Алексей Леонидович Янов

Смоленская Русь. Запад-36

© Алексей Янов, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Глава 1

В Смоленск Параскева Брячиславна въезжала в открытых санях. Собравшиеся на ее пути следования смоляне громко и восторженно кричали. В то время как сани проносились мимо стоящих вдоль обочины дороги празднично разодетых горожан, те на краткий миг замолкали, чтобы поклониться новой смоленской княжне, а затем опять как ни в чем не бывало продолжали от души веселиться. Веселиться до той поры, покуда не замечали ехавшего чуть в отдалении своего государя. Тут уж смоляне все как один бухались на колени, хотя и могли по статусу (вольные люди как-никак) от этого воздержаться, и истово осеняли меня крестами, причитая при этом: «Слава богу, Владимир вернулся!»

Для охраны и эскорта столь ценного «живого груза», каковым являлась Параскева, выделил три десятка ратьеров. Сам же я, отстав от княжны на три сотни метров, передвигался верхом на коне вместе с сотней Малытя. Позади шел сборный пеший батальон из наиболее отличившихся бойцов. Остальные войска были оставлены по пути следования в Гнездове.

Маршрут «свадебного кортежа» я согласовал со смоленскими старшинами еще в Каспле – именно там, в знак великого почета и уважения, меня встретила первая торжественная процессия, состоящая из смолян и жителей окружных городков (Жичицы, Каспля, Лоденец). Что поделать, если горожанам свою новую княжну захотелось отдельно от меня поприветствовать

– Ей здравницы кричать будем, а на тебя, государь, молиться! – решительным, не терпящим возражения тоном, то ли всерьез, то ли в шутку, заявил смоленский наместник Перемога. – Эти два разных дела совместить вместе никак не можно!

Выслушав такие «веские» аргументы, мне ничего не оставалось, кроме как дать себя уговорить. В таких малостях грех не идти на поводу у своих подданных. Зато в случае разногласий в более важных делах будет лишний раз чем козырнуть. Дескать, я вам даже в таком «важном» деле, как порядок въезда в город княжны, на уступки пошел, а вы мне в такой «чепухе», как порядок исчисления налогов, не идете навстречу! А что еще остается ожидать моим доверчивым и наивным подданным от прожженного циника из будущего?

При въезде в Смоленск не знаю, как остальные, но лично я был поражен царящим здесь оживлением. К нашему приезду горожане успели как следует подготовиться и устроить поистине царскую встречу. Улицы были запружены толпами голосящего народа, от которого слышались нескончаемые здравницы в мою скромную честь. Центральная улица – «Большая дорога», по которой мы передвигались, была увешана красными полотнами с желтыми кругом и крестом, что, по всей видимости, несколько упрощенно символизировало флаг, который использовался в армии. Эти странные полотна свешивались прямо из верхних окон и чердаков домов, буквально по всей длине улицы. У церквей стояли монахи с иконами и приветствовали нас дымом ладана и церковными «песнопениями». При всем при этом звонари били во все колокола, усиливая и без того оглушительную какофонию. На улице царил всеобщий праздник.

Нарезав круги по городу, отстояв торжественный молебен в Успенском соборе, мы отправились в перестроенный за лето Свирский дворец. Авдий постарался на славу, бывшую деревянную резиденцию Изяслава Мстиславича я не узнавал, теперь здесь господствовали кирпич и черепица. В Свирском дворце мы с Параскевой и зажили, хотя моему сердцу милее был Ильинский детинец. Но вряд ли княжна сможет нормально жить среди стука молотов и дыма труб, работающих круглосуточно на СМЗ, и днем и ночью. А вообще я решил как-нибудь устроить экскурсию по СМЗ своей молодой жене, должна же смоленская княжна знать, чем живет и дышит ее законный венчанный супруг.

В облицованном кирпичом княжеском тереме резко прибавилось дворни, многочисленная челядь княжны плотно оккупировала выделенные Параскеве комнаты.

Думцы, многочисленные бояре-компаньоны, чиновники и прочие просители стали слетаться в мою резиденцию целыми стаями, словно перелетные птицы. Бояре на совете теперь и пикнуть не смеют, сидят молча и трепетно заглядывают в мой рот. К старым знакомым добавилось много новых людей, преданно поедающих меня глазами и спешащих исполнить любое порученное им дело. А дел хватало на всех! За время моих недавних «странствий» было написано много новых законов и указов, а также немало дополнений к уже существующим. Вот теперь-то их и предстояло, во-первых, обнародовать, а самое главное – реализовать на практике.

Младшая дружина была реформирована еще в мае. Конные «гридни», «отроки», «детские» успешно переквалифицировались в ратьеров, телохранителей, а также усилили командный состав в пехотных подразделениях.

Ратьеры из княжеского терема были переселены в места дислокации учебных казарм, где тренировались пехотные новобранцы. Больше сотни ратьеров, отрядами по десять человек, были направлены в новые формирующиеся полки.

Материально-правовое положение ратьеров существенно улучшилось. Каждый из них был поставлен на особое пожизненное довольствие, включающее в себя ежеквартальные выплаты в натуральном (продукты питания, непродовольственные товары) и денежном выражении. В случае военного похода ратьеры могли также рассчитывать на часть трофеев, добытых в бою у неприятеля. Ратьеры не были на постоянной основе приписаны к казармам. Они имели право на земельные участки, дома в городе, а также могли в свободное от службы время заниматься торгово-хозяйственной деятельностью (тренировки проводились вахтовым методом, длительность их зависела от времени года и приказа главнокомандующего).

Ратьеры у меня превращались по своему статусу в некий аналог стрельцов Московского государства. Довольствие десятника было вдвое, довольствие сотника – в десять, а тысяцкого – в пятьдесят раз выше довольствия рядового ратьера. Аналогичный ратьерам социально-правовой статус приобрели ротные пехотинцев, а также взводные, но в сильно усеченном виде.

По обновленному Уставу к каждому пехотному полку придавался сотенный отряд ратьеров. Количество пехотных полков к весне будущего года должно вырасти с трех до четырнадцати. Соответственно по штатному расписанию этим полкам в совокупности требовалось тысяча четыреста всадников, плюс моя личная сотня конных телохранителей, итого полторы тысячи.

Проблему с увеличением численности ратьеров я был намерен решать двумя способами. Во-первых, на законодательном уровне ограничить максимальную численность боярских отрядов, установив его в десять человек. А всех, кто в этот лимит не попадет, стоило попытаться заманить в кавалерию, тем более служба там, после внесенных мною изменений, стала весьма привлекательной.

Сложнее было ввести лимит по численности в отношении купцов и торговых гостей. Для охраны некоторых торговых караванов требовались военизированные отряды во многие десятки человек. Но и здесь выход был найден, проблема решалась путем организации в крупнейших городах княжества филиалов «Государственного охранного предприятия». Контрольный пакет акций я был намерен оставить в своем кармане, а 49 процентов раздать заинтересованным лицам из числа торговых гостей и купцов. Теперь за пределами княжества корабельные и сухопутные караваны будут находиться под надежной охраной «гопников».

Во-вторых, возвращаясь к ратьерам, резкое увеличение их численности просто автоматически диктовало потребность верстать в новые войска простолюдинов. Обучение их мастерству копейного удара и особенно умению лучника займет непозволительно много времени. А этой неосуществленной субстанцией разжиться в достатке у меня никак не получается! В этой связи на полигонах стали отрабатываться новые тактические схемы, где основной постулат ведения боя звучал так: «сначала стреляй, потом руби!» Перевооруженная огнестрельным оружием конница должна была превратиться в хорошо обученную, дисциплинированную кавалерию, способную повиноваться приказам своего командира и совершать сложные маневры на поле боя. Моя конница полностью отказывалась от «шока» (копейного удара) в пользу подвижности, совмещенной с огневой мощью. Копье и лук каждому ратьеру заменили на четыре пистолета с колесцовым замком и шпагой.

Знать считала себя отдельной от всего остального общества кастой, строго блюла и всячески подчеркивала свою исключительность. Попасть в эту избранную когорту было сложно. Если официально твои предки не были князьями или боярами при князьях, а позже дворянами при царях, то ты навсегда останешься в категории тяглового, черного люда, имеющего избыточные обязанности и минимальные, весьма сомнительные права. При первых князьях простолюдин еще теоретически мог дослужиться до боярина, благодаря своим воинским или административным талантам и заслугам. Но уже сейчас приток свежей крови в эту высшую прослойку общества перманентно иссякал.

Дальше будет еще хуже. Девяносто процентов населения будут проливать пот и кровь ради блажи оставшихся десяти процентов. Меньшинство будет держать это большинство в «черном теле», на положении рабочей скотины, не давая ему возможности развивать свой интеллектуальный потенциал, чтобы не создавать себе конкурентов. До двадцатого века в русском обществе по большому счету отсутствовали «социальные лифты», за редким исключением из правил. Россия все эти века развивалась, искусственно занизив свой КПД в десять раз!!! Не способен раб, насильно «вбитый по уши в землю» своим хозяином, к такому же созидательному труду в любой его сфере, подобно свободному человеку. Свободный сам может решить, что ему делать, к какому виду деятельности у него «лежит душа». Кто-то предпочтет крестьянский труд, кто-то – торговлю, другой работу у станка, насильно заставить свободного человека что-то делать не по его воле может лишь нужда.

Сколько тысяч Ломоносовых из-за многовекового рабства трудились не в научных лабораториях, а в полях, перепахивая землю? Даже он, родись не в среде свободных поморов, а в семье крепостных, вряд ли бы смог изменить предначертанную многими поколениями предков, рабскую судьбу.

Да, конечно, до момента изобретения пороха общество нуждалось в элитной касте воинов – княжьих дружинах, охраняющих, защищающих и дающих возможность этому обществу развиваться. Так как на овладение боевыми навыками владения холодным оружием требуются годы специальной подготовки и огромная сумма денег, взять те же дорогущие доспехи воинов! Но порох, вместе с пушками и ружьями, буквально подорвал всю прежде существующую систему военной науки. Хорошим воином отныне может стать не только крепкий, быстрый и ловкий воин в «золотых» доспехах и с многолетней подготовкой, а практически любой человек с несколькими месяцами воинской подготовки за плечами.

Теперь военная сословная элита, являющаяся составной и главной частью знати в государстве, могла быть легко заменена на менее дорогих и более эффективных пехотинцев. Все «принцы крови» де-факто стали не нужны и легко заменяемы, тем более что свою функцию ратной защиты общества они и так уже во многом переложили на других.

Зачем нам эта каста людей, которая мало того что «пьет народную кровь», выкачивая для себя из остального общества явно избыточные блага, так еще и умышленно не дает раскрыться его потенциалу, переродившись из защитников и опоры народа в его главного узурпатора. Фактически привилегированная каста, подобно паразиту, оккупировала собственный народ, как иноземный захватчик, доведя его до рабского состояния. Этот «знатный паразит» не только живет в народном теле, потребляя без пользы для организма блага, тем самым не давая ему развиваться и расти, но более того – отравляет организм хозяина, ведя его к гибели.

Поэтому для себя я решил не ждать, когда через семьсот лет Ленин освободит крестьян и рабочих от рабской крепостной зависимости, а российскую рабовладельческую элиту от бренного тела и управления страной, а начать действовать. Народу требовалась свобода. Да, пусть в значительной степени свобода формальная, как обрабатывали они в большинстве своем поля, так и будут, но с кнутом за спиной, подгонять работать уже никто не будет, и нагло красть результаты их труда – тоже. Налоги останутся, но они пойдут не на новые парчовые, шелковые халаты и икру «заморскую», а на нужды государства вместе с теми же налогоплательщиками.

Поэтому боярское сословие серьезно реформировалось и видоизменялось. Еще раньше был уничтожен вредный и опасный для меня институт выборных бояр – тысяцких и посадников, после того, как со всей определенностью выявилась враждебная великокняжеской власти их политическая позиция. Остальных вельмож, в горлатых шапках, я как следует рассортировал по профпригодности. Они лишились прежней вольницы и были упорядочены и систематизированы. В боярское сословие я внес крупных землевладельцев («житьих людей»), купцов, редких промышленников – граница между этими категориями и боярством пока еще была весьма прозрачной. Очень часто боярами становились выходцы из купеческих рядов. В Смоленске, как и в большинстве других русских земель, подобное допущение существовало, в отличие от Новгорода. Кроме того, как уже было сказано, бояре сами активно занимались всевозможной предпринимательской деятельностью, многие из них к тому же еще окончательно не успели осесть на землю.

Как результат всех этих нововведений, в конечном итоге бояре стали делиться на три категории – «ратных», «служилых» и «думных». «Ратные бояре» – будут занимать должности от ратьерского «десятника», ротного пехотинца и выше, превращаясь, по сути, в офицерское служилое сословие. «Думные бояре» – продолжат вести свою хозяйственно-экономическую частную деятельность. Окончательно были ликвидированы должности посадников, тиунов и волостелей в городах и погостах княжества. Теперь гражданской государственной службой будут ведать «служилые бояре», осуществляя управление городами, областями и уездами.

Думное и служилое боярство пришлось разрешить совмещать, многие бояре, осуществляя управленческие функции, продолжали заниматься той же торговлей. Обострять ситуацию я пока не стал, подожду, когда подрастет новое поколение управленцев, способных заменить бояр в чиновничьем аппарате.

Территория государства была разделена на три губернии (области) – Смоленскую, Полоцкую и Минскую. Соответственно, появилось три губернатора, в Смоленске это был Перемога. Бывшие волости переименовал в уезды. Каждый уезд имел свой собственный городской центр. И губернаторы, и уездные наместники назначались напрямую государем. Губернаторы управляли не только областью, но и непосредственно областным центром, вводить лишние сущности в виде градоначальников или мэров на данный момент я посчитал лишним. Самоуправление сохранилось лишь на местном уровне. Концевых старост в крупных городах напрямую избирают жители концов. Своих старост выбирали и в сельской местности сходы общин.

Таким образом, я провел четкую разграничительную линию, оформил де-юре то социальное явление, которое де-факто уже сложилось, в силу объективных причин, во всех русских княжествах. Это разделение бывшего когда-то единым «дружинного товарищества» на «бояр думающих» (так и хочется добавить «думающих о своей мошне») и «мужей храборствующих». Бояр пришлось сохранить в военной иерархии в званиях от десятника и выше, чтобы окончательно не вычеркивать этот титул из числа «защитников Отечества». Все-таки не стоит забывать, что у «думных бояр», посвятивших себя стяжательству, есть сыновья, которые, возможно, захотят себя посвятить ниве служения Отечеству.

Бояр, освобожденных от службы и имеющих собственные дружины, я приписал к городскому ополчению, ограничив численность боярских дружин десятком человек. Туда же отошли крупные купцы и торговые гости (ставшие тоже «думными боярами») со своими гридями (купеческие «дети» и «слуги»). Вышеназванные разномастные и непонятно как подготовленные кадры (боярские дружинники, купеческие гриди и вооруженные городские ополченцы) будут помогать в военное время гарнизонам городов. Излишки боярских боевых холопов («служни») и наемников я намеревался рекрутировать в ратьеры, в пехотные части, в охранное предприятие.

Меж тем все эти изменения систематизировались и закреплялись в разрабатываемом мною аналоге петровской «Табели о рангах». Первой ласточкой стал закон «О военных чинах и классах». Он структурировал войска и вводил десять классов и соответствующие им чины. Дворянство присваивалось с 7-го класса (чин – взводный у пехотинцев и рядовой у ратьеров), ратное боярство – с 8-го класса (чин – ратьерский десятник и пехотный ротный). Иерархическая лестница в пехотных подразделениях выстраивалась следующим образом: верховный воевода (1-й класс), старший воевода, воевода, полковник, комбат, ротный, взводный, десятник, звеньевой, рядовой (10-й класс).

С точки зрения кадрового состава революции не произошло, просто посадники, волостели, тиуны, огнищане, таможенники, погостные бояре и другие княжеские служащие переместились в новые организационные структуры, с несколько измененным кругом обязанностей и полномочий. Но хватало и абсолютно новых и загадочных с точки зрения хроноаборигенов ведомств, тут уж приходилось с ними долго и упорно объясняться, расписывая их функционал.

Были образованы новые управления, службы и отделы, куда переводился весь бюрократический аппарат княжества. Старые органы власти и должности были окончательно ликвидированы, в том числе и Боярская дума. Думцы частью отошли от управленческих дел, окончательно перейдя в бизнес, но большинство переместилось на властные позиции во вновь создаваемых органах власти.

К созданным еще год назад трем управлениям (Управление при государе, Главное военное управление, Военно-промышленное управление) с их многочисленными службами и отделами, согласно мною подписанному и обнародованному Указу, добавились еще четыре управления и двенадцать независимых служб. Все они были представлены как на центральном, так и на областном, а иногда и уездном уровне.

В частности, Управление внутренних дел (УВД) возглавил Дмитр Лазаревич Ходыкин – преданный раньше князю, а теперь и мне смоленский боярин, руководить Управлением иностранных дел (УИД) был поставлен боярин Якун Домажирич, отправлявший раньше посольскую службу, Главное судебное управление (ГСУ) со Службой судебных приставов было отдано на откуп боярину Шестакову. Милята Рядкович Кривцов будет заведовать Главным земельным управлением (ГЗУ), регистрирующим право частной собственности на землю, разрешающим земельные споры, осуществляющим перепись земель и собственников.

Новые службы были представлены следующими ведомствами: промышленности, бюджетно-финансовая, налогово-таможенная, сельхозуправления, транспортная, регистрационная, природных ресурсов и геологоразведки, архивная, почтовая, Контрольная служба (надзор за единообразным исполнением законов), Надзора государственных земель и имущества, Земская служба – осуществляющая надзор за выборными органами местного самоуправления.

Руководить этими службами тоже в основном были поставлены лояльные мне бояре. Но были и исключения. Стоять во главе Бюджетно-финансовой службы будет бывший ключник Ждан, произведенный мною в бояре. Сельхозуправление возглавит тоже бывший простолюдин, учащийся при заводском училище, в его задачи будет входить создание сети «совхозов» (от «совместное хозяйство»). Архивной службой руководить будет тоже бывший холоп – княжеский писарь Федорко, начальствовать над Почтовой службой поставлен бывший дворский, сумевший организовать работу голубиной почты. Службу природных ресурсов и геологоразведки отдал чешскому штейгеру, принявшему решение окончательно здесь поселиться и принесшему мне присягу.

Следующим шагом станет регулирование служилого (гражданских чиновников) и думного боярства, посредством принятия законов, аналогичных военному, что позволит сформировать аналог петровской «Табели о рангах». Я не гнал коней, к новому лучше постепенно привыкать, чтобы не испытать культурного шока. И пускай дворяне с боярами выслуживаются или в случае «думных бояр» богатеют, лезут вверх по зримой всем карьерной лестнице.

Разместились новые органы государственной власти в окольном городе, на территориях боярских хором, конфискованных еще весной, в Пятницком и в Ильинском концах города.

Вызывал к себе по одному или сразу нескольких будущих чиновников центрального аппарата того или иного управления, службы или отделов, вручал исписанные листы с текстом закона, объясняя им их специализацию и должностные полномочия, права и обязанности.

Но наличие служб и отделов в тексте Закона на бумаге автоматически совсем не гарантирует наличие полноценно функционирующей организации. Чтобы все эти органы заработали эффективно и в полную силу, конечно, мне потребуется «съесть» с их руководителями не один пуд соли, но, главное, начало было положено.

Для всех этих новых государственных структур необходим был соответствующий бюрократический аппарат, который требовалось переучивать новой орфографии и счету, основам делопроизводства. Для всех вышеозначенных целей мною было принято решение в срочном порядке организовать Институт государственного управления (ИГУ). Среди неотложных дел – в первую очередь «прогнать» всех чиновников через курсы повышения квалификации госслужащих при ИГУ и, не теряя темпа, параллельно начать в институте обучение новых кадров госслужащих. А «старых» переаттестованных госслужащих, чтобы окончательно и преждевременно не развалить систему управления княжеством, направлять на прежние должности и места работы. Однако при всем при этом все же учитывалось три критерия: личная преданность трону, присутствие соответствующих умственных способностей и наличие или отсутствие организационных талантов. Явные враги и бездари из всех ответственных госструктур будут безжалостно выметаться!

Поэтому с новыми претендентами на высокие «должности» и со старыми кадрами, прошедшими переквалификацию, будет та еще морока. С ними мне придется лично не только проводить собеседования, чтобы составить о них собственное мнение, но также еще и разъяснять им их будущие права и обязанности, а также ставить перед ними задачи с конкретными результатами, которые мне хочется получить от их профессиональной деятельности. Работу с высшими чиновниками переложить на кого-то другого было бы с моей стороны крайне недальновидно, другое дело с низовыми звеньями – здесь можно обойтись и без моего непосредственного участия.

Среди городского населения имелась прослойка людей, для которой письменность являлась обязательной – это было приходское духовенство, в первую очередь попы, дьяконы, дьячки, читавшие и певшие в церкви. Вот их-то, а еще и монастыри, я был намерен привлечь для поднятия общего уровня образования в народных массах.

В обязанности Корытя – начальника Службы образования, книгопечатания, науки и здравоохранения – теперь вменялось следить за качеством церковно-приходского образования, а также распределять среди этих школ учебные материалы. Искать наиболее одаренных детей и направлять их на учебу в государственные училища.

К себе в терем я вызвал епископа – главу смоленской церкви, возглавляющего все приходское «белое духовенство», а также «черное духовенство», в лице игуменов смоленских монастырей. Здесь же присутствовал полоцкий епископ Симеон, чья «духовная власть» распространялась на Полоцкую и Минскую области.

Я несколько часов разрисовывал этим церковным деятелям нехитрый бизнес-план. Суть его заключалась в том, что книгопечатное оборудование и деньги с нас, а люди с вас. В итоге порешили, что стоимость светского образования для всех желающих будет снижена в десять раз, по сравнению с ныне существующими расценками, и оно будет осуществляться по разработанной мною программе с использованием новой грамматики и цифири. Предварительно в течение полугода начальник профильной службы Корыть берется новую грамоту преподать монастырским иноками и церковным попам. Церковь будет компенсировать свои расходы, вызванные массовым бесплатным образованием, с помощью печатания и продажи богослужебных книг. Плюс к этому я отдал двум епископам всю свою долю в производстве парафиновых свечей.

Кое-что было предпринято для регулирования вотчинного землевладения, прежде всего в плане законодательного оформления повинностей между зависимым крестьянством и боярами. Здесь лоб в лоб с боярами не рисковал пока сталкиваться. Мною лишь вносились законодательные регламентации в уже сложившиеся правовые отношения. Были сделаны определенные шаги, ограничивающие бесконтрольное разрастание вотчинного боярского землевладения – я попросту прекратил порочную практику раздачи боярам земельных наделов, за что тут же прослыл скупердяем.

Сейчас на Руси происходило постепенное обояривание «черных земель», находящихся во владении крестьян-общинников. Делалось это разными способами – от прямого силового захвата свободных весей до, выражаясь современным языком, кредитных махинаций. «Добренькие» бояре выдавали смердам ссуду с грабительским процентом роста, без погашения ссуды было невозможно покинуть свою землю, иначе грозило холопство. Смерды были вынуждены отрабатывать ссуду, влезая во все новые долги. Как итог – полное закабаление.

Смерды, влезшие в должники к боярам, – пускай отрабатывают, выплачивают свой долг, тут противостоять боярской фронде и лезть в эти дела я не решался. Но я был категорически против двух вещей, о чем и написал указ. Во-первых, ввел полный запрет на самозахват земель. И во-вторых, запретил отдавать на откуп боярам функции свершения суда над зависимыми от них смердами-закупами. Это, к сожалению, не коснулось рабов (холопов), они продолжали рассматриваться как движимое имущество.

Взимаемая вотчинниками со своих зависимых крестьян (закупов) рента (отработочная (барщина), натуральная (продуктовая и денежная)) тоже разнилась и требовала с моей стороны законодательного регулирования. Но этот вопрос я отложил на будущее, не все сразу.

Со временем предстояло разобраться с монастырями, которым «сам черт не брат». В монастырях масштабы эксплуатации подневольного труда просто зашкаливали. Помимо сдачи монастырям обычного продуктового оброка и барщины (пахали, сеяли, жали, запасали сено, пасли и ухаживали за стадом, прудили и чистили пруды), крестьяне активно привлекались к различным строительным работам (строительство церкви, хором, различное дворовое строительство). Но и здесь также ситуация от монастыря к монастырю сильно разнилась. А значит, с моей точки зрения, нуждалась в унификации, но опять же, затевать разборки с церковью по этим вопросам я не стал.

Указы и законы, способствующие нарастанию изменений в общественной, хозяйственной, военной сферах деятельности, я фиксировал в новом своде законов, назвав его «Новая Русская Правда». «НРП» не была статичной, по мере надобности в нее вносились необходимые дополнения и изменения. Сами тексты «НРП» большими, по современным меркам, тиражами печатались в типографии, расходясь по всем городам и уездам княжества, где их не только публично зачитывали, но и развешивали на особых досках, на площадях.

Уже существующее на данный момент русское законодательство, представленное, прежде всего, Правдой Ярослава 1015–1016 годов, дополненной «Уставом-мостником», «Поконом вирного» (Положение о сборщиках судебных штрафов). Стараниями сыновей Ярослава Мудрого – Изяслава, Святослава и Всеволода – около 1072 года появилась Правда Ярославичей (или Правда Русской земли). Новые начала в жизнь Руси внес Владимир Мономах своим Уставом 1113 года. Все эти законодательные акты были окончательно кодифицированы и фигурировали под названием «Пространной Русской Правды».

Таким образом, «Пространная Русская Правда», на которой изначально базировалась «Новая Русская Правда», моими же неустанными стараниями, посредством многочисленных поправок-указов, оказалась весьма существенно видоизменена, в более прогрессивную, по моему скромному мнению, сторону.

Но не надо думать, что складывающаяся не одно столетие «Пространная Русская Правда» («ПРП») была мною полностью переработана в «НРП». Это не так. «ПРП», главными источниками которой являлись нормы обычного права (попросту говоря, народных обычаев) и княжеской судебной практики, под моим пером приобрела много нового, базирующегося на уже известном, попутно приобретя доступный и понятный вид. В будущем году, как уже говорилось, я планировал издать нечто вроде «Табели о рангах». Вот уже непосредственно в ней, в статьях, я планировал провести четкое разделение социальных групп, их прав и обязанностей, определить правила перехода из одной социальной категории в другую.

Тем не менее уже сейчас, исходя из «НРП», все население княжества делилось на три большие составные группы: свободные люди, ограниченно свободные (закупы) и не свободные (холопы). Самая большая категория – свободные люди – подразделялась на ряд социальных групп: боярство («думное», «служилое» и «ратное»), духовенство (белое – церковное и черное – монастырское), купечество было мною отнесено в подкатегорию «думное боярство», а фигурирующие в «ПРП» «низы» и «мизинные люди» были отнесены в «мещанство». «Мещане» состояли из мелких торговцев, ремесленников, мастеров, подмастерьев, рабочих, помощников и прочих свободных городских жителей. В «НРП» появились еще две ранее неизвестные категории – «военнослужащие» и «военнообязанные», их статус, права и обязанности регулировались отдельным законом «О военных чинах и классах». Еще одной новой социальной категорией были введенные мною «дворяне», выполняющие функцию госслужащих.

В законодательство я старательно старался вводить «троянских коней» в виде «социальных лифтов», которые не должны будут допустить формирование кастовой системы общества. Эти лазейки прописаны в военном Уставе, в котором сказано, что замещать должности ратьерских десятников и пехотных ротных могут лишь «ратные бояре». Если назначаемый на должность десятника или сотника человек не состоит в боярском сословии, то боярство ему и его роду присваивается государем. Служилое боярство также присваивается дворянам, занимающим высокие должности на государственной службе.

Более широкое поле для маневра было в деле законодательного регулирования правового положения лично свободных смердов. За «черносошными» (государственными) крестьянами я законодательно закрепил право продавать землю (введя частную крестьянскую собственность на землю). Брать банковскую ссуду под залог земельного участка и иного движимого и недвижимого имущества разрешала еще и старая Русская Правда. На данном историческом этапе всякие преобразования в этой области можно было еще сделать относительно легко, без особого сопротивления, еще не успевшего «опериться» боярства. Основная масса смердов, живя на общинных землях, все еще сохраняла хозяйственную самостоятельность и личную свободу.

Правовое положение свободного смерда-общинника было достаточно полно регламентировано в «Пространной Русской Правде» и без моего вмешательства. Свободный смерд-общинник мог свободно распоряжаться своим имуществом (в том числе и завещать), входить в любые договорные обязательства (предусматривающую личную и имущественную ответственность), быть полноправным участником судебного процесса.

Ограниченно свободный закуп работал в частном хозяйстве за купу (заем). Объектами займа могли быть: земля, скот, зерно, деньги и прочие материальные ценности. Порядок отработки и объем долга определялись кредитором. Заем давался под проценты («реза»). Закуп не мог беспричинно наказываться господином, или без суда отниматься его имущество. За правонарушение, совершенное закупом, штраф (виру) потерпевшему уплачивал господин, а сам закуп мог быть «выдан головой» (то есть превращен в полного холопа).

Холоп (раб) был наиболее бесправным субъектом. Все его имущество являлось собственностью господина. Любые договоры и обязательства он мог заключать только с ведома господина, вытекающая из них ответственность (например, неисполнение договора) также ложилась на господина. За убийство холопа взымался штраф как за уничтожение имущества, либо господину передавался в качестве компенсации другой холоп. Совершивший преступление холоп выдавался потерпевшему, штраф за холопа выплачивал его господин. В судебном процессе холоп не мог участвовать, но ссылаться на его слова можно было, специально этот момент оговаривая.

«ПРП» предусматривала следующие случаи перехода в холопское состояние: самопродажа в кабалу (индивидуально или всей семьей), рождение от холопа, женитьба на рабе, ключничество – поступление в услужение господину, без оговорки о сохранении статуса свободного человека, совершение преступления (которое предусматривало такие виды наказания, как «поток и разграбление», «выдачу головой»), бегство закупа от господина, экономические причины (злостное банкротство – растрата чужого имущества, нарушение договоров) и самый распространенный – плен.

В уголовное право и судебный процесс тоже были внесены некоторые изменения, уж слишком абсурдны были некоторые нормы права, вроде пыток каленым железом для установления истины. «Точечные» изменения вносились в достаточно хорошо разработанные нормы гражданского права. Договоры «Пространная Русская Правда» уже знала и различала их множество видов, поэтому в гражданском праве я был главным образом сосредоточен, на законодательном регулировании близкой мне банковской деятельности и оборота ценных бумаг.

Мне было ясно, как божий день, что бояре с монастырями априори желают полностью вывести свои вотчины из-под княжеской юрисдикции, получить большую самостоятельность во всех своих делах. Это вступало в противоречие с интересами центральной власти, олицетворенной в моем лице.

Проводя реформы, раздробляющие бояр и ставящие их в определенные законом рамки, я рассчитывал встретить серьезное сопротивление, но его не было. Большинство дружинников (теперь ратьеров и пехотных командиров) и все прочие слои общества (купцы, ремесленники, посадские люди, горожане – мещане) эти нововведения очень даже устраивали. Молчание же большинства бояр и иерархов церкви объяснялось просто – они боялись и не решались вступать со мной в открытую конфронтацию. И церковь, и бояре страстно желали заполучить большую политическую и экономическую самостоятельность, что могло привести и приводило к открытому сепаратизму. Но сейчас авторитет смоленского государя и его войск был высок как никогда прежде.

Своим приближенным «служивым боярам» я прямо заявлял, что своими законами, ограничивающими и ставящими в рамки боярские вольности, я, прежде всего, желаю уничтожить все еще теплящиеся угольки боярской крамолы.

– Бороться с боярскими заговорами можно либо силой оружия, но тогда кровь льется рекой, либо силой закона, сберегая людские жизни. Поэтому я предпочитаю действовать силой закона, чтобы не приходилось постоянно лить людскую кровь.

С такой новой постановкой вопроса народ еще не сталкивался, а потому закрывал рот и задумывался.

Бояре-вотчинники, бояре-купцы (так называемые «бояре думающие») и бояре-служащие в бой в первых рядах никогда не рвались, а свою личную дружину предпочитали использовать для охраны своих же усадьб, торговых караванов, надсмотрщиками над холопами и в других подобных целях, далеких от ратной службы. А от иллюзорной возможности оказывать на смоленского князя какое-либо серьезное политическое давление они уже отказались. Во всяком случае, рьяно со своими советами и думами лезть, особенно после нескольких отповедей с моей стороны, почти перестали. Впечатлились они, конечно, не моими разглагольствованиями, а понаблюдав за действиями недавно появившейся новой силы – пехотных полков. Их буквально до печенок пробирала та легкость, с которой новые войска сокрушили своих врагов. Тут они и сообразили, что их немногочисленные, по сравнению с полками, дружины, даже объединив усилия, противостоять государевым войскам никак не смогут. Да и на основную часть населения городов – ремесленников, ключевую силу городских ополчений Руси, бояре имели лишь опосредованное влияние, а боярские холопы-ремесленники участвовать в политической жизни княжества по определению не могли (если не брать их в расчет в качестве ломовой силы).

Тем более что новые законы существенно улучшили правовое положение «мизинных людей» – городского большинства, открыв им широко двери, дав зримые возможности для социального роста. Тем самым последние крохи городской оппозиции окончательно превратились в маргиналов. А абсолютное большинство населения плюнуло и забыло о своих вечевых вольностях. Люди хорошо помнили и понимали (за что отдельное спасибо моим «тайным народным агитаторам»), что раньше у них было много вечевых, ничего не значащих и не меняющих жизнь к лучшему общегородских сходок – пустопорожних говорилен, но было мало реальных, защищенных законом прав. Теперь же стало наоборот, закон защищал простых людей и даровал им невиданные ранее права и возможности. Поэтому вносимые мной изменения в многовековые устои русского общества вполне устраивали большинство адекватных людей. Им лезть на рожон не было ни смысла, ни желания.

Еще одна сторона медали – множество бояр, прочих торговцев и даже простых ремесленников были связаны со мной многочисленными совместными коммерческими проектами. Враждовать с государем, дающим им возможность недурно подзаработать, для них вовсе не было никакого прока, наоборот, пылинки с такого предприимчивого сюзерена должны были сдувать.

Как итог, подавляющее большинство населения вполне искренне было готово в случае чего стать горой на защиту своего государя, а значит, и выстроенных им новых экономических, правовых формаций и всего государственного строя в целом, живым олицетворением которого и являлся смоленский правитель. Именно такого результата я и добивался. Без всенародной поддержки в тягчайшие времена нарастающей день ото дня смертельной опасности, проистекающей из азиатских степей, нельзя будет рассчитывать на победу. В условиях жестоких ураганов, постоянно дующих на Русь, устоять можно только при условии общественного консенсуса и сплочения, «народ и партия» должны быть едины!

Глава 2

Сегодня Параскева Брячиславна особенно переживала. Ее муж Владимир обещался устроить ей прогулку по своему любимому детищу – огромному заводу! Беспрестанно чадящий дымом и издающий всевозможные шумы, он даже издали почему-то вселял в молодую смоленскую княжну какой-то безотчетный страх и ужас.

