилось, я постоянно… вижу его. И не могу отделаться.

– Поэтому ты иногда притихаешь? – В голосе Айши нет осуждения. Только любопытство. – Потому что видишь… его?

– Да. И еще многое другое. – Замечаю, как Айша обдумывает мои слова, и в голове звенят тревожные колокольчики. Понимаю, как воспринимаются мои слова со стороны. Щеки смущенно вспыхивают, но обратного пути нет. – Знаю, это звучит…

– Спасибо, что рассказала мне. – Айша берет меня за руки и пожимает. – Тебе наверняка это далось нелегко.

Киваю.

– Если у тебя опять будут видения, расскажешь мне? – просит она. – Если хочешь, я, может быть, помогу тебе в них разобраться?

– Это было бы… – Меня вдруг окатывает ледяным холодом, и над плечами Айши вспыхивает красная дымка. Из ее ноздри вытекает струйка крови. – Айша, у тебя кровь.

– О боже. – Айша отшатывается, прижимая руки к носу. Мы покачиваемся на батуте. – Блузку испачкаю. – Она скатывается с батута и бежит к бассейну.

А я стою и тяжело дышу, не в силах сдвинуться с места. Что это было?

Над моей головой, на балконе, покачивается в кресле биби-джан. На солнце поблескивают очки баба Калана, словно предупреждая: «Не втягивай настоящее в дела прошлого».

– Оставь их в покое. – Я дерзко смотрю на него, потом моргаю, моргаю, моргаю, но он не исчезает, так и стоит, покачиваясь, так и смотрит неотрывно.

И мне вдруг становится очень страшно. Что произойдет, если я не сумею разгадать тайну Самнера?

Глава 18

То ли было это, то ли не было. Был однажды вот такой список пожитков:

персидский ковер ручной работы;

розовый с золотом фарфоровый чайный сервиз;

кольцо с изумрудом;

аккуратно свернутый молитвенный коврик.

Чувствуя, как заглядывают в окна любопытные звезды, я кругами обхожу этаж за этажом Самнера. Я превратила это в ритуал, оставляю в комнатах предмет за предметом, словно жертвенное подношение в обмен на каждое недостающее звено рассказа о Малике.

Хожу по подвалу, по первому этажу, по террасе, отыскиваю в доме новые места, где я еще не оставляла подарки.

И каждый предмет, аккуратно положенный на свое место, окутывается легким дымком, и моим глазам предстает новая мерцающая картина, которая вдыхает жизнь в отражения нашего дома.

В четырнадцать лет биби скатывает отцовский ковер. Они с баба-джаном переезжают в Кабул, чтобы никогда больше не возвращаться.

В шестнадцать лет биби пьет чай из изящных фарфоровых чашечек вместе со своей старшей дочерью, халой Фарзаной.

В двадцать лет биби среди ночи достает мамино кольцо. Ей так не хватает ее слов утешения.

В двадцать три года биби молится, сложив ладони, просит Бога избавить ее от боли в груди, задушить ее неумирающие детские мечты. Она запирается в своей комнате, оставляя снаружи далекие крики своих четырех дочерей.

Самнер наполняется воспоминаниями, цельными и яркими. В обрывочных мгновениях, брошенных мной в пучину этого дома, раскрывается жизнь биби, разворачиваются ранние картины семейства Амани. И все-таки о ней, о Малике, до сих пор ничего нет.

Чем больше подношений я скармливаю дому, тем сильнее боюсь, что больше ничего выяснить не удастся.

И если я исчерпаю прошлое биби, то что мне делать с тенями, которые не желают меня отпускать?

Глава 19

Голова раскалывается. Стараюсь не уснуть прямо за работой.

– Соберись, – бормочу я себе, прислоняясь к линялой розовой тумбе в хозяйской ванной на верхнем этаже Самнера. Откуда-то снизу благодаря странным акустическим эффектам доносятся смех и болтовня строительной бригады. Голова сама собой падает на грудь, я дрожу даже в теплом худи. С каждым днем все труднее бороться со сном, прогонять холод из окоченевших пальцев.

Мой запасной телефон (заранее купленный мамой в «Костко» в качестве подарка на Курбан-байрам) звонит в кармане не переставая.

Падар: Не забудь, 4 июля моя очередь

Падар: Оденься понаряднее

Падар: Это важно

Таинственная женщина снова занимает все свободное пространство в моих мыслях, и я со стоном театрально раскидываюсь на потертом кафельном полу в этой ванной. Сверху на меня смотрит потолок в пузырях краски. В голове волна за волной прокручиваются разговоры. Сменяют друг друга сценарии, в которых я отвечаю на сообщения падара, где я возлагаю на него ответственность за всю боль, какую он причинил – не только маме, но и мне.

Но беда в том, что беседами в своей голове я могу управлять.

А в реальной жизни это не получается.

Раздается шорох, опрокидывается мусорная урна. Появляется Сэм. Увидев меня, он ворчит. Я торопливо сажусь и чуть не вырубаюсь от боли в голове.

– Я и не знал, что ты тут работаешь. – Он окидывает взглядом хозяйскую спальню и берет ящик с инструментами. – Меня позвали помочь здесь. Потом избавлю тебя от своего присутствия.

– Ничего, я просто зашла отдохнуть. – Ищу предлог, слегка смущаясь, что меня застукали за бездельем. От июльской жары Сэм обливается потом. Стягивает футболку и вытирает ею лицо. – Хочешь, помогу отнести? Я бы могла…

– Мы оба знаем, что ты меньше всего на свете хочешь помогать мне, – отвечает он. – Поэтому если ты еще не готова к серьезному разговору, то сейчас ты ничего не можешь для меня сделать.

Мне не нравится, как он смотрит на меня. Примерно так же смотрит мадар на падара, когда танец разводит их в разные стороны. Но я не падар. Я ничем на него не похожа.

– Тогда продолжай сам, как знаешь.

Он неуверенно молчит, кусает нижнюю губу. У него в голове тоже идет война. Мне больно это знать. У Сэма есть такое свойство – он всегда первый не выдерживает.

– Сара, почему ты снова и снова делаешь это? – спрашивает он наконец.

– Что я делаю?

– Вот это. – Он жестом соединяет нас. – Этот танец – шаг вперед, два назад. То мы с тобой сидим и шутим у меня на кухне, то ты налетаешь на меня за то, что я среди ночи нашел тебя в этом доме всю в крови. А после этого, в довершение всего, ты начинаешь меня игнорировать. Опять. А я, как идиот, оставляю тебя в покое, надеюсь, что ты прекратишь вести себя так, перестанешь ходить в этот дом каждую ночь. Я вижу, как ты садишься на велосипед, но ты все равно упрямо делаешь вид, будто ничего не происходит. Сара, я такого обращения не заслуживаю, и ты это знаешь. Так почему же ты не расскажешь честно, что, черт возьми, происходит?

Он взбешен. Сэм никогда не бесится. Меня тревожит мой собственный отклик на его слова – в душе кавардак, и я чувствую, что он меня не понимает. А еще сильнее тревожит то, что он оставил невысказанным. Но я уже научилась читать между строк, видеть сквозь глянец. Я понимаю, что он хочет сказать: «Ты мне нужна» и «Разве я тебе не нужен?»

У меня чуть не слетает с губ чистейшая правда: он мне нужен, хотя я сама этого боюсь.

Но я вижу тень, кружащую за спиной у Сэма, и слова застревают у меня в горле. Красная аура медленно просачивается из хозяйской спальни и тянется к его щиколоткам. Около него бегают кругами маленькие ножки. В углу, качая головой, стоит темный силуэт баба Калана. Внезапно мне становится очень страшно по совсем иной причине.

– Ты прав.

– Что? – От удивления Сэм на миг сдувается.

– Я дрянь.

Над мерцающими волосами Сэма встает красное гало. В груди нескончаемо колотится безумный кавардак.

– И что?

– Как это – и что? – Стремительно опускаю глаза. Кафельные стены сдвигаются, готовые раздавить нас, и я отчетливо ощущаю здесь, рядом с нами, чужую, постороннюю тяжесть. – Я такая, какая есть, и ничего не могу с собой поделать.

– Это и есть все твои извинения? – фыркает Сэм и взмахивает рукой. – Ты произносишь это и даже не можешь набраться храбрости посмотреть мне в лицо?

Сэм встает, и шею мне щекочет чье-то дыхание. Я вся сжимаюсь.

Он делает шаг назад, и красное свечение меркнет.

– Да посмотри же ты на меня! – Он ждет, что я подниму глаза. А я не поднимаю. – Ладно. Намек понят, капитан.

Он выходит из спальни, стукается коленом об ящик с инструментами. От этого звука я вздрагиваю, но спокойно вздохнуть могу только тогда, когда с лестницы доносятся его тяжелые шаги. Здесь все еще ощущается присутствие кого-то чужого, но оно уже давит не так сильно.

Опять звонит телефон. На экране имя падара. Отправляю его прямиком на автоответчик.

– Не вмешивайте Сэма в это. – Понятия не имею, к кому я обращаюсь и слушает ли меня кто-нибудь вообще, однако все-таки говорю. На всякий случай. – Он больше не доставит хлопот, обещаю. Только оставьте его в покое.

И возвращаюсь к работе.

* * *

Кажется, не успела глазом моргнуть – и вот уже Четвертое июля.

Я в гостях у Фарибы-аммы. Вокруг царит суета. Моя тетушка помогает падару развешивать во дворе гирлянды лампочек. Свежеподстриженная лужайка укрыта красным, белым, синим. На ветерке весело покачиваются воздушные шары. В воздухе пахнет соленой водой и автомобильными выхлопами.

Я сижу на траве, смотрю на запруженную парковку и залив Литл-Нек, стараюсь держаться как можно дальше от звонкой музыки, льющейся из дорогой акустической системы «Сонос». Пальцы в ритме отчаяния перебирают браслет, пытаясь разогнать холод, проникший уже до локтей.

По непонятной причине падар решил в этом году отметить Четвертое июля торжественным праздником.

– Вечер будет незабываемым, – сказал падар сегодня днем и поцеловал меня в макушку. Энергия била из него ключом. Все его тело испускало волны чистой радости.

Я была (да и сейчас осталась) на сто процентов озадачена.

– Почему? – спросила я, когда он отправил меня готовиться.

Единственным ответом была широченная улыбка.

Искоса смотрю на свое отражение в экране телефона. И не узнаю себя. Не потому, что на мне макияж и контактные линзы. И не потому, что волосы уложены длинными темными локонами, четко выделяющимися на фоне бело-голубого коктейльного платья.

А потому, что я вообще себя не вижу. Вместо этого вижу мелкие тени Малики и биби, баба Калана, биби Калан и халы Фарзаны. Мелкие тени, которые рождают множество вопросов и всего одно требование: вернись в Самнер.

В голове словно стучит барабан, и я не могу выключить его по ночам. «Вернись, вернись, вернись».

Вздыхаю. Сегодня я туда не пойду. Встаю на ноги, пошатываясь. Сегодня я должна быть здесь. Выяснить, далеко ли падар уклонился от курса. И так как я не хочу волновать Айшу, нацепляю на лицо фальшивую улыбку, хотя на самом деле давно забыла, что это такое – радоваться. Делаю снимок и провожу время в групповом чате моих двоюродных братьев и сестер.

Сара: Семья Рахмат, фотки с праздника

Маттин: На вид неплохо

Амина: Это что, мое платье?

Айша: Палец вверх

Аман: Хахаха как тебя бомбанула чья-то фотка

– Меня что, обманывают глаза? – Навстречу плывет моя двоюродная сестра Эман под руку с Махой. – Или я вижу привидение?

– Если учесть, что в разгар лета она совсем не загорела, версия вполне правдоподобная, – смеется Маха, обнимая меня.

Моих рук хватило бы, чтобы дважды обхватить ее тоненькую фигурку. Хотя я по американским меркам не такая уж высокая, девочки со стороны отца все как одна миниатюрные – кодовое обозначение очень, очень маленького роста.

– Была у мамы, – пожимаю я плечами. – Сами знаете, каково это.

С лица Эман не сходит приветливое выражение, но в глазах мелькает неуверенность.

– Впрочем, я рада, что ты здесь. Мы по тебе очень скучали.

– Да. И, может быть, после сегодняшних новостей появится повод видеться с тобой почаще.

Под светом гирлянд, падающим сквозь кроны деревьев, застываю на месте.

– Каких новостей?

Эман и Маха смущенно переглядываются.

– Ты же знаешь, зачем мы сегодня собрались, правда? – спрашивает Эман.

– В честь Дня независимости.

Эман приближается ко мне на шаг.

– Ты правда не знаешь? – шепчет мне на ухо.

– Видимо, нет. – Отвечаю ей самым непроницаемым взглядом. – А что такого знаете вы?

– Я…

Позади нас гремят взрывы. Старший брат падара запустил несколько праздничных фейерверков. Вся семья Рахмат, все восемь человек, радостно вскрикивают и хлопают в ладоши. Музыка нарастает и ревет уже на весь дом. Мы с Эман смущенно переглядываемся. У входа на задний двор зажигают бенгальские огни. Все выстраиваются в две шеренги, соединив руки в арку.

– Что тут происходит?..

Немногочисленная семья отца всегда терялась на фоне широко разросшегося клана моей мамы, однако их отличала та же тяга к секретности. В этот миг они походили на армию, выстроившуюся против меня.

Щебет моей тетушки переплетается с грохотом музыки. Под эту какофонию, раздающуюся с заднего двора, появляются двое – падар и какая-то женщина в длинном голубом платье.

Я вижу, как она держит падара за руку, и для меня наступает тишина. Мир плывет. Потом он целует ее в щеку, и все возвращается – звуки, краски, все.

Пальцы вцепляются в браслет, крутят и крутят его. Пытаюсь перевести дыхание, не упасть в обморок. Упрямо считаю – только это и держит меня на плаву.

Один, два, три…

Мы – мадар, падар и я – летим во Францию. Самолет готов к взлету. Мадар опускает голову на плечо падара, они держатся за руки, переплетя пальцы. Он целует ее волосы. Мы счастливы.

Четыре, пять, шесть…

Мы с мадар стоим в Самнере. Она кричит, падает на колени, роняет бумаги о разводе, они рассыпаются. Она смотрит на обручальное кольцо, которое теперь придется снять.

Семь, восемь…

– Нет, – шепчу я и падаю наземь, внезапно перестав чувствовать ноги. Передо мной безжалостно разбиваются вдребезги все воспоминания о том, какой была моя семья. – Нет, это должно быть не так. – Бумаги всегда можно сжечь, слова всегда можно отбросить, забыть, простить. Но это?

– Сара! – слышатся где-то неподалеку взволнованные крики Эман и Махи. Они пытаются меня поднять, но я их почти не чувствую. Я вообще почти ничего не вижу.

И когда мои глаза наполняются слезами и сквозь их пелену проступает сияющее лицо падара – он протягивает мне руку, призывая встать рядом с ними, – я вдруг все понимаю. Вырываюсь из рук двоюродных сестер и впиваюсь пылающим взглядом в улыбающееся лицо падара.

Посылаю в наш групповой чат сигнал SOS. Никакой счет меня здесь не удержит.

Глава 20

То ли было это, то ли не было. Жили-были мальчик и девочка. Разделенные временем, войной и океаном. Но, вопреки препятствиям, они нашли друг друга в маленьком пригороде на Лонг-Айленде. Судьба явилась к ним в облике дочери.

Им было суждено жить счастливо вместе, втроем. Им было суждено воплотить американскую мечту, начать новую жизнь вдали от трудностей и боев. Но, вероятно, дочь напрасно верила в покой и предназначение, если над ними мрачной тенью нависала война. Всегда.

Моя Фариба-амма спешит ко мне, помогает встать на ноги.

– Полно, полно, не надо устраивать сцену, – ласково говорит она и приглаживает мне волосы.

Ее слова взрывают во мне глубоко скрытую бомбу. Чувствую, как скрипят, просыпаясь от спячки, мои боевые доспехи. Они со щелчком застегиваются на мне и выпускают фонтан накопившейся ярости.

– Но кто-то же должен ее устроить, – ору я.

Кто-то включает музыку еще громче. Классика. Откидываю тетину руку. Слышу, как дружно ахают Эман и Маха.

Эман, старшая из двоюродных сестер в нашей крохотной семье, берет на себя привычную роль миротворца.

– Я понимаю твои чувства, но давай потерпим хотя бы один вечер. Поговорим об этом позже. – Она лучится теплом, подталкивает меня в плечо. А остальная семья радостно встречает новую женщину. От бесконечных «поздравляем» и «приятно наконец-то познакомиться» меня тошнит.

– Это что, шутка? О чем тут говорить? – кричу я, вскидывая руки. – Когда? Когда мне будет сорок лет? Разве мы выросли не в одной семье? – С моих губ срывается смех, и я вижу, что в осанке Эман сквозит неуверенность.

– Biz qitaylig na’aram bolmasin bizdan[1], – говорит Маха Эман.

– Khai salom aytip kegan qitaylig[2], – парирует Эман.

И сейчас, в этот миг, я остро ощущаю стену отчуждения, отделяющую меня от родственников с отцовской стороны. Хотя у нас у всех смешанная кровь – мы не чистые узбеки и не чистые афганцы, – естественно, в нашем доме преобладают язык и обычаи моей матери. Маха и Эман знают это. Они знают, что по-узбекски я еле-еле могу связать пару слов, что этот язык выветрился из моей ДНК, однако это не помешало им перейти на свой родной язык.

Глядя на их идеально правильные лица, на идеально выверенную реакцию, на идеальное благовоспитанное спокойствие, я чувствую себя как рыба, вытащенная из воды.