Параскева, прижавшись к князю, взяла его под руку. Владимир начал представление своего завода с осмотра механического цеха. Стоило им лишь войти в это огромное кирпичное строение, как Параскева с испугом замерла. Здесь внутри все ходило ходуном. Над головой с шипением мельтешили какие-то змеевидные тени. Княгиня встала как вкопанная на месте, не в силах и шага ступить. Заметив выражение ее лица, муж лишь улыбнулся, стал ее успокаивать и уверять, что бояться здесь нечего.

Но как бы не так! Внутри цеха на Параскеву обрушились шумы, стуки и всеобщая суета от сновавших туда-сюда фигур людей, вращений зубчатых колес, безостановочных движений шатунов. Она словно попала в другой мир, все время стараясь держаться от внушающих ей страх машин подальше. Ей постоянно что-то говорил Владимир, но из-за шума она ничего не могла разобрать, к тому же внимание ее отвлекалось совсем другими вещами. Задрав голову, княгиня рассматривала движение приводных ремней, их длинные ленты сплетались на потолке в огромную паутину, каждая нить которой разматывалась без конца. От созерцания такого зрелища у нее даже слегка закружилась голова, все словно заплясало перед глазами.

Тем временем князь подвел ее к «воздушным двигателям». Они помещались за невысокой кирпичной стенкой. Эти странные чудища издавали целую какофонию звуков – металлические стуки и шелест приводных ремней и еще бог знает что! От некоторых двигателей тянулись в разные стороны глиняные трубы, проложенные прямо по плотно утрамбованному полу. Припав к ее уху, князь объяснил Параскеве, что это вентиляторы, нагнетавшие воздух в горны около машин. Затем они подошли к одному такому горну, где под действием струй воздуха, шедших по трубе, в нем полыхали большие языки пламени, освещая все вокруг ярким розоватым светом.

Затем они двинулись к «машинному парку», как князь назвал скопление дивных станков. Механические резцы этих машин разгрызали железные брусья, они перекусывали их одним ударом стальных челюстей и кусок за куском выплевывали назад. Каждая из этих машин, по словам князя, имела собственное название. Полировальная машина с чугунным маховиком и бешено крутящимся диском, снимающая закалины с деталей. По соседству стояли сверлильные, винтовые, гвоздильные машины. Мерно постукивая блестящими от масла колесами, машины при минимальном вмешательстве приставленных к ним рабочих спокойно и деловито нарезали резьбу на болтах и гайках.

Князь вдруг обратился к ней громко, так, чтобы расслышали и окружающие их мастера, он торжественно продекламировал:

– Здесь, на СМЗ, куется сила и военная мощь нашего княжества!

Услышав такую похвальбу из уст князя, мастера довольно ощерились, заулыбались.

Тут к Владимиру совсем непочтительно подскочил какой-то вымазанный не пойми в чем мастер, и они вдвоем с князем куда-то исчезли. Параскеве сразу сделалось жутко. Она почувствовала себя маленькой, хрупкой девчушкой среди этих металлических гигантов, а глухие удары страшной машины всякий раз заставляли ее вздрагивать и оборачиваться. Глаза ее уже привыкли к темноте, и в глубине цеха она различала заводских рабочих, которые налаживали прерывистый танец маховиков, когда какой-нибудь из горнов внезапно оживал, выбрасывая сверкающие огненные отсветы пламени. Но взгляд Параскевы все время невольно устремлялся к потолку. Там, под самыми балками, в глубоком, смутном мраке, пульсировала кровь машин – с шелестящим звуком скользили приводные ремни, и эта чудовищная, немая сила вливала жизнь, придавала силы всем этим многочисленным металлическим чудовищам, оживляя не только их, но и, казалось бы, весь завод целиком.

Наконец появился ее муж, к которому Параскева сразу же и прижалась, с твердым намерением больше его никуда и ни с кем не отпускать. От сделанного ей Владимиром предложения посетить еще и доменные цеха, брызжущие расплавленным металлом, Параскева наотрез отказалась. Сегодняшний визит доставил ей и так более чем достаточно впечатлений!

«…в случае полного пресечения мужской линии родственница государя обязана выйти замуж за представителя рода Рюриковичей, постоянно проживающих в России».

Придирчивым взглядом я еще раз перечитал свое престолонаследное законотворчество и, не обнаружив явных огрехов, размашисто подписал и припечатал документ, переведя его в разряд законов. На днях его должны будут огласить общественности на площадях и добавить в Свод законов НРП. Данный закон должен раз и навсегда положить конец всем кривотолкам и двусмысленностям в деле наследования высшей государственной власти.

В только что написанном законе предельно ясно сказано, что власть государя переходит от отца к сыну. В первую очередь наследует старший, в случае его смерти или недееспособности (умственной или физической) младшие сыновья, в случае их отсутствия наследуют дети этих сыновей, если и таковых нет, то наследуют внуки и правнуки государя. Если прямых наследников по мужской линии у правящего государя нет, то престол наследуют родные братья государя, если их нет, то дядьки государя, двоюродные братья и прочие.

Так тщательно я прошелся по всем мужским родственным связям, чтобы в будущем избежать возможной ситуации, как, например, той, что имела место в истории России времен Смуты. После смерти бездетного (в плане сыновей) младшего сына Ивана Грозного в России стали чесать репу, кому бы отдать царский венец?! И это при том, что князей Рюриковичей в стране было как собак нерезаных! В итоге корона досталась захудалому, в плане происхождения, боярину Годунову, после его смерти последовала Смута и иностранная интервенция. Русские бояре от «большого ума» опять долго выбирали, кому отдать царский венец – шведскому принцу или польскому королю?! Пока в итоге власть многоходовыми хитрыми комбинациями не захватили пронырливые бояре Романовы, имеющие к правящему дому Рюриковичей весьма опосредованное отношение. Через сто лет после смерти детей Петра ситуация в точности повторилась, и при живых и многочисленных Рюриковичах власть отдали забугорному немцу, ненавидящему Россию и все русское – Петру III.

Поэтому в состряпанном мною законе на всякий случай говорилось, что если у правящего дома совсем нет прямых родственников по мужской линии, идущих от первого смоленского государя Владимира Изяславича, то только тогда наследование переходит на женскую линию, но (!) при условии выхода замуж родственницы государя за представителя рода Рюриковичей.

Закончив заниматься «бумагомарательством», я с наслаждением, вызванным удовлетворением от хорошо проделанной работы, потянулся сидя прямо за столом, при этом чуть не опрокинув чернильницу. Отдавать государство в случае чего иностранному принцу «голубых кровей», как показал опыт приглашения на имперский трон того же Петра III, не самое правильное и дальновидное решение. Среди русского найти патриота России шансов всяко больше, чем среди иностранцев.

Встал из-за стола, когда уже начало светать, вот такая сегодня меня обуяла сочинительская страсть, что не заметил, как время пролетело. Позевывая на ходу, я поплелся в покои Параскевы.

– Залита! Что ты так долго возишься! – услышал я подозрительно довольный голос княжны. Обычно если я проводил ночь в своем кабинете, то княжна по утрам была не в духе. И уж таким ласковым голосом и подавно ни с кем не говорила, а наоборот, шипела на всех как змея.

Зайдя в покои, я обнаружил Параскеву в спальной рубахе, сидящую перед зеркалом. Девка Залита заплетала густые русые волосы в две косы, как и положено замужним женщинам. Параскева сверкнула на меня счастливым взглядом, я даже оглянулся, может, это она не на меня так смотрит, а за спиной у меня кто-то еще маячит. Оглянулся – никого нет. Княжна весело засмеялась.

– Кого ты там ищешь, Владимир? Опять всю ночь в своем кабинете думы думал? – ласково усмехнулась жена.

– Ага, – ответил я, полностью обескураженный ее поведением.

– Вечером у меня были травница и лекарка, сказали обе в один голос, что я непраздна!

Я подхватил растерявшуюся от моего порыва княжну, крепко прижал к себе и закрутился вокруг собственной оси, пока не сообразил, что сам могу запнуться и свалится от головокружения, да вдобавок с беременной женой на руках. Дурак дураком! Сообразив, что творю, я аккуратно усадил княжну в кресло, к немалому облегчению побелевшей от испуга Залиты.

– Это точно? – спросил я с идиотской улыбкой.

– Да! Уже месяц как! – Параскева не выдержала и прыснула со смеху, глядя на мое лицо.

Выйдя через час из покоев княжны, я вдруг подумал, что как в воду глядел, составляя сегодня всю ночь проект закона о престолонаследии.

Службы и отделы Главного военного управления (ГВУ) размещались в Гнёздово, на территории военного городка. Первоочередные организационные вопросы, связанные с увеличением численности полков, были кое-как утрясены, теперь настала пора загрузить Управление новой работой. Поэтому в красивых резных сводчатых палатах своего гнездовского терема я собрал командиров действующих и только формируемых полков вместе с начальниками служб и советниками отделов ГВУ. Участники совещания расположились за длинным столом, на котором раньше пировали, но сегодня вместо яств он был заставлен стопками бумаг и чернильницами.

– Я собрал сегодня высший командный состав для того, чтобы распланировать предстоящую военную операцию против княжеств Черной Руси и литовских племен. С последующим перенесением военных действий на юг, с целью захвата Турово-Пинских княжеств и, возможно, Волыни.

Замолчал, обвел взглядом высокое собрание, заодно подмечая произведенное на них впечатление. Удивленных лиц не заметил, все и так знали о продолжении в будущем году начавшейся военной экспансии. Другое дело, что сама постановка вопроса ввергла их в некоторый ступор.

– Прошу вас начать высказываться по этому поводу. Детальный план вы все вместе начнете разрабатывать с сегодняшнего дня, а пока можете здесь и сейчас, в моем присутствии, обозначить возникшие вопросы, если они имеются, мнения, предложения. Начнем, по традиции, с младших по званию.

Все попытки местничества завязанных на происхождении, худородных и высокородных родословных удалось практически полностью изжить.

– Государь, я не совсем понял, что ты хочешь поручить нам заранее спланировать? – полковник-5 Вяземского полка Олекс сделал попытку подняться, но я его сразу усадил обратно за стол. Прошедшую военную кампанию он начал ротным второго батальона первого смоленского полка. – По-новому воевать мы уже научились бывшим летом, когда подводили под твою руку смоленские уделы вместе с Витебским, Полоцким и Минским княжествами.

Некоторые полковники согласно закивали головами, а Олекс продолжал свою речь:

– Мыслю я, что то же самое, увеличив за зиму численность войск, мы повторим и грядущим летом! Что здесь еще измышлять? – закончил он с недоумением.

Я промолчал, переведя взгляд на сидящего справа от выступающего. Полковник Ржевского полка Мечеслав без слов понял мой взгляд, тут же заговорил:

– Согласен с Олексом. В твоих новых землях и городах, государь, согласно твоим распоряжениям собираются новые полки и ратьерские сотни. Взять, положим, мой шестой Ржевский полк. В численном составе он полностью сформирован, доспехи и вооружение на момент моего отъезда имели две трети личного состава. Бывшая шестая рота первого Смоленского полка начальствует над новобранцами, обучая их воинской науке, которую когда-то все мы сами прошли, государь, под твоей рукой. С такой-то силищей мы просто порвем всех супротивников!

Присутствующие согласно загудели.

– Ладно, – я обреченно махнул рукой, понимая, что большего от них вряд ли добьешься. – В прошедшей военной операции мы располагали всего тремя полками, не считая посошной рати. К середине весны у нас будет четырнадцать полков! Если заранее не рассчитать снабжение войск припасами, то мы просто будем не столько воевать, а сколько с боем добывать себе продовольствие. Это недопустимо! Соответствующим службам и отделам ГВУ придется думать и начать заранее формировать снабженческие склады. Причем эти склады понадобятся не только нашим ратям, но и полоняникам-литовцам – более ста тысяч литовцев должны будут переселиться в смоленские пределы!

– Зачем нам их столько? – не выдержал советник отдела военного строительства Авдий.

– А затем, чтобы раз и навсегда снять угрозу нападения литовских князьков. Для этого недостаточно их разбить в прямом боестолкновении, литовские земли должны обезлюдеть и начать заселяться русичами. Будем слона есть по кусочкам! Этим летом займемся междуречьем Няриса и Немана, а в последующие годы продолжим постепенное продвижение в глубь прибалтийских земель и племен. Плюс к этому нам нужны землепашцы! Своих смердов мы отрываем от земли, забираем их на военную службу. Для моих производств, опять же, требуются рабочие руки во все возрастающем количестве. Но это все по большей части задачи хозяйственных служб.

Я перевел взгляд с сидящих по правую руку ратных бояр на их коллег, бояр служилых, восседающих на левой от меня стороне стола. Теперь все начальники служб и советники отделов, а также военные чины, начиная с ротного, согласно поэтапно вводимому мной закону «О чинах и классах» имели чины служилых и ратных бояр соответственно.

– Военачальники должны детально разработать планы передвижения войск по рекам, определить количество потребного для этого дела кораблей – галер и грузовых дощаников. Рассчитать их скорость передвижения. Разработать способы набора полона, его содержания и перевозки. Понять, как мы сможем бороться с очагами сопротивления, каким образом там передвигаться, как защищаться от неожиданных налетов на наши подразделения из труднопроходимых лесных массивов. И еще нужно заранее продумать решения целого вороха подобных вопросов, которые неизбежно возникнут при проведении этой кампании.

Присутствующие задумчиво молчали, со всем вниманием слушая мою речь.

– Все военачальники Главного военного совета, вовлеченные в вышеописанный процесс, должны распределить между собой должностные обязанности. Кто и что именно будет планировать и за что держать ответ. Начинайте немедленно думать и работать, до весны у вас времени только кажется, что навалом, на самом деле его в обрез!

Загремев стулом, я поднялся, показав жестом всем оставаться на своих местах.

– Я возвращаюсь в Смоленск, а вы можете спокойно меж собой обсудить услышанное, пообедать, распределить направления работы. Иногородних полковников данное распоряжение не касается, они вскоре вернутся в свои полки.

В столицу они были вызваны для обмена опытом и участия в «штабных играх». В ГВС с моей подачи появилась новая игрушка – макеты местности, большие деревянные ящики, набитые песком, имитирующим поле боя. На них полковники с комбатами и резвились, разбившись на две команды – «красных» и «синих», передвигая туда-сюда свои игрушечные полки и батальоны, выполненные в виде деревянных солдатиков и конников. Очень занятная игрушка получилась, скажу я вам, в правильном направлении развивающая мышление у воевод. Помогающая им оттачивать различные тактические ходы, имитировать возможные боестолкновения с противником, выявлять сильные и слабые стороны своих и чужих войск, да и просто обмениваться друг с другом накопленной жизненной мудростью, спорить, дискутировать.

– А всем остальным, остающимся в столице, стоит почаще собираться и докладывать друг другу о проделанной работе, ставить новые задачи. Старшими на ваших собраниях в мое отсутствие, чередуясь еженедельно, будут полковники трех смоленских полков: Бронислав, Клоч и Малк.

Только я вышел, как из-за двери сразу раздался гул множества голосов, будто бы все разом заговорили. Усмехнувшись про себя, я набросил на плечи шубу и спустился вниз по лестнице. Любопытно, что они там без меня нарешают! Забравшись на коня, вместе с окружившими меня телохранителями я тронул его, направляясь в Свирский дворец.

Явившихся из Зароя по моему вызову пайщиков-стеклодельщиков я не стал долго мариновать, вечером принял их в своем кабинете.

– Прошу всех за стол, – приглашающим жестом рук указал на обе пустующие стороны длинного стола для совещаний. – Присаживайтесь друзья! Как доехали?

– Благополучно, государь! Хорошо, Владимир Изяславич! – ответили гости хором.

– Времени у меня мало, поэтому не будем тянуть кота за хвост и сразу перейдем к делу. Готовьтесь строить новую регенераторную печь!

– Какую? – округлил глаза Никифор Лукерьин – главный заройский печник.

– Не таращи глаза, Никифор! – со смехом в голосе сказал я. – Печи будут устроены вроде тех, что применяются на СМЗ, но только со своими особенностями и меньших размеров. Тебе потребуется сконструировать специальный аппарат для подогрева воздуха, – я передал им листы со схематичными зарисовками воздухонагревателя. – Он, как вы видите из схемы, должен будет работать за счет использования отходящих газов. Если все правильно сделаете, то сможете серьезно снизить расходы топлива и резко повысить производительность печей.

От применяемых ныне в Зарое топок прямого действия нужно отказываться, все условия для этого есть. Глупо терять тепло от уходящих печных газов, имеющих температуру в районе семисот градусов, если их можно повторно использовать.

– Может, повременим, Владимир Изяславич, скоро… – неуверенно начал было боярин Андрей Микулинич, второй после меня дольщик и директор Заройского завода. Я его сразу перебил.

– С введением этих усовершенствований в стекловарных печах мы получим, кроме большого сбережения топлива (почти в три раза), возможность повысить температуру печей, а что это означает?

– Что, государь? – занервничал от моего напора боярин.

– А то, Андрей Микулинич, что сократится продолжительность плавки от трети до одной второй, и мы получим возможность иметь в стойле печи чистое и постоянное пламя!

– Постоянное?

– С введением огнеупорных шамотных кирпичей от горшков можно отказаться. Нет, старые стеклоплавильные печи мы сохраним, – прервал я хотевшего было что-то возразить боярина, – но также построим новые печи, согласно моим чертежам, способные осуществлять непрерывную плавку и выработку стекла! Но не только растраты нам предстоят, но и выпуск новой, дорогой продукции. Поскольку научились наши стеклодувы да штамповщики делать красивую посуду, поэтому придумал я, как ее можно еще больше облагородить!

У всех присутствующих азартно зажглись глаза.

– Для этого в особых печах-муфелях, – на недоумевающие взгляды тут же пояснил я: – Никифор посмотрит на действующую муфельную печь при СМЗ, в ней ничего сложного нет.

– Значит, нам надо еще и муфельную печь строить! – тихо бурча себе под нос, прокомментировал услышанное Андрей Микулинич, а я продолжил:

– Будем в муфельных печах посредством обжига золотить и серебрить самые лучшие и дорогие стеклянные изделия!

Пайщики возбужденно загудели, когда же последовал закономерный вопрос «Как это делать?», я продолжил говорить:

– Золото и серебро будем получать в виде мелкого порошка, для чего придется осаждать металлы растворами купоросов. Эти золотые и серебряные порошки укрепляют на стекле при помощи терпентинового масла…

– Что такое терпентин? – удивился вслух боярин.

– Ваш заройский химик знает. Получают его из живицы хвойных деревьев, химику, кстати говоря, это производство и можно будет поручить. Хотя нет… – чуть подумав, сказал я. – Обжигать в муфеле надо до десяти часов, потом половину суток изделие остужать и полировать, лучше стеклодельщикам это дело поручить. Химик займется только порошками да терпентиновым маслом.

– Как прикажешь, государь, – почтительно согласился боярин, уже воображающий себе роскошные позолоченные бокалы.

Отпустив заройских стеклодельщиков, я подошел к затухающему камину и подбросил несколько поленьев. На улице стояла холодрыга.

Наши зеркала, стекло, посуда, каменья посредством венецианских и немецких купцов разлетались по всей Европе и Ближнему Востоку, принося всем нам огромнейшие доходы. А значит, требовалось, пока есть такая возможность, увеличивать производственные обороты.

На следующий день предстояло обнародовать два крайне непопулярных закона, поскольку они повлекут лишние денежные траты у городского населения. Первый – это закон «О противопожарной безопасности», по которому в пределах городских стен разрешается только каменное или кирпичное строительство. Уже существующие деревянные постройки должны быть или разобраны, или обложены кирпичом, камнем, глиной, аналогично и с кровлей – она должна быть покрыта черепицей или толстым слоем глины. Тот, кто к 1238 году не озаботится реконструкцией своих дворовых построек, будет выплачивать ежемесячно крупные штрафы или выселен за город.

Второй, «Градостроительный закон», вводил запрет на строительство «усадебного типа» в городской черте. Этот нормативный акт был направлен по своему замыслу в первую очередь на ликвидацию заборов, расширение и распрямление улиц. А то меня уже порядком достали узкие улочки, где сложно без столкновения разъехаться двум телегам, вдобавок стиснутые по бокам высокими, непроглядными тыновыми оградами. Все вместе это сильно напоминало лабиринты – узкие, извилистые и такие же головоломные в прямом и переносном смысле.

Немаловажным сегментом легкой промышленности Смоленска было кожевенное производство. Несколько десятков дворов кожевников образовали за окольным городом обособленный квартал (из-за непередаваемых «ароматов»), который так и именовался – Кожевники. Здесь осуществлялась не только выделка разных сортов кожи, но и изготавливались товарные кожаные изделия, главным образом сапоги, упряжь, седла. В работу этого кожевенного района я со своими инновациями никак не вмешивался, поскольку в выделке кож разбирался как свинья в апельсинах. Единственное, на что я влиял, – так это на номенклатуру производимых товаров, будучи основным заказчиком и потребителем их продукции. Товары в Кожевниках закупались за наличные деньги, для удобства и облегчения взаимодействия, все переговоры о новых заказах, расчеты за поставленный товар велись с выбранным кожевниками из своей среды головой этого района. Практически все сырье: кожа, зола, известь, деготь, рожь с ячменем (для квашения кожи), ивовая кора и другие ингредиенты закупали у местных крестьян.

В деревообработке также была сильна конкуренция. В городе и посаде открылось более десяти частных лесопилок на воздушных двигателях, главным продуктом производства которых были доски и брусья. Производились не только традиционные возки, телеги, сани, но и артиллерийские лафеты. Быстро прогрессировало судостроение – от одноместных «долбленок» до галер и дощаников. Силен был и мелкий ремесленный сектор, изготавливающий деревянную посуду, плели и вязали из коры и прутьев множество товаров – от лаптей до рогож, активно развивалось бондарное дело (бочонки, ведра, кадушки и другие сосуды).

Но самые серьезные изменения за последний год произошли в текстильной технике. Это радовало, особенно если принять во внимание, что изначально в моей голове ни чертежей ткацко-прядильных машин, ни собственных знаний по этому вопросу практически не было. Тем не менее прорыв вперед на несколько столетий как минимум у нас, вопреки всему, свершился!

Это произошло во многом благодаря энтузиасту конструкторского дела, которым оказался обычный столяр Викентий Глинков, бежавший в Смоленск из Суздаля. Вот он-то и создал первые в мире текстильные машины – ткацкую и прядильную. Конечно, без моих ценных указаний не обошлось, но тем не менее результат был, да какой!

Глинков изобрел что-то очень похожее на настоящую механическую ткацкую машину. Во всяком случае, он добился полной механизации всех основных операций ручного ткачества: прокидки челнока, подъема ремизного аппарата, пробоя бердом уточной нити, сматывания запасных нитей основы, удаления готовой ткани и шлихтования основы.

При этом умудрялся параллельно работать не только над ткацким, но и над прядильным станком, где важнейшую роль играл вытяжной аппарат. Глинков смастерил его из нескольких пар валиков, вращавшихся с различными скоростями и служивших для вытягивания и утончения поступающего в механизм волокна, обеспечивая одновременно выделку нескольких нитей на станке. Производительность машины регулировалась количеством задействованных веретен.

Как только Глинков, возглавивший проект, предъявил мне первые опытные машины, то он тут же получил денежную премию и должность начальника машинного цеха. Другое дело, что производительность созданных Глинковым машин была «бешеной», поэтому внедрять их в производство я не спешил, уж слишком много ремесленников оказались бы без работы. Пострадали бы и бояре, связанные с этими производствами, оставшись без прибылей.

Сейчас Глинков закончил работу по «переобувке» своих машин из дерева в металл! Плюс к этому в нагрузку лично от меня ему достались «думы» и над механизацией подготовительных процессов прядения. Главнейшими из них были кардочесальная машина, питающий прибор для подвода материала к рабочим органам машины, съемный гребень, а также воронка для снятия прочесанного волокна.

В текстильной промышленности от практики создания совместных с боярами предприятий я решил отказаться. Не хотелось подминать только под себя целую отрасль. Собственное производство здесь я развивал больше как опытно-конструкторское, служащее в первую очередь для дальнейшего усовершенствования ткацко-прядильных машин. А уже затем эти машины я собирался начать продавать независимым от меня производителям.

Первым счастливчиком, чье производство в рекламных целях было решено оборудовать по последнему слову техники, стал Елисей Далиборович из древнего рода смоленских бояр Вошкиных. Этот боярин самостоятельно производил ткани и полотно, выращивал лен с коноплей, разводил овец на шерсть. Ему-то я и вознамерился продать первые образцы ткацко-прядильных машин. Обязательным условием этой сделки было приглашение бояр и независимых ремесленников (ткачей, прядильщиков) на подворье боярина и показ им работы нового текстильного оборудования. Я рассчитывал и от них начать получать заказы на эти станки, заодно предложить ремесленникам объединиться в товарищества, так как индивидуально покупку машин никто из них не потянет.

В боярской вотчинной деревне на берегу реки Ясенная, протекающей к югу от Смоленска, среди мелких домишек возвышались, словно наседка над цыплятами, двухэтажные хоромы с высоким резным крыльцом. Здесь и проживал Вошкин – один из богатейших смоленских бояр. Мы с ним были хорошо знакомы, и уже не первый год боярин состоял в торговом и мыльном паевых предприятиях.

О нашем появлении все обитатели вотчины были заранее извещены. Поэтому я и не удивился пышной встрече, устроенной непосредственно боярином вместе со всей его семьей и челядью.

Осматривая снаружи хоромы боярина, я не без интереса отметил крытую черепицей крышу и стеклянные окна заройского производства, выходившие во фруктовый сад, ныне засыпанный снегом.

Боярин показал мне свое производство. Увидел там вполне ожидаемую картину. На лавках сидели сенные девки да деревенские бабы, перед ними стояли прялки с навернутою куделью, и женщины, болтая о всяком разном, пряли словно автоматы.

Вернулись в гридницу, там был накрыт пиршественный стол, пышущий жаром от множества запеченных и зажаренных блюд, выложенных в серебряную посуду. Рядом вдоль стола стояли дубовые скамьи, покрытые материей с бахромой. Меня посадили во главе стола, прямо под иконой. Поднявшись вместе с пивным бокалом, я произнес положенный случаю тост:

– Выпьем, други, за здоровье и благополучие щедрого хозяина этого дома, боярина Елисея Далиборовича, и за всю его семью!

Далее зазвенела посуда и захрустели челюсти. Сегодня я все же рассчитывал вернуться к себе, поэтому рассиживаться не стал, примерно час спустя отозвал хозяина из-за стола.

– Спасибо за угощения, боярин, но я к тебе по делу.

– Владимир Изяславич, зачем спешить?! Ешь, пей, веселись, успеется о делах переговорить! – искренне принялся убеждать меня продолжить набивать животы Елисей Далиборович.

– Благодарствую, но лучше мы с тобой в следующий раз подольше посидим, если, конечно, задуманное мной дело сладить сможем.

Боярин вмиг сделал стойку, переменяясь в лице с благодушного балагура на циничного дельца.

– Будь по-твоему! О коем деле ты толкуешь, государь?

– О прибыльном! Где нам можно уединиться?

Елисей Далиборович отвел меня в маленькую каморку без окон, освещаемую лишь свечами на медных подсвечниках. Из мебели здесь присутствовали лавки, под ними виднелись сундуки, да стол в единственном экземпляре, в центре которого красовались стопки чистых листов пергамента, бумаги и чернильница с пером.

– Располагайся где хошь, Владимир Изяславич! – боярин широким жестом обвел каморку.

Проигнорировав стол, я присел на лавку. Вслед за нами в кабинет заскочила статная молодая девица в нарядном сарафане и с кокошником на голове. Она поставила на стол кружки с квасом, поклонилась мне и была такова. Хозяин, усевшись на лавку напротив, в нетерпении потирал руки.

– Не будем ходить вокруг да около, – решительно начал я разговор, – предлагаю тебе, Елисей Далиборович, купить у меня текстильное оборудование – механические прядильные и ткацкие машины вместе с новым воздушным двигателем!

– Такие же машины, что ты мне, княже, показывал на той седмице, которые стоят на твоем ткацком производстве? – уточнил явно заинтересовавшийся сделанным предложением боярин.

– Верно!

Действительно, на той неделе я провел по всем правилам маркетингового искусства «рекламную акцию» на своем опытово-конструкторском ткацком производстве. Елисей Далиборович был впечатлен. Тогда же мы и договорились о встрече у боярина, что состоялась сегодня.

– Товарищество со мной новое хочешь завести? – предположил боярин.

– Нет! Просто хочу тебе первому продать эти машины, а дальше ты будешь волен управляться с ними как тебе вздумается.

– Хм, – растерялся боярин. – Ты не подумай, я вовсе не против! Но дело в том, государь, что ты мне на той седмице показал, как работают те машины, так вот мои мастера с ними никак не сладят! Не сумеют они! Вот ежели бы ты вдобавок отдал мне хоть нескольких человек, привычных к машинам…

– Мы сделаем по-другому. Направим твоих мастеров на мой завод. Думаю, за месячишко-два они там освоятся и возвратятся к тебе работать на точно таких же машинах, на которых их обучали.

– Вот это дело ты сказал, Владимир Изяславич! Я согласный, ежели в цене сойдемся.

– Уплатить тебе денег хватит, если что, то могу в рассрочку продать. Тут вопрос в другом. Во-первых, в обмен на мое обучение твоих рабочих ты должен будешь на своем заводе проводить «дни открытых дверей», чтобы все желающие – бояре, купцы, простые ремесленники – смогли бы изнутри понаблюдать за работой твоего завода. Так же, как ты на прошедшей неделе делал это у меня, когда гостил на моем предприятии.

– Но… – проблеял растерявшийся боярин, не ожидавший такого подвоха.

– Во-вторых… – я проигнорировал пытающегося что-то сказать боярина. – Ты организуешь платное училище при своем заводе. Другие бояре или купцы, возжелавшие обзавестись, подобно тебе сейчас, современным текстильным производством, будут за отдельную плату направлять на обучение к тебе своих мастеров и рабочих.

– А почему, Владимир Изяславич, ты это училище у себя завесть не хочешь? – поинтересовался боярин, уже начавший судорожно прикидывать все выгоды, что он может извлечь из сделанного государем предложения.

– С удовольствием все это организовал бы у себя, но у меня там закрытая для посторонних территория, сам должен понимать. Ну, так что? Согласен?

– Получается, что я своими же руками буду себе растить конкурентов? – боярин не спешил соглашаться, пытаясь распутать тайный умысел своего государя во всем этом странном деле.

– Мой станкостроительный завод уже начинает производство этих ткацко-прядильных станков. И я эти машины так или иначе буду продавать! Тебе же, боярин, я по доброте душевной оказываю неоценимую услугу, предлагаю дополнительный заработок. Я знаю, у тебя людей хватает, и профессиональное училище ты сможешь запросто потянуть. Но если ты откажешься, уверен, мигом найдутся другие дельцы, более сговорчивые. Думай и решай! Но помни, что идущий впереди всегда имеет преимущество над плетущимся в хвосте, особенно в купецких делах.

– Согласный я! Чего уж тут думать, ты худого не посоветуешь! – вскочил с лавки боярин.

– Люблю решительных людей! Значит, теперь слушай…

Для обслуживания машин во все возрастающем количестве требовались квалифицированные рабочие кадры. Их готовили ПТУ при моих действующих предприятиях. Поэтому если я уж вознамерился отдать дальнейшее развития текстильной отрасли на откуп в частный сектор, то вслед за этим решением логично следовало и перемещение туда же специализированных образовательных учреждений.

К слову говоря, я вообще всячески старался перенаправить развитие научной мысли от популярных сейчас во всем мире абстрактных философствований в куда более практичное русло естествознания. ПТУ в этом плане играли ключевую роль. В их стенах учащиеся изучали естественнонаучные дисциплины, а также получали практические навыки по работе и обслуживанию технически сложных механизмов и оборудования. По моей задумке заводские технические училища должны были стать естественным трамплином, подготавливающим кадры для ныне проектируемого Авдием Смоленского университета. Его строительство должно начаться уже весной.

Чтобы дополнительно усилить приток учащихся, был принят закон «Об обязательном школьном и профессиональном образовании». Этот закон распространялся на городскую молодежь, но затрагивал и сельскую. Он непосредственно касался тех недорослей, чьи родители трудятся на моих производствах, либо осуществляют туда поставки своего товара. Без грамотных, квалифицированных кадров русское индустриальное предпринимательство вряд ли когда-нибудь выйдет за рамки самого примитивного сырьевого производства.

Для развития частной деловой инициативы в рамках Промышленной службы был создан Особый отдел по развитию предпринимательства. Работа этого отдела была, прежде всего, нацелена на промышленное развитие, но не планово-административными методами, а путем предоставления различных привилегий и льгот. Предприниматели для первоначального устройства различных промыслов и заводов получали беспроцентные ссуды, либо они снабжались в лизинг непосредственно орудиями, инструментами и станками. Предпринимателям также предоставлялись временные льготы при уплате налогов и пошлин, в отдельных случаях их обеспечивали гарантированными государственными заказами на свою продукцию. Открытие новых предприятий, особенно не в сырьевом секторе, никак не ограничивалось, устройство новых промышленных заведений было объявлено совершенно свободным практически для всех категорий моих подданных, в том числе и для мещан. Рабы и закупы, естественно, в этой программе не могли принимать участие. В последующей индустриализации и в дальнейшем развитии технического прогресса все эти нововведения должны будут сыграть свою немаловажную роль.

Мною всегда ставилась на первый план одна немаловажная цель – добиться взаимопривязки науки и производства, которая должна будет не только сохранить научно-технический отрыв Смоленской Руси от других стран, но и стимулировать дальнейшее развитие общественно-производственных сил моего государства. Фундаментальная наука, если, конечно, так можно выразиться, прозябала на вторых ролях, уступив в моих училищах пальму первенства прикладным дисциплинам. Я считал, что на данный исторический момент гораздо важнее в металле создать, например, тот же микроскоп, нежели строить ничем не подкрепленные, зачастую антинаучные теории о строении и свойствах того или иного вещества.

Наглядные примеры выгоды тесной связи профессиональных училищ, активных «научных» изысканий с производством были у всех перед глазами. Технически грамотные кадры производили уникальные и пользующиеся спросом на зарубежных рынках наукоемкие товары. Полученные от продажи этих товаров капиталы частично вкладывали в подготовку новых научно-технических кадров. Для всех мыслящих людей становилась очевидной связь между финансированием и развитием училищ, с одной стороны, и продажами хайтековых товаров, что производились с помощью выпускников этих училищ, с другой стороны. Для тех же, кто подобную взаимосвязь не мог самостоятельно разглядеть, ее узреть помогал я. И сейчас сомневающихся в пользе всемерного развития научно-технических знаний и естественнонаучных дисциплин среди руководящей прослойки вовсе не оставалось. Такого результата я всеми силами и добивался, чтобы никакие в будущем турбулентности не смогли сбить Русь со стези поступательного развития.

Еще издали завидев кавалькаду телохранителей, с которыми я ни на миг не расставался, часовые засуетились и со скрипом распахнули въездные ворота Гнёздовской крепости. Здесь, в одной из казарм, практически ежедневно заседали полковники и комбаты, а также другие ратные и служилые интендантские чины, входящие в состав Главного военного совета.

И двух суток не прошло, как я переключил их внимание с планирования предстоящей весенне-летней военной кампании на подготовку зимнего учебного похода к истокам Днепра. Этот поход, по моим замыслам, будет иметь еще и немалый практический смысл. Прежде всего, предстояло разведать места залегания железных руд и некоторых других полезных ископаемых. Домны пожирали железную руду со страшной скоростью, быстро исчерпывая ее запасы, из-за чего печи были вынуждены простаивать без дела. Кроме того, в местах длительных стоянок войск будут закладываться городки, которые ближайшим летом я планировал наполнить литовским контингентом.

К этому моменту летнюю кампанию мы в общих чертах уже разработали. Теперь дело стало чисто за практическим исполнением намеченных планов интендантскими подразделениями ГВУ. Поэтому, когда я им подбросил новую вводную с зимним учебным походом, работа в службах закипела с новой силой.

На сегодняшнем совещании обсуждался наиважнейший вопрос комплектации войск инструментами. Это и понятно, если перед участниками похода ставились ярко выраженные строительные и поисково-геологические цели и задачи.

С собой в Смоленск я забрал некоторых служащих ГВУ. Перед учебным походом я планировал успеть скататься с инспекционной поездкой в Полоцк и Минск. А гэвэушники, прежде всего из кадрово-аттестационного отдела советника Страшко, мне были нужны для аттестации на профпригодность командного состава новых белорусских полков.

Глава 3

В первой декаде декабря по установившемуся зимнику отряд из сотни ратьеров и служащих ГВУ выехал в западные области. С собой я также прихватил служилых бояр и дворян новых управлений и служб с целью усиления местного административного аппарата. В этой поездке, прежде всего, меня интересовали формирующиеся там полки. В январе-марте будущего года я планировал организовать целую геологическую экспедицию, совмещенную с учебным походом. В ходе нее будут обкатаны вновь формирующиеся полки Смоленской области. Три ветеранских смоленских полка, доукомплектованные до штатной численности, останутся в столице. Не примут участие в этом походе также полки Полоцкой и Минской областей из-за напряженной ситуации на литовской границе. Оголять и ослаблять недавно захваченные и потому не сильно спокойные пограничные земли было бы большой ошибкой.

За безопасность путешествия целиком и полностью отвечала моя охранная сотня ратьеров. Мы ходко шли по замерзшему руслу Западной Двины, оставляя за спинами лишь снежную взвесь, вылетающую из-под копыт коней. Я вместе со служащими управлений путешествовал в каретах на полозьях, назвать эти комфортабельные домики на лыжах санями как-то не поворачивался язык.

На поле недалеко от города мы застали за тренировкой две витебские ратьерские сотни. Готовили их два десятка смоленских ратьеров. Моих гарцующих впереди телохранителей сразу признали, тренировка прекратилась, витебские сотни по команде быстро построились. Поприветствовав друг друга, наскоро пообщавшись с местными командирами, мы оставили местных кавалеристов продолжать занятия, а сами двинулись в город.

Мужики, то и дело попадавшиеся на дороге, ведущей в город, едва завидев нашу кавалькаду, останавливались и внимательно нас рассматривали. К новой экипировке конных войск они уже привыкли и потому не проявляли никаких признаков беспокойства.

Сам город нас встречал, просыпаясь под тревожные удары в железные била. Ворота окольного города были гостеприимно открыты. От бывшей Вечевой площади, переименованной в Соборную, навстречу въезжающему в город конному войску спешил уездный наместник вместе с целой камарильей служилых и бояр.

Жихан Ферапонтович соскочил с коня, подошел, нервно сжимая в руке шапку, поклонился и торжественно произнес.

– Государь! Владимир Изяславич! Рады видеть тебя в Витебске! Милости просим!

– Здорово Жихан Ферапонтович! – поприветствовал я в ответ.

Вокруг нас стали собираться любопытствующие толпы горожан.

– Найдется у тебя место, где нас можно разместить?

– Конечно, государь-батюшка! В бывших княжих палатах сейчас по твоему повелению расположились уездные управы. Но имеется в запасе большое гостевое подворье одного из мятежных бояр, забранное в казну.

– Не будем управы стеснять, поехали в конфискованные хоромы. Сразу предупреждаю – никаких пиров. Я здесь по делу – проведу совещание с командирами и посмотрю на учения витебских полков. Созывайте ко мне через пару часов всех командиров, вплоть до ротных.

Градоначальник хоть и отдал соответствующие распоряжения, но попытался возразить, в завуалированной форме пеняя мне за мой аскетичный образ жизни, но я лишь отмахнулся от его излишней опеки.

Наместник со своими людьми ехал впереди, показывая путь, а за ним не спеша трусила конная сотня.

По пути народу попадалось много. Несмотря на мороз, все горожане повылезали из своих домов. Люди снимали шапки, кланялись. Смотрели на пришлую дружину без страха, но с любопытством.

Так, поглядывая по сторонам, я сам не заметил, как мы оказались в выделенной мне для проживания усадьбе. Ратьеры располагались во дворе, а в ворота уже въезжали сани, загруженные овсом. Телохранители быстро брали под свой контроль подворье и палаты хором. Свободные от дежурства занялись приготовлением пищи из собственных припасов и на своей же полевой кухне. Когда я вместе с чиновниками ГВУ поднимался по крыльцу, у входа нас уже встречали замершие с оружием на изготовку телохранители. Внутри хором – в комнатах и коридорах – их тоже хватало.

Не успели мы пообедать, как к воротам заявился весь средний и старший командный состав витебских полков. Лица в большинстве своем были мне знакомые, что, впрочем, неудивительно. Ведь в 11-й витебский полк влилась 21-я рота 3-го смоленского полка, под руководством бывшего командира этой роты Беримира. Аналогичная ситуация была и с 12-м витебским полком, костяк которого составила 10-я рота 2-го смоленского полка. И командует этим полком мой ровесник, молодой полковник Усташ, бывший конюший.

Просидели мы с командирами до позднего вечера. Жаловались они, как обычно, на своих недотеп подопечных, на отвратительную дисциплину, на задержку с поставками доспехов и оружия.

На следующий день состоялись учения. Ошибок всплыло море. До выучки смоленских полков местным было еще далеко. Тем не менее уже сейчас они организационно и тактически превосходили любое сопоставимое с ними ополчение русских городских полков других княжеств. А их огневая мощь, когда они будут полностью доукомплектованы артиллерией, вообще не будет иметь себе равных. В целом, несмотря на множество естественных огрехов, которых просто не может не быть на первых порах обучения, впечатление витебчане произвели благоприятное.

Усташ и Беримир, вместе с абсолютным большинством других командиров, были официально утверждены в своих новых званиях. Один комбат, шесть ротных и больше двух десятков взводных проверку на знание Устава не прошли. С должностей их пока что не снимали, дали один месяц на подготовку и повторную переаттестацию.

Последующие дни моего пребывания в Витебске были целиком посвящены деловому администрированию. Разгребались «авгиевы конюшни» городских управ, изучались документы и отчеты, а через день я отбыл в Полоцк.

В отапливаемой каменной пристройке при Благовещенской церкви города Витебска, наспех отряхивая в сенях снег, собирались послушники, будущие церковнослужители. Из соседнего помещения сюда же стекались ученики, обучающиеся грамоте за отдельно вносимую плату.

Сегодня, по случаю приезда государева служилого человека, намечалось общее собрание всех учащихся. Вместе, в одном помещении, оказались ученики, сильно отличавшиеся друг от друга не только по возрасту, но и по своему социальному положению. В классе присутствовали все: от детей бояр и иерархов церкви и до отпрысков мелких купчин и ремесленников; от восьми-девятилетних мальчишек и до двадцатилетних лбов.

Бывший учащийся ПТУ Деян, в сопровождении помощников, войдя в светлицу, чинно перекрестился на «красный угол», где висела иконка, освещаемая горящей лампадкой. Деян три седмицы назад, неожиданно для себя, занял важную и ответственную должность главы областной Службы образования, книгопечатания, науки и здравоохранения. Теперь в его непосредственные должностные обязанности входило не только распространение во всех учебных заведениях Полоцкой области новой грамматики и цифири, но и продвижение новых учебных программ вместе с новыми учебниками, отпечатанными в государевой типографии. Сейчас ему предстояло в самые короткие сроки разобраться по данной теме со всеми школами Полоцкой области – как частными, так и церковными. И начал он свою деятельность с уездного города Витебск Полоцкой области. На все про все начальником вышестоящей смоленской службы Корытем ему было отведено времени полгода.

Так вот, перекрестившись, Деян громко поздоровался с местным учителем при церковной школе:

– Здравствуй, Христофор.

Смуглый брюнет, привстав со скамьи, вежливо ответил служилому. Хоть ответные приветственные слова и прозвучали без намека на акцент, но все в облике преподавателя – от черной бороды до оливкового цвета кожи – говорило о неславянском происхождении как минимум одного из его родителей. «Скорей всего, у этого индюка есть ромеи в роду», – подумалось Деяну. Он тут же проверил свою догадку, поздоровавшись с учителем по-гречески и получив в ответ целый поток слов, из которого не понял и половины.

– В греческом я не силен, так что извиняйте. Но ромейский язык, в качестве иностранного, нам очень даже пригодится! – не дав преподавателю опомниться, Деян обратил свой пристальный взор на учеников. Последние замерли по стойке смирно, вскочив со своих длинных скамеек.

– Садитесь за столы! – повелел он.

Все шестьдесят два ученика бухнулись на свои пятые точки.

– Книжицы свои теперь можете на толчке использовать! – со смехом заявил Деян, вспомнив недавно услышанные от Корытя слова. – Что делать с вашими рукописными пергаментными книгами – выясните со своим учителем, но пользоваться для учебы вы все теперь будете только отпечатанными в государственной типографии бумажными учебниками.

Чернец Христофор, всю свою жизнь писавший и переписывавший книги, от охватившего его возмущения чуть было не задохнулся, но сподобился лишь беззвучно хлопать ртом, как выброшенная на берег рыбина.

Деян не обратил на преподавателя ни малейшего внимания. Такой уж он был человек – заводной, все быстро схватывающий, легко сходящийся и расходящийся с людьми.

– Учебников отпечатано много, на каждый предмет, кроме Библии и богослужебных книг – с теми еще разбираются! За каждую буквицу, отличную в разных текстах Часовника или псалтырей, священнослужители ратный бой устраивают, про Библию и вовсе говорить нечего! В каждой крупной церкви все эти священные тексты хоть в малом, но отличны друг от друга. Но сейчас не про это разговор, вас эти перипетии не касаются никоим боком. Так вот, под каждый учебник предусмотрена своя программа. Но в первую очередь вам надо будет осилить «букварь», где прописаны новая азбука и цифирь, чтобы в дальнейшем понимать новые буквы и числа. Для грамотных людей это дело никакого труда не составит. Часть ненужных букв просто изъяты, ну и некоторые правила правописания изменены, как то: введены абзацы, точки, запятые, интервалы между словами, заглавные буквы и другое. С индийскими цифрами чуть посложней, но зато потом, как освоитесь, считать вам будет намного проще, легче и быстрее. Все эти книги мы привезли с собой для вашей вивлиофики.

Ученики внимательно, с огромным любопытством, слушали государева служащего.

– Как только вы овладеете новым правописанием, то сможете самостоятельно, ну или при помощи своего учителя, разобраться с новыми учебными предметами. Сложности могут возникнуть разве что с естественными науками – математикой, физикой, химией. А дальше у вас у всех открываются великие перспективы! По своему уму, навыкам и сообразительности сможете перейти в любую службу, заняться любым делом независимо от вашего происхождения, потому как перед государем, как и перед Богом, все равны! Как говорит наш государь Владимир Изяславич, для грамотных у нас открыты все дороги, все пути! Везде им будет почет и уважение! Нанимайтесь на государеву службу в отделах кадров управлений и служб, там постоянно требуются грамотные – от войсковых писарей до людей, способных заниматься научно-исследовательской деятельностью!

От услышанного взоры учащихся затуманились, многие всерьез призадумались о своей дальнейшей карьере.

– Дел у всех нас невпроворот! Поэтому, чтобы не терять задаром время, к первому уроку прямо сейчас и приступим! – неожиданно для всех заявил, как рубанул сплеча, резвый, скорый на дело, молодой, но очень прыткий служащий.

Помощники оперативно установили на скамейке у стены школьную доску, Деян вооружился мелком, ученики – соответственно, восковыми табличками и церами, кроме того, им всем, во временное пользование, раздали буквари, чем несказанно обрадовали всех учащихся. Первый урок нового правописания начался…

Сидящий наособицу ото всех чернец-писарь, как казалось, внешне полностью самоустранился и не проявлял к происходящему ни малейшего интереса. Слишком уж его обидели слова этого молодого служилого о никчемности рукописных книжиц, коими он и занимался всю свою сознательную жизнь. Однако это первое впечатление было обманчивым. Хоть всей своей позой и обликом он и сохранял видимую надменность, но тем не менее новые знания Христофор поглощал с не меньшим, чем его ученики, удовольствием, интересом и даже азартом.

Пока смоленский государь «забавлялся» в Полоцке со своими войсками, бывший судебный детский (судебный исполнитель) города Мстиславля, ныне уездного города Смоленской области, Угрим осматривал боярские хоромы полоцкого боярина, сгинувшего в недавней войне со Смоленском. Теперь здесь по распоряжению Полоцкого губернатора разместится Полоцкое областное судебное управление.

Угрим еще весной прошлого года покинул Мстиславль и отправился в Смоленск, чтобы поступить на службу к тогда еще смоленскому княжичу. Слишком много о нем ходило разговоров, правда, сейчас их стало еще больше. Угрим как-то прознал о том, что княжичу образованных людей не хватает, вот он и рискнул уехать в столицу, поставив на кон свою службу в Мстиславле, – и не прогадал! Раньше он арестовывал виновного, взыскивал долги, выдавал должника «головой» кредитору, получая часть платы с истца. Теперь же он стал по новому закону государя целым служилым боярином, да не простым, а помощником начальника Контрольной службы!

При боярине Ратиборе Жаденовиче, возглавляющем Контрольную службу, Угрим был назначен уполномоченным по Полоцкой области, и начать свою деятельность контролер решил с Полоцкого областного судебного управления. В задачи Угрима входило надзирать за полоцкими уездными наместниками, судьями и вообще всеми чиновниками, чтобы они не только применяли в своей деятельности или в судебном процессе «НРП», но еще и правильно, верно трактовали ее статьи.

И вот сегодня верхом на коне, в сопровождении двух выделенных ему УВД охранников, направлялся Угрим в Полоцкий областной суд. Они проехали бирючей, что шли по улицам и звонкими ударами по билу, повешенному на груди, созывали горожан на суд. В самой усадьбе уже все было готово. Перед палатами плотники возвели помост, где будут в кресле за столом заседать полоцкие судьи, а внизу перед помостом разместились в боевом облачении судебные приставы – они должны будут надзирать за порядком. В последующем суды будут вершиться только в бывшей гриднице, но первые судебные процессы государь повелел сделать открытыми для всех желающих, потому-то и приходилось судебным чиновникам размещаться на открытом воздухе.

Несмотря на мороз, народа собралось много. Судья Василий Кириллович, укутанный в шубу, вышел из хором и занял положенное ему место на помосте. Увидев судью, собравшиеся перед помостом мужики начали кто кланяться, кто здороваться, кто креститься. Угрим без лишних церемоний разместился по правую руку от судьи.

Василий Кириллович, бывший княжий судебный тиун, занимавший эту должность при двух прежних полоцкий князьях, объявил своим густым басом, обращаясь к пестрой толпе собравшегося народа:

– По повелению нашего государя Владимира Изяславича, зачнем, с Божьей милостью, суд!

– Молот деревянный тебе, Василий Кириллович, на кой черт даден? Молотком этим об дощечку надобно стукать для пущего эффекта! – злясь на судью, начал тихо выговаривать ему Угрим.

Василий Кириллович недобро покосился на контролера, но стукнул деревянным молотком.

Приставы подвели к помосту крупного мужика, сдернули с него шапку, обнажив лысую макушку.

– В чем твоя вина, тать плешивый, говори как на духу! – с угрозой в голосе зарычал судья.

Угрим со злостью стукнул по столу, было похоже, что этот судья «Новой Русской Правды» не читывал ни разу.

– Не так ты, Василий Кириллович, ведешь дело, как заповедано нашим государем в его Правде! Спроси у этого мещанина, кто он таков есть, в чем и кто его обвиняет.

Судья прямо на глазах багровел, но перечить столичному контролеру не стал.

– Слышал, что тебе сказано? Ответствуй!

– Кузнец я, зовусь Гойником.

– Дальше толкуй, что за татьбу ты совершил?

– Ничех я не свершал, – буркнул мужик.

– Отдал я ему рукоять меча починить, – к помосту подошел тучный боярин, страдающий одышкой, – так этот тать меч починил, но в оружейной, когда я с ним расплачивался, стащил мой кинжал!

– Видоки есть у тебя, боярин?

Боярин картинно развел руками, в толпе тоже молчали.

– Ежели нет видока, то спытать кузнеца каленым железом! – расцвел улыбкой судья и, вспомнив про молоток, с удовольствием стукнул по столу.

Кузнец с испуга заметался в руках крепко державших его приставов, истошно закричал:

– Украл я! Украл, сознаюсь! Люди добрые, спасите! Они ж мне руку опалят, какой я после этого кузнец буду?

Приставы уже начали оголять кузнеца, срывая с него кафтан, а судья, словно не слыша эти вопли несчастного, продолжал рокотать своим басом:

– Сроку тебе, Гойник, три дни. Ежели через три дни рука заживет, значит, ты не виновен, и тогда отпустим тебя с миром. Ежели не заживет, то вина твоя доказана. Тогда оплатишь боярину стоимость кинжала и гривну за нанесенную ему обиду, а еще судебные пошлины.

– А ну цыц всем! – со своего места поднялся Угрим. – Не по Правде Владимира ты судишь! – указательный палец контролера обвиняюще уперся в голову сидящего в кресле судьи. – Отпустите Гойника! – повелел контролер, обращаясь к приставам. – Пытать разрешено токмо государевых преступников. Видоков нет? Нет! Боярин, может, кинжал сам припрятал или по пьяни где утерял, а теперь кузнеца хочет ввести в разор, а потом и похолопить, кто знает? Кинжал боярина у кузнеца нашли? – обратился Угрим к приставам.

– Нет, господин контролер, не нашли!

– Видоков по этому делу тоже нет. Значит, по всему выходит, что кузнец невиновен! Кузнеца отпустить, а с боярина взыскать штраф за наговор и клевету, в размере десяти латунных копеек! А ты, судья, отстраняешься от должности, пока не выучишь статьи «Новой Русской Правды» Владимира! Сгинь отсюда!

Судья поспешно, не проронив ни слова, выбрался из-за стола, чуть его не опрокинув.

– Зовите другого судью, пусть он продолжит суд! – приказал Угрим приставам.

Площадь ахнула в унисон, собравшийся народ стал восторженно переговариваться, делясь своими впечатлениями от праведного суда.

Новый, спешно вызванный судья оказался более компетентным, но свои судебные решения он выносил по часу, внимательно сверяясь с текстами закона, чуть не заморозив весь народ на площади. Но витебчане расходились довольные, прямо как с праздника. Больше половины подсудимых были отпущены, а остальным вменили куда более мягкое наказание по сравнению с тем, что им грозило бы в прежние времена. И даже, неслыханное дело, нескольких бояр обвинили в клевете и взяли с них виру!

Минский боярин Борис Баженович проснулся оттого, что его кто-то аккуратно тряс за плечо. Боярин с трудом разлепил глаза, на коленях стоял слуга:

– Вставай, господине, вои наместника во дворе и тебя кличут!

– Почто я им сдался?

– Бог ведает! Зовут тебя, зачем – не говорят.

Минского наместника Рядку, командующего еще целым батальоном и двумя тысячами набранных в округе пешцев, боярин побаивался. А потому долго ждать себя не заставил. Он быстро, при помощи слуги, натянул портки, кафтан и выскочил на крыльцо.

Во дворе на конях сидели трое дружинников, точнее, говоря на новый лад, они звались ратьерами. Двух из них он знал, то были люди погибших осенью бояр.

– Слушай приказ наместника, боярин! Собирай всю свою дружину и немедля езжай в детинец!

– Всю собрать не смогу, больше половины у меня в моем селе.

– Сбирай всех, кто у тебя сейчас под рукой, – ответил ратьер и уже начал заворачивать коня к воротам.

– Погоди ты малость, куда торопишься, – остановил ратьера боярин. – Почто наместник меня кличет?

– Не только тебя, всех бояр минских. Новый указ государя будут вам зачитывать!

– Что за Указ?

– Нам про то не говорено. Приедешь – узнаешь!

Ратьер довернул коня и поскакал прочь из двора вместе с двумя другими конными. А боярин распереживался, не зная, что и подумать. Осенью боярина Бог миловал, отсиделся он в своем селе от смоленской напасти. А сейчас, если какой поход наместником намечается, подобный трюк уже не повторишь – глазом не успеешь моргнуть, как объявят клятвопреступником и при всем честном народе вздернут на виселице прямо посреди площади. Но думай не думай, а явиться в детинец с дружиной надо, иначе дело петлей закончится.

И пары часов не прошло, как явился Борис Баженович на бывший княжий двор. Перед выездом придирчиво оглядел полтора десятка своих воев и остался увиденным доволен. В его дружину были набраны не какие-нибудь хилые людины, а все как на подбор рослые, здоровые мужи. И облачены они на загляденье – в добротные дощатые кольчуги, шлемы, в руках копья и мечи, у иных за спинами тугие луки и тулы, полные острых стрел.

Сам Борис Баженович тоже принарядился: надел бронь с серебряной насечкой, червленый щит на руке, меч на боку в дорогих посеребренных ножнах.

Во дворе детинца уже собрались боярские дружины во главе со своими предводителями. Хотя добрая половина минского боярства не пережила минувшую осень, но все равно приехало их довольно много. Стояли шум и гвалт, собравшиеся громко делились своими домыслами, пытаясь догадаться о причинах столь внезапного их созыва наместником. Большинство склонялись к мнению, что в округе объявились разбойничьи литовские отряды.

Внезапно все замолкли, на гульбище второго этажа хором появился минский наместник Рядка. А застывший рядом с ним командующий одного из минских полков Вертак стал громко зачитывать новые законы и указы, пришедшие из Смоленска.

Новости о создании Минской области, о новых службах и управлениях бояре восприняли спокойно, но после прочтения указа государя, ограничивающего численность боярских дружин, во дворе поднялся гам и тарарам.

– Замолкли все, петухи горластые! – рявкнул с гульбища Рядка, мигом успокоив всех крикунов. Затем он степенно оглядел столпившийся у гульбища народ.

– Что неясно, разрешаю спрашивать, но только по одному! Вот ты, боярин, – палец наместника указал на торгового гостя Бояна, – чего так вскипятился?

– Знамо чего! Как же мне без дружины торговлю в той же Литве вести? Пограбят караван, как пить дать? Да и в русских княжествах ухарей хватает…

Вместо наместника ему ответил молодой полковник Вертак:

– Я же вам зачитывал указ. Нужна тебе охрана – нанимай ее в Минском отделении ГОПа! А в смоленской земле свой товар можешь застраховать в банковском филиале РостДома, в Минске он еще два месяца назад открылся. Всего и делов-то!

– Да-да! – спохватился один из пайщиков минского банка. – Страхуй, Боян, свой товар в нашем банке! Ежели в пути ограбят, так всю стоимость ком-пен-сируем!

– Так то токмо в Смоленской Руси! – Боян зло махнул рукой. – За границей вы никого не страхуете.

– Не слышал, что тебе полковник сказал? Для такого дела гопников нанимай!

– А я со своими воями в Минский ГОП смогу вступить? – подал голос один из бояр.

– Будем сосчитывать долю. Кто и сколько воев отдаст, тот такую долю в отделении и получит. Но первое слово в этом предприятии будет за купцами и торговыми гостями – только их будем в пайщики брать. Но не забывайте, сами вои должны быть согласны стать охранниками. А всех остальных будем верстать в ратьеры или в минские полки!

Выезжающие из ворот бояре недовольно ворчали:

– Сколько годов жили спокойно, не знали забот и хлопот.

– Ага, твоя правда, теперь будем как придуманные Владимиром мещане, голы да сиры!

– Как с такими силами вотчины в повиновении держать, дворы боронить – ума не приложу!

– И почто государю в Смоленске спокойно не живется? Там бы свои порядки и наводил, нас не трогая.

Говорить бояре говорили, но все больше тишком да шепотком. В открытую ослушаться наместника, теперь уже боярина и губернатора, никто не посмел.

Борис Баженович баловаться такими вольными разговорами постерегся. Смекал он, что появились у Владимира в Минске свои глаза и уши. А от того, что он выскажет хулу на государя, заботы не убавятся, а как бы, наоборот, новые не нажить! Многих бояр смоленских, полоцких не дрогнувшей рукой извел Владимир на бранных полях да в застенках своей о-вэ-эсной службы. О тайных службах Владимира слухи не на пустом месте ходят, это боярин знал точно. К нему седмицу назад уже приходил какой-то странный смоленский купец, все у боярина выспрашивал да вынюхивал, и вскоре сразу два минских боярина пропали, без вести куда. И вятшие люди исчезали не только в Минске. О пропавших без следа боярах в Логойске и Друцке Борис слышал со слов своих родичей. Говоруны и крамольники надолго на белом свете у Владимира не заживаются, боярин это точно знал, а потому и отмалчивался, никогда не вступая в опасные для здоровья и жизни разговоры.

* * *

Во дворе, во главе нарядно одетой челяди меня встречала княжна, тоже по случаю приодетая, протягивая братину с подозрительным содержимым. Сверзившись при помощи телохранителей с коня, я подошел к ней.

– Здравствуй, мой любый государь, отпей с дальней дороги… – Параскева Брячиславна протянула кубок.

Принюхавшись, я понял, что имею дело с медовухой. У телохранителей, что оставались во время моей трехнедельной отлучки в тереме и несли здесь дежурство, подозрительно поблескивали глаза и просматривалась расшатанность координации. И это утром! Нет, с алкоголем надо завязывать, да и людей распускать нельзя. Не те нынче на Руси времена… хотя когда они были благополучными? Сразу и не припомнишь.

Чтобы не обидеть княжну, прополоскал в братине язык, делая вид, что пью, а потом, оторвавшись от посудины, во всеуслышание заявил:

– Спасибо тебе, княжна, за встречу, но на будущее запомни: хмельное я со своими людьми пью только по случаю больших побед или на великие христианские праздники. В остальное время мы вполне обходимся кипяченой водой, молоком, квасом, взваром, киселем.

С этими словами я передал братину ближайшей челядинке, а потом продолжил:

– А вот хорошо поесть да в баньке попариться мы любим… но только, опять же, без хмельных возлияний!

– Государь, столы уже накрыты, сейчас Марфа уберет с них хмельное, – с этими словами она посмотрела на сенную девку, которая тут же метнулась по направлению к бывшей гриднице, прихватив с собой до кучи с десяток своих товарок.

– А вы, соколы мои ясные… – обернулся я к телохранителям, не участвовавшим в моей поездке по Минской и Полоцкой областям и остававшимся в Смоленске при княжне. – Если на службе вздумаете пить, мигом отправлю на постоянное место жительство в самые дальние казармы, там будете мужиков гонять, обучая ратной науке. А кому будет невтерпеж выпить, то пейте, но не попадаясь в таком виде мне на глаза, и только в свободное от дежурств время. Графики несения службы до вас всех завтра будут доведены.

С запойными княжьими пирушками, с бесконечными выездами на охоту, сопровождающимися непомерным употреблением горячительного, надо было раз и навсегда кончать. Все, замеченные мной ранее в регулярном закладывании за воротник, уже переехали с глаз долой на собственные подворья или в казармы. До них я тоже попытался довести информацию, что во время военно-учебных сборов пить нельзя, дома, в отпусках – пожалуйста. Правда, пока никакие санкции для отступников от этого правила я не ввел, не все сразу. В будущем провинившихся будем штрафовать рублем, то есть урезать им довольствие. Если и тогда не возьмутся за ум, то окончательно списывать «на берег».

После обеда направился в Гнездово, воочию посмотреть на прибывающие туда полки Смоленской области. Меня, прежде всего, интересовала их амуниция, ведь всем им предстоял длительный двухмесячный зимний поход.

Спустя двое суток вернулся назад в Свирский дворец. Уже вечерело, когда я вступил на женскую половину терема. В плане убранства, за время моего долгого отсутствия комнаты княжны сильно преобразились в лучшую сторону. Исчез суровый мужской аскетизм, былой интерьерный минимализм оказался завешанным многочисленными коврами, заставлен открытыми резными ларями, а полки ломились от дорогой домашней утвари.

Мое появление спугнуло не только развалившихся по укромным местечкам кошек, но и мамок-приживалок – сквозанули так, что только юбки зашуршали. Княжна сидела на постели и с грустным видом расчесывала свои волосы гребнем, усыпанным драгоценными камнями.

Княгиня вскочила, от охватившего ее напряжения чуть не завибрировала, как натянутая гитарная струна. Что-то на меня люди неадекватно реагируют, подумалось мне, глядя на супругу.

– Ты меня, княже, зачем в жены взял? – сверкая глазами, спросила пунцовеющая от охватившего ее гнева княжна. – На потеху людям?

Не выдержав мой недоуменный взгляд, закрыв лицо руками, она зарыдала.

– Женился я на тебе, потому как красивее тебя княгинь мне еще не доводилось видеть. А я их, поверь мне на слово, многих перевидал. У своих родственничков Ростиславичей…

– Если я тебе люба, – всхлипывая и растирая по лицу слезы, перебила меня Параскева, – то почему ты от меня после столь долгой отлучки сбег? И было бы куда… смешно сказать, к смердам, в хазармы!

Так, все понятно! Как говорится, в данном конкретном случае языком делу не поможешь, надо другими частями тела действовать!

Стоило мне в кои-то веки задержаться в столице, как тут же принялись досаждать многочисленные думные и служилые бояре. Мало того, в терем они взяли моду заявляться не одни, а вместе со всем своим семейством. Жены и дочери бояр составляли свиту княгине, окружая вниманием, выполняя ее малейшее желание. Гнать их язык не поворачивался, не хотелось вновь услышать упреки от моей благоверной об умалении княжеской чести, о том, что я неправильный князь, и тому подобной чепухи и предубеждений.

Эх! Поспешил я жениться! Знал бы, что у меня начнут бояре со своими женами тусоваться, никогда бы подобной дурости не совершил! Дело в том, что Изяслав Мстиславич жил вдовцом, поэтому-то бояре к нему и являлись (прям как о призраках говорю) лишь исключительно с сыновьями, жен и дочерей к вдовому князю было не принято водить. Нет, ну если бы князь, конечно, изъявил бы желание жениться на боярской дочери, то на смотрины бояре бы ходили со своими дочерями хоть до морковкина заговенья, пока князя не оженили бы.

Поэтому, отдохнув пару дней, неимоверно устав от высокосветской болтовни со своими боярскими подданными, я опять взялся за старое, пока до начала похода еще оставалось время – начал мотаться по заводам. Бояре, не из числа заводских пайщиков, наконец, от меня приотстали, бояре-пайщики, понятное дело, активизировались, но самое обидное, что жены и дочери бояр даже и не думали покидать мой терем, постоянно зависая с княжной. Дальше – больше, своровали мою же идею, составив между собой график посещения княгини, дабы непролазными толпами в покоях не набиваться. Теперь я был вынужден появляться в тереме, только чтобы переночевать. Стоило днем заехать, то тут же, как черти из табакерки, выскакивали бояре, видать боярыни, ошивающиеся при княгине, стучали мужьям. Нет, так дело не пойдет, надо срочно отбывать в поход, иначе, чувствую, полетят скоро чьи-то бородатые головы!

Глава 4

Отодвинув бумаги и осушив кувшинчик кваса, я встал и прошелся по своему кабинету. За окном слышался размеренный хруст снега – по гульбищу прохаживались охранники. Из соседних покоев княгини доносились приглушенные женские голоса мамок-служанок, прерываемые повелительными окриками Брячиславны. После того как стало достоверно известно о беременности княгини, шкала ее стервозности стала уверенно ползти вверх. Поэтому Параскеву старался никто понапрасну не тревожить и не нервировать. О том, что я тоже отбываю вместе с войсками в поход на всю зиму, она пока не знала, сообщу ей об этом в последний день. А так, в остальном же женщины в тереме в свободное время занимались привычными для себя делами – в основном рукодельем, ну и, естественно, активно и шумно общались, куда уж без этого.

Важнейшее соображение, почему я лично решил возглавить «геологическую экспедицию», было связано с тем, что я неплохо представлял координаты залегания потребных мне полезных ископаемых. Мое присутствие позволит существенно сэкономить время и не распылять и так скромные трудовые ресурсы попусту для поиска на местности, тем более в тяжелейших зимних условиях.

Срочных дел в преддверии экспедиции хватало. Поскольку мерзнуть в пути не входило в мои планы, пришлось срочно на заводе наклепать не только переносные тигли для передвижной лаборатории, но и больше десятка печек-«буржуек». Одну печь встроили в мою карету на двух полозьях. Остальные «буржуйки» раздал другим командирам и служащим Геологоразведочной службы, будут их у себя в палатках на ночлег ставить. Что-то в последнее время привык я жить в теремном комфорте, от романтики походно-полевой жизни совсем отвык. Но и испытывать ее в полной мере в экстремально холодных условиях тоже желания не было.

Пехотные подразделения с таким «буржуйским» комфортом, конечно, ночевать не смогут. На одно отделение выделялась одна войлочная палатка. К каждой роте были приданы обозные лошади, которые и перемещали на санях палатки всей роты и запас продовольствия, оперативно пополняемый в уездных городах княжества. В такой же стандартной армейской палатке размещается старшее ротное командование – три взводных вместе с ротным. От комбата и выше – индивидуальные палатки.

Моя карета была снабжена застекленными щелями-окнами – для кругового обзора, внутри – мягкое кресло. Вот беда! Всю дорогу придется спать полулежа в кресле. В кои-то веки высплюсь! Вначале хотел захватить с собой наличность для создания товариществ с провинциальными боярами, для премирования отличившихся геологоразведчиков и всяких прочих хозяйственно-финансовых дел, но тут я сам себя мысленно ударил по лбу, вспомнив, что банковские отделения теперь размещены во всех уездных городах.

А вообще, в таких комфортных условиях путешествовалось просто замечательно! За мутноватым каретным окном погода чуть ли не ежедневно менялась. Случались то морозы, то, завывая, разыгрывается метель, засыпавшая все вокруг снегом, а мне в моем каретном возке все было нипочем! На улице от холода трещат могучие вековые деревья, а у меня в печурке весело потрескивают дровишки, распространяя тепло и создавая уют. И, лениво позевывая, я рассматривал давно набившие оскомину зимние пейзажи проносящихся мимо берегов Днепра и порядком надоевшие виды заснеженного леса. Чтобы совсем уж не заскучать в одиночестве, к себе на разговоры я приглашал отправившихся в поход гражданских и военных служащих. Тем для обсуждения нам более чем хватало – армия, экономика государства, новые предприятия, образование и реформа госаппарата, что называется, начать и не кончить!