– Мне здесь не место. – Смотрю на этих людей, и они мне кажутся скорее незнакомцами, чем кровной родней. – Я не… – Гнев ускользает, и я стараюсь ухватиться за что угодно, лишь бы сильнее раздуть пламя.

– Фариба-апа, Маха-джон, Эман-джон, Bize tana qoyasalarma[3], – слышится холодный голос падара. – Gapim bor qizimga[4].

Женщины кивают и уходят, мы с падаром одни в центре урагана.

– Ты же знаешь, мне не нравится, когда ты при мне переходишь на другой язык, – бормочу я, копаясь в телефоне. Не хватает сил взглянуть на отца. – По-твоему, мне от этого станет лучше?

– Сара, ты давно знала, что в моей жизни появился новый человек. Я пытался объяснить тебе, но ты не отвечала на звонки, и ты сама знаешь, как твоя мать относится к текстовым сообщениям. Это никакой не сюрприз, и я думал, ты все поймешь из нашего разговора. – Падар опять раздраженно вздыхает. – Хотя бы подойди поздороваться. Я тебя так не воспитывал.

В этот кошмарный вечер передо мной, как маяк, сияет наш групповой чат.

Аман: Колесница прибыла и готова увезти тебя из ада

– На самом деле, – отвечаю я, – ты воспитывал меня именно так. Учил действовать поспешно и без предупреждения.

* * *

Я просачиваюсь в средний ряд внедорожника халы Назанин.

– Кто ты такая и что ты сделала с нашей двоюродной сестрой? – ревет с водительского кресла Маттин. – Верно говорят, узбеки умеют закатывать праздники.

– Ха-ха, – бурчу я, скидывая туфли на каблуках.

Амина небрежным жестом вручает мне кроссовки и стягивает волосы в хвост.

– Итак, куда едем? – Аман поворачивается ко мне с переднего пассажирского сиденья и выразительно вскидывает брови. В его глазах многозначительный блеск.

– Куда угодно, лишь бы подальше отсюда.

Мы осторожно выруливаем от дома моей тетушки, и тут появляются Эман и Маха. Ищут меня.

Покачиваясь на волнах легкой болтовни моего двоюродного брата, стараюсь отстраниться от подбирающихся душащих чувств. С каждой кочкой на дороге уплываю все дальше и дальше, в те времена, когда я еще могла испытывать много разных ощущений, а не только леденящий холод, сковавший мне руки и ноги, просачивающийся все ближе к сердцу.

За тонированными стеклами тускло вспыхивают фейерверки. Прижавшись лбом к стеклу, задумываюсь, удастся ли когда-нибудь починить то, что сломалось у меня внутри. Или, если воспоминания биби хоть чему-то научили меня, то, может быть, сейчас просто наступил еще один миг, который мне придется похоронить в себе. Навсегда.

Маттин останавливает машину, и я, цепенея, вижу знакомую вывеску лодочной станции Сентерпорт. Заправляю волосы за уши.

– Что мы тут делаем? – Я искоса смотрю на Айшу.

Она в ответ лишь загадочно улыбается.

– Пойдем. – Она перегибается через меня, открывает дверь и чуть не выталкивает меня из машины в жаркое лето. – А то фейерверк пропустим.

Все выходят и захлопывают двери.

– Маттин, здесь освещение что надо. – Амина бросает свой телефон Маттину и вскакивает на деревянный забор, ограждающий яхтенный порт.

Панорама у нее за спиной пестрит фотовспышками и телефонными фонариками. От берега отчаливают маленькие водные велосипедики, люди прогуливаются, болтают, едят.

Останавливаюсь на каменистой тропе и любуюсь этим зрелищем.

Мне всегда, сколько себя помню, хотелось вернуться сюда.

В этот порт.

К этим огням.

К воде, плещущейся о борт водного велосипеда.

К звенящему смеху мадар и падара, держащих меня на руках. К волнам, которые укачали меня, убаюкали, и я уснула под мигающими звездами. И потом началось волшебство.

В небе вспыхнули разноцветные огни, казалось, они окутали весь бескрайний мир.

Наше тепло наполнило мне душу.

Мое самое раннее воспоминание.

Подходит Айша. Склоняется ко мне, берет меня под руку.

– Эй, – тихо говорит она. – Мы все выдержим, правда?

– Как скажешь, – бормочу я.

– Выдержишь. И я выдержу. И Амина тоже. – Айша крепче ухватывается за меня. – Обещаю. – Она подмигивает и смеется.

К нам неуклюже подходит Аман.

– Как будто мы уже не на Лонг-Айленде, правда? – смеется он и показывает на длинную очередь. – Пойдем займем местечко, пока лодки не кончились. – Он бежит по тропе, поскальзывается, когда камни сменяются колючим песком.

– Если порвешь эти ботинки, тебя мама убьет! – смеется Айша. – Трудно поверить, что он учится в классе для отличников, правда?

– Может перечислить всех президентов США в обратном порядке, но не умеет танцевать простейший аттан, – пожимаю плечами я. Мы встаем в очередь. – Никогда не забуду, как он растянулся лицом вниз на свадьбе Саны.

– Это было всего один раз, – защищается Аман. – Я не виноват, что Маттин уронил носовой платок.

– На нем больше никто не поскользнулся, – дразнит сквозь смех Амина.

– Ну и ладно. – Аман, покраснев, откидывает волосы назад. – Пожалуй, сменю-ка я партнера по водному велосипеду. Где Маттин? Бро, спасай меня!

– Он, к сожалению, еще занят. Фотографирует Амину. – Айша сбрасывает Аману волосы обратно на лоб. Он грозно пучит глаза. – Придется тебе плыть со мной. – Айша усаживается на свою сторону водного велосипеда и показывает Аману на место рядом с собой. – Поехали!

– Погодите! – Я замечаю, что все водные велосипеды двухместные. – А я что, одна поеду?

Аман фыркает.

– Кто сказал, что ты поедешь одна? – Он спрыгивает с причала и заговорщически машет мне. Айша все еще улыбается.

– Эй! – Я прыгаю в соседний пустой велосипед и машу им. – Ну что вы за друзья после этого!

– Оглянись! – кричит Амина, сложив ладони рупором. Аман изо всех сил крутит педали. – Не убьешь, мы уже слишком далеко! Возьми себя в руки, и тогда мы, может быть, опять подружимся с тобой.

Сзади меня кто-то покашливает.

Я поднимаю глаза.

На причале стоит Сэм.

– Привет, соседушка, – тихо произносит он.

– Привет.

Не говоря больше ни слова, Сэм спрыгивает и садится рядом. Подол моего платья опускается в воду. Сэм отчаливает и, крутя педали, медленно удаляется от берега.

Неловкость нашего прошлого разговора давит, будто на борту сидит третий человек.

Отворачиваюсь от Сэма.

– Сосед, тебе непременно надо меня мучить?

Вокруг нас скользят десятки других водных велосипедов. Куда ни глянь, в воде играют отражения бесчисленных огней. Зрелище захватывает дух, и от этого мне становится еще грустнее.

Ну почему здесь такая красота, когда у меня на душе так гадко?

Минуты утекают одна за другой. Рассеянно ловлю себя на том, что считаю секунды в ожидании, пока Сэм нарушит молчание.

«Это что у нас, шутка такая?» – хочется мне спросить, когда пять минут абсолютной тишины превращаются в десять. «Посмеяться. Поссориться. Повторить. Посмеяться. Поссориться. Повторить».

«Какие уж тут шутки», – шепчет тихий голос, и я беру себя в руки.

Мы останавливаемся. Сэм перестает крутить педали. Я ощущаю тяжесть его взгляда и – что-то новенькое – напор его решимости. Упрямо не поднимая глаз, смотрю в темную воду. Оттуда мне подмигивают звезды. Ловлю себя на том, что задержала дыхание, ожидая, что появятся предательские тени, но их нет.

– Я могу растянуть эту игру хоть на всю ночь, если тебе угодно. – Водный велосипед вздрагивает, Сэм откидывается на спинку и кладет руки за голову (это мне так кажется – нет-нет, я не кошусь на него краем глаза). Упирается ногами в борт.

Я ничего не могу поделать. Смотрю, и в груди разверзается бездна.

На краткую наносекунду наши глаза встречаются. Тьфу ты, черт.

И впервые в жизни разговор начинаю я.

– Интересно, как они догадались прийти сюда. – Облокачиваюсь на борт. Пальцы скользят по темному отражению мадар, падара и меня. Мне тогда было три года.

Мы медленно движемся по воде. Реальность сплетается с воспоминаниями.

С незапамятных времен эти мгновения были надежно заперты под сводами моего детства. Они принадлежат прошлому, временам, когда мадар и падар не ссорились. И я спрятала их, чтобы сохранить. На факультативе по психологии учительница рассказывала, что воспоминания – как рябь на воде. Мы считаем их прочными, неизменными, твердыми предметами, которые можно при желании потрогать и подержать. Но на самом деле чем чаще мы возвращаемся к ним, тем сильнее они искажаются.

И теряют надежность.

Поэтому я спрятала их под замок и забыла. И отдала ключ от этих воспоминаний только одному человеку.

– Маттин прислал сигнал о помощи. Разве я мог отказать другу в трудную минуту? – Сэм потягивается, чешет кончик носа. Делает вид, будто расслаблен, но его выдают плотно сжатые челюсти. – И, честно говоря, отчаянные времена требуют отчаянных мер, ты не находишь?

– Например, отчаянных речей в заброшенных домах, – бормочу я, опираясь локтем на пластиковый борт.

– Или отчаянных планов бегства от внезапно явившихся отцовских пассий. – Сэм приподнимает бровь. – Ты хоть раз посмотрела ей в лицо?

– Нет. – Вытираю руку о платье и хмурюсь. – Но представляю ее себе сущей уродиной.

– Почему?

– Потому что только уродина может без зазрения совести преследовать женатого человека. – Сбрасываю кроссовки, свешиваю ноги за борт, оказавшись спиной к Сэму. Болтаю ногами, и теплая вода кажется бальзамом.

– Откуда ты знаешь, что ее не мучает совесть?

Оборачиваюсь и сердито смотрю на Сэма.

– Ты на чьей стороне?

– Я объективная третья сторона. – Он трет ладонью голову. – Мне вот что интересно: откуда ты все это взяла, если ни разу не поговорила с ней?

– Потому что, если бы ее вправду мучила совесть, она бы не появилась сегодня на празднике, – неловко объясняю я. Снова отворачиваюсь к воде и перебираю пальцами браслет. – Я бы не хотела, чтобы это произошло.

– А чего бы ты хотела? – Лодка опять покачивается, и я чувствую, как Сэм придвигается ближе. – Если бы мир был идеальным.

Прикусываю губы, надуваю щеки. В воздухе вокруг нас со свистом взлетают одинокие фейерверки. Куда ни глянь, на все триста шестьдесят градусов вспыхивает свет и вьется дымок. В его прядях я вижу нас с Сэмом. Мы сидим на холоде, скрестив ноги, и смотрим, как на другой стороне улицы ссорятся силуэты моих родителей. Я чувствую теплые объятия родителей Сэма – они уводят нас на чашечку горячего какао с пончиками. Моргнув, прогоняю видение, и прежнее гадостное чувство снова поднимает голову.

Потому что то, чего я хочу, давным-давно осталось позади.

В месте, где я впервые испытала счастье, говорю:

– Я бы все отдала, что угодно сделала бы, кого угодно предала бы за то, чтобы вернуться в прошлое. – Горблюсь, обхватываю себя руками, волосы окутывают лицо, будто занавес, ноги все так же болтаются в воде. – Если бы было можно, я бы осталась там навсегда.

– Сара, это не реальность. – Мне на плечо ложится теплая рука Сэма. Легкая и неуверенная. – Нельзя жить только в своих мыслях.

– Думаешь, я этого не знаю? – Моргаю, стряхивая слезы, и вытираю под глазами. – Думаешь, я не понимаю, как нелепо это звучит? – Нервы натянуты до предела, сижу как на иголках. В крови бурлит адреналин. Дрожу всем телом и не могу остановиться. Печаль стискивает сердце и не может остановиться. Мысли куда-то мчатся и не могут остановиться. Пальцы трясутся и не могут остановиться.

– Сара. – Сэм кладет ладонь мне на руки. Очень мягко разворачивает меня так, что мои ноги снова оказываются в лодке. Не сводит с меня огромных встревоженных глаз. – Остановись.

– Не могу, – шепчу я в ответ.

– Можешь. – Сэм склоняется ближе и берет меня за руки. – Если позволишь себе опереться на кого-то. На меня.

Вот. Опять.

Невысказанная правда, скрытая в осторожных словах.

Записка в крепко запечатанной бутылке.

«Я не могу нуждаться в тебе, – мечутся у меня в голове слова. – Я не могу любить тебя».

Поднимаю глаза, зная, что тушь безнадежно размазалась. Вздрагиваю. Потому что вижу у Сэма в волосах красные блики, вижу, как они просачиваются сквозь его искреннее лицо в вены, придающие этот цвет его глазам, щекам, шее, плечам, запястьям. Чувствую судороги гнева, вижу в его зрачках кричащее отражение Малики.

– Я только утащу тебя в бездну за собой. – Я каменею и отдергиваю руки. – И не нужен ты мне в роли Меджнуна. Не нуждаюсь я в спасителях.

– Тогда почему продолжаешь цепляться за это? – Он кивком указывает на мой браслет. Его слова больно ранят меня. – Если наша дружба для тебя ничего не значит, то почему ты всегда держишься за этот браслет, как за единственную спасительную соломинку? Я его подарил тебе полтора года назад. – Он встает и чуть не выкрикивает последние слова.

На нас начинают оборачиваться. Выплываем на середину озера. С нашего пути сворачивают другие водные велосипеды.

– Эй, у вас там все в порядке? – доносится из темноты нерешительный голос Айши. – Аман, ты можешь крутить педали еще медленнее? Двигай к ним, живей!

– Разреши напомнить, что у тебя тоже есть пара ног. Пусти их в дело, и пойдем быстрее, – парирует Аман.

– Где твое понятие о рыцарстве? – спрашивает Айша.

– Не хватало только их в это впутывать, – ворчу я, торопливо обуваясь. – Не мог уж сохранить дело в тайне.

– И стать таким же, как ты? Превратиться в каменную стену? – Сэм трет голову, словно его мысли мчатся с колоссальной скоростью. – Ты будто повернула выключатель. Только что была моей лучшей подругой – и вдруг тебя нет. А я… А ну, перестань! Ты что, хочешь сбежать прямо отсюда? – Сэм хватает меня за руку. А я уже почти решилась прыгнуть за борт с риском погубить новенький телефон.

– Пусти, – цежу я сквозь стиснутые зубы.

– Нет. На этот раз не убежишь. – Голос Сэма ломается, и я перестаю вырываться. Его глаза по-настоящему стекленеют. Тьфу ты. Что я натворила. – Все эти полтора года, знаешь, ты была мне очень нужна. В пандемию отцовская компания разорилась, мы остались без средств к существованию. Я помогаю с ремонтом домов, но этого не хватает, и, боюсь, мы потеряем все… – Он умолкает.

– Черт возьми. Сэм. – Чувствую себя последней дрянью. – Я не знала.

– Ты и не спрашивала. А вот та Сара, какой ты была до той ночи, спросила бы. – Его взгляд прожигает мне кожу дотла. Мне кажется, будто мы стоим на обрыве над пропастью и занимаемся перетягиванием каната, а канат между тем становится все тоньше. – Я придумывал за тебя отговорки. Ждал. Потому что ты с шести лет была мне лучшей подругой. Я твердил себе, что смогу это выдержать. Что значат год-два каких-то трудностей, если позади у нас восемь лет замечательной дружбы? Но теперь мне не кажется, что эта твоя новая сущность пришла лишь на время. Впусти меня, мне это очень нужно. Сара, нельзя снова и снова разбивать мне сердце, я этого не выдержу.

– Поберегись! – объявляет Аман, и его лодка весьма ощутимо врезается в нашу.

Хватаюсь за край, чтобы не свалиться за борт.

Их откидывает назад метра на полтора.

– Ты чего, пытаешься нас опрокинуть? – кричит на Амана Айша.

– Значит, ты хочешь сказать, что после этого невыносимо дрянного вечера ты притащил меня сюда, чтобы… – Слова не идут на язык. Разве друзья могут расстаться? Неужели так бывает? Дышать неимоверно трудно, и даже на открытом воздухе легкие горят огнем. Кажется, будто внутри у меня пламя и стекло.

Мир кренится и шатается.

Может быть, то искривленное чувство – больше, чем просто дружба.

Лицо Сэма испещрено мелкими крапинками, и мое поле зрения резко сужается. Дышу все чаще, все поверхностнее. Сердце куда-то падает. Ничего не понимаю.

– Сара, я так больше не могу! – Глаза Сэма делаются стальными. Он смахивает слезу со щеки. – Прости.

Мои боевые доспехи, и без того сильно потрепанные, больше не защищают меня. Руки сами собой движутся, им надо что-то делать. Поэтому я толкаю Сэма.

– Что ты делаешь! – в панике кричит он, а я все толкаю и толкаю.

Это чувство поглотило меня.

– Терпеть тебя не могу! – кричу я сквозь судорожные вздохи. – За то, что ты погубил для меня это место!

– Ну вот, нас уже двое, – бормочет Сэм, стараясь взять себя в руки.

– Эй, ребята, успокойтесь! – Аман сцепляет наши водные велосипеды.

– Оставьте меня в покое, черт вас дери! – ору я, не помня себя.

И не раздумывая прыгаю в воду.

– Сара, ты с ума сошла? – кричит вслед Айша. – Сэм, от тебя требовалось исправить положение, а не ухудшить!

Вода накрывает меня с головой. Плыву, крепко зажмурившись, и слышу песню, которая зовет меня в то единственное место, где никто не причинит мне боли.

Наверное, я никогда ничему не научусь. Наверное, мне так и суждено повторять одни и те же ошибки. Снова и снова.

Глава 21

То ли было это, то ли не было. Жила-была девочка, которая вплетала цветы себе в косы и танцевала перед зеркалом, слушая песню о вечной любви. О поэтической любви ее бабушки и дедушки, озаренных звездами и овеянных ветром в своем царстве сапфиров и золота. Их волшебство пролилось на ее родителей, когда судьба развела их врозь и снова соединила – намного позже, через тысячи преодоленных километров. И пока не пробил их час, каждое поколение шепотом вливало эту магию в неувядающие цветы.

Девочка жила мечтой о цветах в волосах.

Но потом чья-то рука сорвала эти цветы один за одним, оставив в разбитых отражениях горькую правду. И, глядя на нее, девочка кричала: «Как я смогу понять любовь, если любовь меня не понимает?»

– Почему ты не можешь показать мне то, что я хочу увидеть? – кричу я пустым коридорам Самнера. Дом, полностью перестроенный, словно стал больше. Внутри него вся планировка изменена, стены раздвинуты, и он кажется раздетым и беззащитным. Захлебываясь в мучениях, бросаю по лестнице в подвал один ботинок, потом другой. – Надоели мне твои игры! Покажи мне, и покончим с этим!

Опускаюсь на колени, хватаюсь за живот, пытаясь выкинуть из головы слова Сэма, забыть это гадкое чувство, когда кажется, будто невидимая рука хочет вычеркнуть меня из историй падара и биби. Хочется смыть и стереть это чувство с собственного тела.

Я рыдаю в величественной гостиной с разбитыми зеркалами вдоль стен.

Громко, тяжело, хватая воздух ртом.

– Почему вы тоже хотите меня оставить здесь одну? – Насквозь промокшие волосы и платье прилипают к телу, я прячу лицо в ладонях. Шепчу свой вопрос в пустые залы, мечтая, чтобы стены превратились в туманную дымку, чтобы кто-нибудь услышал меня и отпустил.

– Ответ прост, джанем, – шепчет за спиной знакомый голос.

Я вздрагиваю и оборачиваюсь. Позади меня тихо стоит биби-воспоминание – та, что явилась в первый день. Чуть поодаль из-за новеньких перил выглядывает Малика. Она хочет подойти ближе, но биби-воспоминание поднимает руку.

– Вы… вы здесь. – При виде них мысли путаются и разлетаются. – Я думала, вы уже не вернетесь.

Юная и красивая, биби-воспоминание спускается по лестнице и успокаивает мои дрожащие руки. Держит меня за дергающиеся пальцы. Я вся сжимаюсь, ожидая новой порции холода. Но в руках расцветает тепло. В пальцы возвращается ощущение, забытое много недель назад.

– Красивая девочка не должна так плакать. – Мелодичный акцент биби словно бальзам для моих ушей. Она вытирает слезы с моего носа.

– Все не так, как надо. – Я впитываю ее образ и капля за каплей вливаю в нее картины этого кошмарного вечера. – И я не могу это прекратить. Не могу ничего изменить.

– Кое-что ты можешь. – Биби широко улыбается, ее пальцы по-прежнему согревают меня. Она проводит руками над моим виском, и я опять чуть не разражаюсь рыданиями. Я успела забыть, как было хорошо, когда биби была здорова. – Ты и сама знаешь, – шепчет она мне в волосы, и я падаю в ее объятия.

– Что ты хочешь сказать?

Биби держит в прозрачных руках мой браслет. Когда она успела снять его? Она вертит и вертит потертые бусины, и между ее бровей пролегает складка, словно она чувствует каждую тревожную мысль.

– В нем так много тяжести. – Она вкладывает браслет мне в ладонь и тихо сжимает ее. – Зачем носить его, если можно оставить здесь?

– Потому что я боюсь, – признаюсь я.

Она смеется.

– Чего? Того, что уже случилось? Здесь ничто не может причинить тебе вред. Но будешь держать это бремя вот тут, – она кивком указывает мне на грудь, – и оно поглотит тебя, если не дашь ему выхода.

Я опускаю глаза на бусины. Все они окрашены в разные оттенки голубого – моего любимого цвета, – и на каждой вручную нарисована деталь доспехов.

– Откуда ты знаешь, что все полу…

Она исчезла.

Сжимаюсь в комочек и дрожащими руками наконец снимаю браслет. Он со стуком падает на пол. Над коленями клубится дым, он кружится и кружится, пока не окутывает меня плотным серо-голубым облаком. Дым жжет глаза, но я не закрываю их, потому что если моргну – вдруг что-нибудь останется незамеченным.

А когда дым рассеивается, обнаруживаю, что я в доме у Сэма. В панике вскакиваю. На диванах в стиле лего – блестящая мишура и коробки с елочными игрушками. В их семье есть такая традиция – накануне Нового года убирать рождественскую елку. Символический смысл понятен – пусть старое уходит, открывая дорогу новому.

В гостиной тихо потрескивает камин. Родители Сэма со смехом и шутками снимают с верхушки елки звезду, а сами слушают по телевизору обратный отсчет времени до Нового года. Я в своем жалком виде стою посреди гостиной, но они меня, кажется, не замечают.

– Мама! Ты еще не сняла лампочки с крыльца? – С верхней площадки лестницы выглядывает перепуганное лицо Сэма. Он мчится вниз, прыгая через ступеньки, и сжимает что-то в кулаке.

– Ты мне всего двадцать минут назад сказал не трогать там твою хитроумную конструкцию, – с притворным огорчением говорит мама и подмигивает мужу. – Как приоделся-то! Красавчик, глаз не отвести!

– Д-дело не в этом. – Сэм краснеет, как помидор. – Это всего лишь дружеский жест…

– Сэм, мы просто шутим. – У отца Сэма вокруг глаз веселые морщинки. – У нас полно дел тут. Если что-то понадобится, кричи громче.

– Ладно. Хорошо. – Сэм глубоко вздыхает и приглаживает рубашку. Она заправлена в джинсы, и я ловлю себя на том, что не помню, как он выглядел в тот вечер, полтора года назад.

А это именно тот самый вечер.

Только в тот раз я не была дома у Сэма.

Иду за Сэмом. Он направляется в кухню. Крутит в руках браслет, крепко сжимает его и говорит:

– Я знаю, в этом году было много плохого, и знаю, что ты не любишь подарки, но ты мне сделала подарок, который я… Нет, Сэм, ужасно. Ей это не понравится. – Он со вздохом прислоняется к кухонному острову, стучит согнутыми пальцами по лбу. – Сара, ты права. Я никогда не пойму, что у тебя на душе, но, как твой лучший друг, могу сказать, что ты – самый сильный человек, которого я знаю. И что бы ни произошло между твоими родителями, не хочу, чтобы ты думала, будто тебе некуда пойти. Ты…

Я застываю как громом пораженная. А он неуверенно кусает губы и смотрит на браслет, крутит каждую бусинку с нарисованной деталью доспехов.

– Шлем – чтобы защитить твою решительность, – бормочет он. – А кираса – чтобы защитить твое сердце. Чтобы ты никогда не теряла надежды на лучший исход.

Он выходит в патио и открывает дверь. Я иду следом, не желая терять его из виду. Ступаю босыми ногами на хрустящую землю патио, и в лицо, как стена, ударяет запах снега и чудес. Запах надежды и новых начинаний. Сэм оборачивается. Его озаряют бесчисленные гирлянды лампочек, которые он натянул по всему двору, превратив патио в башню света, будто укутанную в кокон от остального мира.

Словно клетка сияющих доспехов, созданная специально для меня.

Я стою в сердце этого кокона, и весь мир исчезает.

Стою перед Сэмом – таким, каким он был давным-давно, так давно, что я даже забыла о его существовании.

Память возвращается обрывками. Вспоминаю наши планы, традицию, рожденную беспрерывными ссорами моих родителей. Я намеревалась прийти к нему встречать Новый год, как приходила уже три года подряд. Но той ночью ссора мадар и падара получилась совсем иной.

Она зашла слишком далеко, и это стало началом конца. Разбитое стекло. Кровь на порезанных руках падара. Следы на шее мадар. Мои крики и плач. Я нарушила единственное обещание, которое давала родителям, – что бы ни случилось, не вызывать полицию.

Но я вызвала. А когда у дома замигали красные и синие огни, сбежала.

Убежала очень, очень далеко, потому что, наверное, в глубине души знала, к чему это приведет.

Тот звонок.

Та ночь.

– Это я во всем виновата, – шепчу я Сэму. – Если бы я не позвонила, может быть, мадар и падар до сих пор были бы вместе. Если бы я не проявила слабость, если бы держала заданный курс.

– Сара, ты все сделала правильно. – Сэм наклоняет голову набок. Его светло-русые волосы падают на лоб. Это было еще до того, как он их состриг. – Если бы я увидел то же самое, что и ты, то поступил бы точно так же.

– Их развод – моя вина. И наша погубленная дружба – тоже моих рук дело. Во всем виновата только я. – Делаю шаг навстречу свету. – Неужели сам не видишь?

– Ты о чем? Между нами не случилось ничего плохого. – Сэм смущенно впускает меня в дом. Если его и тревожит моя промокшая одежда и загубленный макияж, он не подает вида. – А вообще, – он глубоко вздыхает, жмурится и протягивает руку, – ты как раз вовремя. У меня для тебя сюрприз.

Дрожащими пальцами беру браслет.

– Какой сюрприз?

– Увидишь. – Лицо Сэма озаряется, он берет меня за плечи и ведет. – Стой вот здесь. Да, то, что надо.

Он бежит в самый конец патио, туда, где заканчиваются электрические гирлянды, и там на столе лежат целые светящие ленты, связанные друг с другом, как стены. Четыре стены. Он развешивает их вокруг меня, и я оказываюсь в центре уютного домика из яркого белого света.

– Готово. – Сэм заползает внутрь и садится передо мной. Его лицо сияет предвкушением.

– Что это такое? – Поднимаю руки и трогаю стены. – Для чего?

– Для тебя, естественно. – Он шутливо закатывает глаза и дает мне браслет. – И когда тебе покажется, что ты не видишь света в конце туннеля, вернись сюда, в этот миг, в это место.

– Но зачем ты затеял все это? Приложил столько усилий. – Оглядываюсь по сторонам и вспоминаю обиду и боль на лице Сэма. – Я этого не заслуживаю.

– Очень просто, – отвечает Сэм, и его взгляд полон искренности. – Ты моя лучшая подруга, я могу доверить тебе любые секреты. И когда любишь человека, всегда поступаешь так. Стараешься быть рядом, несмотря ни на что.

Удивленно моргаю.

– Ты… меня любишь?

– Только не пойми неправильно. – Сэм со смехом потирает затылок, у него розовеют уши. – Это любовь со строчной буквы «л». Не то чтобы прямо любовь-любовь. А просто старое добрососедское «я всегда тебя поддержу».

Я поднимаю глаза, оглядываюсь по сторонам, не знаю, куда спрятать мое красное, как помидор, лицо. Но чем дольше я тут сижу, тем дальше уплывают все сегодняшние неприятности, словно огни не подпускают ко мне чудовищ.

– Хотела бы я, чтобы мы всегда оставались вот такими, – признаюсь я, вспоминая то чувство между мной и Сэмом. До того, как все пошло не так и рухнуло. До того, как мое сердце превратилось в усеянное шипами поле битвы. До того, как я обидела его. – Хотела бы переиграть заново все, что было. Переиграть совсем по-другому.

– А кто сказал, что это невозможно? – спрашивает он, широко распахнув счастливые глаза. – Кто сказал, что мы не можем остаться такими, какими были?

На мои веки опускается туманная тяжесть. Мне тепло и уютно.

– Ты прав. Наверное, мне пока не надо уходить.

Потому что я знаю: придет рассвет и все это исчезнет. Я смотрю, смотрю, смотрю на то, какими мы были, потом засыпаю в светлом круге, где Сэм взял на себя все заботы обо мне, и мечтаю, чтобы это видение оказалось реальностью.

До ссоры.

До деменции.

До того, как я потеряла веру в вечную любовь.

Глава 22

Меня разбудили крики.

Подскакиваю, сажусь. Голова раскалывается. Слишком много солнца. Слишком много света. И шум. Протираю горящие глаза и вздрагиваю – понимаю, что прекрасно вижу даже без очков.

– Что такое? – Опускаю глаза и мгновенно впадаю в панику. – Как я тут очутилась? Который час?

В ярких солнечных лучах зловещие коридоры Самнера выглядят совершенно невинно. Свежий ветерок из раскрытого окна разгоняет застойную духоту. Встаю и обнаруживаю: я не только вымокла в краске вся ниже пояса, но и умудрилась пройтись по новеньким свежеотшлифованным полам, оставив повсюду красочные следы.

– Ч-черт побери-и-и-и… – Отпечатки моих ног испещряют весь первый этаж вплоть до кухни и выходят на террасу. Хватаюсь за голову и пытаюсь вспомнить, что было ночью.

Не могу.

Ни единой зацепки.

Холодные руки сковывает страх. Пытаюсь нащупать бусины, надеясь, что привычные движения помогут вспомнить забытые моменты. Браслета нет.

– Посмотри на заднем дворе, у бассейна. – Голоса. Их много. Приподнимаюсь на четвереньки, ползу к ближайшему окну.

Жаль, что нельзя в этот самый миг съежиться и умереть. Во дворе полно народу. Мадар, хала Назанин и хала Моджган обшаривают периметр, Маттин и Аман топают вверх по лестнице на террасу. Входная дверь распахивается, и у меня появляются три варианта действий.

Вариант 1. Прикинуться мертвой.

Вариант 2. Попытаться убежать через разбитое окно в подвальном гараже.

Вариант 3. Понести наказание за то, что всю ночь пропадала неизвестно где и испортила полы.

М-да.

Жизнеспособен только один вариант.

Пулей бегу в подвал.

– Сара! Если ты здесь, открой дверь! – барабанит у входа Айша. Потом в стену врезается что-то тяжелое. – Отзовись, пожалуйста!

За рекордное время сбегаю по лестнице. По рукам и ногам ползают холодные мурашки. Из темноты доносятся тихие шепотки. Словно за мной, мечась влево-вправо, следят крошечные глаза.

Баба Калан в темных очках и окровавленной рубашке.

Биби-джан вцепилась в ожерелье, стискивающее шею, будто петля висельника.

Малика сидит между ними, терпеливо сложив руки на коленях.

И Сэм. Прячется за углом, робко выглядывая одним глазом.

У меня замирает сердце.

– Что ты тут делаешь? – шепчу я.

– Думаю, вопрос следует задать иначе: почему тебя здесь еще нет? – шепчет он в ответ.

Я теряюсь.

– Меня? Здесь? – Хочу спросить, о чем он, но стоит моргнуть – и они исчезают.

Остается только шепот.

– Наверху ее нет! – слышится недовольный голос Амины. – Черт по…

Ее перебивает пронзительный крик мадар:

– Кто изуродовал полы?

Этот крик разрушает чары, и я бегу, как никогда еще не бегала.

«Ох, черт, черт, черт», – повторяю я снова и снова, как мантру. Распахиваю дверь гаража – и становится легче.

Здесь ослепительно светло. Гараж уже открыт. Заслоняю глаза рукой.

– Здравствуй, соседушка, – приветствует меня холодный голос. – Так и знал, что найду тебя здесь.

– Сэм! – Бегу к нему. – Это правда ты?

– Конечно я. – Он хмурится, и от меня не ускользают фиолетовые мешки у него под глазами.

– Сделай доброе дело. – Слова льются бурным потоком. – Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, не говори моим родным, что я здесь была. Отпусти меня, я уйду, и будем в расчете.

– В расчете? Как в тот раз, когда ты уехала на моей машине, а я принял весь удар на себя? – Сэм делает шаг в сторону, раскидывает руки, словно говоря: «Только после вас». – Как сейчас, когда ты вынудила нас всю ночь искать тебя? – От его лица веет холодом.

– Я… Я все объясню.

Сэм хватает меня за руку, притягивает к себе и тихо шепчет:

– Я не шутил, когда сказал, что с меня хватит.

Он разжимает пальцы, и у меня подкашиваются ноги.

– Сэм, ты не…

– После вчерашнего вечера? – Он выгибает бровь. – Хватит оправдываться.

– Вчерашний вечер… – Шарю в памяти, пытаясь откопать хоть клочок, хоть осколок того, что вчера произошло. Одни обрывки, словно я смотрю через разбитое подводное окно.

Фейерверки. Бело-голубое платье. Падар. Она. Водный велосипед.

Потом – пустота.

– Я ее нашел! – кричит Сэм.

В считаные секунды я оказываюсь под разъяренными взглядами моих тетушек и двоюродных братьев и сестер.

– О чем ты только думала? – Полные слез обвинения Айши разрывают мне сердце. Я отступаю на шаг. – Я боялась, ты утонула, или расшиблась, или…

Она разражается слезами на плече Амины. Под глазами Амины темнеют круги. Она укоризненно качает головой и ведет Айшу к своей маме.

– Мы готовы ехать домой, – говорит Амина.

Маттин испепеляет меня взглядом:

– Мы всю ночь тебя искали.

– Простите. – Я сама не узнаю свой голос. И, честно сказать, глядя на свои забрызганные краской руки, я вообще сама себя не узнаю. Понятия не имею, что это за девчонка, страдающая провалами в памяти.