В пути приходилось время от времени посещать жилища бояр и старост. Зажиточный крестьянский дом делился на две части: от входа вверх шла лестница, и под потолком размещалось жилое помещение. В нижнем полуподвальном этаже обитала местная живность – от кур до коров, «облагораживая» помещения соответствующими запахами.

Печь была глиняная с основанием из булыжного камня, к ней прикреплена обшитая деревом лежанка, на которой размещалось на ночь все семейство. Стены уставлены деревянными лавками – на этом вся мебель и заканчивалась, толком не начавшись. Посуда деревянная. Крыши покрыты дранью, помещение освещается лучиной. Как люди в таких, в буквальном смысле слова скотских условиях живут – загадка! К тому же после ночевки в таких домах можно запросто подхватить вшей или быть искусанным с ног до головы клопами. Поэтому я предпочитал ночевать в своей отапливаемой карете на полозьях.

В походе участвовали Дорогобужский, Вяземский, Ржевский и Можайский полки. Последним двум полкам пришлось проделать немалый путь до Смоленска. Выводя полки из Ржева и Можайска, я преследовал еще две факультативные цели – хотел отследить реакцию своих северо-восточных соседей – Владимиро-Суздальского и Новгородского княжеств, да и местных жителей не мешало лишний раз проверить на предмет их лояльности. Особенно важно это было в преддверии большого похода на запад будущим летом. Но пока что в оставленных городах все было спокойно. Гарнизоны из горожан и не думали бунтовать, суздальские князья тоже, сидели в своих княжествах тихо, как мыши за веником. Ну и наконец, требовалось «обкатать» свои войска зимой, ведь те же татаро-монголы нагрянут именно в зимний период и уже менее чем через два года.

На третий день мы добрались до расположенного в пятидесяти километрах от Смоленска, если следовать вдоль русла Днепра, Доброминского месторождения цементного мергеля. Здешние запасы мергелей, насколько я помнил, составляют десятки миллионов тонн, причем пригодные к применению, для получения того же портландцемента, без каких-либо дополнительных добавок.

Месторождение было расположено в десяти километрах от левого берега Днепра, рядом с небольшой речушкой, впадающей в Днепр, что автоматически снимало многие транспортные проблемы. Хоть верхние слои земли и были промерзшие, но буры, кирки, а также разожженные костры позволяли быстро докапываться до не замерзающих грунтов. А в шурфах работа уже шла легче. Залежи мергелей, как и предполагалось, обнаружились под небольшой вскрышей, что в будущем позволит вести разработку открытым способом.

В своей передвижной лаборатории, с помощью захваченных с собой химиков и геологов, я провел натурные испытания обнаруженного вещества. Выгруженный из переносного тигля, после хорошей «прожарки», мергель выглядел, как и подобает пристойному цементу. Добавление воды в сухую смесь моего положительного мнения о нем ничуть не изменило. Значит, Доброминскому цементному заводу быть!

Прямо на месторождении стояла весь, состоящая из шести дворов, далеко отстоящих друг от друга. Нежданному прибытию местные крестьяне-промысловики совсем не обрадовались, но страх перед властью и немножко монет очень быстро растопили лед недоверия.

Деревенских я разослал по соседним весям, с приглашением в гости старост. С ними провел серьезный разговор по поводу предстоящей отмены податей, о замене их на трудовые повинности. При этом делал особый акцент на предстоящих хороших заработках. Такое вежество и предупредительность к крестьянам я проявлял из-за того, что места здесь дикие, и народ может разбежаться по лесам, если его сильно напугать, а любые перемены крестьян всегда пугали.

Но обнаруженных сельских вервей в округе, а также количества проживающих в них смердов, было сильно недостаточно для начала крупномасштабной добычи. До ближайших городков – Немикоры и Сверковы Луки – порядка двадцати километров. Поэтому я решил заложить на месте добычи новый город и, не мудрствуя лукаво, назвать его Добромино. Благо тысячи пехотинцев не только помогали копать шурфы, но и по всем правилам преподаваемого им воинского искусства построили лагерь-острожек – считай что уже готовый к заселению, хорошо укрепленный город. Деревянных изб, конечно, не ставили, но стройматериала на месте покинутого лагеря оставалось с избытком. А люд рабочий для заселения городка и добычи сырья я планировал этим летом найти в достаточном количестве, так как готовился действовать в западнорусских землях против раздухарившихся не на шутку литовцев.

На местах стоянок леса полностью вырубались, колья вмораживались в снег или связывались в «ежи» устанавливаемые по периметру всего лагеря. Внутри лагеря ставили теплые войлочные палатки вдоль прямых улиц. Каждое отделение жило в отдельной палатке. Каждая рота выстраивала палатки отделений в один ряд, замыкала такой ряд «командирская» палатка, вмещающая в себя трех взводных и одного ротного. Девять рот образовывали полк, занимающий отдельный квартал, обособленный от других таких полковых кварталов широкими дорогами, пересекающими вдоль и поперек весь лагерь. Когда снимались с лагеря, то на месте оставляли все деревянные укрепления и прочие сооружения. С собой забирали лишь свернутые в скатки палатки, артиллерию (как-никак учения) да прочий мобильный обоз, набитый продовольствием и транспортируемый на специальных повозках особой конструкции, установленных на полозья и при случае легко превращаемых в гуляй-город.

Встретился с уездным наместником вновь образованного Доброминского уезда, боярином из городка Долгомостье. Обозначили с ним границы его уезда, заодно объяснил ему свою задумку. Сейчас начинать добычу, ковыряясь в промерзшей земле, не было ни смысла, ни трудовых ресурсов. Все должно измениться, когда сюда начнут прибывать полоняники, приписанные к заводу. Потом этими холопами нужно будет равномерно заселить весь новый уезд, чтобы они могли сами себя прокормить.

– Владимир Изяславич, если ты велишь их по всему уезду расселить, то до завода многим будет далече добираться, утром выйдя, только к вечеру будут приходить? – задал закономерный вопрос наместник.

– Построишь при заводе бараки, типа моих казарменных, мои ратники один такой уже сейчас строят. Просто, когда войско уйдет, будешь поддерживать его в порядке, чтобы бревна и другую оснастку местные не растащили. Прибудет полон – начнешь строить точно такие же. Вот в этих бараках заводские рабочие и будут жить посменно, вахтой.

– Посменно? Вахтой? Это как это? – удивился боярин.

– Все просто. Разделим приписных заводских холопов, включая женщин и детей, на две смены, примерно по тысяче человек в каждой. Каждая смена-вахта будет работать семь дней в интересах завода, а следующие семь дней они будут предоставлены сами себе. При этом многие трудовые повинности могут выполняться, не выходя из дома, в пределах населенного пункта, как то: заготовка руды, угля, дегтя и тому подобное. Многие из этих заготовительных работ вполне по плечу женщинам и детям, разве что рубку леса для его углежжения лучше перепоручить мужикам – быстрее дело пойдет. Тебе в помощь весной я пришлю одного человека, сведущего в этих вопросах, из Промышленной службы, он всем этим делом и будет заниматься. Твоя задача как наместника уезда – оказывать ему всестороннюю помощь.

– Понял, государь, – боярин что-то чиркал на восковой табличке.

– А пока нет холопов, можешь привлекать местных жителей. Со старостами мы уже поговорили. Но запомни еще одно. Через год-два те из холопов, кто освоит русский язык и перейдет в православие, будут выведены из холопского состояния и станут свободными. Я этот вопрос, когда придет время, еще обговорю с епископом. Новокрещенцы должны будут продолжать работать при заводе и пользоваться теми же правами и обязанностями, что и местные русские смерды. То есть бывшие холопы продолжат работать при заводе вахтой, но за работу будут получать зарплату.

– Так холопья нехристями будут? – округлил глаза наместник.

– Язычниками. О большем не спрашивай!

Боярин понимающе покивал головой.

Короче говоря, фронт предстоящих работ был распределен, и как только образцово-показательный барак был срублен, войско опять повернуло к Днепру. Выехав из Добромино, я начал рассылать по разным направлениям ратьеров, их задачей был поиск железных руд в округе.

Своей руды катастрофически не хватало, в прошедшем году приходилось закупать ее у купцов со всей Руси. Все болотные руды рядом со Смоленском были исчерпаны. А вот здесь, в отдаленных «от цивилизации» местах, имело смысл поискать столь дефицитный продукт. Пусть эта руда довольно дрянная, с низким содержанием железа, но и такая нам тоже необходима. На Руси вообще дефицит, и любой металл любого качества всегда в цене и находит свой спрос.

Немаловажным является и то, что учебный процесс не страдает, скорее наоборот. В планах подготовки ратьеров имеется такая дисциплина, как разведка местности. Единственное отличие от учебной программы в том только и состоит, что целью предложенной мной геологоразведки является не поиск противника или удобных для пехоты проходов, а целенаправленный поиск рудных залежей. Ратьеры еще перед выходом из Смоленска были наглядно проинструктированы, что искать и как именно это может выглядеть на местности. В итоге, пока тихоходная пехота совершала свои дневные переходы или обустраивала на месте ночевок лагеря, а в местах длительных стоянок – целые городки, ратьеры ни минуты не сидели без дела, активно нарезали круги, обследуя местность, совершали дальние переходы. Вместо оружия им был выдан проходческий инструмент.

Смоленщина была богата на болота с залежами руды, о чем свидетельствуют топонимы типа Ржавец, Ржава, Рудня, Ржев и др. Поэтому я не без оснований надеялся найти искомый продукт в плохо обследованных, удаленных от крупных поселений районах. Хорошо помогала нам в поиске морозная зима, в противном случае скакать на лошадях по болотистой местности было бы крайне опасно.

И такой расчетливый подход к делу стал быстро приносить положительные результаты. В Ельнинском уезде были открыты два больших месторождения железной руды по реке Угре. А по берегам, казалось бы, хорошо обжитой реки Вопь обнаружились сразу семь больших ее залежей. Но особенно богат болотными железными рудами оказался Вяземский уезд. Содержание железа, как показали проведенные прямо на месте опытные плавки, было стандартным для Смоленского региона и составляло от пятнадцати процентов у болотных и до сорока процентов у редко встречающихся магнитных железняков и гематитов.

На месте богатых месторождений, как грибы после дождя, возникали острожки, правда, сразу пустеющие после ухода войск. В места, отдаленные от маршрута следования экспедиции, если обнаруживали крупные залежи руд, я стал направлять, отцепляя от основного войска, пехотные батальоны и роты, с заданием возведения лагерей в указанных районах. Все легче придется будущим литовским принудительным переселенцам обживаться. Своих крестьян сдергивать с родных погостов я не собирался, их и так не хватало. Тем более что в местах обнаружения руд были болотистые земли, которые не очень-то подходили для пахоты. Свободные русские мужики на них не уживутся, быстро сдернут. А вот литовским холопам деваться будет некуда, придется им волей-неволей поработать во славу Отечества копачами.

Убедившись в действенности моей методы поиска болотных руд, я выслал гонцов в места дислокации войск, чтобы припахать для геологоразведки всю оставшуюся незадействованной в экспедиции конницу. И к весне это принесло свой положительный результат, теперь осталось только самое сложное – поселить туда людей и начать разработку.

Но я рассчитывал не только на потенциальную литовскую рабсилу. Приглашались старосты вервей и погостов, близлежащих к новым открытым рудным залежам. Для них вводились трудодни и новые налоги, взамен старых, в натуральной форме – железной рудой.

В Дорогобуже скромно, по-походному, отметили праздник Крещения. Зима уже перевалила через середину, а запланированные на зимний сезон дела еще только-только начали воплощаться.

В Дорогобуж войска входили под бравурный барабанный бой, чем не на шутку перепугали местных жителей. Какая-то баба, видать «с большим приветом», услышав бой барабанов, с испугу заорала как резаная и побежала, да так шустро, как будто за нею гналась стая волков. Сработал «стадный инстинкт», и улицы очистились от горожан в два счета. Это комическое событие всех от души развеселило.

Коротко, но весело передохнули в Дорогобуже. На пир были вызваны местные бояре и сотрудники уездных органов власти. Народу в тереме набилось весьма порядочно. Во дворе разожгли костры и готовили еду на всю ораву разместившихся в детинце войск. Над кострами висели котлы с варевом, установили вертелы с тушами животных, раскочегарили полевые кухни. Повсюду стояли бочки с медом, пивом, водкой. Народ пил и славил государя.

Миновав Дорогобуж, пополнив в городе запасы и прихватив с собой несколько бояр, мы продолжили путь по Днепру, резко забирающему на север. Через три дня дошли в еще одно хорошо знакомое мне местечко, где в будущем возникнет крупнейший в Смоленской области центр известковой добычи и производства извести, известковой муки, щебня – в Издешково. Но дошли до этого места мы не все, «потеряв» в пути в общей совокупности целый пехотный полк – рассредоточенные по ротам войска сейчас оборудовали постоянные, основательные лагеря в предписанных им для этого «рудных местах».

Между рекой Дыма и ее притоком – рекой Гжелка, как и следовало ожидать, обнаружилось месторождение известняков. Глубина залегания многослойного твердого известняка была приемлема для открытого способа добычи, составляя в разных местах от одного до двенадцати метров. Сразу приказал начать закладку города Издешково, по уже отработанной с Добромино технологии.

Кроме известняка, здесь можно будет добывать огнеупорные глины и торф. Если зарыться в землю поглубже, то там можно будет обнаружить бурый уголь и высокоогнеупорные каолиновые глины.

Разбивка укрепленного лагеря на местности уже стала для нас привычным, я бы даже сказал, рутинным делом. Со вчерашнего вечера установленные войлочные палатки и шатры, имевшие черно-бурый окрас, сегодня утром преобразились в белоснежные сугробы. Всю прошедшую ночь шел сильный снегопад. Еще толком не рассвело, а работа в лагере уже закипела. Буры по всему периметру лагеря ввинчивались в мерзлую землю. Особенно трудно давались верхние слои, но уже в нескольких десятках сантиметров от поверхности земля была оттаявшей и легко вынималась из буровой лунки. Другие воины, уже порядком распаренные работой, тащили из разбуженного леса свежесрубленные бревна для сооружения защитного частокола.

А из Дорогобужа по накатанной дороге, как сообщали дальние посты дозорных ратьеров, уже подкатывал санный продовольственный караван со свежей убоиной, солониной, крупами, мукой и овсом для коней. Свою четвероногую скотину мы берегли. Размещали коней в огороженном загоне, укрывали теплыми стегаными попонами, и в перерывах между переходами наша конница мерно пережевывала возимый нами с собой запас овса, регулярно пополняемый по пути следования из других городов.

Жизнь в лагере бурлила весь недолгий световой день. Только вечером, неотличимым зимой от ночи, смолкали перестуки топоров и скрежет пил, постепенно стихали голоса пехотинцев. После сытного ужина натруженные за день люди расходились от догорающих костров, прячась от зимней стужи в своих заиндевелых войлочных палатках.

Оторванный ото всех своих привычных дел, я, конечно, скучал и в самом походе, и в этих захолустных местах. Но совсем другое дело пехотинцы, моей волей вырванные из своих лесных вервей и весей, где они жили родами испокон веку. В этих лесных дебрях пехотинцы оживились, почувствовав себя здесь почти как дома. В лесу все им было знакомо и привычно – и охота, и бортничество, и подсечное земледелие, да и те же топоры в своих весях они почитали за великое богатство и никогда не выпускали их из своих натруженных рук. Плотничество, да и любая работа с деревом у них была, что называется, в крови.

Потому неудивительно, что за седмицу ежедневной ударной работы лесорубами и плотниками ратники выстроили в лагере несколько срубов барачного типа. Будем надеяться, уже летом эти постройки будут использованы в качестве пролетарского жилья в новом городке Издешково.

Незадолго перед отправкой в дальнейший путь я провел разъяснительную беседу с дорогобужским боярином Здебором Лесьяровичем, оставляемым здесь в качестве наместника на хозяйстве, представителем пайщиков будущего предприятия.

– Холопы начнут к тебе прибывать во второй половине лета. Рассчитывай сразу на несколько тысяч. Мужиков заставишь копать известняк, баб можно поставить разбивать огороды, если в этом году не успеют ничего вырастить, так в следующем пригодится!

– Государь, дозволь спросить, откель столько холопов возьмется?

– Это тебя интересовать не должно. Ты, главное, знай, что холопы обязательно будут, и готовься к этому событию. Да проследи, чтобы мои холопы не перемерли и не разбежались. Это ты должен будешь обеспечить как представитель дорогобужских и вяземских бояр, вошедших на паях со мной в товарищество. Я свою часть уговора уже наполовину выполнил.

– Верно, государь! Я все помню! Ты обещался указать место, где много известняка, и отдать для паевого предприятия работных холопов с железными лопатами. А также обещался мастеров дать, что за наш счет построят печи по обжигу известняка. Остальные растраты, включая содержание холопов, ложатся на дорогобужских и вяземских бояр, вступивших в «складное товарищество». Но больно много холопов ты хочешь отдать, как их стольких прокормить. По весне их нельзя сюда привесть, чтобы они успели засеяться?

– Нет, раньше никак! Ведь вас всех я предупреждал, что известняк под землей, придется копать, а для этого надо много народа.

– Я понимаю, тут такое дело, или так, или никак! Но все равно год кормить несколько тысяч очень тяжело для братчиной калиты будет.

– Берите в банке заем.

Боярин весело улыбнулся, чуть было не погрозил мне пальцем со словами «шалишь!», но вовремя опомнился.

– Если будет некуда деваться, то возьмем, все же реза там не малая, – а потом он дернулся так, как будто у него в голове что-то щелкнуло.

– Государь, а заем без резы ты нам не можешь помочь получить, все же одно дело делаем?

– Хватит хитрить, Здебор Лесьярович! Решит ваша братчина взять заем в банке – отказа не будет, но проценты будут набегать на общих основаниях, как и у других заемщиков. Я в банке тоже не единый над всем голова! Я, может быть, еще бы и помог вам, но не хочу обижать своих банковских компаньонов. Им без прибыли работать тоже никакой радости не будет.

– Ладно, думаю, обойдемся как-нить, обсудим с братчиной эту заминку.

– Я вам в Дорогобуже говорил, но еще раз повторю тебе, затеянное нами дело беспроигрышное! Строительство в княжестве с каждым годом набирает обороты, извести остро не хватает! Тем более я принял закон «О противопожарной безопасности в городах княжества», когда он вступит в полную силу, люди у нас известь из рук вырывать будут. И дома обкладывать камнем и на мощеные мостовые ее уйма потребуется, тут только глиной никак не обойдешься! Многим хочешь не хочешь, а придется раскошелиться на известь! И не только на стройку, известняк потребен и для выплавки железа, и для варки стекла, для моих химических производств (бумага, мыло, клей) тоже нужен известняк, да и кожевники его используют.

– Владимир Изяславич, а этот доброминский мергель ведь тоже можно вместо извести использовать… – сощурил глаза боярин, присматриваясь в меня.

– Ну, во-первых, развернуть цементное производство очень сложно, там нужны температуры больше тысячи градусов, как в доменных печах. Чтобы это производство вышло на самоокупаемость, потребуется или какие-то шахты рыть, да прямо в них нагнетать жар, или специальные воздухонепроницаемые бочки выделывать, засыпать туда мергель и вращать их над огнем. Так что здесь у меня проблем – непаханое поле! Во-вторых, цемент я буду применять в военном строительстве. В-третьих, большая часть цемента будет переделываться в искусственные камни и плиты – в так называемый бетон. Ну и наконец, в-четвертых, прибыль на извести у вас большая будет, все расходы окупятся, потому как я сам главный ваш дольщик, а работать хоть где-то себе в убыток я не привык! Так что, Здебор Лесьярович, не переживай!

Услышав все эти доводы, особенно последний, боярин разительно преобразился, его настроение резко улучшилось.

– Мастера, что известковые печи будут здесь класть, приплывут в конце весны вместе с хорошим кирпичом. Их здесь обеспечь всем необходимым, не скупитесь и людей им в помощь наймите или своих дайте.

– Государь, если ты не против, то мы уже сейчас начнем обжигать известняк, обойдемся пока и без всяких печей.

– На кострах, в кучах да ямах?

– Конечно! Зачем нам кого-то ждать и деньги терять! Пока изыщем для этого дела своих холопов.

– В таком случае, может, вам дать плуги, чтобы холопы здесь окрест землю вспахали? А осенним урожаем как раз попотчуете моих холопов?

– А что! – оживился боярин. – Это мысля! Присылай, княже, плуги, все одно они если не нашим, так твоим холопьям сгодятся!

– Пришлю дощаник после ледохода.

– Вот и ладноть! – Здебор Лесьярович довольно потирал руки, окончательно уверовав в удачный исход совместного с государем предприятия.

Поднявшись вверх до самых истоков Днепра, до городка Солодовничи, оставшийся в гордом одиночестве Ржевский полк сошел с речного русла и перешел, по замерзшим болотам, на речку Ракитку, впадающую через реку Осуга примерно через сорок километров в Волгу, в районе города Зубцов покоренного прошедшим летом Ржевского удельного княжества. Экспедиция остановилась на облюбованном мной месте, и все занялись уже ставшей привычной работой – геологоразведкой. Где-то здесь должен был залегать доломит.

То, что искали, – нашли! Месторождение было обширное, с трудом, но возможно вести добычу карьерным способом. Правда, для этого потребовались бы сотни работников, такого количества народа в здешних дебрях не обитало. Эту безрадостную картину я был намерен вскоре исправить с помощью пленных литовцев. Поэтому я приказал на берегу здешней речки Ракитки заложить город Ракитград. Пусть он пока пустой постоит, подождет своих прибалтийских постояльцев.

Доломит меня интересовал не только как ценное горно-химическое сырье. Если для получения металлического магния требовалось применять электричество, то для футеровки печей в качестве огнеупорного материала доломит мог быть использован уже прямо сейчас. Доломитовая футеровка прекрасно удаляла из печного расплава фосфор и частично серу.

Но это была лишь вершина айсберга. Я располагал проверенными сведениями, что среди пород доломитовой толщи должен встречаться раковит (плавиковый шпат), используемый в металлургии в качестве флюса. А также в гравийно-галечно-валунных толщах в больших количествах присутствует кремневая щебенка. А кремни мне необходимы для производства ружей с кремневым замком. К тому же, насколько мне помнится, Аносов варил булат с добавлением в шихту не известняка, а именно доломита (содержащего магний).

Пока шли работы, я вместе с телохранителями доехал до Зубцова и Ржева, раз уж оказался поблизости, почему бы не съездить, самому не посмотреть, как там поживают люди на недавно присоединенных территориях. Заодно, по накатанному и отработанному не раз сценарию, организую с местными боярами совместное предприятие…

В блаженной неге провел в предоставленных мне хоромах несколько дней, надежно укрывшись от природных невзгод за толстыми бревенчатыми стенами. Создать СП с боярами Ржева и Зубцова никаких трудов для меня не составило. Раньше я работал на свой авторитет, а теперь уже он работал на меня.

Еще через три дня, в первых числах марта, вместе с сопровождающими меня ратьерами тронулись в обратный путь, в Смоленск. Требовалось успеть оказаться в столице до начала ледохода и сопутствующей ему весенней распутицы.

Последний, самый длинный отрезок пути лежал по все еще пока крепкому, наезженному днепровскому льду, позволяющему по нему нестись с неимоверной для этого времени скоростью.

С улицы доносились голоса людей, ржание лошадей, скрип снега. На ночь разбили лагерь где-то в десятке километров к югу от устья реки Вязьмы. На востоке небо уже начало окрашиваться в бледно-розовые тона. Угли в моей «буржуйке» прогорели еще в середине ночи, а потому в карете становилось прохладно. Впрочем, если закутаться в соболью шубу, то можно и вовсе без «буржуйки» обойтись. А вот моему вознице, правящему каретой днем, не позавидуешь, сооруженная вокруг него куполообразная войлочная конструкция надежной защитой от холода не выглядела. Впрочем, возница не один такой «мученик», ему компанию весь путь составляли три десятка его коллег, правящих санями, да и охранная сотня, передвигающаяся верхом на конях.

Сани на ночь устанавливались неровным прямоугольником, лошади из них на ночь выпрягались и усиленно откармливались. В центре этого гуляй-города располагалось около десятка войлочных палаток, из некоторых из них торчали трубы «буржуек» и валил дым, а от полевой кухни исходил аппетитный запах приготовляемого завтрака.

После скорого завтрака запрягли коней и тронулись дальше в путь-дорогу. Примерно через три часа хода передовой охранный отряд наткнулся на внушительный завал, устроенный прямо поперек замерзшего речного русла. То, что это была засада для путников, сомнений не было.

Санный поезд тут же начал перестраиваться, занимая «круговую оборону». Подобный маневр мы отрабатывали практически ежедневно, всякий раз, когда устанавливали лагерь на ночь. Телохранители, с уже заряженными пистолетами, арбалетами и луками, начали спрыгивать с коней, «высыпаться» из возков, целясь в близко подступающий к пути кустарник. Однако нападения не последовало.

По моей команде десяток телохранителей, обув снегоступы, направился к подозрительным зарослям. Примерно через двадцать минут они возвратились назад. Ими были обнаружены многочисленные следы пребывания в лесу большого числа людей, которые, по всей видимости, поспешно скрылись, удалившись глубоко в лес. Скорее всего, они испугались наших отточенных маневров на санях и сотни хорошо вооруженных бойцов, а потому сочли за лучшее не только не нападать, а вообще смотаться подальше от этого весьма опасного каравана. Ну что же, тем лучше – нам меньше мороки!

Организовав боевое охранение каравана, мы принялись с помощью лошадей растаскивать организованный бандой завал. Примерно через полтора часа тронулись в путь, проведя следующую ночь на моем Дорогобужском подворье. Больше по пути в Смоленск в поле ночевать не приходилось, здешняя местность вдоль берегов Днепра была достаточно хорошо обжита.

Маршрут, по которому мы передвигались, был довольно наторенный, и весь вопрос заключался в том, была ли эта засада организована специально для меня или мы просто оказались не в том месте и не в то время. Вот по приезде подкину главе ОВС Никону очередную загадку.

Но то, что случилось с нами, сущая ерунда по сравнению с теми трудностями, которые пришлось преодолеть некоторым припозднившимся пехотным частям Можайского полка. До места своей постоянной дислокации они добирались под «бодрящим» весенним дождем. Сани утопали в грязи, сосновые лапы то и дело подкладывали под полозья, при этом самим пехотинцам приходилось впрягаться вместо измученных лошадей. Но все-таки они добрались до Можайска, но только для того, чтобы меньше чем через месяц, повинуясь приказу своего государя, отправиться в обратном направлении. Правда, на сей раз они проделали пешком путь только до Вязьмы – там их уже поджидали галеры и очередное испытание – гребля на веслах чуть ли не в тысячу километров до Немана и Западного Буга.

Глава 5

В Смоленске меня дожидались посольские бояре черниговского князя. На сей раз обошлось без князей, посольскую делегацию возглавлял знакомый мне по приезде в Полоцк черниговский боярин.

Они сообщили уже отчасти известные мне от моей разведки сведения. В конце 1235 года Даниил вместе с Василько во главе с польским отрядом, предоставленным им вроцлавским и краковским князем Генрихом Бородатым, совершили безрезультатный поход на Галич.

Черниговские послы полагали, что в предстоящие в этом году военные столкновения на юго-западе Руси Владимиро-Суздальское княжество не вмешается. Сдерживало «бьющего копытом» Ярослава Всеволодовича то обстоятельство, что его старший брат, великий князь Юрий, был женат на сестре черниговского князя. Мало того, Юрий Всеволодович продолжал укреплять родственные связи с Ольговичами, с которыми при его содействии породнились все три сына его покойного старшего брата Константина Всеволодовича. И вообще Юрий имел репутацию миролюбивого человека, всегда предпочитал избегать конфликтов, но если уж ввязывался в конфликт, то действовал решительно и одерживал победу.

– К тому же прознали во Владимиро-Суздальском княжестве о заключенном союзе между Черниговом и Смоленском. Вряд ли Юрий Всеволодич решится воевать сразу с двумя сильнейшими русскими князьями.

– А Ярослав Всеволодич самостоятельно действовать не станет? – спросил я.

– Навряд ли. Хоть и оставил месяц назад он свово сына Ляксандра на Новгородском княжении, но за им пригляд надоть иметь, мал годами новый новгородский князь, всего шестнадцать рокив ему сполнилось.

– Хм, – я скептически хмыкнул. – Так мы с Александром ровесники…

– А ведь твоя правда! – опомнился боярин. – Я гуторил с тобой и позабыл, что ты много младше, чем выглядишь. Но в отличие от тебя, княже, Ляксандр токмо что уселся на княжеский столец, поэтому не ровня он тобе! Ты – великий князь, а он есчо вчерашний княжич. Не супостовимо вас равнять!

К словам послов я, конечно, прислушался, но безоговорочно им не поверил. То, что Юрия Всеволодовича могут сдержать, захоти он вступить в войну, родственные узы, я сильно сомневался. Потому как родню, не менее, а может, и более близкую, он имеет и по другую «сторону фронта». Ведь Василько Романович женился на великой княжне, родной дочери Юрия Всеволодовича. Так что не все так однозначно выглядело, и расклад сил может быстро поменяться.

Подбил свои финансы, несмотря на все мои выкрутасы, скукоживающиеся на армейских тратах, словно шагреневая кожа. Для меня стало очевидным, что если в наступившем году я хочу и дальше наращивать численность армии, принять и обустроить полоняников и закрыть все прочие, возрастающие год от года, как снежный ком, расходные статьи бюджета, то необходимо вводить в финансово-экономический оборот Смоленской Руси бумажные деньги. Это позволит полностью изъять из торгового обращения серебро, так как ему самое место было в моих банковских хранилищах или в кошелях у немцев и венецианцев, обеспечивающих поставки необходимых смоленской промышленности и экономике ресурсов. И, что самое важное, хотелось подстраховать латунные монеты альтернативным платежным средством. Ведь ненадежные внешние каналы поставок цветмета могли оборваться в любую минуту.

Для этого необходимо было в первоочередном порядке существенно расширить ныне существующий «бумажный цех» при СКБ, выпускающий ценные бумаги. Поэтому, недолго думая, я решил конфисковать в пользу Смоленского государства совместное с боярами бумагоделательное предприятие. По такому случаю я собрал пайщиков СП.

– Владимир Изяславич, что означает «конхвисковать»? – наивно осведомился боярин Олекс Микифорович.

– Темень! – подал голос сосед справа. – Конвисковать – это вроде как улучшить! – сказал и вопрошающе уставился на меня, дескать, правильно ли я перевел это непонятное новое слово.

– Почти угадал! – зловеще улыбнулся я. – Конфисковать – значит отобрать в пользу государства!

– Не погуби, отец родной! – бояре подозрительно начали отодвигать от стола стулья, по всей видимости, готовясь пасть на колени. – Прояви милость, Владимир Изяславич! Государь, за что ты на нас грешных осерчал?! Чем мы тебя прогневали?!

– Шучу я так!

– Ну ты и шуткуешь, Владимир Изяславич, мне чуть плохо не стало, – раскрасневшийся как рак боярин поудобней уселся на стуле, с которого только что едва не сверзился.

– Предприятие у вас я заберу не просто так…

– Как заберешь?! – взвыли полностью дезориентированные происходящим бояре.

– Дослушайте вы меня наконец до конца! – не выдержав, прикрикнул я. – Повторяю, все НАШЕ предприятие я заберу под «бумажный цех» при СКБ. Вскоре в обороте появятся бумажные деньги, но об этом пока молчок!

Бояре сидели недвижимо с выпученными от удивления глазами.

– Но это для нас неважно! Я у вас заберу целиком себе наше старое бумагоделательное предприятие, а в ответ, чуть позже, дам новое! С новым оборудованием, машинами, воздушными двигателями, котлами и трубами.

– Чуть скоро – это когда же? – сразу ухватил суть предложения Есиф Симеонович, оклемавшись первым.

Остальные сидели статуями, пребывая все еще в информационном нокауте, окончательно их добили слова про бумажные деньги. Что эта за напасть такая и как это все вообще понимать?

– Я уже набросал план нового предприятия, с учетом новой технологической оснастки, его надо будет обсудить с мастерами. Потом заказать на СМЗ новое оборудование и начать строительство заводских корпусов. Думаю, самое позднее, через полгода новый бумагоделательный завод начнет давать бумагу. Работать с вами будем на прежних условиях, все прежние учредительные документы и уставы по-прежнему будут сохранять свою силу. Поэтому боярин Басин прав, в данном случае конфисковать – значит улучшить, модернизировать!

Пришла пора, причем давно, организовать нормальное, машинное бумажное производство. До сих пор бумага производилась кустарным способом, и мне моей половинной доли перестало хватать даже для нужд делопроизводства и книгопечатания, не считая естественных и постоянных потребностей в бумаге школ и ПТУ – они по старинке снова перешли на березовую кору и восковые таблички. Сейчас, для начального образования, печатался базовый учебник – «Букварь». Печатание текста не вызывало никаких проблем, так как использовались уже давно набранные свинцовые литеры, которых было изготовлено по числу страниц в книгах. Чернила черного цвета получали из железного купороса. Печатали следующим образом: литера под соответствующим номером окуналась в чернила, после чего опускалась на лист бумаги, заодно пронумеровывая его, чтобы не перепутать последовательность страниц. Причем в целях экономии бумаги печатали с двух сторон листа. Далее все листки складывали в стопку и при помощи дырокола делали сквозные отверстия, через которые пропускалась связывающая листы тоненькая льняная веревочка, и вуаля – учебник готов!

Ручной труд по производству бумаги был намного более консервативным и, как следствие, не поспевал за процессом книгопечатания, и это при том, что сырья было навалом, благодаря все возрастающему лесоперерабатывающему и текстильному производствам, вернее отходам этих производств. Прежде всего, процесс ручного измельчения сырья в ступах не выдерживал никакой критики, «воздушные двигатели» давали прекрасную возможность механизировать все это хозяйство.

– Государь, а что ты там про деньги говорил? – очнулся еще один пайщик, остальные тоже навострили уши.

– Это дело перво-наперво я буду обсуждать с боярами-пайщиками «РостДома». Бумажные деньги – это вроде как векселя или чеки на предъявителя. Только если векселя и чеки ходят в основном среди думных бояр, то бумажные деньги – еще называемые как банкноты или купюры – будут ходить среди всего народа. Бумажными полушками, копейками и рублями будут получать зарплату, покупать и продавать товары. В общем, бумажные деньги будут наряду с латунными полушками и копейками, серебряными рублями с гривнами. Но до издания закона об этом больше никому ни полслова! И разговора этого между нами не было.

– Мы могила, Владимир Изяславич! На новых станках сильно ли вырастет выработка бумаги? – спросил бывший купец, ныне «думный боярин» Андрей Полюдович.

– Производство мы развернем на широкую ногу! Думаю, уже через год-два за день мы будем вырабатывать столько же бумаги, сколько вы раньше за целый год выпускали!

Бояре все разом охнули от удивления, а вместе с выдохом вырвалось: «Не может быть!»

– Может, и еще как! Целлюлозу будем варить в огромных, закрытых клепаных котлах с замкнутым производственным циклом. А бумагоделательные машины, работающие на воздушных двигателях, смогут поддерживать процесс непрерывного отлива бумаги. Над бассейном, с уже измельченным механическим способом бумажным сырьем (стружки, опилки, очесы льна и так далее), между двумя крайними валиками натянем непрерывно вращающуюся на них медную сетку. И на эту сетку, прямо из бассейна, черпальное колесо будет зачерпывать растворенную в воде массу и непрерывной струей подавать ее на сетку. Эта бумажная масса будет перемещаться вместе с сеткой, пока не дойдет до валиков, обтянутых сукном. Они будут, отжимая, пропускать сквозь себя бумажную массу. В конце этой сетчатой дорожки установим валик, который должен плотно наматывать на себя отжатую бумажную массу. Затем этот крайний валик будет сниматься, а бумажное полотно разрезаться на листы. Далее листы будут прессоваться на новых прессах и сушиться с помощью цилиндров, обогреваемых паром. Производительность такой машины будет примерно пятьсот килограммов бумаги в сутки. Но в дальнейшем мы или нарастим мощность машины, или увеличим машинный парк, доведя ежесуточное производство до пяти тысяч килограммов. Книгами можно будет завалить всю Русь!

– Государь, а на кой леший нам всю Русь книгами заваливать? – осторожно прошамкал беззубый Воибор Добрынич.

– Потому как ученье – свет, а неученье – тьма! – ответил я словами классика, сворачивая дискуссию с этой непонятной боярам темы. – Не бойтесь! Цену на бумагу мы существенно снизим, но за счет массового производства быстро отобьем все вложения. И ваша прибыль на Дорогобужском заводе будет на порядки превышать прибыль, что вы сейчас получаете со Смоленского завода! Вы должны от радости скакать, что я даю вам возможность подзаработать, а вы все норовите от страха окочуриться!

– Как понять в Дорогобуже?! Мы что, переезжаем? Как же мы столицу оставим?! – бояре, в очередной раз сбитые с толка, запаниковали, не понимая, что происходит.

– Мне все равно, где вы будете жить – в Смоленске или Дорогобуже! Лично я никуда съезжать не собираюсь. А вот рабочим вашим придется сменить место жительство!

– Но ведь в Дорогобуже свои бояре? Как же так, мы свой завод в их городе разместим?

– У тебя что, память отшибло? – удивился я. – Дорогобуж больше года как перестал быть уделом. Это теперь мой город! Ну а местным боярам будет не до вас, у них со мной свои совместные предприятия имеются! Если же кто, не дай бог, начнет местничать, вы мне только намекните – мигом на голову такого местника укорочу!

– Ну… коли так… – проблеял совсем опешивший от обрушившихся новостей Воибор Добрынич.

– Тамошний «кислотный цех» при ДКХЗ[1] будет производить из угольного газа много серы и серных кислот, необходимых нам для сульфатного процесса. Сами понимаете, соды, на такие огромные объемы производства, хватать не будет!

– Как-то боязно, государь, так все разом менять…

– Наоборот, боязно жить, ничего в жизни не меняя и не развиваясь! Вы посмотрите на меня. Я никогда не боялся перемен, сам менял все вокруг себя. И что теперь? Некогда засасываемое в болото, дробящееся на уделы Смоленское княжество сейчас превратилось в мощнейшее государство не только Руси, но и Европы! Причем не только и не столько с военной точки зрения, сколько по развитию промышленности и ремесел! А если бы я сидел подобно вам, тише воды ниже травы, то давно бы зарос травой под могильной плитой! В лучшем случае пропадал бы в бегах, скитаясь как неприкаянный! А вы заладили – и то вам боязно, и это страшно – словно не мужи взрослые, а бабы малолетние! Если так дело дальше пойдет, то скоро вы будете перемены погоды и времени суток бояться! Приказываю вам, как ваш государь, не бояться никого и ничего! – уверенно и со всей твердостью в голосе заявил я.

– Умеешь ты, государь, красно молвить да убедить!

– Вот и договорились! Вот и по рукам! – я встал и бодро пожал всем руки. Потом, усевшись обратно, заявил как само собой разумеющееся: – Вы за свой счет осуществляете все строительные работы, а я – поставляю все необходимое оборудование. Кому все это строить – найдется! Скоро рабочих рук в Дорогобуже будет пруд пруди!

Всецело я не стал доверяться только лишь на защиту купюры водяными знаками, но и их не игнорировал, введя в банкнотах в качестве водяных знаков всего три, зато всем понятных и без перевода, буквы «СКБ». Кроме того, печатать деньги из обычной, ничем дополнительно не обработанной бумаги у меня никак не лежала душа. Все-таки бумага на банкнотах должна отличаться от обычных листов бумаги, чтобы вызывать больше доверия у потребителей. И подделать такие дензнаки уже никто не сможет, если, конечно, не украдет с завода компоненты, так как нигде больше во всем мире их будет невозможно найти. Но и повторять бумагу, разработанную для векселей и чеков (глянцевую и непромокаемую), тоже не хотелось, поэтому пришлось поломать голову над новой защитой купюр.

Прочность банкноты была увеличена благодаря несложной операции – простым погружением бумаги на несколько секунд в азотную кислоту, с последующей тотчас тщательной промывкой в воде. Приготовленные таким образом банкноты можно мыть и мять, как полотно. Опыты с подвешиванием к бумажной полоске тяжестей показали, что обработанная азотной кислотой бумага в десять раз прочнее обычной. Денежные знаки в рублевом номинале подвергались серебрению раствором хлористого олова в воде, подкисленной небольшим количеством соляной кислоты. В этот раствор вставлялась пластинка цинка и оставалась в растворе до тех пор, пока все олово не осядет в виде тонкого порошка. Полученный осадок промывали в воде, потом в разведенной уксусной кислоте, и напоследок высушивали. Затем полученный металлический порошок растирали с клеевой водой и наносили на банкноту. Через трафареты серебрились сами цифры номинала – 10 и 100. Также рублевые банкноты номиналом в 10 и 100 рублей, для придания им огнеупорности, лучшей защищенности и просто внешнего лоска, обрабатывали жидким стеклом. На купюры, с перерывами для просушки, наводили несколько слоев жидкого стекла.

Банкноты я разработал номиналом 1, 5 и 10 полушек; 1, 5 и 10 копеек; рубли – 1, 10 и 100 рублей.

Введением банкнот я намеривался аккумулировать в СКБ абсолютное большинство драгметаллов, находящихся в торговом обороте княжества. Без этого шага никак не удастся обеспечить и профинансировать излишне гипертрофированную военную машину, нуждающуюся в военных поставках, в беспрецедентных доселе на Руси, как по масштабу, так и по объемам.

В этих условиях, чтобы не сорвать планы развертывания новых воинских частей, эмиссия денег будет находиться под жестким контролем. Денежный оборот должен зависеть только от самой необходимости в потребной на все вышеозначенные нужды денежной массе. А также быть независимым от естественных ограничений, налагаемых физическим наличием или отсутствием серебра.

Опора только на драгметаллы серьезно сдерживает развитие экономики. Если у тебя нет серебряных гривен или их недостаточное количество, то ты никак не можешь закупить нужные тебе промышленные товары в максимально большом объеме. Иначе говоря, предприятие может потенциально произвести, условно говоря, 100 единиц продукции, но оно будет производить не столько, сколько возможно, а столько, за сколько ты способен заплатить. Способен ты оплатить заказ на 10 единиц продукции – значит, и получишь 10 единиц, способен оплатить 90 единиц – значит, столько и получишь. Мне же требовалось загрузить все наличные производственные мощности даже не на 100, а на 110 процентов! И чтобы это осуществить, требуется при заказе продукции опираться не на количество серебра, которого всегда бывает мало, а на степень загруженности производственных мощностей.

Ситуация по вводу в оборот бумажных рублей облегчается тем, что большая часть продукции закупается внутри княжества, более того, у своих же собственных или у совместных предприятий. Уж их-то я могу загрузить на круглосуточную работу и заставить принимать любую оплату. Сейчас, когда я имею собственные рентабельные промышленные предприятия, совместные предприятия и действующую банковскую систему, появилась возможность легко и безболезненно ввести в оборот ограниченно обеспеченные серебром деньги.

С помощью банковской системы можно будет отслеживать ситуацию в экономике, поддерживая включением/выключением «печатного станка» уровень инфляции или дефляции, при этом совсем не ограничивая себя количеством серебра. Для успешного развития экономики денег нужно столько, сколько требуется, а не столько, сколько есть в казне серебра. Тем паче что русские княжества не имеет собственных серебряных или золотых рудников. Надеяться, строя свою национальную финансовую систему, лишь на положительное внешнеторговое сальдо с иностранными партнерами – глупо и недальновидно. Россия не один век просидела на такой удавке, вынужденно балансируя и ограничивая свои потенциальные возможности развития. Готовые товары Западу не нужны, им надо более дешевое сырье, а России нужно серебро для функционирования экономики.

Как в таком случае будет развиваться ситуация, догадаться не сложно. Россия, как и было когда-то, быстро превратится в поставщика сырья. Это произойдет непременно, как только иностранцы будут способны повторить, создать аналогичные русским промышленные товары. А потом скажут русскому правительству примерно так: «Нужно серебро? Нет проблем – продавайте нам ваше сырье!» И экономика России опять подсядет на сырьевую «наркотическую» иглу. Сейчас самое время оборвать этот порочный круг!

Сейчас в целом промышленность русских княжеств находится примерно на одном уровне с промышленностью европейских стран. Никаких серьезных прорывов вперед у европейцев еще не случилось. Более того, произошла обратная ситуация в одном отдельно взятом Смоленском княжестве. Оно создало глобальный отрыв от европейской научно-производственной школы. Ассортимент уникальных товаров, производимых в Смоленске, уже сейчас вынуждает иностранных купцов расставаться с серебром и золотом, чтобы эти товары купить. Поэтому им будет без разницы, каким именно способом эти дефицитные товары покупать. Раньше они напрямую отдавали серебро за товары, теперь же изменится лишь то, что они будут вынуждены сначала обменивать серебряные слитки на бумажные деньги, а уж затем покупать потребный им высокотехнологичный товар. Но это лишь первый, казалось бы, безобидный шаг, сделав который иностранцы с высокой долей вероятности попадают в хитро расставленную ловушку финансовой зависимости от Смоленска.

Следующий шаг, логично вытекающий из первого, – напрямую покупать европейские и другие иностранные товары за бумажные рубли. Поначалу все иностранцы отнесутся к бумажным деньгам настороженно, но когда они поймут, что, продав свой товар за бумажные деньги, они смогут приобрести любой реальный товар в Смоленском княжестве, то тотчас примутся гоняться за бумажными деньгами, не меньше чем за серебром. Конечно, это понимание в первую очередь придет к моим партнерам, торгующим со мной и в целом со Смоленской Русью. Потом это понимание, как до жирафа, дойдет и до всех остальных купцов. И со временем эти бумажные деньги, за которые можно купить дорогие эксклюзивные товары смоленского производства, обязательно, по всем законам экономики и логики, превратятся хоть ничем и не обеспеченную, но зато в свободно конвертируемую валюту, типа американского доллара. Хотя почему ничем не обеспеченную? В конце концов, бумажные рубли дают всякому их обладателю гарантированную возможность купить на них уникальные и дорогие смоленские товары, одно это уже немало значит! Опыт хождения латунных денег эти выводы со всей очевидностью уже подтвердил.

В том, что вышеописанная ситуация должна возникнуть, если не случится войны с имперцами или венецианцами, я практически не сомневался. Другое дело, как долго она продлится и будет ли этому положению дел оказываться скоординированное противодействие, было неизвестно. Кстати говоря, американский доллар превратился в мировую торговую и резервную валюту в том числе и потому, что США выпускали первоклассные товары (от джинсов до станков), нужные за рубежом всем – и иностранной промышленности, и простым людям.

Экономики будущего хорошо обходятся ничем не обеспеченными бумажными деньгами, потому и я надеялся справиться, главное бездумно не включать «печатный станок». Кроме того, из хорошо информированных источников (из собственной головы) я точно знал, что в Китае уже несколько веков ходят бумажные деньги. И очень длительное время они вполне успешно выполняли свои функции. Другое дело, что напечатали их там так много, чем спровоцировали нешуточную инфляцию, а вслед за ней и закон, по которому за отказ от приема бумажных денег грозила смертная казнь.

К любому делу надо подходить с головой и знать меру, тогда таких оголтелых указов не потребуется! Здесь нужно аккуратно балансировать, благо опыт хождения латунных монет и регулирования объемов их штамповки, чтобы не перенасытить ими рынок, был уже накоплен немалый. А самое главное, народ мне доверяет, я его еще ни разу не подводил, а потому на возможные ошибки, случись они, имею громадное кредитное плечо. Поэтому революционные нововведения в денежном обращении я осуществлял с легким сердцем и непоколебимой верой в собственные силы и в конечный успех своих неоднозначных начинаний. Сомнительно они выглядели с точки зрения нынешних моих современников, но, на самом деле, были щедро и неоднократно проверены временем, правда, известным здесь только мне.

За неделю до встречи с боярами состоялся разговор с банкирами. Банкиры-компаньоны долго взирали на меня с вытянувшимися от удивления лицами, итог подвел Глеб Несдинич, потрясенно произнеся:

– Да в таком разе нам ничего и делать не остается, как только сидеть да менять золото, серебро и товары на бумажки! – прорвал он своими словами установившуюся тишину.

Тут разразилось бурное обсуждение, перемежающееся довольным потиранием ладоней, мигом вспотевших от воображения громадных прибылей.

– Но-но! – грозно предупредил я. – У вас будет оставаться только десять процентов выменянного на бумажные деньги серебра. Это серебро вы сможете использовать по своему усмотрению во внешнеторговых операциях. Остальные девяносто процентов злата-серебра будут поступать прямым ходом на хранение в СКБ.

– Владимир Изяславич, а не подделают бумажные деньги-то фальшивомонетчики? – на всякий случай уточнил Юрий Захарьевич, возглавляющий совет директоров «РостДома».

– Не подделают! Хотя очень грубые подделки возможны, но на то у нас есть глаза, чтобы их распознать! При изготовлении бумаги применяются тайные химические рецепты и новые, неизвестные вещества. Поэтому если утечки не произойдет, то подделать бумажные деньги будет невозможно. Бумажные деньги будут защищены еще лучше, чем векселя, которые за все время их хождения так никто и не смог толково подделать.

Я небрежно швырнул им пачку с купюрами, с шелестом разлетевшимися по столу. Деньги мигом разошлись по загребущим рукам банкиров. Они их принялись тщательно исследовать. Особенный восторг, как и следовало ожидать, вызвали рублевые купюры с посеребренным номиналом.

– Как уже сказано в законе, отделения «РостДома» менять серебро на бумажные деньги будут согласно весу и номиналу: серебряную гривну – на три бумажных рубля, три серебряные ногаты – на одну бумажную копейку и так далее. Здесь, я думаю, все и без пояснений понятно? Но… – я выделил интонацией, – есть один важный момент: обратная операция, то есть обмен бумажных денег на серебро, будет производиться с десятипроцентным дисконтом! Что сразу, автоматически, будет делать подобную мену экономически невыгодной. Да и смысл в получении на руки серебра будет только у тех купцов, кто торгует за пределами княжества. Потому как в Смоленском княжестве продавать и покупать товары можно будет только за бумажные или латунные деньги. На нарушителей будет налагаться штраф! Имейте также в виду вот что, – внимательным взглядом я оглядел банкиров. – Хождение латунных монет необходимо уменьшить до минимума, возможно, и вовсе от них откажемся, если торговля с европейскими странами оборвется. Всякое может случиться…

Бояре понимающе закивали головами.

– Владимир Изяславич, а как быть с нашими вкладчиками, если они потребуют вернуть им их золото или серебро? Бумажными деньгами выдавать? А если драгметаллами, то применять ли к ним этот дисконт?

– Хм… Сложный вопрос! Сначала предложите им выдать бумажными деньгами, будут упрямиться – отдайте серебром и без дисконта, иначе «РостДому» перестанут доверять! Не будем из-за лишней копейки ронять свой уже заработанный авторитет! Все равно рано или поздно все наши клиенты будут вынуждены подчиниться новому закону и обменять свои серебряные рубли и гривны на бумажные! Будут упорствовать – будут терпеть убытки из-за сокращения своего торгового оборота. Выбор у них невелик…

– Государь, когда запустим банкноты в оборот? – раздалось из зала.

– Со следующего месяца! С первого апреля зарплату военным, госслужащим и работникам на всех своих предприятиях я начну выдавать бумажными деньгами. А предварительно непосредственно сам указ о введении бумажных денег начнут на площадях с завтрашнего дня зачитывать, чтобы люди успели морально подготовиться.

Напоследок подготовил своим банкирам еще один сюрприз: рассказал им о биржевой торговле и дал зачитать текст соответствующего закона.

И месяца не прошло, как эта самая товарная биржа открылась рядом с обширными речными складами, по соседству с гостиницей, в кирпичном здании бывшего головного офиса «РостДома». А сам банк еще весной прошлого года, после учиненного там разгрома, переехал на территорию моего Ильинского детинца и компактно разместился рядом со зданием СКБ.

В этом новом коммерческом заведении купцы или их доверенные лица (маклеры) могли совершать сделки при физическом отсутствии на торговой площадке самих товаров. Даже разрешалось заключать их под будущий урожай и еще не произведенные товары, то есть, по сути, делать заказы предоплаченных товаров. В правовом отношении регулировал всю эту деятельность закон «О биржевой торговле».

Обширнейшие госзаказы стали первыми задавать тон работы вновь открывшейся товарной биржи. Казна, казалось, закупала все и вся в неимоверных количествах – от продовольствия, которое требовалось в военных походах, до камней-валунов и гравия, которые шли на постройку крепостных стен.

Вскоре и бояре распробовали новую задумку государя и стали сутками напролет пропадать на биржевой площадке, в открывшихся рядом гостинице и кабаках, обсуждая со своими коллегами виды на урожай, в перерывах азартно торгуясь, сговариваясь друг с другом, чтобы по максимуму обвалить или поднять цены на товары. А самым приятным лично для меня бонусом было то обстоятельство, что мой Свирский терем в кои-то веки опустел от назойливых вельмож, вся их деловая и общественная активность резко переместилась в биржевой квартал. В том направлении, чтобы закрепить успех, я еще и «жару поддал», разместив рядом с биржей шахматные и бильярдные клубы, организовал нечто вроде казино с доступными сейчас настольными играми, букмекерскую контору, где можно было делать ставки на результаты спортивных футбольных, регбийных и боксерских соревнований и прочих состязаний. В общем, жизнь там фонтанировала и днем и ночью. И самое главное – все были довольны – «и волки сыты, и овцы целы».

Глава 6

Глава Ржевского уезда, недавно произведенный в служилые бояре Велислав Искренович, прибыл в столицу вместе с наместниками уездных городов Зубцова, Солодовичи и нового Ракитграда, основанного этой зимой самим Владимиром. Правда, Ракитград пока что существует все больше на бумаге, там еще толком ни города нет, ни горожан как таковых, и всем там заправляли ржевские бояре, организовавшие с государем товарищество по добыче доломита и других ископаемых.

Городские наместники из числа вотчинных бояр и бывших тиунов на своего назначенного государем уездного главу смотрели волками, с плохо скрываемыми чувствами брезгливости и одновременно зависти. Ну никак не могли смириться вятшие люди уезда, что в недавнем прошлом рядовой дружинник – без роду без племени – был поставлен Владимиром головою над всем Ржевским уездом, некогда бывшим вполне себе самостоятельным удельным княжеством.

Чиновничья делегация из Ржевского уезда отправилась в путь сразу вслед за государем по хорошо накатанному войсками зимнику. Остановились провинциальные гости в Гостином дворе, что располагался рядом с Торгом и недавно образованной Биржей. Здесь собрались, кроме двух десятков уездных глав из трех областей Смоленской Руси и еще большего числа городских наместников, также губернаторы Полоцкой и Минской областей. Смоленский губернатор Перемога Услядович проживал у себя в окольном городе, в бывших хоромах смоленского посадника.

Смоленск продолжал неустанно меняться, расширяться, перестраиваться. Постепенно сбрасывалась деревянная кожура, ее место занимала каменно-кирпично-черепичная оболочка. Преображались не только городские усадьбы. Всю Торговую площадь замостили брусчаткой, и ею уже взялись мостить центральные улицы.

Принимал государь всех прибывших областных, уездных и городских делегатов в здании Управления внутренних дел (УВД). В сенях караул из двух десятков телохранителей не только заставил всех посетителей сдать холодное оружие, но эти добры молодцы не поленились обыскать каждого из приглашенных.

В помещении было очень светло. Высокие окна, собранные из квадратиков заройского стекла, нежно розовели в лучах разгорающейся зари. Составленные вместе столы образовывали большую букву «П». Вошедшие, усаживаясь, зашумели выдвигаемыми из-за столов стульями, возникли споры, кому и где сидеть. Все хотели сесть поближе к изголовью стола, где посреди мест, отведенных управляющим и начальникам служб, высилось резное государево кресло, пока еще пустое. Минут через десять волнение улеглось, а споры притихли.

Внезапно у входа засуетился пост охраны, отдавая воинские приветствия и что-то докладывая. Через мгновение в помещение стремительной походкой вошел молодой государь. Рассевшиеся за столом все как один повскакивали со своих мест, стали низко кланяться, при этом поедая государя верноподданническими взглядами. Государь был в коротком, до пояса, кафтане на меху и в штанах из плотной материи. Очень многие из присутствующих были одеты примерно так же, только несколько бояр упорно «парились» в старомодных длиннополых собольих шубах. В совещательном зале было довольно тепло, в двух углах потрескивали камины.

– Присаживайтесь, господа! – сказал государь, опускаясь в кресло.

– Все приглашенные доехали? – спросил у своего секретаря, тот лишь кивнул и пододвинул государю какую-то исписанную убористым почерком бумагу.

Планерка с приехавшими в столицу чиновниками разных уровней началась с того, что мною лично был зачитан закон «О бумажных ценных денежных знаках», в соответствии с которым все операции по купле-продажи товаров на территории княжества разрешалось проводить только латунными монетами или бумажными банкнотами, а также ими же выдавать плату за сделанную работу или оказанные услуги. Все налоги, сборы и иные платежи будут приниматься только бумажными или латунными деньгами. Серебряные гривны, рубли, все еще имеющие хождение более мелкие серебряные ногаты, резаны/куны, веверицы/векши этим законом полностью изымались из денежного обращения и торгового оборота.

– Таким образом, – подводил я итог прочитанному, – если любой человек, будь то смерд, боярин, русский или иностранец, захочет на территории княжества что-то купить, то он должен будет обратиться в банковское отделение и обменять там свое золото, серебро или иной товар на наши деньги. А затем уже, посредством бумажных или латунных денег, он может купить нужный ему товар. За продажу, покупку товаров или их безденежный обмен (бартер) предусмотрен крупный десятикратный штраф на сумму запрещенной сделки. Соответственно никто не может отказаться от продажи какого-либо имущества или требовать с покупателя за свой товар что-либо иное, кроме как бумажных или латунных денег, в противном случае – десятикратный штраф.

Рассказав собравшимся о бумажных деньгах, начал опрашивать губернаторов и наместников на предмет того, сколько сотрудников, находящихся в их подчинении, учатся в Институте государственного управления (ИГУ), сколько прошли переаттестацию. Особо меня интересовали Полоцкая и Минская область, а именно продовольственные магазины для армии и переселенцев. Также довел до всех присутствующих информацию о начавшихся на Бирже оптовых госзакупках продовольствия, тканей, одежды и животных. Все эти сведения по приезде домой в частном порядке они должны будут довести до местных бояр, прочих производителей и торговцев.

Планирование будущих широкомасштабных военных интервенций, переселенческих программ среди покоренных инородцев, а также существенное увеличение армии настоятельно требовали от меня вплотную заняться главной российской бедой – сельским хозяйством. Поскольку на все эти вышеизложенные дела просто априори требовалась целая прорва продовольствия и эффективная система его распределения. А сельское хозяйство у нас всегда было безденежным и планово-убыточным, особенно верно это для Центрально-Нечерноземного региона, где привольно раскинулось мое княжество. Поэтому значительная часть бюджетных расходов была перенаправлена на закупку зерна и животных: коров, свиней, овец, баранов, козлов, лошадей, кур, гусей. Благодаря раздаче соответствующего инвентаря и инструментов в отдельных выбранных экспериментальных погостах активно стали строиться скотные дворы. Туда все закупаемые казной сельхозживотные и стали направляться, что позволило в короткие сроки сделать из этих погостов некий аналог совхозов.

Закупленные животные безвозмездно вовсе не раздавались, а продолжали принадлежать мне, то есть государству в моем лице, а точнее, специализированному госоргану – недавно образованному Сельхозуправлению. Каждый княжеский погост, в который завозили сельхозживотных с птицей, переименовывался в совхоз. Почему именно совхоз? Поскольку за животными осуществлялся коллективный, совместный уход, никому единолично они не принадлежали, поэтому долго ломать голову над названием я не стал. Еще одно отличие от советских совхозов было в том, что совхозные животные зачастую содержались вместе, в одном скотном дворе с личной крестьянской живностью – так за животными проще ухаживать, крестьянам не надо было разрываться. Само скотоводство во вновь образованных совхозах по-прежнему будет оставаться пастбищно-стойловым: пастбищное – летом, стойловое – зимой. Коровы и овцы паслись в полях, свиньи – в изолированных лесных массивах.

Если появились совхозы, значит, требовался и закон, регулирующий все эти новые правовые и хозяйственные отношения. Довольно всеобъемлющий закон «О совместных государственно-крестьянских хозяйствах», над которым я по вечерам корпел всю зиму, увидел свет в этом месяце (был опубликован и оглашен на городских площадях всего княжества). Согласно положениям этого закона, крестьяне обязаны были содержать казенных животных и поставлять получаемую от них животноводческую продукцию бесплатно в отделения Сельхозуправления, а весь приплод, получаемый от этих животных, оставлять у себя в собственности, но продукцию от приплода поставлять в то же Сельхозуправление, только уже за деньги. Цену за частную животноводческую продукцию назначает само Сельхозуправление, она может отличаться от рыночной, и отличалась, как правило, в невыгодную для крестьян сторону. Вся продукция, полученная от приплода совхозных животных, могла реализовываться только в отделениях Сельхозуправления. Продавать приплод совхозных животных или полученную от них продукцию на сторону запрещалось под угрозой крупного штрафа. Короче говоря, все, что производится в совхозах, должно сдаваться или бесплатно (продукция от совхозных животных), или за деньги (продукция от приплода совхозных животных) в отделения Сельхозуправления. В случае преждевременной внеплановой утраты совхозного животного по каким-то причинам, оно должно быть заменено на аналогичное совхозными крестьянами.

Да, во многом это было для затронутых программой крестьян необычно и ново, но, к удивлению, насаждаемая система совхозов никакого отторжения не вызвала. Возможно, потому, что, во-первых, были очень сильны общинные связи, а во-вторых, в совхозах обобществлялась не личная крестьянская «рогатая собственность», а данная им «с чужого плеча», по большому счету подаренная, хороший уход за которой давал им возможность обзавестись уже непосредственной личной собственностью. У сельских тружеников ничего не отнимали, им, наоборот, только давали, все больше и больше, в том числе и работы. Но такая работа на себя, а не на барина, которая приносила им реальные деньги, их только радовала. Тем более что совхозников Сельхозуправление не обижало, закупочные цены были лишь примерно на треть ниже рыночных, но и крестьяне понимали, что сдаваемые ими молочные продукты, мясо, сало, жир, яйца, шерсть, кожа и прочее получены были благодаря скотине, подаренной в совхозы князем.

Но природу особо сильно не обманешь! Интенсивное развитие земледелия и животноводства наталкивалась в этих верхнеднепровских землях на естественный и непреодолимый барьер – климат. Земледелие ограничивают бедность почв и ранние заморозки, животноводство – недостаток сенокосов и недоброкачественность трав. Поэтому житницу из этого региона я сделать даже и не пытался, без импорта сельхозпродукции в княжество, вдобавок в условиях растущего населения, не обойтись. Но максимально снизить зависимость от импорта – вот это была задача, которую совхозникам вполне по силам решить.

Немного понасиловав свою память, я вспомнил еще об одном, незаслуженно упущенном мной из вида красителе – ультрамарине. Он делается на основе каолиновых глин, которые уже не первый год благополучно добываются под руководством чешского штейгера в районе Дорогобужа. Самое главное, каолин есть, а все остальные компоненты можно изготовить своими силами.

Этот новый краситель наполнит бюджет дополнительными финансовыми вливаниями. Разрастающаяся как на дрожжах армия с хорошим аппетитом съедала денежные средства, поэтому приходилось хвататься за любую возможность подзаработать. Самое главное и очень актуальное в моей сложной финансовой ситуации – стоить эта искусственная краска будет не слабо. В минеральном виде она встречается под названием лазуревого камня. Этот камень толкут, измельчают, получая таким простым способом природную минеральную краску синего цвета. Но дело в том, что сам камень является полудрагоценным, используется для украшений, поделок и стоит немалых денег! Конечно, на краски переводят не ювелирный лазурит, тем не менее… Кроме того, мой ультрамарин будет не только синего цвета, но и еще, если подшаманить с составом, можно получить зеленый, желтый, фиолетовый и красный цвет! Из дополнительных бонусов, ультрамарин, в отличие от производимой мной железной (берлинской) лазури, устойчив к щелочам. Поэтому с его помощью можно окрашивать мыло!

– Прибиша приведите! – громко крикнул я в приоткрытую дверь.

Прибиш уже больше года возглавлял все химпроизводства, будучи начальником Химической службы при ВПУ. Не прошло и пяти минут, как высунулось его лицо, понукаемое телохранителем.

– Пойдем в кабинет, дело к тебе есть!

Пройдясь по коридору, мы скоро вышли к моему кабинету, у входа на посту стояла круглосуточно охрана.

– Я тут прикинул состав нового красителя. Для его производства тебе надо будет накаливать, без доступа воздуха, смесь каолина, сульфата натрия, угля и серы.

– Какие соотношения компонентов? – Прибиш мигом весь подобрался, проворно вытащив записной блокнот.

– Мелко измельчи и смешай сто весовых частей каолина, девять весовых частей сульфата натрия, семнадцать весовых частей угля и десять весовых частей серы. Это сульфатный способ. Еще тебе надо испытать содовый. Для этого, примерно в таких же пропорциях, используй каолин, соду (вместо сульфата натрия), уголь и серу. Попробуй, поэкспериментируй и добавь в этот состав трепел. – Я встал и потянулся, размяв затекшие от долгого сидения на месте косточки, дожидаясь, пока начальник химслужбы окончит конспектировать мою речь. – Мы будем не только продавать краситель, но и станем применять его для покраски одежды, бумаги и мыла.

– Записал! – сказал Прибиш, уткнувшись в блокнот и проходясь взглядом по своей писанине.

– Далее эту шихту начинаешь обжигать в тигле, без доступа воздуха. Через некоторое время в тигле начнет образовываться вода, ее необходимо удалять и продолжить дальнейший обжиг, пока не получится промежуточный продукт – зеленый ультрамарин. Потом этот зеленый ультрамарин подвергаешь окислительному обжигу с доступом воздуха, дожидаясь превращения зеленого ультрамарина в синий. В конце все как обычно, полученный продукт размолоть, промыть и просушить.

– Сейчас же спытаю, государь, твой рецепт! – решительно заявил Прибиш, намылившись побыстрее сбежать.

– Не спеши! – осадил я бьющего в нетерпении копытом химика. – Летом меня в Смоленске не будет, потому будешь контролировать поставку ультрамарина на склад готовой продукции, отгружать его оттуда, в первую очередь за бумажные деньги, иностранцам. Напрямую за серебро им не продавай, пускай привыкают к нашим купюрам. Остаток твой финансовый отдел может продавать купцам из СПТП[2].

– Не понял, государь, а как быть с русскими купцами, привозящими нам воск, или немцами, что руду привозили и напрямую обменивали на наши товары.

– Все просто. Привезет немец или русский своего товара (руда, сукно, воск), скажем, на сто гривен серебра, твой отдел, занимающийся продажами, выдаст русскому или немцу триста рублей банкнотами. На эти деньги они и закупят товаров нашего производства. На других предприятиях будет то же самое. Не захотят эти купцы нам продавать, если, предположим, предлагаемые тобой цены им покажутся низкими – милости просим пожаловать на биржу или на Торг, пусть там продают, оптом или в розницу – их дело. Купцам даже так выгодней будет. Раньше они те же краски и зеркала покупали только за серебро и золото, теперь же смогут покупать за наши банкноты. Но главное здесь в том, что и мы сможем покупать немецкие и венецианские руды и металл за наши бумажные деньги. А для нас это самое важное, ведь пушки мы не из золота да серебра отливаем.

– С этим все ясно, государь. Под производство ультрамарина будем отдельные цеха разворачивать?

– Все верно, боярин. На первых порах поучаствуешь в создании нового цеха, а потом самостоятельно назначишь туда начальника. Ты с людьми работаешь ежедневно – тебе виднее, кого и куда ставить. По твоим подсказкам построят печи непрерывного действия, а дальше вперед и с песней, под твоим присмотром начнут поточное производство! Можешь сам всем этим заниматься, можешь назначенному тобой начальнику ультрамаринового цеха дельные советы давать – дело твое, хозяин – барин, но за конечный результат вдвоем передо мной отвечать будете!

Услышав мои слова, Прибиш ненадолго задумался, согласно кивнул головой и сразу поинтересовался финансовой стороной вопроса.

– Владимир Изяславич, а какой процент от прибыли руководителю ультрамаринового цеха и мастерам положишь?

– Тебе, Прибиш, вернее твоему опытному цеху, как разработчику нового вещества, положено – пять процентов прибыли, их и получите! Еще пять процентов начальник ультрамаринового цеха будет получать, двадцать процентов – мастера, остальные рабочие будут на окладе.

– Надо бы твои слова, государь, на бумаге прописать… – робко проговорил Прибиш, несколько месяцев назад произведенный в соответствии с новым законом в служилые бояре.

– Ах ты, жук! – весело пожурил его. – Как получишь искусственный ультрамарин, тогда я приказ и напишу! И учти, что тех, кто сейчас будет разрабатывать новый краситель, желательно потом перевести в ультрамариновый цех начальником и мастерами, сам понимаешь почему.

– Постараюсь, конечно, но совсем чисто сработать не смогу! Мастера и некоторые подмастерья опытного цеха будут знать всю технологию производства.

– Понимаю, – со вздохом ответил я, – но и ты пойми, в наших же общих интересах, чтобы секрет производства, полный технологический цикл знало как можно меньше людей.

– А что я могу сделать, Владимир Изяславич? – пожал плечами Прибиш. – Те же подмастерья не слепые, и в опытный цех я отбираю учеников ПТУ и рабочих химзаводов только лучших из лучших, дураки там не работают! Все они имеют голову на плечах, а потому соображают, что и откуда берется. А неучей возьмешь – так они с ходу всю работу запорют!

– Ладно, мы друг друга поняли! – махнул я рукой. – Присматривать за людьми у нас есть на то отдельные службы, но и сами мы должны иметь ушки на макушке! Кому незачем знать всю производственную цепочку – тот и не должен обладать такими знаниями. Во всяком случае, в своей работе к этому мы должны стремиться! Сам понимаешь, деньги огромные за ультрамарин будут платить!

– Буду стараться, Владимир Изяславич! – покорно согласился с моими словами химик.