– Прощения просишь? Раскаиваешься? – наконец вступает мадар. – Да ты вообще понятия не имеешь, что такое раскаяние. – Ее невысокая фигурка словно оседает, и она кричит: – Иди в машину. Назанин, прости нас.

Хала Назанин обнимает мадар.

– Не стоит беспокоиться. Дело семейное, – шепчет она, крепко стискивая мадар в объятиях. – Ты там полегче с ней. Ночь была долгая.

* * *

Дорога домой для меня и мадар прошла тихо как никогда.

– Прости… – Слова не идут с языка. Пытаюсь выдавить жалкое «за прошлую ночь, за падара, за то, что все погубила».

– Сара, оставь свои извинения, – сурово говорит мадар. – Я уже не понимаю, кто ты такая, куда подевалась моя ширин, моя милая девочка.

Я цепенею.

Пытаюсь отыскать свои боевые доспехи, надеюсь, что привычная крепкая сталь оградит меня стеной от всех бед. Но, сколько бы я ни призывала свою защиту, ее нет.

Еще три дня я не произношу ни слова.

Я тоже не понимаю, в кого я превратилась.

Глава 23

Биби-джан дергает ручку моей запертой двери.

– Кто здесь? – ворчит ее прерывистый голос. – Это моя комната. Моя. Почему дверь заперта? – И колотит опять.

– Биби-джан, здесь живет твоя внучка. Иди сюда, твоя комната здесь. – Певучий голос Ирины уводит биби прочь.

Еще глубже зарываюсь в постель, смотрю на мелкие звезды, усеявшие потолок. Сколько бы я ни напрягала память, воспоминания о той ночи упрямо ускользают.

Кажется, они здесь, вертятся на кончике языка.

Совсем рядом.

Но дотянуться до них я не могу.

И еще слышится эхо чего-то неведомого. Гулкая пустота неясной боли. Которую я должна чувствовать. Но не чувствую. Не чувствую ничего, кроме глубокого кратера, наполненного пустотой. Он расползается все шире и шире. И эта пустота холоднее, чем я думала.

Понимаю, что надо написать Айше, или Амине, или Аману, или Маттину. Черт возьми, ну хотя бы Сэму (а может быть, Сэму не надо). Но у меня не хватит сил встретиться с ними, я не смогу произнести: «Не помню».

И, если уж говорить совершенно честно, не хочу рисковать. Боюсь, что они не ответят.

После той ночи я бы и сама себя возненавидела.

Глава 24

Меня сажают под домашний арест на четыре дня.

На пятый день мадар впархивает ко мне в комнату, как колибри.

– Если я не разрешила тебе выходить из дома, это не значит, что ты должна киснуть в своей комнате, как юная вампирша. – Она включает свет. С отвращением морщит чуть накрашенное лицо. – Надо тут хоть немного проветрить. Ну же, бекхаиз[5], давай, вставай.

– Почему мне нельзя тихо и спокойно предаваться унынию? – со стоном отвечаю я, когда мадар сдергивает одеяло с моих голых ног. Нюхаю себя под мышками. Ясно. Намек понят. От меня немного пахнет.

– Вставай. Приведи себя в порядок. – Она открывает окно, и как раз в эту минуту по коридору, шаркая, идет биби-джан. – Вставай и встречай новый день. Потому что в нашей семье принято поступать именно так.

Я ощетиниваюсь:

– В какой еще семье?

Улыбка на лице мадар, вспыхнувшая при виде биби, застывает.

– Что ты сказала?

– Ничего, – мямлю я.

Можем ли мы называть себя семьей, если я даже не помню, что же когда-то нас объединяло? По нам скользит тусклый взгляд биби. Ее рука рассеянно тянется к шее.

В моем воображении мы все похожи на парусные корабли, в молчании идущие в противоположные стороны. Мы слишком горды и не можем признаться, что тонем, захлебываемся в темноте, и единственное, чего мы хотим, о чем всей душой мечтаем, – это найти свой путь обратно к свету.

Но потом возникают более важные и неотложные вопросы.

Смотрю на сутулую спину биби и слышу рокочущий голос Сэма: «Почему тебя здесь еще нет?»

Что он хотел сказать? Провожу ладонями по лицу. Что это значит, если он там, а я нет?

– Странное дело, – мимоходом говорит маме Ирина. – У биби пропало ожерелье и кое-что из украшений.

Я невозмутимо направляюсь в ванную.

Мадар раздраженно спрашивает:

– Сара, ты не знаешь, где они могут быть?

– С какой стати я буду следить за всяким барахлом?

– Сара! – Она стучится в дверь ванной. – Думаешь, я не заметила, как ты намеренно игнорируешь меня и бабушку? Такое поведение не…

Я игнорирую ее и брызгаю водой в лицо. Вцепившись пальцами в край раковины, смотрю на свое бледное отражение. Изможденное, унылое и опухшее.

Затравленное.

Меня гнетет тяжкий груз бабушкиного прошлого и отсутствие ясного ответа о Малике.

Минуты тянутся одна за другой, и я все больше задаюсь вопросом: может быть, Сэм был прав? Кто ко мне взывает все это время – Малика… или сам дом?

Отвожу взгляд от зеркала, потому что нет сил больше наблюдать за решимостью, сквозящей в моем отражении. Мелькает мысль, что, может быть, скоро это бремя свалится с моих плеч.

* * *

Падар: Я попробую другой подход, хорошо?

Падар: Давай сегодня пообедаем.

Падар: Втроем. Дай ей шанс.

Топаю по траве, так как бригада Эрика перекладывает плитку на подъездной дорожке. На шее покачивается фотокамера, я верчу головой, выбирая хороший ракурс для съемки внешнего вида. Азартно щелкаю кадр за кадром, лишь бы не думать о сообщениях падара.

Во время съемки обращаю внимание, что при дневном свете Самнер выглядит совсем по-другому. Чистый. Гостеприимный. Вхожу в двери, продолжая делать снимки для отчета о ходе работ. По спине пробегает холодок. Краску отмыли, как будто ее и не было. Пытаюсь не обращать внимания на гневные взгляды рабочих. Ну да, даже я не могу не признать, какая это была адова работа – все отчистить.

Внутри кажется, что Самнер полон народу. Сворачиваю в большую семейную гостиную и вижу, как в новеньких зеркалах и кафельных плитках мелькают отражения. Лица, к которым я привыкла: биби-джан, Малика, баба Калан. Но появляются и новые. Из зеркала в ванной на меня смотрят Сэм и его родители. Что?!

– Смотри по сторонам. – По коридору мчится Сэм, таща ящик размером чуть ли не с него самого. У него на шее надулись жилы. Он проносится мимо меня, к дальнему крылу, где находятся небольшая комната, спальня и мини-кухня. Спотыкается об оброненный кем-то молоток.

Не раздумывая подскакиваю помочь ему с ящиком.

– Еще бы чуть-чуть, и… – со стоном говорю я, мы оба шатаемся, и он внезапно выпускает ящик из рук. – Эй, неплохо было бы предупредить. – Я тоже роняю груз.

– Откуда ты знаешь, что такое плохо и что такое неплохо? – с горечью говорит он.

– Ладно, я получила по заслугам. – Отступаю с дороги Сэма.

– И правильно. – Он в возмущении уходит.

Смотрю ему вслед, пока он не скрывается из виду. Ковыряюсь с фотокамерой, чтобы отвлечься от боли, сжимающей горло. Регулирую настройки, и вдруг что-то бросается в глаза.

Темные волосы.

Сердитые глаза.

И этот смех.

Малика.

– Эй! – спешу к ней. – Погоди!

Она мчится в комнату, где много недель назад я впервые увидела биби. Но сейчас паркетный пол снят и заменен на гладкие темные доски.

Она поворачивает голову и ухмыляется мне:

– Ты чуть не опоздала.

– Чуть не опоздала куда? – Врываюсь в комнату. Я тут одна.

В сердцах испускаю вопль.

– Что ты скрываешь от меня? – Падаю на колени. – Я больше не могу. Не могу.

Прячу лицо в ладонях, но темнота не приносит покоя. Не могу сбросить с себя бремя, которое несет биби, не могу избавиться от тоскливых снов, отдающихся криком по ночам. Чувствую, как все это бурлит у меня в голове, и не могу ничего поделать.

Мне отвечает тихий шепот:

– Погоди еще одну ночь, и все станет ясно.

– Вот так всегда. Еще одна ночь, потом еще… – говорю я, ни к кому не обращаясь. Хватаюсь за дрожащие запястья. В голове повисла дымка, оставшаяся там еще с четвертого июля.

Оглядевшись, вижу их глаза. Смотрят. Ждут.

Хочется закричать: «Чего вы ждете?»

Телефон звонит и звонит, я сглатываю подступивший к горлу комок.

Падар: Я здесь

Вряд ли удастся еще долго убегать.

* * *

В квартире падара пахнет томатным соусом и запеченным сыром. После череды наших катастрофических встреч это может означать только одно.

Жест примирения.

Падар идет в свою комнату вымыть руки. Замечаю: там, где мы обычно смотрим телевизор, расстелен дастархан[6]. Стол вместе с диваном сдвинут в сторону, чтобы нам было где рассесться. Увидев три столовых прибора, я слегка пугаюсь. И, хотя падар в этот раз предупредил меня заранее, все же мне непривычно думать, что третий прибор приготовлен не для мадар.

Их кухни выглядывает голова. Та самая папина «кое-кто». У нее мягкие каштановые волосы до плеч и добрые глаза. При виде меня они прячутся в морщинках.

– О, ты довольно рано. – Она достает из духовки противень с печеной лазаньей и ставит на плиту. – Рада наконец познакомиться. – Она нервно приглаживает блузку.

– Да. – Не могу сказать то же самое, поэтому не говорю ничего.

Мы неловко разглядываем друг друга. Широко распахнув дверь, в комнату входит падар.

– М-м, как вкусно пахнет. Ты не поверишь, как долго мы питались одним раменом. – Он с надеждой улыбается мне. – Правда, хорошо, что у нас наконец-то гости?

Я пожимаю плечами, стараюсь совладать с расшалившимися нервами и вдруг замечаю в комнате падара груду чемоданов.

Она тут не гостья.

В этой картинке есть что-то такое, от чего я застываю на месте. Сжимаю голову руками.

– Я к этому не была готова.

Такой «жест примирения» больше похож на засаду.

Вечер разбивается вдребезги мелкими осколками, на их место приходит головная боль.

Падар бьет кулаком в зеркало, под его окровавленными руками разлетается битое стекло. Мадар кричит: «Я без тебя умру». Отпечатки рук падара на ее шее: «Своим безумием ты погубишь нас обоих». Я парю над собственным телом, взираю на начало конца. Дрожу, трепещу. «Если они оба уйдут, мне не жить».

«Сама виновата. Сама виновата. Сама виновата».

Я пытаюсь закрыться от этих слов, но они крутятся и крутятся в голове, не желают отпускать.

Падар кладет руку на талию своей гостье, не зная, как относиться к моей далеко не идеальной реакции.

– После фиаско четвертого июля я решил, что неплохо бы встретиться в более, так сказать, тесной обстановке, чтобы вы получше узнали друг друга. – Он сияет улыбкой, глядя на нее. – Я не думал, что этот день когда-нибудь настанет. Когда рядом со мной появилась Сахар-джан, я почувствовал, что после долгих лет несчастья в мою жизнь возвращается музыка.

Сахар заливается румянцем и шутливо отмахивается:

– Не преувеличивай.

Момент знакомства протекает так спокойно и непринужденно, что мне – странное дело – становится еще хуже.

– Понимаю, нужно выждать время, пока все устаканится. – Падар оборачивается ко мне; его кадык подскакивает, выдавая волнение. – Но если все пойдет хорошо… начнем обсуждать помолвку. Сара, правда это будет здорово – планировать счастливое событие?

– Ты… – То ли у меня мозг окончательно расплавился, то ли я перестала понимать английский язык. – Хочешь снова жениться, будучи еще женатым человеком?

А теперь уже удивляется падар.

– Что ты хочешь сказать? – Он поправляет воротник рубашки. – Я на днях получил от юриста твоей мамы подписанные документы о разводе.

– Что-что?

– Дорогой, давай снизим накал разговоров о будущем, – вмешивается Сахар. Вид у нее встревоженный. – Будем двигаться вперед постепенно. Что скажешь, Сара? – Надо отдать ей должное, она искренне пытается наладить отношения. – Твой папа говорил, ты любишь аниме. Я тоже. Может быть, посмотрим что-нибудь?

– Отличная мысль, – соглашается падар.

Ждет моего отклика, но я все еще в шоке. Смотреть, как Сахар заботится о том, что мне нравится, а что нет, выше моих сил. Слишком уж все это нормально, слишком хорошо.

– Погодите минутку. – Убегаю к себе в комнату и тихо закрываю дверь. Даже не знаю, что хуже: объявление падара о возможной помолвке или поступок мадар – подписала документы о разводе и ничего мне не сказала. Пытаюсь сдерживать слезы, но… не могу. Ничто не предвещало, никаких тебе «Сара, давай сядем и поговорим, прости, мы старались, но у нас ничего не вышло».

Опускаюсь на четвереньки, ищу под кроватью пыльную коробку. Сидя на теплом ковре, открываю крышку. Здесь всякие мелочи, не представляющие особой ценности. Сломанный йо-йо. Листочек с аппликацией из лапши и пряжи. Записка из печенья с предсказаниями. И фотография.

Беру ее дрожащими руками.

Мне лет пять или шесть. Родители впервые взяли меня с собой в Узбекистан, чтобы расширить мой кругозор. Я кружусь в традиционном платье. Мадар прячет улыбку за наманикюренными пальцами, а падар сидит, играет на барабанах-табла и поет в микрофон. До сих пор слышу ритм барабанов и смех родителей.

Вернуться и вспомнить, какими мы были.

Слезы затуманивают взгляд. За последние годы я привыкла к нашему танцу, привыкла играть роль каната, соединяющего родителей, и мне и в голову не приходило, что мы не справимся. Каким-то странным образом эти вечные ссоры вселяли в меня надежду. Словно нам судьбой суждено всегда возвращаться друг к другу, потому что для нас это важно, потому что нам нравится ругаться, кричать, ссориться.

Потому что семья никогда не сдается. Разве не об этом говорится во всех сказках? Разве не о вечной любви?

Нет.

Теперь мы сдались.

Бросаю фотографию на пол.

Видимо, сказка о моей семье закончилась.

И мне не осталось никакого резона цепляться за нее.

Глава 25

В детстве, когда я лежала в кроватке, свернувшись калачиком, меня не убаюкивали словами из английских сказок: «Однажды, давным-давно, жили-были на свете…» Мой ежевечерний ритуал был немного другим. На фарси сказки начинаются со слов: «То ли было это, то ли не было…»

Не зная больше ничего, я сразу поняла, что во всех началах и почти во всех окончаниях сладость идет пополам с горечью. Даже если принцесса обрела счастье, даже если добро победило зло, даже если юноша оказался настоящим, по пути всегда приходилось чем-то жертвовать. Например, другом или книгой. Голосом или частичкой свободы. В словах «долго и счастливо» никогда не было столько счастья, сколько мне хотелось бы.

Не было тогда, нет и теперь.

Особенно сейчас, когда падар высаживает меня перед домом мадар. Во мне помимо воли звучат слова «то ли не было…», и я пытаюсь понять, почему история моей семьи пошла не так, как надо. Мои родители. Дедушка и бабушка. Прадедушка и прабабушка. Мне казалось, что, исправив ошибку, найдя Малику, я сумею восстановить некое космическое равновесие, смогу рассчитывать на награду.

Теперь я смотрю на вещи иначе. Наша история никогда не свернет на другой путь. С той минуты, как я открыла ящик Пандоры.

Отстегиваю ремень в машине, и тут падар слегка кашляет. Смотрит на дом, барабаня пальцами по рулю. У входа стоит машина халы Моджган.

– Думаю, лучше не говорить твоей маме, что у меня в гостях была Сахар. Не уверен, что она… перенесет это хорошо.

– Ладно. – Собираюсь выйти из машины.

– Эй, – тихо окликает он. – Посмотри на меня, бачем[7].

Мне этого очень, очень не хочется, но по какой-то непонятной причине все-таки оборачиваюсь.

– Что?

– Понимаю, перемены – дело трудное. И понимаю, что Сахар никогда не заменит тебе маму, но это новое положение дел будет гораздо лучше, чем то, что творилось в последние годы. Обещаю.

Меня душат воспоминания о кексиках и желаниях.

– Как скажешь.

Сколько бы я ни старалась выкинуть это из головы, все равно – стоит взглянуть на отца, и перед глазами, в ушах, в памяти встают туманные картины семьи, которую я потеряла. Как я, закутанная, лежу под звездами в своей комнате с чашкой ромашкового чая и слушаю его рассказы о Лейли и Меджнуне, волшебные сказки о том, что такое безусловная любовь. И все это оказалось ложью. Абсолютно все.

Сказки. Дедушка и бабушка. Папа и мама. Я сама.

– Твой секрет умрет вместе со мной. – Тянусь к заднему карману, потому что, разумеется, я взяла фотографию с собой. – Спокойной ночи.

Смотрю, как падар уезжает, поднимаю глаза к небу. Возле дома Сэма полно машин, и даже отсюда вижу тени его родных, расслабленно присевших отдохнуть на диванах в стиле лего. «Сара, пора расхлебывать кашу». Не стоять же тут всю ночь.

По дому витает запах горячего плова и гошта. Мадар помогает Ирине на кухне. Чешу за ушком свою кошку, и тут появляется мадар.

– Сара, ты дома? – Она вытирает глаза и прочищает горло.