– Ты ведь сам видишь, боярин, что прибыли от СХЗ я трачу не на пустое баловство, а на развитие производственных мощностей, что в дальнейшем послужат росту могущества Смоленского государства. И остановиться в развитии нам нельзя ни на миг, остановишься – съедят соседи!

– Хм, – еле заметно улыбнулся он со скепсисом.

– Что хмыкаешь? Ты, наверное, думаешь, что на воинские полки я трачу на порядок больше, чем на промышленные предприятия? Верно? – грозно спросил у него.

– Да бог с тобой, Владимир Изяславич, деньги – твои, придумки и открытия – тоже все твои, нас, простой работный люд, из грязи всех вытащил и возвысил выше бояр! Трать на все, что твоей душеньке угодно! Мне ли что-то супротив тебя молвить?! – искренне распереживался бывший потомственный плотник, в порыве чувств вскочивший с места.

Я усмехнулся, усадил его на место взмахом руки, встал и а-ля Сталин прошелся по кабинету.

– А я тебе отвечу, боярин! Русь сейчас слаба как никогда ранее! Соседи наши не теряли времени даром, постоянно развивались – посмотри на тех же немцев и итальянцев! А мы лишь по-дурацки топтались на месте и дробили Русь на мелкие уделы! И сейчас этот процесс продолжается. Но я готовлюсь, увеличивая число своих полков не только для объединительной войны, которая должна будет собрать в моих руках все русские княжества, но и к внешним войнам, с иноземными захватчиками. И те же немцы, по сравнению со степняками, что уже захватили пол-Азии, – словно малые дети рядом с матерым воином! Веришь ли мне, Прибиш?

– Как есть Бог свят верю! – встал и перекрестился на образа химик.

– Поэтому, боярин, без твоего химпроизводства, металлургии и новых полков Русь растопчут и сожгут уже через несколько лет!

– Бог не допустит такого, Владимир Изяславич!

– На Бога надейся, а сам не плошай! Если мы сами себе, с Божьего благословления, не поможем, то нам никто и ничто не поможет! – выдал я ворох мыслей, уже не первый год подспудно меня мучающих. – Иди, работай, Прибиш, хватит со мной пустословить. И как выйдешь за дверь, о нашем разговоре немедля забудь, ясно?

– Слушаюсь, государь! – с поклоном вышел полный новых впечатлений начальник химслужбы.

Подбросил я ему информационных дровишек в топку его сознания, пускай знает, что не только ради денег мы все работаем. Прибишу я доверял как себе, такие люди лишнего не болтают.

Подобного рода «политзанятия» я периодически проводил с самыми доверенными людьми, от которых многое зависело. Но объять необъятное было невозможно, поэтому-то я и решил создать особый госорган – Политуправление. С введением соответствующих должностей политработников, в чьи обязанности будет входить ведение разъяснительной и агитационной работы, прежде всего в войсках.

Собственноручно не один месяц писал книжицу, в которой записывал мысли патриотического характера, доходчиво объясняющие простому пехотинцу, ратьеру, а также боярину или купцу, за что воюет Смоленск, какие цели он преследует. Материал был подан в таком виде, чтобы так или иначе подчеркнуть выгодность проводимого мною курса реформ для всех социальных групп княжества. Книга должна послужить не только подспорьем для политработников, но и через них делу воспитания в нужном ключе армии и населения. Основная задача, которую я ставил перед постепенно формирующимся пулом политруков, – явно или подспудно помочь мне в проведении всесторонних реформ, в конечном итоге в деле объединения Руси. Если пропаганда успешно действовала даже в циничном и сверхинформационном двадцать первом веке, то в веке тринадцатом она оказывала на неокрепшие и девственно чистые мозги хроноаборигенов сногсшибательный эффект, противостоять ей было практически невозможно!

Политруками в полки, батальоны и роты я стал направлять лиц, получивших через моих людей или структуры (школы и ПТУ) образование, но не нашедших в себе призвания технаря или вояки. В общем, тех лиц, которым интересно было работать не с железками, а с людьми, тех, кому претила военная субординация, кто мог раскрывать свои творческие и ораторские способности среди огромных масс практически необразованных пехотинцев и городского люда.

Такие личности, склонные к демагогии и обожающие работать на публику, есть во всех народах и во все времена. Вот они-то и служили моим инструментом по перевоспитанию населения, для закладки в головы людей выгодных мне мыслей. Конечно, я в полной мере осознавал, что поступаю цинично, но рефлексировать по этому поводу даже не собирался, а наоборот, выжимал из себя все что знал и закладывал эти знания в головы политруков на соответствующих собраниях политработников, которые периодически стали проводиться под моим председательствованием.

И первый результат этой работы вскоре я смог воочию наблюдать в Гнездове. В состав трех смоленских полков постепенно стали вливаться политработники. На возобновившихся учебных походах под Смоленском, направленных на слаживание войск, политработники не терялись и после ужина собирали на привалах вокруг себя бойцов. И с апломбом «чесали» своим наивным слушателям о величии Руси-матушки, о злых князьях и боярах, гнобящих русский народ, о добром смоленском государе Владимире Изяславиче, который ночами не спит, только и занят думами, как улучшить жизнь народа и не допустить на отчую землю злых иностранных и внутренних ворогов, и так далее, и тому подобное все в том же духе. Бывало, даже я заслушивался политруков, соловьем разливающихся, что уж говорить о вчерашних мужиках, сменивших орало на меч.

Политработниками, как может первоначально показаться, становились не только сплошь ораторы, демагоги и краснобаи. Уметь держать в трепетном напряжении публику, заинтересовывать ее своим краснословием, иметь луженую глотку – это, конечно, хорошо и необходимо, особенно на низовом уровне. Но уже в высших властных эшелонах эта черта не является критически важной и определяющей, поэтому на руководящие должности армейского уровня я назначал прежде всего людей с аналитическим складом ума и незаурядными организаторскими способностями. Не все из них были способны завести толпу, но мыслить и творчески развивать мои идеи они умели как никто другой.

Политическое управление возглавил Зор, больше года преподававший ученикам сначала в школе, потом в ПТУ. По моим подсказкам и на основе собственного «богатого» преподавательского опыта, он формировал штат своего управления. Набирали туда всякой твари по паре: и болтунов, не обогащенных серьезным багажом знаний, и «калик перехожих», и гусляров, и прочих «сказителей». Хватало среди этого контингента и выбывших из строя бойцов, и бывших дружинников – требование к ним предъявлялось одно: складно говорить, но говорить не абы что, а то, что от них требуется. Понятное дело, что выше полкового уровня сомнительные и неграмотные личности не поднимутся.

К этому же управлению прикомандировал полковых священников – капелланов. Среди этой когорты тоже присутствовал разный люд – некоторые проводили свои обряды вполне искренне, другие, несмотря на показную религиозность и идейность, работали исключительно ради выплачиваемых им немалых барышей.

В общем, на важнейшем идеологическом фронте работа среди войск и населения начала вестись настойчиво и перманентно, по сути, в круглосуточном режиме. Общественная жизнь и настроения, царящие в княжестве, постоянно мониторились ОВС Никона. Кадровые штаты политуправления ежедневно, тайно или явно, но, самое главное, усердно, накачивали нужным мне образом армию, вятший и мизинный люд княжества. Когда-то я слышал о правиле, что нескольких процентов активистов от общего числа вполне достаточно для управления всей толпой, будь то общество в целом или армия в частности. Поэтому и введение института политуправления должно было стать, по моей мысли, одним из инструментов, используемых для движения социума в определенном направлении. И не абы куда, а в заранее согласованном и утвержденном лично мной направлении – из темного средневековья в сторону национального государства и светлого капиталистического будущего. Хе-хе!

Да, соглашусь, Политуправление подменяло в какой-то мере церковь, но я так действовал умышленно, не собираясь целиком и полностью отдавать на откуп священнослужителям дело идеологической и морально-нравственной работы с населением. К чему церковная политика невмешательства и потворствования привела в той истории, я прекрасно знал. Православная церковь преступно сотрудничала с иноземными захватчиками и жила припеваючи.

Церковь как организация в эпоху раннего Средневековья никогда не старалась ни объединить русский народ, ни возглавить общенациональную освободительную борьбу. Монголы попов не трогали – и ладно, как они по этому поводу говорили: «Несть власти, аще не от Бога». Были исключения вроде Сергия Радонежского, но они лишь подтверждали общее правило – аморфность и раболепство русских православных иерархов. Ситуация стала меняться, радонежские начали потихоньку появляться лишь после того, как «запахло жареным» – когда в Орде начал распространяться и утверждаться ислам. Вот тогда-то попы рьяно принялись благословлять православное воинство на борьбу с басурманами. А крестились бы монголо-татары в православие – русские до сих пор бы в степи коз пасли, при полном одобрении церкви. Никакой национальной гордости и патриотизма православное с зачастую греческими корнями духовенство не испытывало, пока не почувствовало конкуренцию со стороны враждебной мусульманской идеологии. Только одно лишь это обстоятельство и сподвигло их начать потихоньку поднимать русский народ для национально-освободительной борьбы.

Конечно, с высоты прожитых веков можно задним числом оправдывать церковь, говоря о том, что она, не поднимая народ на борьбу, тем самым сберегала русских людей от уничтожения и так далее. Но эти отговорки от лукавого. Большинство церковного клира тринадцатого века в таких высокопарных категориях не мыслили, а больше думали о приземленных вещах. Например, о том, как уберечься самим и по мере сил спасти свою паству, чтобы и дальше использовать ее в качестве дойной коровы, вот и все! Ну а о том, что к семнадцатому веку монастыри превратились в крупнейших феодальных вотчинников и держателей крепостных крестьян, я промолчу, здесь комментарии излишни.

Конечно, церковь, предавая свой народ, действовала не одна, а в союзе с сильнейшими владимиро-суздальскими князьями, но это ее слабо оправдывает. Возникшая на обломках Киевской Руси Литовская Русь быстро превратилась в сильнейшее европейское государство и успешно противостояла всем своим соседям – немцам, шведам, полякам, Московской Руси и монголам. Это скороспелое, возникшее из ниоткуда государство управлялось литовскими князьями, русско-литовскими боярами, но самое главное, было в этническом плане на девяносто процентов русским! Думаю, дальше что-то говорить не имеет смысла, любой здравомыслящий человек в состоянии сам сделать выводы. Постоянную дань монголам в течение столетий, с одобрения православной церкви, к слову сказать, получившей от монголов неприкосновенность, налоговые и таможенные льготы, из восточно-европейских государств платили только суздальские князья. При этом всячески притягивая к себе ордынцев и используя их в межкняжеских усобицах!

Интересно, почему правители балканских стран, той же разрушенной до основания Венгрии, не побежали искать наместников Батыя, как это сделал Ярослав Всеволодич, отец Александра Невского, чтобы заплатить им дань и превратить страну в монгольский улус? Сложно такое поведение расценивать иначе, чем глупость или прямое предательство своей страны. Ну ладно, Батый имел огромные объединенные силы, можно было время его правления пересидеть в кустах. Но ведь после его смерти монгольская империя быстро погрязла в междоусобицах и начала сыпаться. А еще раньше все свои силы монголы бросили на Ближний Восток, о повторных, крупномасштабных вторжениях на Русь не могло быть и речи.

Но это все суздальских князей не касалось, они, как послушные рабы, даже не помышляли о борьбе и каком-либо противодействии! Мало того, принялись наводить монгольские отряды на Русь, впрягая их в собственные глупые и преступные разборки! А отмазки, что монголы помогали отбиваться от шведов и немцев, – полная ерунда! Новгород и своими силами, без сопливых владимиро-суздальских князей, легко разбирался с европейскими интервентами на протяжении всей своей истории. Православная же церковь, взирая на все это безобразие, не только благословляла князей, так еще и главного виновника превращения Руси в монгольский улус – Ярослава Всеволодича – канонизировала, сделав его святым! Уму непостижимо! Поэтому особо миндальничать с Рюриковичами, особенно суздальскими, умственно деградировавшими, переродившимися в трусов и предателей, я не собирался. С церковью – аналогично! Будут вставлять палки в колеса – будут огребать по полной! Но, прямо говоря, на какое-то сильное церковное противодействие я не рассчитывал, они всегда гнулись туда, где была сила. Для сильных правителей это неотъемлемое церковное свойство было немалым плюсом!

Глава 7

В первой декаде апреля на гнёздовском причале воцарились суета и столпотворение. В столицу на галерах стали прибывать новые полки из Дорогобужа, Вязьмы, Ржева и Можайска. Требовалось произвести их учебное слаживание, заодно оценив результаты труда командного состава новых подразделений.

Первый день «военных учений» выдался мерзопакостным, непрерывно накрапывал холодный дождь, а над головой висели хмурые свинцовые тучи. Вытоптанное конями, ратниками и телегами учебное поле противно хлюпает и затягивает сапоги, пытаясь содрать их с ног. Куда ни кинь взгляд – повсюду липкая грязь. Погода меня круто подвела, прошедшие морозы, создавшие из полей просто образцовые плацы, не хуже асфальтовых, вдруг, словно по мановению волшебной палочки, вызванной оттепелью с дождем, превратились в болота. Но деваться некуда, необходимо сплачивать и налаживать взаимодействие старых смоленских и новых «областных» городских полков между собой. И лучше это проделывать пусть даже на таком болоте, нежели на поле боя.

Рядом со мной Клоч, прикрыв рот ладонью, зевает, вздрагивая при этом процессе всем телом. Кроме него, не выспавшимися, сонными глазами осматривают медленно просыпающийся лагерь другие полковники. Последние несколько суток я заодно с не очень умелыми новичками методично выматываю командный состав, причем каждый по-своему. До почти восьми тысяч вооруженных бойцов, большинство из которых необстрелянные новобранцы, с большим трудом удавалось доводить команды, а уж как они исполнялись – просто фантастика. О чем вообще говорить, если в некоторых особо отличившихся подразделениях бойцы даже не знали, вернее не могли вспомнить ни номера своего подразделения, ни собственные личные данные, ни данные своих командиров. Пехотинцы отдельных батальонов и рот Вяземского и Дорогобужского полков на учениях стояли просто вооруженной толпой, раскрыв от удивления рты, вообще не воспринимая команды, не говоря уж о перестроениях. Выяснилось, что призывников, загнанных по осени в спешно возводимые бараки, использовали главным образом все это время для различных хозяйственных работ – вот и получился такой наглядный результат. Причем их труд использовался зачастую для личных или иных корыстных нужд казнокрадов-командиров. Как тут не вспомнить «генеральские дачи» с подневольным трудом срочников! Оттого приходилось одновременно заниматься еще и кадровой работой, переназначать часть командного состава и арестовывать не справившихся со своими обязанностями командиров.

Но даже с более прилично подготовленными бойцами при такой скученности происходит беда – каким-то таинственным образом разлаживаются все ранее наработанные связи. Ротные зачастую безуспешно ищут по всему лагерю своих взводных, взводные – десятников, десятники – звеньевых с рядовыми. Прекрасно себя показали и ни грамма на людях не растерялись только уже понюхавшие пороху смоленские полки ветеранов.

– Бронислав, поднимай лагерь, – обратился я к спящему с открытыми глазами полковнику, – общее построение через один час, исполняйте!

– Слушаюсь, государь!

Бронислав направился к сигнальщикам. Через минуту над лагерем разнесся рев трубы, и из войлочных палаток стали выползать бойцы. Ротные, выстроив своих подопечных в колонны, предупредив о предстоящем общем построении, направляли их к полевым кухням. Со всех сторон доносились крики:

– Рота подъем! Рота стройся!

Бронислав, проводя задумчивым взглядом прошедшую мимо нас колонну дорогобужцев, оптимистично заявил:

– Государь, а ведь быстро они сегодня на завтрак построились и уже хлюпают, даже четверти часа не прошло!

Я лишь многозначительно промолчал, в уме прикинув, сколько за это время можно километров пробежать, а также вспомнил сержанта с горящей спичкой…

– Пойдемте сами завтракать, заодно сегодняшний день спланируем! – позвал я своих комбатов и полковников в штабную палатку, а по совместительству «офицерскую» столовую.

От мощных порывов ветра над головой время от времени хлопали стены нашего матерчатого штаба, а от стола распространялся аромат гречневой каши с рыбой вместе с чамкающим звуком – «генштаб» изволит завтракать. Я, помимо пищи, пережевываю в голове планы на сегодняшний день. Точнее, размышляю о том, что делать с недавно арестованными проштрафившимися горе-командирами, которые вместо вышколенных бойцов привели ко мне в Смоленск какие-то вооруженные стройотряды. По окончании завтрака штабу было объявлено мое решение насчет дальнейшей участи разжалованных командиров.

– Немедленно стройте все войска в одно каре, а внутри него разместите поротно проштрафившихся воровских командиров! Я вас всех научу Родину любить! – гаркнул я напоследок, прихлопнув ладонью по столу.

«Генштаб» мигом повыскакивал со своих мест, никто из присутствующих явно не горел желанием подвергнуться остракизму и опале с моей стороны.

Приказал преступников прогнать между строем их бывших рот. Когда мной обдумывалось, как именно казнить провинившихся командиров, мне вспомнились пруссаки времен Фридриха Великого с их шпицрутенами. Как и было задумано, живыми из этого «прогона» никто из них не вышел. Ратники здорово орудовали тупыми концами копий, проверяя, так сказать, на практике недавно обретенные знания. Стоящему в ряду последнему десятку с мечами наголо даже не пришлось их опробовать, ни один из преступников до них не дополз.

За всем этим действом с любопытством наблюдала вся рать, выстроившись в огромное каре, окружив импровизированное место казни со всех четырех сторон. Будем надеяться, что дурной пример наукой для большинства из них все-таки станет.

По окончании этой показательной казни дело с боевой подготовкой быстро пошло на лад. Экзекуция впечатлила и командный состав, и рядовых. Все сразу и все осознали!

Не успели войска выгрузиться в Гнездово, а уже сегодня еще впотьмах к смоленским причалам после долгой «зимней спячки» начали прибывать речные караваны, снаряженные иногородними отделениями «РостДома». Первыми речную навигацию открыли городские отделения, разбросанные по берегам рек Днепровского бассейна. Причем скопившуюся за зиму прибыль в столицу направили не только подвластные Смоленску города, но и редкие отделения, присутствующие в других русских княжествах.

Ладьи и дощаники были под завязку загружены самыми ходовыми на Руси товарами – мехом, медом, воском. Естественно, присутствовали, но куда как в более скромных объемах, серебро с золотом в виде слитков, монет и ювелирных изделий.

Подводы, запряженные упряжками лошадей, при помощи срочно прибывших охранных подразделений дворцов и портовых ярыг, под непосредственным контролем служащих СКБ быстро загружались товаром и направлялись по назначению к соответствующим складским службам.

Так, подводы с мехом, воском, дорогими тканями сразу везли на склады Налогово-таможенной службы. Более дешевые материалы проваливались в «черную дыру» местного происхождения – шли на нескончаемые нужды Хозяйственной службы ГВУ. В хранилища же СКБ поступали только драгметаллы и изделия из них. Смоленский Княжеский Банк вместе со всем своим разросшимся хозяйством был, пожалуй, самым охраняемым городским объектом.

Служащие СКБ, под моим непосредственным контролем, тщательно описывали, измеряли и взвешивали драгоценности, затем спускали их в перекрытые множеством дверей и решеток подземные хранилища. Отсортированные драгметаллы складировали и опечатывали в тяжелые, оббитые железом сундуки. Из сомнамбулического состояния меня вывел шепот над ухом одного из присутствующих рядом телохранителей.

– Владимир Изяславич! Княжна к воротам подошла, хочет к тебе сюда прийти. Что прикажешь? Пущать ее али нет?

Было от чего задуматься! Дело в том, что я как-то раз по случаю какого-то праздника позволил Параскеве самостоятельно выбрать себе украшения, опрометчиво запустив ее в хранилище. С лихорадочным блеском в глазах и восклицаниями на устах «Ах! Чудо красивое!» она через пару часов обвешалась золотом так, что еле могла держать спину прямо, с трудом передвигая ноги! Тогда этот ее поход в недра СКБ обошелся мне в кругленькую сумму! Поэтому пока перебьется! Сам ей что-нибудь выберу. Я был категорично настроен ее сюда, «в святая святых», не допускать.

– Передай княжне, чтобы немедля шла в терем и там меня дожидалась! Я ей сам какой-нибудь подарок сделаю! – тихо сказал я охраннику, рассматривая поступивший с сегодняшним завозом и еще не опечатанный золотой обруч с каменьями.

Засунув понравившийся обруч за пазуху, вышел из хранилища, поднявшись на первый этаж. При моем появлении гражданские служащие СКБ склонили головы, а присутствующие здесь же, за каким-то лихом, военнослужащие Хозяйственной службы ГВУ вытянулись в струнку, одновременно отдавая честь. Вступать с ними в разговоры у меня сейчас не было никакого желания. Выйдя на улицу, я с наслаждением вдыхал во все легкие сыроватый апрельский воздух. Но долго насладиться этим делом мне не дали, тут же подскакавший телохранитель предупредил:

– Параскева Брячиславна еще у ворот, сильно гневается!

Не зная, как на это реагировать, мне оставалось только хмыкнуть и направиться к коновязи. Оседлав коней, пораскинув за это время мозгами, мы вместе с дежурным десятком телохранителей, всеми силами старающихся скрыть со своих лиц ухмылки, поскакали к потайному ходу. Публично объясняться с рассерженной женушкой, караулящей у главного входа в СКБ, у меня не было ни малейшего желания.

Вынырнув около своего Ильинского терема, соединенного с СКБ подземным ходом, я обходным маршрутом направился в заводское управление, с пользой проведя время до самых сумерек. Туда, в мои личные апартаменты, был вызван боярин Авдий со своими помощниками, и мы с ними долго и плодотворно общались, обсуждали будущую стройку.

Выделенная под «Форт-Нокс» местного пошиба прямо на Ильинском подворье территория начала самой первой застраиваться кирпичными стенами с угловыми стрелковыми башенками еще с 1234 года. Сначала я хотел не мелочась сразу окутать крепостью весь Ильинский конец, но впоследствии передумал. Решил начать с менее амбициозных задач – укрепления княжеского подворья и банка, заодно дать возможность строителям поднабраться опыта. И вот, как результат, уже к концу 1235 года кирпичной крепостной стеной были обнесены два моих смоленских детинца, вместе с заводскими сооружениями, расположенными внутри и по соседству с дворцовым Ильинским комплексом. Да и сами здания внутри подворий были перестроены, сведя к минимуму использование дерева, отчего резко снизился риск возгорания.

Строительство крепости вокруг всего Ильинского конца в первом приближении уже закончилось. Полностью из кирпича построены двенадцать башен бастионного типа, включая две воротные башни. Деревянный частокол с внешней стороны облицован кирпичом. Уже этим летом планировалось начать понемногу разбирать деревянный тын и на его месте возводить землебитный вал.

Сейчас же, с приходом весны, настала пора дать старт грандиознейшей градостроительной программе. Планировалось обнести мощной стеной с башнями Старый, левобережный, город. Под общим руководством советника отдела военного строительства Хозяйственной службы ГВУ Авдия будет выстраиваться самая большая и мощная крепостная система в Европе.

Землебит, в отличие от самана, не имеет органических травяных добавок, прочность на сжатие с изначальных 15–20 кг/см2 через двадцать лет возрастает в десять раз!

Но проблема с землебитом была в том, что он не любит грунтовую влагу и осадки во время строительства, из этого следовало сразу два вывода. Во-первых, фундамент землебитных стен нужно делать каменным, а во-вторых, придется отказаться от использования скользящей опалубки, хотя это и очень быстрый способ строительства: земляная масса закладывается в опалубку слоем до 15 сантиметров, трамбуется, а затем заливается слоем известкового раствора. Но погода в Смоленске летом непредсказуема, поэтому от возведения монолитных стен придется отказаться. Куда безопаснее будет заготовить летом землебитные блоки, при этом изготовить их по более продвинутой технологии, с добавлением в земляное тесто доброминского портландцемента. Прочность таких блоков будет в два – в два с половиной раза выше классического землебита.

Планируемый на левом берегу Днепра масштаб строительства в окольном городе заткнет за пояс уже построенную Заднепровскую крепость. Каждая часть будущей оборонительной системы будет абсолютно самодостаточной.

Согласно утвержденному плану, длина стен левобережной крепости будет составлять более 6 километров. Высота стен, зависящая от характера местности, будет колебаться от 13 до 19 метров, ширина – 5–6 метров, закопаны в землю они будут более чем на 4 метра. Все тридцать две башни, включая шесть воротных, будут усилены артиллерией – двумя сотнями пушек и крепостных пищалей. Кирпича на все это уйдет много, астрономически много. Благо что львиная доля поставок кирпича идет с госзаводов, оттого и обходятся они мне по себестоимости, без лишних наценок. Ведь глина с песком достаются мне фактически бесплатно, трачусь я только на зарплаты рабочим – от этого и складывается его цена.

Сама стена также будет выстроена по землебитной технологии и затем облицована кирпичом. Начать планировалось с возведения каменно-кирпичных башен, и только после завершения строительства всех предусмотренных планом башен приступим к строительству крепостной стены, которая свяжет эти башни воедино.

Бастионные башни будут такого же типа, как и выстроенные в Заднепровье. Они полностью автономны, даже в случае прорыва неприятеля и захвата им отдельных участков стены конструкция башен позволяет им продолжать вести бой. Так же, как и в башнях Ильинской крепости, в башнях окольного города будет размещаться арсенал городского гарнизона, продовольственные склады с колодцами.

Со временем в паре километров от смоленских крепостных стен планируется соорудить внешнюю линию обороны путем строительства цепочки отдельных, самодостаточных крепостиц – фортов. Впадать в крайность, делая их совсем уж обособленными, не надо, достаточно будет соединить форты между собой скрытыми подземными ходами, которые в случае опасности всегда можно завалить. Форты должны будут не только образовывать защищенный участок для войск, находящихся между внутренней и внешней линиями обороны, но и, что особенно важно, они будут способны останавливать любого осаждающего город противника на безопасном расстоянии от городских стен. В противном случае, если неприятеля не остановить на дальних подступах, город может подвергнуться весьма разрушительному навесному обстрелу, от которого не спасет даже крепостная артиллерия. Ядра тех же осадных мортир будут просто перелетать городские стены и взрываться на улицах города, сея смерть и разрушения.

Понятное дело, этот пессимистический сценарий может стать реальным только в случае, если у противника будет артиллерия, аналогичная нашей. Казалось бы, чего переживать? Но дело тут в том, что огнестрельное оружие вместе с порохом уже во многом превратились в секрет Полишинеля. Те же арабы, по слухам, применяют «протоартиллерию» для войны с испанцами на Пиренеях, не говоря уж о китайцах – первоизобретателях огнестрела. Ну и, я уверен, из Смоленска, несмотря на все меры предосторожности, идет нехилая утечка во внешний мир наших, в сущности, не таких уж и сложных, оружейных технологий. Но если отлить по способу Родмана чугунное орудие или рассверлить бронзовую болванку – задача по своей сложности для средневековой промышленности очень даже не тривиальная, то изготовить порох особого ума не надо, были бы только все компоненты в наличии, в особенности селитра.

В общем, по нашим с Авдием прикидкам, если не выпрыгивать из штанов, все запланированное нами строительство в совокупности растянется как минимум лет на десять! Зато потом с инженерно-технической точки зрения весь Смоленск, вместе с окружающим его укрепрайоном, превратится в одну из самых совершенных и неприступных крепостей в мире! И тогда главным будет только, чтобы нас не подвел самый непредсказуемый фактор – человеческий.

Назад во дворец въезжали под злобный лай сторожевых собак, приглядываясь к окнам, мерцающим огоньками парафиновых свечей. В ожидании неизбежной расплаты в виде сцены со слезами и упреками в исполнении моей дражайшей супруги, перекрестившись на висящую в переходе икону, я с замиранием сердца переступил порог опочивальни…

Ситуацию с развернувшейся стройкой мне приходилось регулярно мониторить. Вот и сегодня я навестил отдел военного строительства, на котором, под председательством Авдия, обсуждались вопросы снабжения этой «стройки века» – будущего долгостроя. Требовалось изменение режима налогообложения, а именно переход части поселений к натуральным повинностям – нужен был в первую очередь бутовый камень. Само здание отдела «военного строительства» размещалось в отдельно стоящей рубленой избе на подклетях, на обширном, некогда конфискованном боярском подворье, ныне целиком и полностью занимаемом некоторыми «выездными» службами и отделами ГВУ. Большая же часть административного аппарата Военного управления размещалась в Гнездове.

У ворот был выстроен стационарный пост в виде кирпичной башенки, вооруженной крепостной пушкой и нарядом в лице пары пушкарей и отделения стрельцов с ружьями. При моем появлении весь личный состав по-уставному вытянулся и «взял под козырек».

Зайдя в зал совещаний, где под председательствованием Авдия собрались все значимые представители смоленской строительной отрасли, я расслышал последние слова, произнесенные молодым чиновником.

– …Беницкий уезд до зимы поставит семь тысяч свай, Кричевский… – тут докладчик при моем появлении замолк, а все присутствующие на совещании повскакивали со своих мест, согнувшись в поклонах.

– Что-то я не слышал, чтобы в Беницком районе у нас было цементное производство?! – во всеуслышание, с заметной долей удивления заявил я, усаживаясь на место председательствующего Авдия, сместив зодчего по правую от себя руку. – Или я что-то не понял, о каких именно сваях ты тут толкуешь? – обратился я к недавнему докладчику, застывшему при моих словах, словно соляной столб.

Докладчик вперился глазами в бумагу, словно проверяя самого себя, а потом твердо произнес.

– Так, Владимир Изяславич, вестимо, для чего эти сваи нам потребны – для начала крепостного строительства окольного города. Мы все действуем по твоему указу и согласно распоряжениям господина советника.

В подтверждение своих слов смутно знакомый мне чиновник строительного отдела перекрестился на образа.

Я перевел взгляд на Авдия, с носом зарывшегося в чертежи башен и стен каменного города. Расслышав в последних произнесенных словах толстый намек на тонкие обстоятельства, зодчий оторвался от своих бумаг и с недоумением уставился на меня.

– Не пойму, об чем речь у нас зашла, государь?! – архитектор развел руками. – Сваи потребны будут для укрепления земли… э-э-э… фундамента, как ты любишь изъясняться. Иначе тяжеленные кирпичные башни по весне просто завалятся наземь!

– Не дурак, понимаю! Но на кой черт тебе сдались деревянные сваи?

– И как же землю прикажешь укреплять? Что в ров закладывать? – Авдий сразу растерялся.

– А такое название, как Добромино и цементный мергель, тебе ни о чем не говорит? – тихонечко спросил я, при этом саркастически улыбаясь.

– А при чем тут цемент? Для связки кирпичей и отливки отдельных форм он хорошо подойдет. Я спрашиваю о другом, чем забивать… – тут Авдий осекся, а его брови ожили и быстро взмыли ввысь. Он медленно проговорил вдруг охрипшим голосом, заодно стукнув себя всей пятерней по лбу: – Цементные сваи…

Все присутствующие тут же уставились на меня как на небожителя, с немым почитанием во взгляде. Я еще более усилил этот эффект, описав технологию армирования цемента.

Эти вопросы в разговорах с Авдием мы отдельно не поднимали и никак не обговаривали. Хотелось проверить, догадается ли хоть кто-нибудь в Строительном отделе использовать вместо дерева новый строительный материал – цемент. Теперь мне ответ на этот вопрос кристально ясен. Недопер никто!

Через несколько минут восторженных охов и ахов совещание снова свернуло в деловое русло. Авдий хотел было под свои нужды забрать все наличное кирпичное производство, но тут уж я ему дал укорот.

– Снабжать крепостную стену кирпичом и камнем будут лишь смоленские кирпичные заводы – как действующие, так и заложенные в проекты, как государственные, так и частные. С Гнездова и других городов можно будет требовать лишь излишки и не более того!

Привлекать дополнительно к обеспечению столичного крепостного строительства гнёздовские стройпроизводства я не собирался, так как не стеной единой живы! Гнёздовский строительный комбинат будет главным образом нацелен на то, чтобы по-прежнему продолжать снабжать кирпичом многочисленные промышленные производства – действующие и только зарождающиеся, а также планируемые мной к строительству замки на литовской земле.

Да и само Гнездово, по совести говоря, с его многочисленными сверхсекретными химпроизводствами нуждается в оборонительных сооружениях, выполненных из кирпича.

Столь масштабные и ресурсозатратные проекты стали возможны лишь благодаря введению в денежный оборот бумажных денег. Хоть «печатный станок» и работал круглосуточно, вбрасывая в денежный оборот тысячи рублей, инфляции пока не наблюдалось. Даже наоборот, специально созданная при СКБ аналитическо-статистическая служба, пристально отслеживающая цены, докладывала о росте покупательной способности бумажных денег. Системно, на протяжении столетий недокапитализированный рынок «с аппетитом поглощал» всю вбрасываемую в его нутро наличность. Тем более что значительная часть бумажных денег зачастую безвозвратно изымалась «нерезидентами» – купцами других русских княжеств и иностранными торговыми «гостями». Два фактора этому явлению способствовали. Во-первых, за бумажные деньги на территории Смоленской Руси можно было купить и продать любой товар, в том числе и пользующиеся бешеным спросом фирменные эксклюзивы производства государственной и частно-государственной промышленности. Во-вторых, и русские и иностранные купцы уже успели по достоинству оценить удобство работы с разрастающейся, охватившей уже все княжество сетью филиалов «РостДома». Эти отделения или же аффилированные с ними местные банковские структуры свободно принимали смоленские бумажные дензнаки. Купцы, ведущие торговлю со Смоленском, уже не представляли себе жизнь без расчетных транзакций «РостДома», полностью обезопасивших торговлю, снижающих до минимума криминальные риски и в разы упрощающих торговый оборот.

Растущая удовлетворенность внутреннего рынка наличностью, искоренение неэффективного натурального товарообмена, само по себе, при прочих разных факторах, всерьез подстегивало экономический рост. Хронический дефицит свободного капитала, особенно когда он имеет иностранное происхождение, завозится из-за границы, вкупе с преимущественно сырьевым экспортом и при импорте готовых изделий всю свою историю обрекал Россию на периферийное, полуколониальное развитие. Сейчас же в Смоленской Руси складывалась прямо противоположенная, зеркальная ситуация. Иностранцы вынужденно завозят серебро и золото, вывозят все меньше сырья, а все больше готовых, не требующих дополнительной обработки товаров, в том числе и высокотехнологичных, уникальных в своем роде. Конечно, они были бы не против бартерных операций, обменивая свой ширпотреб на мои промышленные товары, но подобная практика мною безжалостно пресекалась.

Как я надеюсь, если означенные выше тенденции развития сохранятся, если Русь сможет объединиться, выдержав при этом натиск с Запада и, что особенно важно, с Востока, то она будет просто обречена превратиться в мирового столпа, в богатейшую и сильнейшую державу мира, что, собственно говоря, и является моей долгосрочной целью.

Стройка же развернулась, дай боже! Хотя, по правде говоря, при мне строительные работы в городе, в Заднепровье так точно, велись чуть ли не круглосуточно, даже зимой умудрялись строить и копать! Но если раньше от меня «страдал» в основном Ильинский конец, то сейчас «большая стройка» пришла в окольный город, словно набирающий силу ураган, усилившись в пути Градостроительным законом и законом «О противопожарной безопасности».

Стоило лишь погоде прийти в свою весеннюю норму, как на линии будущих стен и крепостных башен стали наблюдаться нагромождения камней, кирпича и гор песка. Тяжело груженные конные подводы одна за другой отъезжали от причалов, ежеминутно подвозя свежеотлитые доброминские цементные сваи к местам будущих крепостных рвов. Наблюдалось движение и в обратном направлении. Вот и сейчас прямо на моих глазах из широко распахнутых ворот СМЗ выехали и направились к причалу телеги, груженные железными прутами, предназначенными для железобетонных изделий. Уже сегодня их груз быстро поднимут вверх по Днепру и доставят в разворачивающийся центр цементного производства в Добромино. А одна из повозок со связным железом для башен направилась непосредственно к месту стройки.

Здесь же, в ямах по соседству, строители гасили известь, от которой валил густой, едкий пар. А мечущиеся по стройке толпы рабочих мужиков, следуя грозным окрикам начальства, крепко матюгались и переругивались меж собой, видать, они еще не успели толком приноровиться к новой для них работе.

Вниз по Днепру, лениво подгребая веслами, спускалась государева галера. В трюме, в моих личных апартаментах, на лавках, оббитых мягкой материей, сидели за длинным столом воеводы, уточняя планы предстоящей военной кампании.

Флот вторжения перезимовал в гнёздовских сухих доках. На местных, а также на смоленских, витебских и полоцких верфях продолжали, как заведенные, всю прошедшую зиму строить гребные галеры и грузовые дощаники. Благо во вновь присоединенные земли я успел поставить лесопильное оборудование вместе с двигателями и специалистами. Сейчас все суда, задействованные в предстоящей операции по перевозке и снабжению войск, стекались к гнёздовским пристаням. Корабли западнодвинских портов приписки по большой воде уже миновали Касплю, сконцентрировавшись в Ольше.

Мои размышления прервал звучный голос кормчего, ратного боярина Анфима, доносящийся с палубы:

– Суши весла!

Гребцы разом взмахнули вверх веслами, вытаскивая их из воды, но галера, сохраняя инерцию, продолжала двигаться, медленно снижая скорость. Через пару минут галера плавно подошла к причалу, отдали швартовы и отбросили сходни. Экипаж сошел на гнёздовский берег, где бурлила жизнь.

Вскрывшийся пару недель назад Днепр успел натворить много бед. Выйдя из своих берегов, он подтопил гнёздовские, касплянские, смоленские пристани и слегка поломал доки с верфями. Но местный народ к этому делу привычный – быстро все восстановили, надстроили причалы, чтобы вода под ногами не хлюпала – и дело с концом! И сейчас я воочию наблюдал, как к пришвартованным дощаникам с берега, при помощи воротов и мостков загружали провиант. Чего тут только не было! Бочки с копченостями и солониной, перемежевывались окороками и тюками с сухарями, мукой, овсом и, конечно, ненавистными в армии галетами.

В путь, к Минску, готовились к отправке первые медлительные и тяжеловесные грузовые дощаники вместе с конными отрядами ратьеров. Каждый дощаник был оснащен двумя рулями и одним парусом, но действующим только при попутном ветре. Эти длинные и широкие плоскодонные суда грузоподъемностью в двести тонн имели осадку всего 1,2 метра. Если вниз по течению они могли сплавляться со средней скоростью 70 километров в день, то вверх по реке передвигались крайне медленно – около 10 километров в день. А когда не было попутного ветра, так и вообще по ходу движения приходилось забрасывать якорь, а потом дружно наматывать веревку на барабан. Но и это еще прогресс! Удалось увеличить дальность дневного перехода в два раза. Раньше вращающийся барабан не применяли, канат тянула вручную, выбиваясь из сил, вся команда судна. Поэтому вниз по Днепру, до устья реки Березины грузовые суда дойдут за пять суток, а уже вверх по рекам Березине и Свислочи до Минска будут подниматься, если не будет попутного ветра, чуть ли не месяц. Дальше, после волока на реке Неман через город Заславль, дело пойдет быстрее – и Новогородок, и Гродно, и литовские земли расположены вниз по течению реки. Отсюда понятно, что лучше и намного быстрее ходить вверх по рекам на гребных судах, но они в данном случае так будут под завязку забиты пехотинцами, по совместительству гребцами.

За погрузкой я наблюдал, стоя на башне крепостной стены, и даже отсюда был слышен грохот катаемых по палубе бочек и многоголосие портовых ярыжек, по извечной русской традиции щедро сдобренное матом. Больше всего трудностей вызывали установка курсовых пушек и загрузка тяжеленных осадных орудий. Люди выбивались из сил, палубы трещали из-за перегруза, на крик исходили рулевые, кроя всех и вся матом. Но дело двигалось! Пусть и с поломанными воротами и отдавленными конечностями.

Закончив с погрузкой грузов, уже на следующий день просмоленные борта дощаников приняли в свои недра многочисленные грузы. Отчаливать они начали сразу после краткой, но торжественной обедни, под звон колоколов. Ратьеры, собравшиеся вдоль берега, слушая перезвон, бросали прощальные взгляды на островерхие крепостные башни и перекрещивались на виднеющиеся за ними маковки главной гнёздовской церкви.

Над по-весеннему мутными полноводными днепровскими водами зареяли десятки парусов. Дощаники сопровождали маломерные гребные суда, заполненные пехотой, – это был лишь передовой отряд судовой рати, основная масса отправится в путь только через пару недель. Речной караван, двигаясь по стрежню русла, вытянулся в многокилометровую ниточку. Ход движения регулировался с «адмиральской лодки» во главе с заместителем Анфима, Вышеславом, отвечающим за весь транспортно-грузовой флот дощаников. Вышеслав мог сигнализировать своей речной флотилии, регулируя ее ход, при помощи спуска-подъема флагов на мачте, а в экстренных ситуациях при помощи холостых выстрелов из пушки.

Судовые команды будут ночевать в палатках при кострах на суше, оставляя на судах дежурные подразделения, отбывающие ночную вахту. Еще стоит отметить, что пища будет готовиться централизованно, при помощи полевых кухонь, выносимых при остановках на берег, что должно сэкономить всем без исключения массу времени, сил и нервов.

– Товарищи воеводы! – я первым прервал затянувшееся молчание. Стоящие рядом полковники безмолвно провожали задумчивыми взглядами речной авангард. – Пока мы все еще на берегу, надо утрясти все оставшиеся нерешенные вопросы. В штабе ГВС этим делом и займемся. По коням и вперед!

Глава 8

Казалось бы, еще вчера в долгий речной сплав из Гнездова в Минск отправлялись грузовые дощаники – ан нет, пролетели три недели! Все эти хлопоты, связанные с подготовкой к походу, так ускорили время, что лично для меня оно промчалось совершенно незаметно. Само водное путешествие – весь путь до Минска – я вначале отсыпался, а потом мы вместе с воеводами уточняли ранее согласованные планы на предстоящую кампанию.

Ночью на берег я не сходил, персональная каюта меня вполне устраивала. Облокотившись о фальшборт, крутя головой по сторонам, я подолгу мог рассматривать разбитый войсками лагерь. Пехотинцам ночевать в галерах было бы тесновато, поэтому по ночам войска регулярно высаживались на берег.

В начале мая уже по-летнему тепло, комары еще не появились, легкий ветерок ласкает лицо и создает рябь на быстро темнеющих водах Березины. Все вокруг погружается в сумерки. Тянет дымком от разожженных на берегу ярко светящихся в темноте костров. В подвешенных котлах варится пища, рядом разделываются подстреленные кабаньи туши. Передвигаясь по кромке берега, проскакав мимо костров, прямо к шатру «генштаба» для доклада приехали всадники – это были конные разведчики, обследовавшие близлежащую к лагерю местность. Поднеся к глазу подзорную трубу, я в деталях рассмотрел начальника разведки Душилу. Спрыгнув с коня, бросив поводья одному из своих сослуживцев, он откинул полог шатра и вошел внутрь. Часовые дежурного взвода, расположившиеся по периметру шатра, начали о чем-то тихо переговариваться с разведчиками, ждавшими возвращения своего командира. Вот у некоторых постовых затряслись от сдавленного смеха плечи, наверное, услышали от разведки что-то веселое.

На берегу вся активность быстро сходит на нет, лагерь погружается в сон. От реки начинает подниматься, разрастаясь, беловатая дымка тумана. Устанавливается тишина, не грохочет барабан, задающий для гребцов ритм, не скрипят уключины, только почерневшие речные воды бережно покачивают на течении заякоренную галеру. Тишину нарушают доносящиеся с противоположного лесного берега звуки пересвистывающихся птиц да майских жуков, с низким гулом проносящихся к подвешенным на палубе застекленным светильникам, а потом долго и громко кружащих вокруг них.

Слегка охмелевший от сыроватого весеннего воздуха, я по ступенькам спускаюсь в трюм. У дверей моей каюты сидит на лавках дежурная смена телохранителей. Закрыв за собой на засов дверь, я быстро раздеваюсь и зарываюсь с головой в одеяла, медленно проваливаясь в сон. Так прошел еще один день, растворившись без следа в темной, непроглядной майской ночи.

Пройдя по реке Свислочи Минск, в городе Заславле мы застали вышедшие ранее, уже начавшие разгружаться и транспортироваться по волоку дощаники. В этой средневековой забаве участвовали и пришедшие сюда раньше нас «белорусские» полки из Полоцка, Витебска и Минска. Пехотинцы подошедшего смоленского гребного флота тоже подключились к этой логистической операции. На заранее подготовленной тягловой скотине (волах, лошадях) перетаскивали сгруженные с дощаников пушки, боеприпасы, провиант, да и сами суда из Заславля в приток Немана. В Минске и в Заславле из-за удобной логистики снабжения войск по Неману – ключевой водной артерии предстоящей военной кампании – Хозяйственная служба ГВУ всю минувшую зиму активно формировала главные продовольственные склады. Они должны будут помимо армии вскоре начать обслуживать потоки литовских пленных, я собирался хорошенько зачистить это осиное гнездо.

Благостно ситуация с армейскими магазинами выглядела при бравых отчетах, реальность им, как я вскоре убедился, не совсем соответствовала. Минские купцы, с которыми хозслужба ГВУ заключила договоры подряда на поставку продовольствия, не выполнили в полном объеме взятые на себя обязательства. Я с озабоченным лицом осматривал неказистые, кособокие амбары, заполненные лишь наполовину от положенного. Да и сам товар выглядел явно лежалым и некачественным. На этом мое терпение лопнуло.

Начальник хозслужбы ГВУ Братило Фокич собственной персоной предстал передо мной краснее вареного рака, а злосчастные минские купцы-подрядчики стояли на коленях со связанными за спиной руками.

– Это самая настоящая диверсия… – заметив непонимание на лицах, поправился: – Подлая измена! От такой еды, – я схватил за хвост вонючего леща, – люди на живот изойдут да ноги протянут! Ни с кем никому и воевать не придется – сами все от заразы передохнем!

– Не губи, государь! – враз заканючили побелевшие от страха купчины.

– Слушай приказ! – выкрикнул я, пребывая вне себя от ярости. – Купцов-подрядчиков повесить, все их имущество изъять в казну, а потом распродать! На вырученные деньги немедля закупить нормального продовольствия.

Телохранители быстро принялись затягивать на шеях пузатых купцов пеньковые веревки под радостные улюлюканья наблюдающих эту мизансцену поодаль бойцов.

– Тебе… – обратился я к начальнику хозслужбы ГВУ, застывшему подобно изваянию, – даю срок – две седмицы! Завози продовольствие откуда хочешь и как хочешь. Твои подчиненные все это, – я указал рукой на склады, – проморгали – тебе и ответ за них держать! Но не вздумай моих подданных грабить! Продай по-быстрому имущество купцов или возьми под него залог в «РостДоме» – как хочешь, твое дело. Главное, чтобы быстро все это ладилось. Не справишься с порученным делом – отправишься вслед за купцами! Глянь, как они здорово ногами отплясывают!

Повисшие на складской перекладине купцы дергались в конвульсиях под заинтересованные взгляды и одобрительные комментарии скучившегося вокруг нас народа.

– Все сполню, государь! – от волнения Братило совсем не по-уставному перекрестился.

Но дальнейший поход на Литву все эти мелкие неприятности не могли остановить, маховик военной машины уже вовсю крутился.

Наконец мы смогли увидеть неприятеля. Я находился в своей каюте, работая с документами, когда услышал громкие возгласы на палубе. Несколько голосов кричали одно и то же слово:

– Литовцы! Литовцы!

Я быстро поднялся наверх. Царящий на палубе гул, исходящий словно из растревоженного улья, мгновенно смолк.

– Государь! – кормчий Анфим указал рукой на берег. – Похоже, неприятель нарисовался!

Я посмотрел в указанную сторону. По кромке берега шумно носились, при этом что-то воинственно крича, многочисленные конные отряды литовцев. Чуть вдали виднелся литовский лагерь, пешцев противника нигде не наблюдалось.

Высаживаться сразу на левом берегу Немана у Новогородка[3] я не рискнул, поскольку вся эта местность была усеяна сотнями конных литовцев.

Их предводитель Миндовг был, надо сказать, очень интересным фруктом – донельзя хитрой и продуманной бестией.

Он расширял границы своих владений на Руси с помощью литовского ополчения из своего Керновского удела, а уже в покоренных им русских землях приобретал новые силы, которые давали ему возможность продолжать не только дальнейшие завоевания на Руси, но и поставить в зависимое от себя положение других, соседних с его владениями, мелких литовских племенных князьков. Группируя таким образом силы, князь Кернова и земель Черной Руси посредством литвы удерживал и приобретал русские земли и, опираясь на ополчения своих русских областей, подчинял себе разрозненные мелкие литовские владения. Таким хитрым образом он собрал под своею рукою огромные воинские силы.

Я повелел всей своей речной рати причаливать к пустому правому берегу. Сразу после разведки местности, произведенной конницей, высаживающиеся на берег войска стали разбивать лагерь, под внимательным присмотром литовцев с противоположного берега.

Можно было бы, конечно, применить установленную на галерах артиллерию, сразу высадиться с галер на берег и вступить в бой, но спешить я не стал. Посчитал необходимым сначала не спеша осмотреться, оценить силы противника. Да и с полевой артиллерией, при таком способе выгрузки, возникли бы проблемы. Просто невозможно быстро спустить ее воротами на берег. Воевать же с литовским войском, рассчитывая только на корабельную артиллерию, являлось бы с моей стороны излишне авантюрно.

В лагере на берегу поставили палатки, по периметру укрепили кольями невысокий защитный вал, выкопанный пехотинцами на скорую руку. В самом центре лагеря из специальных повозок соорудили быстровозводимое фортификационное сооружение в виде вагенбурга или гуляй-города. За линией ощетинившихся артиллерией повозок я вместе с большинством военачальников разместились на ночь в шатрах. Примерно одна треть войск, под руководством Анфима, по-прежнему оставалась на галерах.

Когда стемнело, можно было видеть многочисленные огни костров на противоположном берегу, постоянные перемещения конных масс. В литовском лагере все стихло только глубоко за полночь.

Наши конные дозоры не спали всю ночь, растянувшись на много километров вдоль берега, оборудовав наблюдательные посты. Существовала реальная опасность скрытной переброски части литовских сил на наш берег с последующим ударом по нам с тыла. Свободные от ночного дежурства войска забылись в тревожном сне. Пехотинцы разместились частью на галерах, частью на берегу. Они спали, не снимая своих доспехов и не расставаясь с оружием, так как не исключалась возможность ночной атаки или иной какой провокации со стороны неприятеля.

На рассвете густой туман, поднявшийся с реки плотной белой пеленой, накрыл оба лагеря и начал развеиваться, лишь когда восходящее солнце «перекрасилось» из красного цвета в желтый.

После давно ставшей традиционной утренней побудки было устроено общее построение. Сегодня нашим войскам предстояло вступить в бой с противником, и, чтобы их приободрить, я выступил перед ними с напутственным словом. До этого с отдельными подразделениями работали полковые священники и политруки, а потому войска уже были настроены на нужный лад.

На вороном жеребце, весь закованный в броню, я проехался вдоль выстроившихся как по линейке войск, застывших абсолютно ровными, монолитными рядами.

Остановив коня посреди вытянувшихся в линию полков, я вытащил из ножен булатный клинок, сразу засверкавший розовыми всполохами в лучах восходящего солнца. Набрав в легкие побольше воздуха, произнес перед войсками короткую речь:

– Слушайте своих командиров – и вы легко втопчете врага в землю! Покажите супостату все, чему вас учили, всю свою смелость, ярость и отвагу! – А затем направил клинок в сторону врага и громко крикнул: – Вперед! К победе!

– Слава государю! – громко выкрикнул Бронислав, стоящий в первых рядах своего полка.

И войска разразились громким и протяжным «Слава!!!». А затем пикинеры принялись ударять по щитам, подняв сильный грохот, прекрасно слышимый и на том берегу. Но литовцы и не думали уходить и ответили нам с противоположного берега какими-то звериными криками.

Около десятка галер отчалили и вскоре из всех своих орудий открыли интенсивную артиллерийскую пальбу. Стреляли обычными ядрами, преждевременно не раскрывая перед противником все богатство своего арсенала. Но даже такая относительно малоэффективная пальба все же заставила литовцев спешно ретироваться, отойти подальше от занятого ими берега. Но опять же, литовцы ушли от берега, но не разбежались, Миндовг не терял нитей управления над своей армией.

Под прикрытием галерных орудий войска, под руководством и с непосредственной помощью инженерных частей, начали быстро наводить наплавной мост. Лодками-понтонами и заранее заготовленными для моста досками мы располагали. В учебных походах понтонные мосты не раз строились, поэтому навести мост не составило особого труда.

Примерно через час второй Смоленский полк вместе со стройбатом перешел через Неман. Вслед за ними по понтону поехали повозки с особыми щитами, которые служили не только для перевозки клади, но и в качестве мобильного гуляй-города. Повозки быстро скрепляли цепями и выстраивали их полукругом. Затем на другой берег по мосту стала переправляться артиллерия, занимая свои места в специально проделанных для нее бойницах. В это время сунувшиеся конные отряды литовцев были отогнаны вновь открывшими огонь галерами при поддержке лучников второго полка.

Как только опорный передвижной пункт был полностью установлен и приведен в полную боевую готовность, переправляться на захваченный плацдарм начала остальная армия. К вечеру уже все войско, вместе с полевой артиллерией, перешло на левый берег. Литовцы больше нас не беспокоили, дав возможность спокойно переправиться и разместиться.

Миндовг, по всей видимости, жаждал поскорее дать нам генеральное сражение, не желая затягивать время, устраивая противнику беспокоящие стычки и налеты. Все-таки вооруженную толпу литовцев он собрал огромную, кормить ее чем-то надо, а запасами продовольствия он похвастаться не мог. В отличие от нас, не только располагающих магазинами в Минской области, но и имеющих под рукой двухсоттонные транспортно-грузовые дощаники, под завязку набитые провиантом.

На следующий день, рано поутру, из основательно укрепленного лагеря русские рати, не обращая внимания на маячивших на горизонте многочисленных литовских наблюдателей, побатальонно стали выдвигаться по направлению к Новогородку.

Во время движения полков литовская конница предприняла две попытки атаковать маршевые колонны. Первый кавалерийский наскок вышел совсем неудачным. Умывшись кровью, так и не расстроив порядки русских войск, литовцы были вынуждены отступить.

Собравшись с силами, ближе к обеду, литовская конница прямо на марше атаковала шедший побатальонно на правом фланге десятый Полоцкий полк, естественно, в массе своей состоящий из новобранцев.

Издавая устрашающий вой, размахивая мечами, копьями и топорами, лавина литовских всадников стремительно сорвалась с места и помчалась в сторону полочан. Несмотря на существенные потери, понесенные литовцами от обстрела, они с диким гиканьем обрушились на замершие батальоны. Неожиданно, вслед за своей конницей, из леса стали выскакивать пешие воины, вероятно, сумевшие уничтожить боевое фланговое охранение, представленное шедшим по лесу разведотрядом. Не тратя попусту время, пешцы с остервенением набросились на ощетинившихся копьями пехотинцев. Страшный стальной звон клинков и хриплые крики усилились, оглашая место боя.

Прорубаясь сквозь частокол пик, литовцы вовсю орудовали топорами и дубинами, а кружащие вокруг схватки легкие литовские конники метали в образующиеся прорехи дротики, копья и стрелы. Как оказалось, в недостаточной мере подготовленные полоцкие новобранцы прошлогоднего призыва не успевали оперативно восстанавливать и быстро сбивать неприступную стену из щитов. Этим обстоятельством в полной мере воспользовался противник, вклиниваясь в батальонные построения и навязывая яростный ближний бой.

Недостаточная подготовка пехотинцев вскоре ожидаемо вылилась в полную потерю управляемости всего личного состава двадцать восьмого и двадцать девятого батальонов этого полка. Батальоны прямо на глазах стали разваливаться. Видя происходящее, я уже спешно отдавал приказ срочно выдвигаться на помощь ратьерам, но времени катастрофически не хватало, мы не успевали!

Двадцать девятый батальон атакованного полка, насквозь парализованный охватившей его паникой и смертельным страхом, не выдержал первым и побежал, прорываясь к своим через окружившую их толпу неприятелей. Ни о какой слаженности действий прорывающихся рот и взводов не было и речи, вся воинская наука была позабыта. Количество жертв в результате полной утраты строя сразу же резко скакнуло вверх. Воодушевленные литовцы моментально усилили свой дикий натиск. Пехотинцы, больше не прикрываемые по сторонам своими товарищами, ежесекундно получая страшные рубленые раны, падали оземь один за другим.

Двадцать девятый батальон за пару минут вырубили почти полностью! Остался лишь один очаг сопротивления из бойцов, не поддавшихся всеобщей панике и занявших круговую оборону. Возглавивший эту оборону командир 87-й роты впоследствии сделал очень быструю карьеру, через год дослужившись до полковника.

А на поле боя два оставшихся батальона, наблюдая вблизи избиение, учиненное над их полковыми сослуживцами, сами заразились паникой, из-за недостатка дисциплины мгновенно выйдя из-под управления и контроля своих командиров.

И над этими батальонами быстро разразилась бы катастрофа, если бы не встречный удар, нанесенный подскакавшими ратьерами. Именно они спасли положение, не дав литовцам окончательно рассеять весь полк. А когда на поддержку атакованным подошли два ближайших полка, литовцы, понеся огромные потери, были вынуждены ретироваться. Преследовать отступающих мы не стали.

Крайне неприятное происшествие, да что там, чуть ли не полная катастрофа, случившаяся с десятым Полоцким полком, вынудила меня прекратить всякое дальнейшее наступление и разбить лагерь. Остатки полка были разоружены и выставлены на всеобщее обозрение в центре выстроившихся полковых каре. Я произнес гневную речь о недопустимости трусости и печальных последствиях, к которым она приводит. Разжаловал командный состав полка из числа выживших и приказал провести публичную децимацию – каждому десятому в этом полке были срублены головы. Кровь, выталкиваемая толчками из обезглавленных тел, легла красным тягучим покрывалом на месте расправы. Застращал все войско, пригрозив напоследок, что если подобное повторится, то казнен будет каждый второй.

В ультимативной, не терпящей возражений форме разжаловал Вторижа – командира этого полка и моего бывшего дворянина, отправив его с глаз долой в Смоленск. С его уровнем образования это был довольно ценный кадр, поэтому голову ему рубить не велел, а перевел его в Хозяйственную службу ГВУ на должность советника отдела резервистов и призывников – там ему будет самое место. Кроме того, обязал Вторижа в свободное от службы время преподавать в Институте государственного управления. В ИГУ не только готовят новых специалистов, но там же осуществляется переподготовка чиновничьего аппарата государства. А грамотных преподавателей на нахлынувшую в институт со всех трех областей массу бюрократов катастрофически не хватало.

Проведя беспокойную ночь в лагере, утром войска вновь тронулись в путь с распущенными, танцующими на ветру знаменами, к ранее намеченной цели. Поднявшийся на самую вершину видневшегося вдали холма конный авангард ратьеров вдруг резко засуетился. Часть всадников отделилась и вихрем устремилась вниз к подножию холма, направляя своих коней к пешим колоннам.

– Должно быть, что-то обнаружили, – не обращаясь ни к кому конкретно, буркнул с озабоченным видом Злыдарь.

Примчавшийся от дозора вестовой бросил лишь три слова:

– Литовцы, много тысяч!

Задумавшись над услышанной новостью, я поднял голову вверх. День сегодня выдался чудесный! Было тепло и солнечно, над головой в вышине медленно проплывали белые облачка.

– Дождя сегодня, наверное, не будет? – спросил у Злыдаря, гарцевавшего на своем коне рядом с моим жеребцом.

Воевать в дождь для нас, имея в арсенале уязвимое к влаге дальнобойное оружие в виде тетивы к лукам и арбалетам, а главное – порох, было совсем неприемлемо, в отличие от литовцев, больше склонных к ведению ближнего, рукопашного боя.

Посовещавшись, пришли к выводу, что осадки сегодня не предвидятся. Но здесь дать гарантию сложно, сказывается близость к Балтике, погода может испортиться в любой момент.

– Объявить боевую готовность, – отдал приказ сигнальщику. – Идем прямо на врага!

Пешие колонны, побатальонно, взбирались по довольно крутому склону на вершину холма. На другом краю засеянного поля широко раскинулось пешее литовское войско, численностью тысяч в двадцать. За его спинами, на невысоком холме, собралась конница, почти в две тысячи дружинников.

– Полкам разворачиваться в боевые порядки! – громко скомандовал Бронислав. Я лишь одобрительно кивнул головой. Командиры полков и батальонов стремительными пробежками спускали свои пехотные подразделения вниз, растекаясь вправо и влево. Артиллерия смогла объехать холм с левого, более пологого края. Выстроившиеся батальоны удобно упирались флангами в густой лес.

– Ратьеры пускай пока схоронятся за холмом и атакуют лишь по сигналу, – чуть подумав, приказал я присутствующему рядом со мой Злыдарю. – И обозный гуляй-город оставьте здесь же.

– Будет исполнено! – четко козырнул командир ратьеров и резво припустил своего коня назад, скрывшись из виду за холмом.

Командующим обозом со своими обозниками и стройбатовцами уже не один десяток раз во время учений отрабатывал составление из обозных повозок гуляй-города. Поэтому и в боевой обстановке, что на переправе через Неман, что сейчас, ни он, ни вверенные ему войска не растерялись и действовали быстро. Возницы заученными движениями отвязывали ремни, выпрягая из оглобель лошадей, сгоняя их в табун. Повозки скатывали в кольцевую линию, связывая их постромками и цепями. Ограда из обозных повозок прямо на глазах ощетинивалась пиками и редкими дулами орудий. А за сотканной на живую нитку линией обороны свои заранее определенные позиции занимали шеренги инженерных войск, вооруженные фанерными луками и арбалетами.

Пешее литовское войско колыхалось огромной толпой, из нее хаотично поднимались и опускались рогатины, топоры и мечи. Они заполняли собой всю ширину поля от леса до леса. В подзорную трубу я внимательно оглядел этот лес. Он имел хорошо развитый подлесок, ожидать удара вражеской конницы оттуда было невозможно. К тому же леса хорошо просматривались вглубь. Еще редкая листва деревьев была окрашена в яркие светлые краски пробуждающейся природы.

Взгляд задержался на литовцах. Они буквально прыгали от возбуждения, подбадривая себя боевыми кричалками. Но тем не менее продолжали оставаться на месте, не выказывая желания наступать первыми.

Русские воины являли собой зримый контраст противнику. Они быстро и умело, под редкие окрики своих командиров, выстраивались в строгие железные колонны, окаймленные колышущимися древками длинных пик, со сверкающими в лучах солнца стальными жалами.

Литовцы продолжали бездействовать, стояли на месте и лишь угрожающе кричали и по-звериному рычали в сторону незваных гостей.

– Государь, похоже, они нас приглашают первыми завязать бой?!

– Вестовой от засадных ратьеров уже прискакал? – спросил я, протирая лоб от испарины. Солнце припекало так, что в доспехах жарко было неимоверно.

– Да, вон он с твоими конными телохранителями болтает, – и воевода тут же крикнул вестовому: – Десятник, как там ратьеры?

– Товарищ полковник, ратьеры по сигналу готовы атаковать.

Услышав ответ, я махнул рукой в сторону бесящихся от нетерпения литовцев:

– В бой!!!

Желто-черная пехота тяжелой поступью пошла густыми колоннами по полю, под гулкий барабанный бой. По краям, на флангах наступали первый и третий Смоленские полки, в их порядках передвигалась практически вся наша полевая артиллерия.

Первые две шеренги пикинеров, не дойдя полторы сотни метров до все так же продолжающих воинственно бурлить, но остававшихся на месте литовцев, по команде остановились и угрожающе опустили свои длинные пики, сами при этом присев на одно колено. За их спинами тут же заработали лучники, защелкали взводимые мощными воротами арбалеты. С убойной дистанции тысячи стрел и болтов обрушились на врага.

Щитов у литовцев было мало, и долго терпеть такой обстрел они не могли. В литовском строю сквозь стоны раненых стали раздаваться звучные команды, и вражеское людское море сначала заволновалось, а потом резко покатилось на нас. Строй противника прямо на глазах рассыпался, выстроенные колонны превращались в бурлящую неорганизованную толпу. Со стороны литовский натиск выглядел эффектным. Разномастная толпа была одета и вооружена кто во что горазд. Здесь было все – от стеганок до дощатых кольчужных доспехов. Вооружение тоже не отличалось единообразием – вооружены были всем подряд, вплоть до деревянных дубин-палиц.

Накатывающую толпу окатило смертоносными картечными брызгами – в бой вступила трех- и двенадцатифунтовая артиллерия, одновременно разрядились десятки орудий. Чугунные картечины сминали шлемы, крушили черепа, заставляя кровь разлетаться через прорубленный металл. Бегущие воины падали как подкошенные, а другие спотыкались о них. Яростная атака сразу начала выдыхаться.

Слабо пострадавший от нашей артиллерии литовский центр все же выплеснулся на стоящие в середине линии полки. Пользуясь тем обстоятельством, что фланги никто не атакует, пушкари быстро перезарядили картузами орудия. Выдвинутые вперед фланги, на сей раз стреляя картечью наискосок, хорошо прошлись по литовскому центру, нанеся сбившейся толпе еще более тяжелые потери.

И литовцы дрогнули! Попытки прорвать центр не увенчались успехом. Из грозных колонн русичей, не останавливаясь ни на секунду, потоком хлестали стрелы и болты, плохо одоспешенные литовцы, не в силах преодолеть частокол копий, все вокруг себя устлали тысячами тел. Профессиональных воинов в этом сброде было мало, таковыми являлись только командиры подразделений. Основная масса профи осталась в конной дружине Миндовга, сейчас наблюдающего бой со стороны. Он не спешил обрушивать всю свою конницу на колонны нашей пехоты, прекрасно зная о полутора тысячах ратьеров, прятавшихся где-то сзади. Поэтому жившая не на дисциплине, а на животных инстинктах толпа, хорошенько хлебнув собственной крови, резко отхлынула назад. Литовские ополченцы, не обращая более никакого внимания на выкрики и угрозы со стороны своих командиров и вождей, словно зайцы, завидевшие стаю волков, начали разбегаться в разные стороны. Основная масса беглецов рванула прямо на бездействующую конницу Миндовга, смешивая и расстраивая ее порядки.

– Преследуем врага! – приказал я, а затем обратился к вестовому: – Пускай ратьеры выходят из засады, по возможности пусть атакуют литовцев холодным оружием, огнестрельное применять только в крайних случаях!

– Слушаюсь, государь!

– Задача полков преследовать и уничтожать беспорядочно отступающего пешего противника.

На бывшей литовской стоянке валялось больше тысячи тел с застрявшими в них стрелами и болтами, многие еще были живы. Бьющиеся то здесь, то там в предсмертной агонии тела соседствовали с менее тяжело раненными литовцами. От всего этого людского месива неслись вопли боли, вой, чертыханья и досадное шипение. Но вскоре всю эту какофонию адских звуков сменили сотни предсмертных криков – бойцы знали, что за своей спиной нельзя оставлять недобитков. Облаченная в кирасы, ощетинившаяся мечами, бердышами и копьями стальная волна опустошала и уничтожала все живое на своем пути.

– Ратьеры! – закричал кто-то сзади. Оглянувшись, я заметил скачущую конную лаву в желтых надоспешниках с черными крестами. Пешие полки по команде образовали множество проходов, и ратьеры, быстро проскочив сквозь них, кинулись преследовать бегущего врага. Не удержавшись от соблазна, я бросил свою пехоту и с сотней конных телохранителей последовал за ускакавшими вперед.

Ветер сразу ударил в лицо, а все остальные звуки заглушил частый перестук множества подкованных копыт – телохранители не отставали ни на шаг.

– Бей их! Руби! Круши! – грозно взревели скачущие рядом со мной.

Всадники шпорами разгоняли своих боевых скакунов, и несшиеся галопом кони очень быстро оказались среди бегущих литовцев. Началась кровавая работа: сулицы пронзали тела, мечи, опускаясь, разрубали плоть, булавы с топорами дробили кости, наполняя воздух кровавой взвесью. Пистоли приберегали для встречи с дружиной литовского кунигаса, но они не пригодились. Литовская конница оторвалась и быстро уходила, сильно обогнав своих пешцев.

От кровавого угара, всецело овладевшего мной, я очнулся только у стен Новогородка. Смерть прошлась по всей дороге от поля боя до ворот замка, щедро засыпав все это пространство телами наших убитых врагов. Поиском и пленением разбежавшихся литовских ополченцев занялись идущие за нами следом пехотные соединения. Ратьерам, преследующим конную литовскую дружину, удалось не допустить проникновения Миндовга в замок, конники ускакали на юго-запад, по направлению к Слониму. На этом хорошие новости заканчивались. Ратьерам не удалось с ходу овладеть замком, его ворота были закрыты. Это было очень плохо. Дело в том, что Новогородок имел хорошо укрепленный детинец (замок), стоявший на высоком холме, окаймленном рвом.

Как вскоре выяснилось, кроме сбежавшего Миндовга, у местных затворников было кому из числа оставшейся родовой литовской знати организовать оборону замка, наотрез отказываясь от сдачи крепости.

Пушкари уже через два дня были вынуждены задирать дула своих орудий, чтобы навести их на высокие валы, над которыми возвышались мощные дубовые замковые стены.

Пришло время применения моего самодельного напалма, или греческого огня. Я пошел на этот крайний шаг из-за того, что мы были вынуждены установить осадные орудия слишком далеко от замка, иначе, при приближении к крепости, углы возвышения стволов у орудий становились просто запредельными, не позволяли нам вести стрельбу из пушек. О прицельной стрельбе в ворота на таких дальних дистанциях не могло быть и речи. В противном случае нам пришлось бы понапрасну перевести слишком много ядер и дефицитного пороха, прежде чем удалось бы проделать искусственный проход в крепости. Но, как я уже сказал, на подобный случай у меня были под рукой горючие продукты перегонки дерева, угля и торфа.