Хала Моджган режет морковку тонкой соломкой. Делаю вид, будто не заметила ее тонкую улыбку. И красный дым – он такой густой, что в его клубах я еле различаю фигуру баба Калана, он сидит в уголке на кухне и смотрит на все происходящее.

– Ага. – Смущенно останавливаюсь посреди гостиной.

На диване растянулись Амина и Айша, по телевизору крутится какой-то непонятный канал, а они копаются в своих телефонах. В волосы Айши до сих пор вплетены красные нити дыма. Я так привыкла к теням, что не удостаиваю их даже взглядом.

Выбираю меньшее из зол и иду в кухню.

– Трусиха, – тихо бросает мне вслед Айша.

– Как прошел обед у папы? – заводит светский разговор хала Моджган. – Есть новости?

Чувствуя себя предательницей, отвечаю:

– Нет.

Сажусь рядом с биби-джан. Она отсутствующим взглядом смотрит в окно. Слегка покачивается, прислоняется к спинке стула.

– Салам, биби-джан.

Она меня не слышит. Машу рукой перед ее лицом. Интересно, видит ли она эти густые тени. Мне становится немного совестно. Не могу вспомнить, когда мы с ней в последний раз были вместе.

Глаза биби перескакивают на меня. Я распускаю волосы, снимаю очки. Глубоко вздыхаю и начинаю считать. Она хмурит брови.

– Кто я? – спрашивает она.

Я чуть не падаю.

– К-кто ты? – Не веря своим ушам, смотрю на маму. Но она продолжает готовить салат, и ее плечи напряженно приподняты.

Биби-джан улыбается мне с такой нежностью, что становится больно на душе, убирает назад тонкие волосы. Тянет свою обветренную руку к моей руке. Ее смех звенит, как колокольчик.

– Ты знаешь, как меня зовут?

Снова надеваю очки. В горле будто кошки скребут.

– Тебя зовут Сара-хан. – Пожимаю ей пальцы. – Как меня, разве не помнишь?

– Сара-хан. – Она пробует имя на вкус, словно слышит его впервые. Откидывается на спинку кресла, касается шеи узловатыми пальцами. – Сара-хан.

Баба Калан все так же смотрит.

– В последнее время ей стало хуже, – говорит Ирина за мытьем посуды. – Как-то сразу, внезапно. После того как исчезло ее ожерелье.

– Должно быть, спрятала его куда-то и забыла. – Мадар широким шагом подходит к биби-джан, приглаживает ей волосы, обнимает.

– А ты и не подумала рассказать мне, что происходит?

– Если бы ты не сидела целыми днями, запершись в своей комнате, то давно поняла бы, в каком состоянии наша биби, – парирует мадар.

С дивана к нам заглядывает Айша, ее руки ложатся на ширму, отделяющую гостиную от кухни.

– Ну сделай же что-нибудь. – Пытаясь подавить дурные предчувствия, моргаю, отгоняя от глаз дым. Вокруг стало так темно, так трудно что-то разглядеть. Фигура баба Калана подплывает ближе. – Может, вы просто не задавали ей нужных вопросов. – Указываю на фотографию, висящую над камином. Биби-джан и баба-джан. – Кто это? – Меньше месяца назад она еще знала.

Бабушка смотрит пустыми глазами.

– Сколько у тебя детей? – пробую еще раз.

Биби моргает. Смотрит на свои пальцы.

– У меня… У меня… – Ее лицо все еще ничего не выражает, а меня окатывает смертельный ужас. Склоняюсь как можно ближе к ней и шепчу на ухо:

– А твой отец? Баба Калан? – Оглядываюсь на темнеющую фигуру. Он еще ближе. По его щекам катятся слезы. – Ты видишь его здесь? А Малика? Твои мечты, биби-джан. Ты… помнишь ту ночь, когда тебя выдали замуж? Помнишь что-нибудь?

Но биби лишь безмятежно улыбается баба Калану, словно давно забыла, кто она такая. Словно из нее вытащили то, что делало ее самой собой, и куда-то убрали.

Словно от нее ускользнул целый отрезок времени.

Словно…

Моя ускользнувшая ночь.

Нет. Не может быть. Медленно пячусь обратно. В груди прорастает зернышко ужаса.

Дым такой густой, такой темный, такой красный. Не могу дышать. Еле вижу сквозь него. А он все наползает и наползает на нас.

– Сара, что с тобой? – Хала Моджган откладывает нож и с беспокойством смотрит на меня.

А я вижу лишь тени, которые смыкаются около бабушки, грозя задушить, тьму, которая окутывает кухню, норовя поглотить нас заживо. А около холодильника… прячется маленькая девочка с печальным лицом, в платьице с подсолнухами.

В голове снова и снова крутится мантра. Будто царапают гвоздем по школьной доске. «Сама виновата. Сама виновата. Сама виновата».

Кричу во все горло, стараясь заглушить ее, но она гремит все громче и громче.

– Сара, что с тобой? – Мадар, встревожившись, делает шаг ко мне.

Торопливо выскакиваю из кухни, ударившись бедром об угол стола.

Я должна была помочь бабушке, найти Малику, стать той, кто объединит нас. Все вещи, которые я забрала, – лишь для того, чтобы спасти нас. Исправить ошибки прошлого.

Разве не так?

Дышу часто, слишком часто, почти ничего не вижу. Легкие будто сжались в комок, а сердце увеличивается слишком быстро, оно стало таким большим, что немеют пальцы.

Ко мне со всех сторон тянутся руки, но я отбиваюсь. Откидываю их прочь.

– Вдохни медленно. – Айша стоит на коленях и держит меня за плечи. Когда я успела упасть? – Через нос. Вот так. Хорошо. А теперь выдохни. Еще раз.

Амина тоже на кухне, хлопочет вокруг насмерть перепуганной биби. На землю падает маленький больничный браслет. Амина хочет успокоить ее, но не знает нужных слов на фарси.

И весь этот хаос из-за меня.

Из-за моей потерянной семьи, из-за воспоминаний биби.

– Может быть, Саре будет лучше побыть сегодня подальше от дома? – Мадар смотрит на Амину, умоляя протянуть руку помощи. – Может быть, пусть она переночует у вас? Это хоть немного снимет у нее стресс.

– Гм. Да, если она захочет… – тянет Амина.

– Ничего не станет лучше. – Я сжимаю пульсирующую от боли голову. – Потому что я сама все испортила.

– Ты же не виновата в том, что у биби деменция. – Амина мягко отстраняет мои руки от лица и сжимает их. – Болезнь, конечно, неприятная, но ты не можешь возлагать всю вину на себя.

– Ты не знаешь всей правды. А если бы знала… – Никакие слова не помогут мне удержаться на плаву. Никакой счет, никакие погружения в моменты прошлого. Потому что мне не отделаться от горькой правды: я не смогу это исправить.

– А давай ты останешься у нас ночевать и все расскажешь? Ты же обещала быть со мной честной. – Айша помогает мне встать.

Амина занимает ее место и поддерживает меня за плечи.

– На сегодня объявим перемирие, а завтра продолжим злиться на тебя, что скажешь? – У нее в руке больничный браслет. – Странное дело, эта штука очень старая. Осталась еще от баба-джана. – Амина тянется к своей маме. – Ты говорила, биби скрывала от него, что он болен?

Беру браслет. На пластике выцветшими чернилами написано: 1985.

«Бабушка уже была не той, что прежде, да и вряд ли смогла бы снова стать такой. Как будто в стараниях снять это бремя отняла что-то у себя».

Я оглядываюсь, пытаясь поймать взгляд биби, но Ирина уже отвела ее в свою комнату.

Баба Калан встречается со мной глазами. У него не переставая текут слезы. Потом он тоже исчезает.

– Пойдем. – Айша уводит меня. – Можем даже заглянуть в «Севен-илевен». Амина угощает, – подмигивает Айша.

– Эй! – шлепает ее Амина.

Мы втроем лежим на ее широкой кровати, под мигающими лампочками и крохотным проектором, и никакое количество «спрайта» и жареной картошки не сотрет моей, как я подозреваю, вины в том, что биби стала быстрее терять память. И никакие уговоры Амины не развеют тьму, упрямо не желающую уходить.

Потому что как рассказать им о тоске, грызущей меня изнутри? О притяжении столь мощном, что даже сейчас я могу думать только об одном: о еще одной ночи.

– Иду за добавкой. Кому-нибудь что-нибудь нужно? – Амина сползает с кровати и потягивается в своем безразмерном свитере. – Дай угадаю. «Спрайт-зеро»? – Она указывает на Айшу, и та с энтузиазмом кивает. Амина выпархивает из комнаты.

Айша лежит, закинув ноги на стену и стараясь не сбить ни одну из сотен фотографий, развешенных на стене у Амины.

– Ты только посмотри, у нее уже места почти не осталось.

– Ага. – На половине снимков – я. Мое всегда разное лицо усеивает стену вперемешку с лицами Амины, Айши, Маттина, Амана. Мы на каникулах, на праздниках, на уроках в мечети. – Все это было как будто вчера. – Пальцы подергиваются на голом запястье.

Чувствую на себе вопросительный взгляд Айши.

– Ты готова рассказать мне то, чего я еще не знаю? – Айша говорит осторожно, как будто боится спугнуть птичку. – Обещания надо выполнять. Я всегда считала тебя человеком слова.

– Ты о чем? – удивленно моргаю я. – Я же уже рассказала тебе о видениях.

– Каких еще видениях? – морщит лоб Айша.

– Помнишь, в доме халы Фирозы. Историю о баба Калане, – говорю я, но наталкиваюсь на ее недоуменный взгляд. – На батуте, когда у тебя из носа пошла кро…

Нет.

– Не помню… – Айша растирает запястья и дрожит, словно чувствует бурлящие вокруг нее сгустки тьмы. – Что, хочешь отделаться от меня и не рассказывать? Я была о тебе лучшего мнения.

– Я… – Мне хочется рассказать ей миллион разных вещей. О холоде и о счете. Об оцепенении, которое крадет у меня все привычные чувства. О секретах, на которых построена хрупкая история нашей семьи. О мадар и падаре, о биби-джан и баба-джане, о баба Калане и Малике.

Но не надо было ей об этом рассказывать.

Я не допущу, чтобы этот дом требовал свою дань с нее, с кого-то еще. Хотя бы от этого я могу их защитить.

Потому что опасность кроется во мне.

Так что вместо этого я показываю на фотографии и говорю:

– Если бы ты знала, что твоя семья вот-вот разрушится, ты бы… хотела начать все с начала? – Показываю на несколько фотографий Амины и Айши с обоими родителями. – Со второй попытки сделать все по-другому?

– Понимаю, куда ты клонишь, любительница переводить стрелки. – Айша садится и поджимает ноги. – Но временно заглотну наживку. – Она берет выцветший снимок, висящий прямо над подушкой Амины. – Если бы ты спросила меня год назад, я бы, наверное, сказала «да». – На фотографии они все вчетвером. Их отец с сияющим лицом обнимает Амину, а та обнимает еще совсем маленькую Айшу. – Когда отец ушел, мы… растерялись. Потому что это было совершенно неожиданно, понимаешь?

Я киваю.

– А теперь?

– А теперь я бы сказала «нет». – Она глубоко вздыхает и приваливается к стене. – Пойми меня правильно, мне до сих пор очень больно. На прошлой неделе отец послал Амине по электронке очень длинное письмо и приглашал нас к себе на Курбан-байрам.

– Так это же хорошо! Разве нет?

– Он написал Амине. А не мне. – Впервые вижу, как Айша хмурится. – Нет, я все понимаю. Они всегда были ближе друг к другу. И его уход ранил ее очень сильно, хоть она и не показывала. И я всегда буду этому завидовать.

– Ну, не все складывается так, как мы хотим. – Выглядываю за дверь. Где-то разговаривают хала Моджган и Амина. – Может быть, тебе в чем-то даже больше повезло.

– От этого мне не легче, – говорит Айша. – Скорее, наоборот, стало только хуже. Знаю, это страшные слова, но, по-моему, биби повезло, что она не помнит всех ужасов, через которые ей довелось пройти. – Она опять ложится на кровать, рассматривает ногти. – Может, она среди нас самая счастливая.

Не знаю, что на это ответить.

– Я ужасный человек, да? – спрашивает Айша. – Потому что иду вперед и даже снова начинаю испытывать счастье.

– Нет.

– Эй, Айша, подвинься. Это мое место. – Между нами втискивается Амина и протягивает Айше стакан. Та осторожно отпивает, ерзает и снова начинает смотреть кино. Амина придвигается ближе к Айше, почти ложится грудью на фотографию своей семьи – той, какой она когда-то была.

Впервые задумываюсь, ощущали ли мои двоюродные сестры, когда их семья распалась, тот же самый холод, такое же оцепенение, подкрадывающееся почти незаметно.

Интересно, понимает ли Айша, что я такая же, какой она была год назад.

И простит ли она меня за то, что я должна сделать. Устранить опасность раз и навсегда.

Глава 26

В конце концов мне остается только одно.

Коридоры Самнера тянутся и разбегаются, зевая, возвращаются к жизни. Я сижу на крыльце у входа в парадный подъезд. Свежеотполированные ступеньки блестят под радужным каскадом современной геометрической люстры. Фотографирую все подряд. Гладкие полы, распластавшиеся по всем комнатам, ведут меня через большую гостиную. Вверх от камина тянется стена с зеркалами, и в ней я вижу все, что происходит у меня за спиной. Мельком вижу танцующую биби-воспоминание со стягивающим шею ожерельем. С верхнего этажа свисают ноги баба Калана, он присматривает за происходящим. Маленькая девочка хала Фарзана пьет чай из сервиза, а биби-джан-воспоминание, ставшая чуть постарше, с восторгом рассматривает изящные очертания недавно установленных светильников.

Фотографирую их всех.

Я отворачиваюсь, они улыбаются и машут мне. Направляюсь в кухню – и замираю посередине лестницы. Прислонившись к дверям, стоит Сэм. Скрытый в тени, он смотрит на террасу. На лице мир и спокойствие – давно не видела у него такого выражения. Очень тихо фотографирую и его тоже.

Он поворачивает голову, и солнце светит сквозь него, играя в длинных мерцающих волосах. Он улыбается.

– Эй, ты весь коридор перегородила.

Вздрагиваю и отскакиваю с дороги. Эрик, Сэм и еще двое рабочих тащат газовую плитку. Погодите-ка…

– Разве вы не…

– Ну наконец-то все начинает складываться. – Мадар хлопает меня по плечу. – Думаю, если постараемся, сможем выставить его на продажу уже в следующем месяце. Как фотографии? Получаются?

– Посмотри сама.

Мы вместе рассматриваем снимки. На них пустое пространство.

– Очень красиво. – Будь все как обычно, похвала мадар обрадовала бы меня, но сейчас, оглянувшись, я вижу, чего здесь не хватает. – Ну кто не захочет просыпаться утром и завтракать, глядя на такой вид из окна? – Она показывает мне фотографию кухни с закрытыми стеклянными дверями. Никакого Сэма там нет. – Хорошая работа, продолжай в том же духе.

Я забираю у мадар камеру и пролистываю снимки. В груди поднимается тоскливое, пугающее чувство. Почему здесь был образ Сэма? От чего я отказалась, чтобы затянуть его сюда?

И более важный вопрос: чего он лишился, чтобы очутиться здесь?

«Свет сердца моего». Убаюканная нежной мелодией, бреду по тому же коридору, что и в первый раз. Мимо ванной, мимо спальни, поворачиваю вправо. В конце коридора висит огромное зеркало. В отражении видна Малика.

– Пришла наконец, – говорит она.

– Как ты здесь очутилась? – Бегу к ней, тороплюсь коснуться поверхности. До сих пор я видела ее только в темноте.

– Потому что ты готова увидеть свет, – говорит она. Глаза устремляются на телефон у меня в кармане.

– Это? – Осторожно беру телефон в руки.

Малика лишь неотрывно смотрит.

Снимаю водонепроницаемый чехол. Внутри спрятан старый снимок мадар, падара и меня да больничный браслет баба-джана. Напряженно всматриваюсь в них, и сквозь меня сочится туман, густой, будто сироп. Это еще не понимание, но уже что-то очень близкое к нему.

– Это и есть ответ? – Верчу в руках потрепанный браслет, и сердце пропускает удар. После всех этих ночей – неужели правда о том, что случилось с Маликой, скрыта в этом крохотном кусочке пластика?

Или это обман? И никакой пропавшей дочери вообще не было?

Я крепко сжимаю браслет, зажмуриваюсь, окунаюсь в нахлынувшее чувство этого дома. «Если все остальное рассыпалось, дай мне знать хотя бы это. Обменяй одну правду на другую. Верни остальные воспоминания». Браслет в пальцах растворяется и исчезает.

Открываю глаза – коридор не изменился. Никакой туманной дымки, никакого призрачного лунного света, какие встречали меня в прошлые ночи. При виде собственных пустых рук чуть не задыхаюсь. Грудь теснит.

– Почему мне ничего не показали? – Смотрю на отражение Малики, и слова застревают в горле. – Что я делаю не так? – Думаю о биби-джан, Айше и Сэме. Я должна была избавить их от бед. А вместо этого погрузила их на дно океана, туда, куда не проникает свет с поверхности.

Малика протягивает руку.

– Если хочешь все узнать, то сама знаешь, что надо сделать. – На ее тоненьком запястье болтается больничный браслет. Кончик пальца касается зеркала. Под ее прикосновением зарождается тонкая трещина.

Я не отвожу от нее глаз и жду, пока туман осядет на мои плечи и запястья. Протягиваю руку ближе, завороженная темнотой, которая плещется у нее в глазах. Гневом, который окутывает ее и защищает, как доспехи.

– Сара! – доносится из коридора голос Сэма. – Что тут проис… Стой! Сара!

Его шаги грохочут по коридору, но я не оглядываюсь и не смотрю на него.

Вместо этого я наклоняюсь, подбираю смятую фотографию, мое последнее напоминание о Вчерашнем, и выпрямляюсь во весь рост.

Глубоко вздыхаю и делаю то, что должна была сделать много ночей назад.

Беру Малику за руку и шагаю в зеркало.

Вокруг нас вихрем вьется туман, дым поднимается и окутывает мне шею, плечи, уши, колыбельная звучит все громче, в самое сердце проникает ритм барабанов падара, вокруг нас звенит переливчатый смех мадар, и биби-джан поет на своем нежном фарси.

Я знаю. В этот миг, если даже мне не удастся исправить все сотворенное мною зло, я хотя бы уйду, чтобы не причинять еще больше вреда.

Я приношу дому самую последнюю жертву.

Себя.

Часть 3

Истина

– Если бы ты могла сберечь всего одно воспоминание, каким бы оно было, биби-джан?

– Твой вопрос поставлен неправильно, джанем. Надо было спросить, когда наконец воспоминания перестанут оберегать меня.

Разговор с биби-джан.

Пять месяцев

после диагноза

Глава 27

Как только я шагаю в зеркало, вспыхивает воспоминание.

Но на этот раз оно отчетливое и яркое. Слишком яркое.

Я в Самнере, но дом виден словно в искаженном состоянии. Все современные доработки исчезли, волны белого мрамора на стенах и шкафах сменили темное дерево и сумрачные бежевые оттенки. Над головой предостерегающе покачивается готическая люстра. По комнатам красиво расставлена традиционная мебель в оранжевых и коричневатых тонах.

Иду к боковому столу в фойе. На нем рядом с портретом Малики – календарь. 1985 год.

В дверь трижды резко стучат. Оборачиваюсь, по привычке хочу открыть. Мимо меня проходит женщина, непослушные черные волосы стянуты в пучок. Она вытирает руки о фартук и, быстро поглядевшись в маленькое зеркальце у двери, открывает.

– Кто там? – Ее руки трясутся и скользят по замку. – Чем могу быть полезна?

Выглядываю из-за ее спины. На пороге стоят биби и баба.

– Простите, что беспокоим вас, – говорит по-узбекски биби. – Мы ваши соседи. Можно, мы войдем?

Ее голос дрожит, но баба-джан крепко держит ее за руку, из-под рукава виднеется больничный браслет. Он улыбается, подбадривая, сначала ей, потом женщине у входа.

Как ни странно, я их понимаю, до последнего слова, будто в этом месте незнакомые звуки вдруг обретают понятность.

– Если позволите, я бы хотел кое-что выяснить. – Голос баба-джана окутывает меня, словно колючее шерстяное одеяло. Я давно забыла это чувство – ощущение домашнего уюта.

Иду к ним, но они меня не замечают. Не замечают, когда женщина с неуверенным лицом ведет их в гостиную, отделенную от кухни, и хлопочет в ожидании, пока вскипит чайник. Когда баба-джан сидит, застыв в неудобной позе, и смотрит на свою жену, а та расхаживает по комнате, словно впервые приветствуя давнего друга. И уж тем более – когда я подхожу к баба-джану совсем близко, так, что могла бы даже коснуться его.

Он выглядит как живой, совершенно настоящий. Как и все здесь.

– Давненько я тут не была, – шепчет биби-джан. Ее пальцы легко пробегают по обшитой деревом стене, где висят фотографии женщины, обнявшей мужчину, и другие снимки – ребенок, маленькая девочка.

– Почти шесть лет, – подтверждает баба-джан, сжимая массивные подлокотники. Он не сводит серых глаз с жены, а та остановилась у фотографий девочки. – И посмотри, какую жизнь мы за это время построили. Нет нужды убираться во дворцах чужих людей – у нас теперь есть свой собственный.

Но биби-джан уже куда-то уплывает. Странное дело, я чувствую, как она погружается в свои мысли, густые, будто облака.

– Кх-гм. – Возвращается женщина, и вместе с ней входит мужчина с фотографий – замечаю у них на руках гладкие обручальные кольца. В напряженном молчании все рассаживаются и начинают пить чай.

– Мы давно вас не видели, – с натянутой улыбкой произносит мужчина после долгой паузы. – И, прошу прощения за прямоту, не помню, чтобы вы предупреждали о намерении прийти в гости. Если вам нужна работа, я бы мог…

– Мы не о работе. Я… – Над чашкой чая видны ее побелевшие пальцы. Над плечами трепещут идеально уложенные локоны. – Боюсь, дело гораздо более личное.

– Продолжайте, – подбадривает мужчина.

Я сажусь на коврик у входа и прислоняюсь к стене. В холодном флуоресцентном свете все глаза прикованы к биби-джан, по ее щеке скатывается мерцающая слезинка.

– Не знаю, с чего начать, – говорит она, рассматривая фотографии. – И как за все эти годы пришла к тому, что есть. Для меня это было словно вчера, я танцевала под пластинки, чтобы прогнать одиночество. Уберечь от распада то немногое, что от меня осталось. Этот дом напоминает мне о времени, которое я похоронила много лет назад.

Рядом со мной раздается шорох. В комнату заглядывает Малика, в платьице с подсолнухами, с двумя желтыми бантами в волосах.

– Когда я была здесь, в моей жизни оставалось очень много неясности. Меня переполняли страх и горе, и единственное, за что я еще могла держаться, – это надежда, что рано или поздно все это останется позади. Просто надо подождать, и однажды мое время придет. Но оно так и не пришло…

Чай проливается на цветастую юбку биби-джан, и баба-джан берет из ее рук чашку.

– Все хорошо. Не спеши.

– Когда я поняла, что она скоро появится на свет, – шепотом признается биби-джан нам всем, – то была близка к отчаянию. Я не потянула бы еще одного ребенка. Не смогла бы снова пройти через все трудности. Не смогла бы…

«Вырастить ее», – мысленно заканчиваю за нее фразу.

Рядом со мной Малика цепенеет. А я… я потрясена. Потому что моя биби, моя нежная, любящая биби, бросила своего ребенка.

– Сара-джан, все это мы уже знаем. – В улыбке женщины сквозит натянутость. – И мы понимаем причины, по которым вы так поступили. Мы радостно приветствовали Малику в нашем доме. Она…

– Вы, наверное, считаете меня ужасным человеком, – перебивает биби, крепко сцепив пальцы. – Женщина, у которой так много детей, и вдруг такая… опустошенная. Подумаешь – еще один ребенок. – Вокруг нее мечутся тени. Тринадцатилетняя биби сидит, скрестив ноги, прислонившись к стулу. Четырнадцатилетняя биби с припухшим животом стоит, положив руку себе на плечо. Вокруг сомкнули ряды другие образы из ранних лет биби. – Но дело не в том, что должна была появиться еще одна девочка, дело во всех них. Видя их здесь, в доме… Я чувствовала себя подавленной. Уехав отсюда, я думала: вот пройдут годы, и мне станет легче. Я забуду ее или же буду помнить, что у нее теперь другая семья, лучше прежней, и хорошая мама, которой она нужна. Что мне теперь не надо тревожиться за нее, не спать ночами. Что ее будут любить, открывая дорогу надеждам и мечтам. Дадут то, чего не смогу дать я. – Биби поднимает глаза. Она ведет безмолвный разговор с этой женщиной. Мне интересно, дотянулось ли до нее то странное чувство, тот тягучий туман. – Но этот секрет пожирал меня заживо. Сколько я ни старалась, не смогла ее забыть.

Малика опускается на четвереньки, подползает ближе, ее жадные глаза широко распахиваются. Она рыщет за стулом баба-джана. Пытаюсь подавить тревожное предчувствие. Вот значит, какова она, истина. Я нашла Малику, но остались еще вопросы без ответов.

Почему Малика не бежит к ней? Почему теперь никто ничего не знает о ней?

Почему она до сих пор остается лишь обрывком воспоминаний моей бабушки?

Почему никто не видит ее?

Не видит нас?

– Пожалуйста, не надо просить о таком. – Глаза женщины наполняются слезами. Ее муж оседает в кресле, закрыв лицо рукой. – Прошу вас…

Биби вскакивает со стула и падает на колени перед женщиной. Умоляет:

– Я хочу ее вернуть. Я ее недостойна, но, клянусь, я уже исправилась. Я бы все отдала, чтобы снова стать ей матерью. Чтобы иметь возможность воспитывать ее теперь, когда могу подарить ей любовь.

– Вернуть? Вы никогда не были ей матерью. – Женщина сдавленно всхлипывает, морщит лицо. – Вы никогда не узнаете, какой она была. Как нежно смеялась. Какая была умненькая, любопытная.

Печаль волна за волной накатывает мне на плечи, валит с ног.

– Вам следует кое-что узнать. – Муж смотрит на биби и баба-джана. Ведет их к подвалу, и мы медленно повторяем каждый их шаг. Здесь, в темноте, Малика остается у подножия лестницы.

– Пойдешь? – спрашиваю я.

Она качает головой.

В подвале стоит тот же самый диван, только сейчас он идеально чист. Вокруг разбросаны игрушки, словно игра только что прекратилась. Телевизор выключен, покрыт слоем пыли, и только он говорит о том, что здесь давно никого не было. Это место напоминает мне давний сон.

– Что это? – спрашивает баба-джан.

– Это… – Мужчина глубоко вздыхает, его жена сутулится, кладет руку на диван. – Все началось с лихорадки. Мы ничего не подозревали. Но потом она покрылась красными прыщами. Врачи говорили, ничего нельзя сделать, только держать ее дома и ждать выздоровления. Но она…

– Не смей договаривать эту фразу! – вспыхивает биби-джан, охваченная паникой. – Не смей!

– Я спустился сюда проведать ее. Она любила сидеть и смотреть старые фильмы. И прилегла отдохнуть после обеда. Но уже не проснулась. – Мужчина опускает глаза.

В воздухе звенит пронзительный вопль биби.

– Ты умерла. – Я смотрю на Малику от подножия лестницы.

Осознание обрушивается, как удар, и вся сцена начинает растворяться. Биби-джан, падающая на руки баба-джана, тает облачком дыма. Комната искажается, и вот уже мы с Маликой снова стоим в фойе под ярким солнечным светом. Раздается стук в дверь.

– Кто там? – Руки женщины трясутся и скользят по замку. – Чем могу быть полезна?

В дверь с надеждой заглядывают баба-джан и биби-джан.

Я понимаю, почему они не видят Малику.

Потому что она не частица воспоминаний. Она вообще не воспоминание.

– Ты знала, что я никогда не смогу тебя найти, – оборачиваюсь я к Малике. – Ты с самого начала знала, что с тобой произошло. Ты и не покидала этот дом. Так зачем же ты привела меня сюда? Почему нельзя было просто рассказать?

Я все еще вижу отрешенный взгляд биби-джан, в ушах звенит ее полный отчаяния вопль, сквозь пальцы утекают ее мечты, и я не могу от этого отделаться. Все это так чудовищно погребено у меня в голове, что я не могу даже начать разбираться, где заканчивается она и начинаюсь я. Гнев, ярость, печаль, одиночество, страх.

– Это не я так решила. Я тебя предупреждала. – Малика поднимает на меня темные глаза, и воспоминание прокручивается снова. И впервые от ее печальной улыбки у меня по спине пробегает холодок. – Если дом хочет заманить тебя, рано или поздно он тебя заберет.

Глава 28

– Ты знала… Знала, что происходит со мной, с воспоминаниями.

Мне вдруг становится очень плохо. Малика оборачивается ко мне. Я каждой клеточкой тела хочу бежать из этого дома, бежать от нее. Слишком поздно понимаю, что я и есть та беспечная девчонка, которая игнорировала все предупреждающие знаки, свалилась в подвал, испортила отношения со всеми, кто ей дорог. И ради чего?

– Я хочу уйти. Немедленно. – На подкашивающихся ногах бегу к двери – и обнаруживаю, что опять возвращаюсь к дому. Вечное солнце не перестает сиять, в дверях снова и снова раздаются три резких стука. Женщина открывает дверь. Биби-джан, погруженная в свои мысли. Баба-джан, старающийся быть в курсе всех секретов биби-джан. От всего этого я задыхаюсь. – Что ты делаешь? Отпусти меня сейчас же.

– Ничего я не делаю. – Малика сидит, вытянувшись по струнке, на нижней ступеньке лестницы, сцепив руки. – Я тут застряла, как и ты.

От безмятежного выражения ее лица паника становится еще сильнее. Пальцы барабанят по запястьям, я подбегаю к каждому окну, стучу кулаками в каждую дверь, кричу во все горло:

– Помогите! – Я врываюсь в гостиную, но воспоминаниям все равно. Как будто меня не существует. – Выпустите меня отсюда! Мадар! Сэм! Эрик!

Бегу через кухню, по коридору, к зеркалу. В далеких отражениях вижу строительную бригаду, они то появляются, то исчезают из виду. Но как бы я ни старалась вырваться, ничего не помогает. Что бы я ни делала, повсюду меня встречает только холодное стекло.

– Поздно. – Малика нерешительно бредет за мной. – Разве ты еще не поняла, что происходит, когда ты отдаешь этому дому вещи?

– Я не исчезла. – Оборачиваюсь к ней.

Она отшатывается – и тогда отшатываюсь я. В ее глазах уже нет гнева, лишь гложущее одиночество.

– Конечно не исчезла. Тебя просто стерли, – шепчет она. – Как меня.

– Кто-то же должен знать, что делать. Где биби-воспоминание? Где она прячется? У нее есть ответы, она мне поможет. – Должен же быть какой-то выход. Если Малика не хочет о нем говорить, найду того, кто расскажет. – Где ты?

Бегу вверх по лестнице в хозяйскую спальню, где я впервые увидела, как она плачет. В хозяйскую ванную. Петляю, поворачиваю. Все стены увешаны зеркалами.

И в каждом отражается биби. В каждый украденный миг она смотрит на меня.

– Что тут происходит? – шепчу я.

Отражения подходят ближе, вырастают. В комнату входит Малика. С каждым шагом ее голодные глаза распахиваются все сильнее.

– Ты спросила о ней, вот дом и показывает тебе. Она всегда была здесь, глупышка. – Малика встает на цыпочки и кладет обе руки мне на грудь. Темные глаза стали еще шире. – Мне было так одиноко, пока ты не отыскала меня. Я долго ждала, чтобы меня кто-нибудь нашел. Стало лучше. С твоими воспоминаниями в доме не так грустно, но этого мало. Мало. Надо еще. Покажи мне больше. – Она впивается пальцами в мою блузку, и я кричу, потому что меня пронизывает ледяной холод. Намного хуже, чем было раньше. Холод не дает мне дышать, а в зеркалах и ванной появляется все больше отражений. – Покажи мне всех. Пусть они тоже увидят меня.

– Оставь меня в покое! – Отталкиваю Малику, и вспыхивает яркий свет.

Но воспоминания не унимаются. Они наводняют зеркала. Впервые за долгое время я вижу улыбающиеся лица мадар и падара, обнимающих друг друга. Баба-джан удивленно моргает, будто просыпается после десятилетнего сна.

– Вовремя ты попала сюда.

– Амина? – Резко оборачиваюсь и вижу Амину и Айшу. Они стоят, прислонившись друг к другу, в руках светятся телефоны. Айша поднимает глаза на меня.

– Айша?

Позади них виднеется хозяйская спальня, там сошлись в поединке по армрестлингу Аман и Маттин. Между ними стоит Сэм и ведет счет.

– Помню этот день, – бормочу я, направляясь к ним.

Спальня снова превращается в наш дом, каким он был два года назад. Последний Курбан-байрам, который мы праздновали как одна семья. Я у себя в гостиной, сижу между Аминой и Айшей. Родители Сэма толкаются у нас на кухне вместе с мадар, падаром и таким количеством тетушек, что и не сосчитать.

Маттин одолевает Амана, его победа встречена радостными криками. У меня переполняется сердце.

– Ты сжульничал! – подскакивает Аман. Маттин и Сэм хлопают друг друга в ладоши. – Я требую реванша!

– Да смирись уже, – подшучивает Амина. – Нам надоело смотреть, как ты проигрываешь.

Спрятавшись в коридоре возле своей комнаты, краем глаза ловлю блеск темных волос и сердитые глаза.

Я встаю.

– Ты куда? – спрашивает Айша.

– Сейчас приду.

Я в коридоре. Мимо скользит маленькая тень, она направляется прямо к комнате родителей. Нет, теперь это комната биби-джан. Правильно? Пытаюсь вспомнить, но все как в тумане.

Малика осматривает комнату. Порхая, выдвигает ящики, что-то ищет. Я вхожу вслед за ней в кладовку. Она карабкается по стеллажу, сбрасывает на пол пару туфель.

– Что ты ищешь?

– Вот это. – Ее крохотные пальчики тянутся к фотоальбомам, но не могут достать.

Я встаю на цыпочки, снимаю альбомы, и они покалывают мне пальцы. Сажусь рядом с ней, под пологом развешанных брючных костюмов и свитеров, в аромате духов биби и мадар.

Перед нами проплывают картины прошлого. Малика обводит пальчиком каждую из них. Мадар в сине-белом цельном купальнике держится за руки с халой Назанин и халой Моджган у общественного бассейна. Баба-джан задумчиво смотрит в камеру на семейном обеде. Универмаг. Мадар и момо Али позируют на фоне кассовых аппаратов.

Малика впитывает это, и ее глаза наполняются слезами. Она уже выглядит не сердитой, а просто одинокой.

Кажется, я понимаю.

– Ты хотела познакомиться с ними, – говорю я ей под защищающей нас завесой одежды. – Смысл был не в том, чтобы я тебя нашла. А в том, чтобы ты нашла их. Нас.

– Станешь упрекать меня? – шепчет в ответ она, все еще с голодом в глазах.

– Нет. – Опускаю глаза. Пальцы сами собой постукивают по страницам, ищут, за что бы взяться. – Нет. Ведь я занимаюсь тем же самым.

Малика накрывает мои пальцы своими. Я смотрю на ее маленькое лицо и не могу отвести глаз.

– Значит, ты останешься со мной? Со всеми нами, навсегда? – спрашивает девочка.

– Навсегда? – Это невозможно. – А разве мне… не придется в конце концов умереть? – Я же все-таки еще живая. Всему на свете приходит конец, верно? Разве не в этом заключается правда жизни, от которой нам не убежать? Что всему на свете, даже самому хорошему, приходит конец?

– Не придется, если не захочешь. – В дверях стоит Сэм. Младше, чем сейчас, с длинными волосами и глуповатой улыбкой. Протягивает мне руку, чтобы помочь встать. Но в его ладони спрятано что-то еще.

– Мой браслет, – шепчу я. События возвращаются, захлестнув меня волной. Та ночь. Ссора. Сэм. – Я почти все забыла. – Смотрю, как он садится на край кровати. Туман в голове проясняется. – Ты очутился здесь из-за меня.

– А то как же. – Он скрещивает руки на груди и улыбается. – Только ты сама добиралась сюда целую вечность. А мы все давно тебя ждем.

Из гостиной доносится взрыв смеха. Я оборачиваюсь. И понимаю, что я… счастлива. В груди пробуждается крохотный огонек надежды. Перебираю пальцами бусинки с доспехами.

– Как ты думаешь… Это в самом деле может продолжаться вечно?

– Только если ты сама захочешь. – На месте Сэма появляется Айша. Сидит и постукивает ногой по кровати. Волосы аккуратно заплетены в косу. Никакого дыма нет и в помине. Ни в волосах, ни на руках не прячутся никакие красные блики.

В зеркалах вижу отражения Эрика и мадар. Они окликают меня.

– Сара, не делай этого. – Мамин голос звучит хрипло. С ее головы соскальзывает шляпа, и мадар упархивает из поля зрения.

– Но ты, кажется, всегда витаешь непонятно где, – хмурится Айша. Я прикасаюсь к зеркалу и отшатываюсь от своего отражения. Мне снова двенадцать лет. – Почему тебе вообще хочется вернуться туда, где был сплошной ужас? Где тебе врала родная мать? Где отец уехал, никого не предупредив? Где твоя бабушка не помнит даже собственного имени? Где лучшему другу невыносимо разговаривать с тобой?

– Откуда ты все это знаешь? – Меня бросает в пот.

Айша что-то лепечет, озирается и снова обретает спокойствие.

– Потому что мы это видели! – Айша расхаживает по комнате, расплетая косы. – Эти мгновения, эти чувства – они везде, в каждой стене, к которой ты прикасалась! Они здесь повсюду.

– Тогда почему я такая? – Всматриваюсь в зеркало. Волосы у меня короче, они приподняты и заплетены в двойную голландскую косу. В них виднеются розовые пряди. Вот такой я была раньше, когда не боялась идти на риск. Потому что знала – в случае падения родители подхватят меня на лету.

– Потому что здесь, в этом месте, ты счастлива, – искренним голосом говорит падар и обнимает меня. Запах его лосьона после бритья окутывает меня, будто кокон, я моргаю, смахивая слезы, и все вокруг становится расплывчатым. – Потому что в этом мире жизнь может стать такой, какой ты захочешь. Разве не хочешь снова стать счастливой? – Он вытирает мне слезы и берет на руки.

Я снова в своей детской спальне, закутанная в любимое одеяло. На тумбочке стоит чашка ромашкового чая, мы с падаром смотрим, как мерцают звезды на потолке, и я жду сказку на ночь.

– Разве не хочешь увидеть нашу семью снова вместе?

«Хочу», – мысленно отвечаю я, и вокруг нас вьется дым, густой и мутный. Крепко зажмуриваюсь и так сильно желаю этого. Хочу ничего не забывать. Ни единого мгновения.

– Даже если из-за этого нам придется расстаться с тобой?

Я распахиваю глаза. На моей кровати сидит мадар, спутанные волосы рассыпались по плечам. Глаза измучены, но она не протягивает ко мне руку.

– Даже если ты перестанешь быть такой, какой ты стала?

Я уже знаю, какой я стала. Дочь, которая не способна разговаривать с матерью. Сестра, которая обидела своих двоюродных братьев и сестер. Подруга, которая не видит, как страдают ее друзья. Внучка, которая так погрузилась в собственное уныние, что не замечает, как ее поступки несут боль всем окружающим.

Девушка, наделавшая очень много ошибок. Опасная для всех, кого она коснется. Для своих родных. Для друзей. Для самой себя.

– Но если мне не нравится, какой я стала? – шепчу я маме. Вижу в ней ту девчонку в купальнике, девчонку, которая никогда не знала печали, а теперь чувствует только ее.

– Откуда ты это знаешь, если ни разу не давала себе возможности разобраться? – Мадар берет меня за руку. – Джанем, ты что, не видишь? Жизнь – сама по себе воспоминание. И мы все тоже. Прошлое, настоящее, будущее – все это воспоминания. Но неужели тебе не хочется узнать, как все могло бы сложиться?

Ее вопрос витает сквозь облака дыма, как свежий ветерок, и в конце концов мама тоже развеивается и я остаюсь одна.

Придерживая одеяло, бреду по коридору, полному воспоминаний, и смотрю, как снова и снова прокручивается одна и та же сцена. Маттин побеждает Амана. Сэм поздравляет. Падар и мадар держат друг друга в объятиях, их улыбки так и касаются глаз. Совсем не так сияли они, когда падар смотрел на Сахар, когда мы с мадар сидели над раскрытым ноутбуком и вместе прослеживали нашу историю.

Где-то по пути я научилась читать между строк, видеть невысказанное.

– Все это ненастоящее. – Я слышу радостные возгласы, вдыхаю маслянистую сладость самсы и кремовых рулетов и отступаю на шаг. Отбрасываю одеяло. – В этом мгновении мне нравится все, но я понимаю, что оно – всего лишь фантазия. – И счастье это ненастоящее, потому что, будь оно подлинным, разве мне захотелось бы чего-то большего?

А я хочу увидеть, что будет дальше.

Что будет, когда мы закончим школу, когда один за другим поступим в колледж.

Хочу увидеть, кем я смогла бы стать, когда это мгновение закончится.

– Я не могу остаться здесь. Отпусти меня. – Меня захлестывает паника.

Коридоры плавятся, перетекая из одного дома в другой. Мой дом. Дом биби. Самнер – в прошлом и сейчас. Пальцы крутят и крутят браслет, а я ищу выход, убегаю от тяжелых волн прошлого.

– Погоди, – доносится тихий голос Малики.

Падаю на колени в метре от зеркала, с которого все началось. В отражении чувствую, как кричит мадар, чувствую ее страх, вижу, как с каждой секундой она становится все меньше и меньше. Чувствую, как дом тоже тянется к этому зеркалу. Приманивает меня. Хочет, чтобы я все смотрела и смотрела назад, на Малику.

Я резко встаю. Но не оглядываюсь на нее, а упрямо смотрю вперед, в зеркало. И делаю единственное, что мне кажется правильным. Перебираю пальцами браслет, веду счет, но на этот раз решительно устремляюсь туда, где я хочу оказаться.

Один, два, три…

Мне семнадцать лет, я окончила школу, меня поздравляют падар, Сахар и мадар. Они, счастливые, сидят в зале, а я выхожу на сцену.

Четыре, пять, шесть…

Мне двадцать лет, я изучаю кинодраматургию и бесчисленными долгими ночами тружусь над сценарием, который, возможно, меня прославит.

Семь, восемь, девять…

Мне двадцать пять, я в новом городе, на другой стороне земного шара, со мной Амина, Айша, Маттин, Аман, Эман, Маха, мы вместе сидим, смеемся и обсуждаем, куда еще может занести нас судьба.

Я упрямо иду дальше и дальше. Не замедляю шаг, пока будущее не становится таким, каким я хочу его видеть. Леплю его, пока оно не начинает ощущаться как реальность, пока не исчезают все помехи. Вокруг меня клубящийся дым и свет. А Малика подбегает и кричит:

– Нет! Пожалуйста, не надо!

Я не оглядываюсь. Не разрешаю себе оглядываться.

Встаю, упрямо иду, пока не оказываюсь прямо перед зеркалом. Смотрю на себя – такую, какой я могла бы стать.

– Привет! – говорит мое отражение, протягивая руку. – Ты точно готова к этому?

– Более чем. – Не колеблюсь ни мгновения. Только улыбаюсь, глядя на его свет.

Мы беремся за руки.

Зеркало разлетается вдребезги.

– А вот и она! – Руки – очень-очень много – подхватывают меня и выдергивают из зеркала.

Я кувырком падаю на деревянный пол. Расцарапала колени и локти, но не обращаю внимания. Мадар стискивает меня в объятиях, я вдыхаю ее и крепко прижимаю к себе.

– Только попробуй еще раз меня вот так бросить, – шепчет она мне в волосы.

– Прости, – отвечаю я. И без колебаний добавляю: – Никогда больше тебя не оставлю. Обещаю.

– Это еще что? – Сэм поднимает молоток и набрасывается на зеркало.

Оно уже треснуло, но в выпавших осколках виднеется Малика, ее платьице с подсолнухами, желтые банты и темные глаза.

Я вцепляюсь в мадар, Сэм замахивается.

Последнее, что мы видим: Малика рвется к нам и отчаянно кричит: «Не отпускайте меня!»

И наступает тишина.

Глава 29

Ясность – забавная штука.

Мелкие осколки сплавляются воедино, образуя незаконченную картину. Я сижу в бабушкиной кладовке под вешалками с одеждой и представляю себе, будто рядом сидит Малика. Ее крошечное личико. «Не отпускайте меня».

Странное дело. Мне казалось, узнав, что случилось с Маликой, я сумею все изменить. Казалось, разгадка тайны поможет все исправить. Станет чем-то вроде грандиозного финала. Но сейчас все выглядит совсем иначе.

Наоборот, вопросов стало только больше.

После того как Сэм разбил зеркало, мадар отвезла меня в больницу.

– Как только зеркало разлетелось, ты упала в обморок, – говорила мадар в приемном покое. – На миг твое сердце пропустило удар и вдруг остановилось.

Доктора провели все положенные анализы, но так и не нашли объяснения.

Списали все на стресс и бессонные ночи. Нарушение баланса электролитов.

Я пыталась объяснить мадар, что поиски диагноза ничего не дадут. Это больше не повторится.

– Не повторится, – соглашалась мадар, держа в ладонях мои забинтованные руки. – Потому что отныне все пойдет по-другому. Мы больше не будем прятаться. Я расскажу тебе все, что ты хочешь узнать. Начиная с развода.

Мне всегда казалось, что Наргиз Амани слишком упряма.

А теперь, кажется, я понимаю ее немного лучше.

– Как я буду рада закончить наконец с этим домом, – говорила мадар по дороге домой. – Если повезет, скоро избавимся от него.

Выглянув в окно, я спросила:

– Ты тоже ее видела?

– Что я видела?

– Ничего. – Вроде бы и нечему удивляться, однако в глубине души я была немного разочарована.

Забудется ли все это? Заметем под ковер, никогда больше не будем об этом говорить, просто… сотрем из памяти? Еще один несчастный случай за воротами Самнера? И да, я первая соглашусь, что нельзя слишком сильно цепляться за прошлое, это до добра не доведет. Но все-таки…

По-моему, убегать – это не ответ.

Особенно теперь.

* * *

Я храбро топаю в кухню, где в маленьком читальном уголке сидит с отсутствующим видом биби. Солнечный свет омывает ее плечи и шею, она нежится под теплыми лучами. Я присаживаюсь перед ней, но на ее суровом, изможденном лице нет ни тени узнавания.

Кладу руку ей на колено. Она смотрит на меня, в глазах вопрос.

Биби-джан глубоко спрятала свои воспоминания о Малике. Ведь прошло очень много лет. Может быть, поначалу она просто не знала, как еще с ними справиться. Только убежать, как это сделала я. Бежать от пугающей правды о том, что страшные события происходят сами по себе, ни с того ни с сего, и у нас не всегда бывает возможность исправить последствия. И я, наверное, никогда не узнаю, рассказывала ли она что-нибудь своим дочерям. Может, и рассказывала, но потом это было вычеркнуто из их памяти. Бывают мгновения, которых не вернуть, как бы мы ни старались.

Но, может быть, по крайней мере для моей семьи, существует способ раз и навсегда вырвать нас из тисков Самнера.

– Биби-джан, нельзя больше убегать, – шепчу я ей. – Потому что в результате мы можем потерять тебя.

Биби-джан продолжает смотреть в пустоту. Я встаю и прижимаю к груди ноутбук.

– Мадар, ты готова? – Стучу к ней в дверь.

Она сидит и завивает волосы. Поднимает глаза на меня и улыбается.

– Почти. Что ты затеяла? – Она приподнимает бровь.

– Просто… Одну вещь, которую надо было сделать давным-давно. – Думаю о Малике. – Я дала обещание, и его надо сдержать. – Надеюсь, еще не поздно.

* * *

Перед нами сумрачно высится Самнер, возле него припарковано десять машин.

– Ты точно хочешь вернуться туда? – спрашивает мадар. Паркуется посреди подъездной дорожки, оставив позади ворота и любопытные взгляды моих родственников. – Не рановато ли, джан?

Биби-джан ерзает на сиденье и выглядывает в окно.

– Доверься мне. – Я оборачиваюсь, беру биби за иссохшую руку, на моем лице улыбка, полная надежды. В окно стучит Айша. – Заводи всех внутрь, хорошо?

– Да, да. – Она показывает мне большой палец, машет целому войску детей халы Назанин и широко взмахивает руками. – Все вну-у-утрь! Да, детишки, идем. Нет, Мадина, я не возьму тебя на ручки.

Держа биби-джан за руку, мы идем по свежевымощенной подъездной дорожке и поднимаемся по лестнице. Колонны у парадного входа блестят и искрятся. Приближаемся к дверям. Биби-джан останавливается прямо перед входом. Ее расплывчатый взгляд ищуще мечется, рука в моей ладони напрягается.

«Не надо», – шепчет тихий голосок.

– Давай вместе. – Я сжимаю ее руку, и мы переступаем порог. Моя рука скользит по дверному косяку, потом по стене. Поворачиваю налево, в парадный вестибюль. – Расскажи нам, что ты чувствуешь, – обращаюсь к бабушке.

Тем временем я чувствую вот что.

В гостиной столпились десять сестер, один брат и столько детей, что и не сосчитать. Мадина и Харун со стайкой малышей бегают по залам, открывая секреты, которые наверняка таит в себе такой огромный дом.

– Итак, ты привела нас всех сюда. – Амина придвигает для биби-джан кресло к камину. – И каков же будет сюрприз?

На меня устремляется множество глаз, и я судорожно вздыхаю. Сейчас или никогда. Обвожу взглядом своих родственников, ищу единственную отсутствующую здесь пару глаз. Когда все стихают, начинаю.

Не с самого начала, а как умею.

Открываю файл, куда вот уже несколько недель записываю все, что удалось выяснить. Все украденные обрывки воспоминаний, которые мне не принадлежат, – в надежде все исправить.

– Во-первых, спасибо, что собрались здесь по первой же моей просьбе. Понимаю, дом этот оказался у нас чисто случайно, и сначала я тоже так считала, когда в июне мадар притащила меня сюда. – Вспоминаю облупившееся дерево, шкафы, полные тараканов, печаль, цепкую, будто шрам. – Но в этом доме нет ничего случайного. Ничуточки. Особенно для биби-джан.

– Нет, биби. – Амина пытается удержать биби-джан на месте, но та отбрасывает ее руку и на неверных ногах обходит пустой зал.

Хала Фарзана что-то шепчет хале Фирозе.

– Как вы знаете, я давно веду записи, пытаясь свести воедино обрывочные сведения о том, какой была наша биби, чтобы все мы могли опереться на них, когда биби уже не сможет ничего рассказать. – В горле встает комок, мешая говорить, и внезапно мадар накрывает ладонью мою руку.

– Продолжай. – Ее глаза блестят. Подводка для век совсем размазалась.

Вспоминаю, какой была мадар, когда я застряла в прошлом. Это придает мне силы двигаться дальше.

– История, которую я в конце концов нашла, была совсем не той, какую я искала, однако она заслуживает того, чтобы ее выслушать.

Вокруг биби-джан вьются тонкие струйки дыма, среди них мелькает девочка, пакующая небольшую сумку. Девочка, нарезающая сушеные фрукты ножом с драгоценными камнями на рукоятке. Юная женщина, пьющая чай вместе со старшей дочерью. Усталая женщина, принимающая решение, которое она никогда не сможет изменить.

– Эта история начинается с маленькой девочки и ею же заканчивается. Это одиннадцатая дочь нашей биби, Малика.

Воскрешаю в памяти все мгновения до единого, каждый предмет, украденный в надежде что-нибудь увидеть. Вспышки узнавания в глазах биби, попытки восстановить то, что я забрала.

– Кто-кто? – потрясенно спрашивает хала Зенат. Мои тетушки и дядя переглядываются, не зная, верить или нет.

– Этого не может быть… – Хала Афсун потирает лоб.

В глубине души ожидаю, что мадар отдернет от меня руку, снова скажет, что я сошла с ума. Но нет, она молчит.

Мечусь между сомнением и надеждой, жду. Мне больше нечего сказать.

В молчании, охватившем зал, тонут все мои надежды.

– Сара, милая. – Хала Моджган встревоженно смотрит на меня, подходит ближе к мадар и ко мне. Рядом с ней – момо Али и хала Фироза. – Понимаю, тебе пришлось очень нелегко, и, поверь, я бы тоже хотела погрузиться в сказки. Иногда так легче, чем…

– Я не сочиняю, – ощетиниваюсь я, но мои боевые доспехи давно исчезли.

Люди тихо переговариваются, бросают на меня обеспокоенные взгляды, тянутся к выходу.

– Давай мы отвезем биби домой. – Хала Фироза хочет взять биби за руку. – И, может быть, поговорим поподробнее, Сара? Возможно, профессионал…

Мою грудь сжимают ледяные тиски, от теней в коридоре, с которых все началось, веет знакомой тоской. И звенит мелодия.

Мадар сдвигает брови:

– Слышите?

Из теней появляется что-то смутное. Шелестит платье с подсолнухами. И два темных глаза. Поколебавшись, она выходит на свет.

Встретившись глазами с Маликой, хала Фироза и биби замирают.

Малика впархивает в зал точно так же, как в нашу первую встречу. Словно звездная пыль. Сквозь ее крохотные следы сочится свет.

– Это же… – щурится мадар, – та самая… Из зеркала…

– Джинн? – вскрикивает хала Малюда, перебирая пальцами молитвенные четки.

– Нет, – качаю головой я. – Ничего подобного.

Малика нерешительно останавливается перед биби.

Биби, как завороженная, только смотрит, и смотрит, и смотрит.

Потом протягивает руку, распрямляет узловатые пальцы. На миг их ладони соприкасаются. Стоит моргнуть – и Малика исчезает.

– Куда она делась? – Я в панике шагаю следом.

У Айши и Амины отвисают челюсти.

– Я же не одна это видела? – осторожно спрашивает Амина.

– Черт побери. – Аман проводит пятерней по волосам. – Кто-нибудь успел снять видео?

– Аман, ты серьезно? – Айша хлопает его по плечу.

– А что?

Оглядываю коридор, кухню, но Малики нигде не видно. Как и предметов, которые, мне казалось, должны каким-то образом вернуться.

– Пора уже, – требовательно обращаюсь я к дому. – Верни мне все. – Но ничего не происходит.

– Свет сердца моего, танцуй, – очень тихо напевает биби-джан. – В мелодиях без тревог.

Я оборачиваюсь.

– В надеждах без печали. – Она продолжает мурлыкать про себя, плавно покачиваясь, кружась по полу, прикасаясь пальцами ко всему, что попадается на пути. Ее пение звенит в воздухе, и, дойдя до меня, она улыбается – по-настоящему, словно говорит: «Я здесь». – Эту песню пел мне отец. – Она склоняется ко мне и еле слышно шепчет: – Знаешь, у меня двенадцать детей. Один сын и одиннадцать девочек. – Поднимает глаза на своих детей, застывших в оцепенении, и пересчитывает в последний раз: – Фарзана, Фироза, Гульнур, Афсун, Малюда…

Мадар подходит ближе и берет биби за другую руку.

– Зелайха, Зенат, Наргиз…

Постепенно все сходятся ближе, и наши голоса соединяются величественным эхом, заканчивая счет:

– Моджган, Назанин и Малика.

Не знаю, что произойдет, когда мы выйдем из этого дома. Исчезнет ли из нашей памяти этот день, сгладится ли он. Впрочем, уже не важно.

Потому что теперь мы помним.

Я смеюсь сквозь слезы, обнимая биби-джан, и глубоко в сердце зарождается надежда, что теперь Малика обретет покой.

На миг мы достигли единения.

Глава 30

– Сара, можешь принести этот поднос? – Мадар суетится в маленькой кухне. Они с Ириной заваривают чай, раскладывают по маленьким сине-золотым пиалам миндаль, сушеный инжир, шоколадные конфеты.

Проскальзываю мимо биби, сидящей в кресле в своем маленьком уголке, залитом солнечным светом. С улыбкой на лице она смотрит, как дом наполняется людьми. Вот незаметно и наступил Курбан-байрам, и я рада, что наконец пришло время праздновать.

Беру поднос с чаем и направляюсь в гостиную, где стоит уже не меньше дюжины складных стульев. На них восседают тетушки, дядюшки, двоюродные братья, сестры и другая многочисленная родня.

– Спасибо, джан, – подмигивает мне хала Фарзана и берет чашку с горячим чаем. Ее глаза заговорщически поблескивают. Я направляюсь обратно в кухню.

Как выяснилось, Самнер сделал нам прощальный подарок.

Мы сумели отыскать записи о той узбекской паре и все же нашли место последнего упокоения Малики. Мне кажется, потрясение от того, что она все эти годы была так близко, больно ударило по хале Фарзане, тем более что она обнаружила, что Малика родилась на одной неделе с ее собственной дочерью.

– У меня такое ощущение, словно я ее предала, – призналась она, возлагая цветы на ее могилу. – Словно я должна была знать. Что в глубине души я должна была чувствовать ее. – Она обернулась ко мне. – Но, может быть, именно это ты и должна была сделать, чтобы объединить нас.

Я покраснела и спрятала лицо под волосами.

– Да не за что.

– Когда отец приедет за тобой? – Мадар крепко обнимает меня за плечи. – Время уже позднее.

– Ничего, успею. Он скоро. – Неуверенно умолкаю.

– Ну хорошо. – Мадар откидывает волосы назад. – А Сахар?

– Она вроде неплохая. – Перебираю пальцами золотой браслет на запястье.

Пожалуй, самой большой неожиданностью оказался букет цветов, рядом с которым я очнулась в больнице. Рядом со мной очень тихо сидела Сахар (мадар, наверное, ненадолго вышла) и держала меня за руку. «Я не хочу быть тебе в тягость, – сказала она. – Если не желаешь, чтобы я была рядом с твоим папой, я это приму. Твои чувства тоже имеют значение».

После всего, что мне довелось пережить в Самнере, я покачала головой. Пришло время разорвать круг. И двигаться дальше.

«Останьтесь, – сказала я. – Посмотрим, что получится».

Моя семья находится в причудливом переходном периоде от скрытности к откровенности. Нам еще предстоит привыкнуть к нему, но мы стараемся. Надо признаться, мне довольно неловко. Но я не хочу убегать. Останусь и постараюсь понять.

Я слишком долго позволяла событиям терзать мне сердце.

– Передай ей привет, – говорит мадар и целует меня в макушку.

Я выскальзываю, потому что кое-что вспомнила. Перед отъездом надо закончить еще одно дело.

* * *

Стучу в дверь к Сэму.

На траве перед его домом стоит табличка: «ПРОДАЕТСЯ».

Мысли скачут с невероятной скоростью. С трудом подавляю желание бросить все и убежать.

– О, привет. – Сэм настораживается, вроде бы собирается скрестить руки на груди, но потом все же оставляет их опущенными. – Тебе чего?

– Сосед, можно войти? – Заглядываю внутрь. У него за спиной стоят открытые коробки.

– Может, лучше не надо? – Сэм сглатывает, и его взгляд твердеет. – У нас беспорядок. Споткнешься, опрокинешь что-нибудь, а мне потом убираться.

– Ох. – Я морщусь и потираю затылок. – Пожалуй, я получаю по заслугам. – Пальцы крутят золотой браслет на руке, как будто стараются вернуть какое-то уютное, знакомое чувство.

– У тебя же сегодня вроде как праздник? – Сэм приоткрывает дверь чуть шире и сует руку в задний карман. – Если учесть, что ты разгадала великую тайну Самнера.

– У меня были помощники, – робко улыбаюсь я. Он пытается сохранить серьезное лицо, однако в уголках глаз играет улыбка. – Можно сказать, целое войско.

– Что ж, рад за тебя. Выглядишь ты гораздо радостнее. – Сэм пожимает плечами, и я никак не могу прочитать, что написано у него на лице. Но все-таки понимаю, что это сигнал к прощанию. Он тянется закрыть дверь, но я выставляю руки.

– Погоди.

Между нами осталось очень много невысказанного. Так много, что мне никак не удавалось избавиться от всего, что мешает увидеть в Сэме того, кто он есть на самом деле, – моего лучшего друга. Я до сих пор не помню, что случилось четвертого июля, и, может быть, никогда не смогу восстановить в памяти то, что Самнер отобрал у меня, у него. Однако понимаю, что не смогу и дальше поступать с Сэмом по-прежнему и ожидать какого-то иного результата.

– Послушай, я понимаю, что наша дружба никогда не станет такой, как раньше. И понимаю, что мы уже не те, какими были. – Стараюсь держаться храбро и впервые раскрываю все, что у меня на сердце. – И знаю, что напрасно оттолкнула тебя. Не прошу, чтобы ты простил меня прямо сейчас. Знаю, мы слишком долго играли в одни ворота, но…

Сэм приподнимает бровь, словно говоря: «Продолжай».

– Но, если хочешь, может быть… начнем заново? – Внезапно я очень сильно робею.

– Начнем заново? – Сэм словно пробует эти слова на вкус.

– Да, типа того. – Я подаю руку и выпаливаю: – Привет, меня зовут Сара. Я живу на той стороне улицы. Знаю, что я последняя дрянь, но стараюсь исправиться. А ты? – Затаиваю дыхание.

Сэм стоит неподвижно.

Где-то в душе у меня раздается крик: «Молодец, идиотка, думаешь, это какое-то кино?» – и надежды рушатся.

– Правильно. – Я отвожу глаза, обхватываю себя руками. – Наверное, не стоит и пробовать. – Отворачиваюсь, спускаюсь с крыльца, бреду прочь.

– Эй, погоди, – окликает Сэм. Его волосы будто светятся – мне всегда это нравилось. – Когда исправишься, дай знать.

– Это будет нескоро. – Шмыгаю носом и мысленно кричу: «Только не расхныкайся! Выключи фонтан!»

– Могу и подождать, – пожимает плечами Сэм и грустно улыбается. – Только не затягивай, соседушка. – Он не сразу закрывает дверь – постояв еще немного, бросает на меня прощальный взгляд. Машет рукой.

Во мне расцветает надежда, и я машу в ответ.

Понимаю, мы никогда не сможем снова стать такими, какими были. Маленькими детишками, которые любили стукаться коленками, смотреть на звезды и фантазировать в снегопад.

Может быть, это и к лучшему.

Сэм закрывает дверь, и у меня звонит телефон.

Падар: Еду. Ты готова?

Сара: Жду у дома

Поднимаю глаза и улыбаюсь.

Может быть, мы сумеем стать намного лучше.

Благодарности

Работа над «Отражениями нашего дома» напоминала лихорадочный сон – в голове туманная дымка, ускользающая, но при этом до боли твердая и реальная. Эта книга не появилась бы на свет без поддержки множества людей, и за это я буду всегда им благодарна.

Спасибо моему фантастическому редактору Трише де Гусман, которая с самого начала разглядела потенциал в Саре и семье Амани. Никогда не забуду тот первый телефонный звонок. Ты сумела сразу проникнуть в самое сердце этой книги. Моему агенту Элане Рот Паркер, которая без устали сражалась с бесчисленными электронными письмами, переписыванием сюжета, изменениями названия и срочными сообщениями. Спасибо тебе и всему коллективу LDLA, что дали шанс мне и этой истории, печальной, но вселяющей надежду.

Спасибо Мелине Гадами, которая оживила Сару в своих великолепных рисунках, – и Трише Превайт за призрачный и такой красивый дизайн (до сих пор не могу поверить, что эта фантастическая обложка украшает мою книгу). Спасибо всем сотрудникам FSG – Лелии Мандер, Эллисон Флоридиа, Джону Нора, Элизабет Кларк, Мэллори Григг – за все, что вы сделали для моей книги и для других невероятных книг из вашего списка. В наши времена, полные неопределенности, работать было нелегко, и я благодарна вам за все, что вы сделали.

В мире Сары близкие люди играют огромную роль, и я не достигла бы ничего без могучего отряда моих родственников. Я бы назвала по имени каждого персонально, но, увы, не могу растянуть эту книгу еще на пятьдесят страниц, поэтому знайте – я люблю вас всех! Я многим обязана моим тетушкам и дядюшкам, двоюродным братьям и сестрам, всей моей обширной семье: вы научили меня быть частичкой чего-то большего и объяснили, что дом – это не конкретное место и не страна, дом – там, где тебя любят, и я счастлива находиться там.

Другое сообщество, без которого я не смогла бы обойтись, – это мои потрясающие собратья по писательскому цеху. Спасибо вам, мои воины слова: Джун Ч. Л. Тан, Свати Тирдхала, Розанна А. Браун, – за то, что помогали мне сохранить рассудок в тисках жестких дедлайнов и что всегда были готовы выслушать и поддержать, если меня одолевали сомнения. Я всегда буду ценить нашу связь. Спасибо Алексе Донн за неизменную похвалу и дружбу. Спасибо Кэт Чо, Ребекке Кусс, Эмили Берге-Тайльманн и Алексе Вейко за самые первые дни, когда «Отражения нашего дома» были всего лишь идеей. Ваша поддержка придавала мне сил, ведь иногда я была готова отказаться от мечты о писательстве. Спасибо Джуди И. Лин, чудесному наставнику, повстречавшемуся мне на заре моей писательской карьеры. Спасибо всем авторам, с которыми я подружилась в ходе работы. И пусть даже наше общение сводилось к мимолетной беседе или паре твитов, я бы не справилась без поддержки чудесного писательского сообщества.

Спасибо вам, мои первые друзья-писатели, Лора Пол и Дана Нюнигхофф. Я буду вечно благодарна за то, что встретила вас много лет назад. Спасибо, что были лучшими друзьями и разожгли во мне страсть к творчеству.

Мои афганские собратья по перу! Благодарю вас за доброту и терпение, за теплые слова. Спасибо тебе, Надия Хашими, за то, что всегда могла дать лучший совет. Я восхищаюсь всем, что ты делаешь, и счастлива называть тебя своей знакомой. Спасибо Зохре Саид, Зарене Аслами и Лейле Надир, таким же фанатикам слова, как и я. Спасибо за вашу дружбу и поддержку. Мне так повезло встретиться с вами. Вы вдохновляли меня расти и учиться.

Спасибо тебе, моя мадар-джан, за то, что всегда учила меня стремиться к исполнению моих (бесчисленных) мечтаний. Ты была моим самым первым читателем и первым вдохновителем (а также, ха-ха, критиком номер один). Никакими словами не выразить, как важна для меня твоя поддержка, не только с этой книгой, но и вообще всю мою жизнь. Ты всегда была на моей стороне, громче всех поздравляла меня, и я никогда не смогу полностью отблагодарить тебя за это. Спасибо моему брату Аман-джану за эти разговоры до поздней ночи, когда я заставляла выслушивать рассказы обо всех моих проблемах и полусырые объяснения. Спасибо за смех и логические прорывы. Будь готов к тому, что такие мозговые штурмы продолжатся в будущем.

А еще меня сегодня здесь не было бы, если бы не мои деды и прадеды. Они собрали свои пожитки и начали новую жизнь в новой стране, надеясь подарить нам лучшее будущее. Спасибо вам за то, что всегда ставили семью на первое место, что души во мне не чаяли. Спасибо моей биби Ханум Гуль, которую я люблю всем сердцем, спасибо моим баба-джану и баба-хаджи, которых мне очень не хватает. Покойтесь с миром. Я всей своей жизнью старалась доказать, что ваши жертвы были не напрасными. Надеюсь, вы сможете мной гордиться.

И напоследок хочу поблагодарить мою биби Дил-джан. Даже не знаю, с чего начать. Я бы хотела сказать тебе очень-очень многое. Когда я начала писать эту книгу, ты была здесь и держала меня за руку. Ты во многом помогала мне твердо стоять на ногах, даже когда казалось, что твой разум витает далеко-предалеко, за океаном. В самые трудные времена ты была моим якорем. Мне иногда кажется, что без тебя я тоже затерялась бы в далеких морях. Не могла и подумать, что, когда эта книга увидит свет, тебя уже не будет. Мне не хватало тебя тогда, не хватает сейчас и всегда будет не хватать. Знаю, теперь ты обрела покой, и знаю, однажды придет день – и мы увидимся снова. А до тех пор я буду встречаться с тобой во сне и протягивать руку, готовая принять тебя в объятия.

А пока не наступил этот час, биби джани канд, знай: я люблю тебя. И всегда буду любить. Спасибо за то, что ты любила меня, держала за руку, благодарю за ту самую улыбку, предназначенную только для меня. Твою улыбку я не забуду никогда.

Рекомендуем книги по теме

Сыщики с Нанкин-роуд

Сильвия Алиага

Каждый атом

Ольга Кромер

Мама, я съела слона

Дарья Месропова

Ветер уносит мертвые листья

Екатерина Манойло

Сноски

1

Мы же китайцы, какие могут быть обиды.

2

Ага, привет китайцам.

3

Оставьте нас.

4

Я сам поговорю с дочерью.

5

Поднимайся.

6

Скатерть, используемая во время трапез, либо сервированный стол.

7

Детка.

Content

Диба Заргарпур
Отражения нашего дома

Часть 1 Открытие

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Часть 2 Секрет

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Часть 3 Истина

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Благодарности

Рекомендуем книги по теме

Сноски