По моей отмашке находящиеся на изготовке метательные машины, сделанные по образцу крепостных арбалетов, перетащили поближе к стенам замка, быстро укрыв их вместе с расчетами обслуги за щитами и мешками с песком. Глиняные ядра, полные горючего и с тлеющими фитилями, градом обрушились на замок. От удара зажигательная смесь разбрызгивалась и тут же воспламенялась чадящим, неугасимым огнем.

От стен вверх, к беззаботному голубому небу, устремились темные облака дыма, распугивая городских птиц. Каркающие стаи ворон, срочно покидая загорающийся город, пронеслись над нашими головами.

Очень скоро, объятая громадными языками пламени, заполыхала вся попавшая под обстрел стена, а одна из башен вовсе вспыхнула гигантским факелом. Литовцы, попытавшиеся было вначале заливать водой очаги воспламенения, в итоге быстро осознали всю тщетность своих трудов и вынужденно покинули стену, чтобы не сгореть заживо.

Утром следующего дня, когда стена окончательно догорела, превратившись в пепелище, я вновь приказал открыть огонь осадной артиллерии. Требовалось при помощи тяжелых ядер малость разгрести уцелевшую межстенную земляную засыпку – последнюю преграду, отделяющую нас от обитателей замка.

– Теперь дело за малым! Осталось только подняться на вал да зайти в город! – спустя час непрерывного обстрела, с довольством в голосе, высказался Малк.

– Куда там! – окоротил полковника флегматичный Бронислав. – Ты присмотрись получше, обгорелые развалины все еще тлеют, жар сильный испуская. Пехоту свою поджарим.

– Ничего страшного! Обгорелый участок можно и пробежать, – не сдавался Малк.

– Штурмовые колонны перед выступлением надо хорошенько облить водой. Чтобы каждый боец был мокрым с ног до головы. Пускай все в местной речке искупаются и влажные повязки на лица нацепят! – я говорил, с трудом сдерживая нервное возбуждение, что всякий раз возникало перед боем.

– Слушаюсь, государь! – с готовностью отозвался Малк. – Пойду немедленно распоряжусь!

Наверное, примерно так принимали христианство дружины крестителя Руси Владимира, думал я, наблюдая, как третий Смоленский полк поротно заходит в воду, чтобы начать процедуру обливания.

Полчаса спустя, громко хлюпая ногами, заявился вымокший до нитки командир третьего полка.

– Государь, третий Смоленский полк весь искупался. Сейчас в воду шестой Ржевский Мечеслава идет. Дозволь мне начать наступать? – обратился ко мне жадный до ратной славы полковник.

Я молча продолжал осматривать ранее невидимые из-за стены, пострадавшие от огня и обстрела фасады зданий. Тем временем Малк никак не унимался, вновь принялся меня убеждать, хотя я на самом деле ничего против его предложения не имел.

– Владимир Изяславич, чего тянуть? Пока я в пролом зайду да закреплюсь, уже и Ржевский полк ко мне подтянется. А то покудова их дождемся, уже высохнуть успеем! – с проскальзывающими в голосе интонациями капризного ребенка «обрабатывал» меня воевода.

– Дело говорит Малк, государь! Надо поспешать, – поддержал своего коллегу Клоч. – Прислушайся, государь! Из детинца уже давно слышен стук топоров. Как бы литовцы, пока мы купаемся, новый частокол не соорудили на месте пролома.

К радости воевод я согласно кивнул головой.

– Действуй, Малк!

На вершине вала третий Смоленский полк прямо посреди обгорелых бревен встретила выстроившаяся плотными шеренгами литовская пехота. Литовцы выжидали до последнего момента, не появляясь в проеме, видать кое-чему наша артиллерия их уже успела научить. На наш полк, ломая щиты и опрокидывая пехотинцев, обрушился целый град из дротиков, камней и бревен. Но этот смертоносный поток надолго не задержал смолян. Укрывшись от него при помощи построения «черепаха», малость переждав, дождавшись момента, когда у литовцев по большей части исчерпался запас дротиков, полк снова двинулся в дымящийся пролом. Серьезную проблему представляли сбрасываемые с вала бревна – они сшибали пехотинцев десятками. Но задние ряды подпирали спину передним, и движение вверх даже через не могу неумолимо продолжалось.

К идущему следом Ржевскому полку начали выходить, ковыляя, выползать и просто скатываться с вала первые раненые и покалеченные из третьего Смоленского. Вышедших из боя пострадавших тут же облепили набежавшие непонятно откуда лекари со своими помощниками-стройбатовцами.

– Эх, жаль! На такую кручину полевые пушки долго поднимать! – переживал, стоя рядом со мной, командир пребывающего в резерве второго Смоленского полка Клоч.

– Да подняли бы мы их как-нибудь. Но кто же знал, что литовцы такой трюк откинут, с неожиданным появлением в проломе? – оправдывался непонятно почему Беримир, командир одиннадцатого Витебского.

А мне оставалось лишь молча соглашаться с этими словами. Недооценка противника – поистине смертельный грех.

– Это наш общий промах! Впредь не будем забывать всегда мысленно ставить себя на место неприятеля. Что мы могли бы сделать, что предпринять, как себя вести, окажись на его месте. Тогда таких ляпов у нас станет заметно меньше.

Командующие молча задумались над произнесенными мной словами, принимая их к сведению.

Вот медленно ползущая вверх смоленская «змея» замерла, первые шеренги копейщиков, по звуку трубы, упали на колена. Налицо все признаки того, что вот-вот должен начаться обстрел. Хоть первая шеренга неприятеля и была укрыта щитами, это обстоятельство им особо сильно не помогло. Огонь из ружей и обстрел из мощных арбалетов насквозь прошивал это препятствие, одновременно раскупоривая неприятельский строй для стрельбы из луков. В раскрывшихся литовцев полетели стрелы, сотня за сотней, скоро наши противники превратились в странную помесь человека и ежа. А уже через несколько минут шедшая впереди рота ворвалась в пролом, направо и налево рубя бердышами, нанизывая и вынося на длинных копьях его поредевших защитников.

Дальнейший захват города был лишь делом техники, прошу заметить, делом хорошо отработанной техники. Ворвавшиеся в город полковые колонны рассыпались на роты, взводы и отделения, успешно пробивались вперед по узким извилистым улицам детинца, врываясь в часто застроенные дворы и дома, зачищая там всех вооруженных людей. Обратным потоком из города в наш лагерь шли, при помощи и в сопровождении своих здоровых боевых товарищей, раненые смоленские ратники, а также медленно ковыляли пленные, целыми пачками тесно связанные между собой веревками. После допросов в спецслужбах все «непримиримые» полоняники будут вздернуты на главной городской площади уже на следующий день, а остальные, по большей части литовцы, пополнят ряды принудительных «гастербайтеров» в смоленских землях.

Перед внутренним взором, словно в фильме, проносились картины минувшей битвы с литовцами. Особого беспокойства эти кровавые сцены мне не доставляли, в отличие от батальных воспоминаний прошлого года. Тогда, как поется в одной песне, «все было впервые и вновь». К тому же визуальный ряд и тактильные ощущения, окружающие меня сейчас, были так далеки от войны, что казалось, последний бой закончился много лет назад.

В данный момент душой и телом я блаженствовал, забурившись в княжескую мыльню, а по-русски говоря, в баню. Из ковшиков в бадью, которую занимало мое бренное тело, заливали теплую воду мыльщицы из местного терема. Вокруг распространялся приятный аромат распаренного дерева.

Из предбанника слышались громкие голоса части из моих приближенных, в будущем их, пожалуй, назвали бы трудоголиками. Ведь приказал же я всей своей команде сегодня вечером отдыхать, однако, если мне не изменяет слух, Лют, Усташ и Вертак – троица бывших моих дворян, ныне полковников – проигнорировали мое распоряжение и, собравшись вместе, что-то живо обсуждали. И если бы не охрана у дверей, то они наверняка предприняли бы попытки «просочиться» в мыльню. Ни себе покоя, ни людям, придется вставать, спросить, чего им надобно, и разогнать, если они из-за какой-нибудь ерунды приперлись. Сегодня я был намерен провести ночь в обществе этих прекрасных банщиц, которые были чудо как хороши!

Глава 9

Гродненские дружины благоразумно не рискнули сразиться с моими войсками в чистом поле, запершись за стенами своего окольного города. Поэтому мы спокойно выдвинули войска к самым городским стенам, на дистанцию пушечной стрельбы.

Телеги гуляй-города, поскрипывая своими осями, под недовольные всхрапывания запряженных в них лошадей, медленно и планомерно подступали к городу. Для гродненских лучников дистанция была очень приличной, достать смолян можно было из очень дорогих и редких составных луков. Со стен всю ночь периодически велся беспокоящий обстрел из луков, из-за чего устроившийся на ночлег аванпост находился в тонусе. Чуть поодаль, вне зоны досягаемости гродненских лучников, окапывался и укреплялся основной лагерь.

Сразу после завтрака полковые трубы горнистов подали сигнал «на молитву». Пехотинцы быстро, попрятав в вещмешках посуду, выстроились в батальонные колонны и устремились к маячившим в центре лагеря фигурам – полковым священникам, пребывающим в окружении политработников. По уже традиционно сложившемуся порядку вначале выступали перед военнослужащими политработники, а уж потом «пройденный материал» в головах бойцов закрепляли капелланы посредством молитвы. Полковые священники, облачившись в ризы, «вооружившись» хоругвями, крестами, иконами, кадилами и святой водой, вначале затягивают пение специально сочиненного канона против врагов смоленского православного воинства, а потом громко творят молитву. Построенные в полковые квадраты войска благочестиво внимают словам молитвы «О силе непобедимой Христовой, что молитвами препоясала смоленского князя и покорила ему злых ворогов», при этом периодически крестясь. По окончании молитвы капелланы с песнями, под крестный ход удаляются, а политруки громко выкрикивают:

– Одолеем, братья, ворогов наших! С нами Бог и крестная сила!

А войска убежденно, громогласно и дружно отвечают:

– Одолеем!!!

После завершения религиозного обряда следует сигнал «Сбор командиров частей», и вот уже старший командный состав спешит в штабной шатер. Большинство направившихся туда сами пока не знали, зачем они понадобились государю и его ближникам – то ли для разноса, то ли для постановки боевой задачи. Неожиданностей на совещании не случилось, готовился штурм города.

Пушкари, укрытые гуляй-городом, с трудом, при помощи множества попарно запряженных коней, передвигали мощные и тяжелые осадные орудия.

Парапеты стен, крытые двускатными тесовыми крышами, были заполнены множеством вооруженных людей. Первые пристрелочные выстрелы осадной артиллерии ожидаемо заставили неприятеля сильно понервничать. Услышав грохот и увидев вздыбившуюся землю у крепостного вала, горожане как ужаленные заметались по крепостным заборалам. До нас отчетливо долетали их истошные вопли и крики. Когда же первые бомбы обрушились на стену и крыши башен, на крепостных заборалах разразилась настоящая паника.

– Выводи пушку на прямую наводку, долго стены ломать, ударим прямо по воротам! – приказал я командиру батареи осадной артиллерии.

Через пару часов в выломанные ворота хлынули батальоны, сопротивление им никто не оказывал, поскольку их встретили лишь опустевшие, спешно покинутые улицы окольного города. Жители вместе с дружиной и ополченцами засели в хорошо укрепленном детинце. Гродненский детинец располагался на самой оконечности мыса, где речка Городничанка впадала в Неман.

В строительстве контрвалационной и циркумвалационной линий, укреплений гуляй-города, я стал активно использовать мешки с песком – очень удобно и практично. Надо укрепить позицию – накопал и засыпал в мешки землю, надо уйти – высыпал землю, прихватил с собой практически невесомые мешки и топай куда хочешь! Поэтому под начавшимся артиллерийским обстрелом пехотинцы, пользуясь моментом, прикрывшись щитами, быстро закидали ров у стен детинца уже давно засыпанными мешками с песком, укреплявшим ранее лагерь. Надобность в лагере отпала, как только полки заняли окольный город.

В сгущающихся сумерках, освещаемых яркими языками пламени хаотично вспыхнувших пожаров, детинец был взят. Жители Гродно и большая часть выживших бояр и дружинников всю ночь присягали новому князю на верность.

Из Гродно вначале ушла наша конница, а через два дня от городских пристаней отплыли вниз по Неману галеры, устремившись в самое сердце литовских просторов. Судовую рать, казалось, вышел провожать весь город. Осмелевшие горожане толпились на берегу Немана, сначала с интересом наблюдая за погрузкой войск, а затем и довольно весело, можно сказать по-свойски, прощались с уходящими в сплав кораблями. В Гродно все успели понять и осознать, что смоленский князь пришел к ним всерьез и надолго. Насилия над простыми горожанами войска не творили, даже не грабили никого, кроме бояр, сильно замаранных кровью или замешанных в связях с литовцами или с галицко-волынскими князьями, – у таких деятелей отнимали имущество, казнили и холопили. А остальной город покорно принимал законы и установления новой власти. Уже к концу лета распробовавшим новые порядки гродненцам станет кристально ясно, что свод «Новой Русской Правды», разработанной в Смоленске, а также включение гродненских земель в состав Смоленского государства является очень выгодным не только городу в целом, но и прежде всего отдельным категориям горожан – купцам и ремесленникам, а также всем производящим товарную продукцию хозяйствам.

Ушедших вперед ратьеров передовые галеры обнаружили на третий день по поднимающемуся вдоль берега облаку белой пыли. Конники в желтых сюрко с нашитыми черными крестами, скрывающих блестящие на солнце черные кирасы, и в сверкающих шлемах, едва завидев нагоняющий их галерный флот, остановили продвижение своих походных колонн и принялись весело перекликаться с судовой ратью.

На мою галеру с целью доклада прибыл Злыдарь. Выяснилось, что ратьеры, еще сутки назад миновав рубежи Черной Руси, уже успели, разбившись на отдельные отряды, обрушиться всей своей мощью на несколько пограничных литовских селений и вновь объединиться в единый кулак в заранее оговоренной точке сбора. Недаром мы наблюдали вчера дым, застлавший полнеба от занявшихся огнем деревень. Более двух сотен полоняников уже ждали своих конвоиров, состоящих из ополченцев западных областей и мобилизованной посошной рати.

Согласовав и внеся уточнения в ранее составленные планы, русские войска, продвигаясь по суше и воде, продолжили свое вторжение в земли литовских племен.

Неман становился все полноводнее, одновременно возрастала сила литовского сопротивления. Периодически попадались на берегу возле населенных пунктов сборища литовцев, вооруженных дрекольем и охотничьими луками. Но с ними зачастую и вовсе не приходилось вступать в бой. Достаточно было просто, даже не прицельно, выстрелить из носовой пушки, как они мигом разбегались, что-то истошно вопя. Масштабные вылазки против русских отрядов чаще всего случались в густых чащобах – в них литовцы себя чувствовали куда как более уверенно, прямо как рыбы в воде.

Застигнутые врасплох городища на берегах рек, укрытые в лучшем случае тыном, в массе своей добровольно сдавались, отворяя ворота без всякого сопротивления – ни князьков, ни воинов, чтобы организовать отпор захватчикам, не было. Литовцы все еще продолжали жить родами, их деревушки состояли из круглых избенок-полуземлянок, где жили отдельными семьями. А в общеродовых избах готовили на всех жителей пищу, варили пиво и пекли хлеб. Люди себя не мыслили вне рода, а потому если большая часть рода оказывалась пленена, то и остающиеся на свободе добровольно присоединялись к своим родичам, сдаваясь всем скопом.

В таких местечках, как правило, оставалась галера с ротой пехотинцев. Перед ними ставились задачи закрепиться в захваченном городке, создав в нем опорный пункт. Все эти деревни и городища полностью опустошались, тысячи и тысячи литовцев обращались в холопов и с остатками своего скарба, под охранной, угонялись в плен, перемещаясь по уже проложенному русскими войсками маршруту движения. Из городских сборных пунктов пленники упорядоченной массой перетекали в русские пределы. Всего около двухсот тысяч пленных за лето и осень, под надзором ополченских батальонов, было переправлено в земли Смоленской Руси. В переселенческих колоннах явно преобладали молодые женщины с детьми; лица старшего, нерепродуктивного возраста были оставлены в прежних местах проживания. Половая диспропорция сложилась оттого, что десятки тысяч мужчин были либо перебиты, либо бежали в свои непролазные леса и скрывались там.

Иногда случалось, что литовцы перегораживали заваленными деревьями речное русло, устраивая неподалеку от такого завала засады. Вот и сегодня они перекрыли реку, о чем нам с Анфимом при помощи «флажной сигнализации» доложили с передовой галеры. Когда у рукотворного завала выстроилась цепочка из пяти галер авангарда, то я увидел выбегающих к берегу литовцев, числом больше тысячи. Их передние ряды были защищены хорошими, профессионально изготовленными щитами, остальное воинство обходилось самоделками – они укрывались от посыпавшихся на их головы стрел и болтов связками досок и бревен.

Все мои галеры были «канонерскими», снабженными как минимум двумя пушками. Слитный картечный залп полутора десятков пушек разбил набегающую литовскую волну в брызги, послышались душераздирающие крики раненых и умирающих. «Стена щитов» разваливалась прямо на глазах, в образовавшиеся проплешины стали прицельно бить лучники и арбалетчики, множа потери прибалтов. Выбегающие на берег литовцы смогли стерпеть еще несколько залпов корабельной артиллерии, а затем бросились обратно в заросли. Лишь немногие везунчики и смельчаки смогли по мелководью приблизиться к галерным бортам, но только для того, чтобы замертво плюхнуться в воду.

Я распорядился начать высадку десанта; по нашим данным, где-то недалеко от русла реки должен находиться относительно крупный литовский город. Не прошло и часа, как на берегу из подручных средств и заранее приготовленных кольев была выстроена контрвалационная линия, занятая тремя полками. Еще один полк принялся расчищать завалы, орудуя топорами и веревками. Уже к вечеру на берегу был сооружен полноценный военный лагерь, где и разместилась на отдых вся судовая рать.

С воеводами мы ужинали у костра, обсуждая последние новости и перипетии похода. Время незаметно близилось к закату. Розовые лучи солнца заливали зеленый простор окружающих нас лесов и лугов, легкий свежий ветерок колыхал пологи палаток, а почерневшая от галер река, казалось, как ни в чем не бывало продолжала дышать спокойствием, совсем не замечая на своей поверхности незваных гостей. Даже наш обычно по-военному хмурый, всегда сосредоточенный и готовый в любой момент взорваться по сигналу боевой тревоги лагерь, купаясь в солнечных закатных бликах, казался безмятежным стойбищем мирных кочевников, неимоверно далеких от войны. Когда отбрасываемые на землю тени стройных сосен сделались гораздо длиннее, а розовые солнечные лучи приобрели насыщенный ало-красный цвет, послышался давно ожидаемый воеводами конский топот – возвращалась дальняя разведка.

Быстро проскакав через весь лагерь, десяток конников остановился у оцепления телохранителей, а Душило, командир отряда и всей полевой разведки в целом, гремя железом, залихватски спрыгнул на землю и в сопровождении пары телохранителей направился к нашему костерку.

– Государь! – он приложил ладонь к виску. – Разреши сделать доклад?

Явившаяся разведка лучше любого кофеина вновь привела мой организм в тонус, сняла, словно рукой, всю дремоту с нашей дружной, но сейчас сонной компании.

– Слушаем тебя, комбат.

Выше по течению реки располагалась деревенька, ныне превращенная в дымящиеся развалины, в которой разведке удалось разжиться «языками». Опрос пленных показал наличие в нескольких километрах от нас хорошо укрепленного по местным меркам города с труднопроизносимым названием, окруженного земляным валом с частоколом, и с мощным детинцем.

К этому литовскому городу, длинное название которого упростили до Бержаниса, на рассвете следующего дня были направлены все наличные силы. Сам я остался в лагере с третьим Смоленским полком. Таким не хитрым способом я понемногу приучал своих воевод, да и излишне суеверных рядовых пехотинцев, к самостоятельности. В русских войсках до сих пор бытовали поверья о какой-то сакральной роли князя в походе и в войне в целом, дескать, без его непосредственного участия поход будет неудачным, бой проигранным, и все в таком духе. Вот от подобных вредных пораженческих мыслей я свое воинство и отучал уже второй год кряду, при всяком удобном случае предоставляя своим воеводам возможность действовать самостоятельно, в географическом отрыве от моей сакральной… хе-хе, персоны!

Бронислав, назначенный государем в этом деле старшим, еще издали осматривал городской посад, точнее то, что от него осталось. Сами литовцы местами разобрали, местами спалили свой слабозащищенный тыном окольный город.

– Они думают, что тем самым затруднят нам штурм детинца, – весело проговорил Клоч.

– Да! – согласился с коллегой Лют, командир восьмого Полоцкого полка. – Наоборот, наша задача облегчилась, не придется вести уличные бои в посаде. Как говорит государь, осталось дело за малым – взять детинец!

– Ага, – глумливо согласился Олекс, командир пятого Вяземского, – просто – как плюнуть и растереть!

Присутствующие заулыбались, впрочем, не отводя пристального, изучающего взгляда с вражеского детинца. Литовский замок с деревянными стенами и башенками величаво возвышался на земляных валах среди разобранных или выгоревших до черноты домов посадского поселения.

– Если бы запершиеся в детинцы литовцы обладали достаточными силами, то они навряд ли стали бы разрушать своими руками собственный город, попытались бы дать нам там бой, – высказался Аржанин, бывший комбат четвертого батальона, а ныне полковник седьмого Можайского.

– Наверное, ты прав! Не думаю, что в детинце заперлось более тысячи вооруженных.

– Верно! Настоящих воев там не больше сотни, а остальные – наспех вооруженные ополченцы, – авторитетно заявил начальник разведки Душило.

– Откуда знаешь? – удивился Вертак, командир тринадцатого Минского.

– Сужу исходя из расспросов пленных и по другим косвенным признакам. Владетель этого города и всей близлежащей местности кунигас Викинтас. О его силах нам известно очень многое, информацию собирали обо всех литовских князьках еще с прошлого года. Этот кунигас участвовал в бою у Новгородка вместе с войском Миндовга. Вопрос заключается только в том, сколько воинов сумели вернуться домой, но их там не больше нескольких сотен, дружинников не больше полусотни-сотни!

– Глянь-ка ты! – воскликнул Олекс. – Похоже, князек направил к нам послов!

Из приоткрывшихся ворот выехала конная процессия в составе трех всадников – ближников кунигаса.

Условия для подобных переговорных случаев государь выдвинул прям-таки драконовские. Все литовцы, желающие присягнуть Смоленску и его государю, должны были не только принять православие, но и отказаться от княжеских титулов, перейдя в боярское сословие, а самое главное – со всеми своими челядинниками переехать в новую вотчину, что им государь выделял во внутренних уездах Смоленской Руси. Только приняв и выполнив эти условия, литовцы могли избежать боя с подошедшими русскими войсками. Дальнейшая практика показала, что выполнять подобные требования соглашались в среднем только один из пяти литовских вельмож. Кунигас Викинтас здесь, в данном конкретном случае, не стал этим редким исключением. Послы поспешно отбыли восвояси ни с чем, но зато крайне обозленные, оскорбленные такими безумными и циничными с их точки зрения условиями сдачи крепости.

Литовцы и русские принялись готовиться к неизбежному боевому столкновению, но каждый по-своему. Литовцы активно привлекали к работам мирное население города: затаскивали на крепостные стены камни, предназначенные для метания во врагов, поднимали котлы с кипящей смолой, что должна, по замыслам кунигаса, пролиться на головы захватчиков. Русские же устанавливали на позиции тяжелую осадную артиллерию, скапливали в отдельных точках местности свои полки с авангардными штурмовыми подразделениями.

Наконец, грянул гром пушечных раскатов, сопровождаемый свистящим ливнем стрел и болтов. Ядра осадных единорогов насквозь прошивали проезжую башню детинца, ее балки разламывались и рассыпались, башня стала заваливаться прямо на глазах. Если дружинники кунигаса уже имели возможность наблюдать и даже почувствовать на собственной шкуре действие русской артиллерии, то для простых ополченцев она стала самым настоящим откровением, ужасным и страшным откровением. Хоть жители городка уже и были наслышаны о русских пушках, и даже получили соответствующие инструкции, как себя вести под огнем порождений Перунаса, но эти их знания, с приливом обуявшего всех защитников панического ужаса, без толку потонули втуне. Шумно обрушившаяся башня мигом согнала со стен детинца последних смельчаков, оголив и разрушив всю и без того хлипкую систему обороны города.

Штурмовые колонны, напичканные до отказа огнестрелом, под редкие хлопки ружей, одна за другой входили в словно обезлюдевший замок, практически не встречая на своем пути никакого серьезного сопротивления. Прямо на обрушенные бревна башни выстилались доски, по которым на веревках катили трехфунтовые пушки. Литовская конница, рискнувшая атаковать вторгшиеся в замок войска, сейчас мчалась в обратном направлении. Одичавшие от ружейных залпов кони волочили по мостовым зацепившиеся за стремена трупы или опрокинувшихся навзничь в седлах полуживых дружинников.

А в городе уже начали собирать полон. Отделения пехотинцев врывались в прячущиеся за частоколами дома. Выгоняли на улицы женщин, сжимающих в руках громко плачущих детей. Вслед за ними из домов выкидывали сундуки с одеждой, продукты в бочках и горшках. Рискнувшие оказать сопротивление замертво падали под мечами, роняя дубины, копья и ножи на землю.

Запуганных женщин, мужиков, девушек, парней и детей сгоняли в толпы, их окружали гарцующие на конях ратьеры и гнали несчастных пленников к воротам и дальше к реке. Там, у вбитых в берег ряжей, уже стояли, кренясь на волнах, огромные дощаники. Людей ожидало рабство. Лодейщики, набранные из городских ополченцев, посошной рати и отрядов ГОПа глумились над полоняниками, размахивая плетьми, и мысленно подсчитывали свои барыши. Ведь все полоняники с этого дощаника будут бесплатно розданы в вотчины минским и полоцким боярам. Но опять же, полоняники разные, ведь боярину можно и худую девку всучить, а можно здорового крепкого холопа за малую мзду подсунуть…

Вскоре мне доложили, что во второй половине дня Бержанис был взят в ходе скоротечного штурма. А уже днем следующего дня в лагерь стали прибывать первые повозки с провиантом и стада животных, предназначенных на заклание. Таким не хитрым способом регулярно пополнялись наши продовольственные запасы. Сюда же, к причалам, стали приходить огромные колонны литовцев, конвоируемых под охраной. Отдельные партии полоняников, потенциально склонных к побегу, грузили в трюмы дощаников, семьи с малолетними детьми отправляли вдоль берега реки в пешем порядке.

В захваченном городе разместился сороковой батальон четырнадцатого Минского полка. Задачи перед этим контингентом были поставлены стандартные для таких случаев – взять под контроль округу и продолжить выводить полоняников в земли Смоленской Руси. Следующим этапом должно стать заселение этих мест русскими колонистами, в первую очередь семьями городских ополченцев Минской и Полоцкой областей. Также, в ограниченном масштабе, предполагалось привлечь запасников, состоящих в посошной рати. В первую очередь из этих категорий поселенцев планировалось организовать в этом пограничье нечто вроде хорошо вооруженной ландмилиции.

Далеко не до всех литовских городков можно было добраться по руслам рек. Некоторые из них прятались в лесной глуши, поэтому, бросая галеры, приходилось в буквальном смысле прорубаться по суше, орудуя в окружении непролазных бурьянов бердышами и топорами. Густые заросли на пути войск то и дело отягощались непроходимыми рвами, оврагами и топкими болотами. Для преодоления этих природных препятствий сооружали мосты и прокладывали гати. Дневные переходы воеводы старались рассчитать таким образом, чтобы ставать на ночь лагерем в захваченных деревнях.

Во время этих вылазок русским воинам приходилось противостоять не только суровой местной природе, но и не менее суровым обитателям этих мест. Хотя их организованное сопротивление и было сломлено еще в гродненских землях, но разрозненные отряды, используя партизанскую тактику, серьезно досаждали. Передовые разъезды перманентно натыкались на «партизанские» отряды, состоящие из бортников, охотников и прочих промысловиков. Они с диким звериным рыком выскакивали из лесных засад, устраивая, скорее, не своему противнику в нашем лице, а самим себе безумные кровавые феерии. Бросавшиеся вперед литовцы буквально на каждом шагу дистанции теряли десятки людей, остававшихся лежать на земле, утыканные стрелами и болтами. Дальше их встречали мертвящие жала строя пик, до рукопашных рубок дело доходило не часто.

Ничто не могло помочь литовцам выстоять, столкнувшись лицом к лицу с русскими полками: ни их звериная сила, ни доблесть, ни дикая ярость. Литовцы неизменно оказывались биты, вынужденно спасаясь бегством и прячась в своих болотах и дебрях. Как известно, сила силу ломит, и русская мощь вчистую перебарывала литовскую. Не в последнюю очередь благодаря техническому превосходству в плане вооружений, а также лучшей тактической выучке и дисциплине пехотинцев. Нельзя забывать, сбрасывая со счетов, много лучшую, чем у противника, полководческую грамотность и таланты моих воевод. В этом я видел немалую собственную заслугу, очень много полезных идей военачальники почерпнули у меня.

Так, дойдя до места впадения в Неман, текущий с юго-востока реки Нярис (Вилия), кстати говоря, в будущем здесь будет расположен город Каунас, мы переправились в русло Няриса, начав двигаться вверх по его течению. Таким образом, мы замыкали кольцо окружения огромного куска литовской территории. Здесь нам предстояло выдержать очередное испытание. Практически обезлюдевший, спешно покинутый дружинами Миндовга город Кернаве, расположенный на берегу Няриса, был взят с ходу, а вот со следующим городом – Бражуле, пришлось повозиться.

Он стоял поодаль от реки, километрах в двадцати от берега, и там, по данным разведки, скопились значительные, еще, по всей видимости, непуганые силы противника. Делать нечего, пришлось всей судовой ратью выбираться на берег. Эти сборные силы, возглавляемые дикими лесными литовскими князьками, необходимо было ликвидировать как можно скорее, не затягивая с этим делом. Так как выше по течению располагался Виленский замок Довспрунга – родича Миндовга, где литовец, скорее всего, и сам скрывался с остатками своего войска.

А тут, как назло, не успели мы пройти и пяти километров, налетел порывистый ветер, и разверзлись хляби небесные. Ратьеры накинули на головы капюшоны, целиком закутавшись в кожаные плащи. Пехотинцам приходилось стоически переносить непогоду. Кожаные куртки встречались в основном в ветеранских смоленских полках, где даже рядовые стали регулярно получать жалованье, да и прошлогодние «боевые» были ими спущены не только в кабаках.

Ливень мгновенно превратил грунтовую дорогу в грязевую трясину. Конфискованные у местных телеги наравне с нашими пушечными лафетами то и дело застревали, колеса проваливались в наполненную водой колею. Так, черепашьим ходом, добрели до ближайшей поляны с деревушкой, где и остановились переждать непогоду. К вечеру ветер и дождь стихли, но небо было по-прежнему обложено тучами. Когда немного подсохло, стали разжигать костры, разбивали палатки. Над огнем развешивали для сушки сырую одежду.

Низкие, тяжелые облака утром следующего дня угрожающе повисли почти недвижимо на вершинах деревьев, но дождь, к счастью, не возобновлялся, поэтому поход был продолжен.

– Государь! Обнаружили литовцев! – пробился ко мне весь заросший грязью комроты из разведки. – Возле Бражуле есть священная роща-капище. Там их скопилось больше десятка тысяч!

– Как считали? – вклинился в разговор Клоч.

– С вечера, по кострам. Да и обозных телег там утопло две-три сотни штук. Все окрестные деревни как вымерли.

– Вооружение, конница?

– В основном все босые пешцы, вооружены копьями, топорами, охотничьими луками. Конных дружинников сотни три-четыре наберется, не больше.

– Войска устали, – выдал я после минутного раздумья, – ищите место, где нам встать лагерем. Отдохнем, подождем, пока грязь подсохнет. Разведаем пути подхода к литовцам, а затем уж навалимся на них всей силой.

Через пару часов подходящее место для разбивки лагеря было найдено. А большинство свободных от нарядов, развалившись в своих палатках, спали без задних ног, совсем выбившись из сил. Неудивительно, ведь переход происходил по местности со сложным, пересеченным рельефом, к тому же земля была еще влажная после недавнего сильного дождя. А я зарекся предпринимать летние походы в эти заболоченные и поросшие бурьяном дикие земли.

На следующий день в путь войска так и не тронулись, опять зарядил проливной дождь. Потом еще трое суток с моря к нам тянулись тяжелые дождливые тучи, заливая отрытые землянки, вызывая непрекращающуюся капель в намокших палатках. Хорошо, что было лето, осенью при такой погоде уже половина армии слегла бы от простуды.

Литовцы тоже не сидели сложа руки. Обнаружив нас, они стали совершать ночные вылазки в лагерь, вырезая сторожевые заслоны. Незаметно пробравшись на дистанцию стрельбы, они немедленно начинали обстреливать спящий лагерь стрелами. Это сеяло тихую панику и вызывало неразбериху среди спящих воинов. Отлавливать этих «лесных братьев» было крайне сложно, они просто бесследно растворялись в ночном лесу.

На четвертый день наконец-то выглянуло солнце. Утопающий в грязи лагерь начал быстро просыхать. По подсохшей дороге от речного лагеря начали подходить, под усиленной охраной, обозы с порохом и артиллерией.

Еще через три дня по раскислой болотной земле были наведены гати. Они требовались, прежде всего, для перевозки артиллерии к литовской крепости. Сами литовцы не чинили никаких препятствий переправе. С флангов атаковать, из-за наличия болот, они не могли, а в лоб пока не решались.

Только через двое суток с того момента, как мы снялись с лагеря, войска подошли к злосчастной литовской цитадели. Полки авангарда, упершись своими флангами в леса и болота, с ходу вступили в бой. Впереди двигалась трехфунтовая артиллерия, а за первой линией полков – двенадцатифунтовая. Бронзовые единороги открыли частый огонь еще за километр от противника. Они забрасывали через головы наступающих впереди полков ядра и картечные гранаты, целясь в самую гущу беспорядочно колышущейся литовской пехотной массы. Когда до истекающего кровью противника, в чьих рядах по-прежнему продолжали рваться шрапнельные снаряды, оставалось метров двести, полки остановили свое наступление и в дело вступили лучники. В небо поднялась, а затем неумолимо обрушилась на литовцев целая туча стрел. За щитами смогли укрыться только первые ряды бросившихся на нас литовцев, остальные их просто не имели. Трехфунтовые пушки открыли огонь ближней картечью, а к лучникам присоединились арбалетчики, выцеливая редкие, хорошо бронированные цели. В это время двенадцатифунтовая артиллерия перевела огонь на виднеющийся вдали литовский лагерь, перемешивая телеги и шатры с землей.

Такой чудовищной плотности огня противник не выдержал, литовское море схлынуло, оставляя после себя многие сотни замерших неподвижно или корчащихся в агонии на земле тел. До шеренг пикинеров добежали не больше двух-трех сотен запыхавшихся литовцев, которые сразу же на месте были насажены на пики или расстреляны двинувшимися по команде вперед полками.

Стоило лишь передовым частям вступить в разгромленный и брошенный второпях лагерь, как из-за городских укреплений Бражуле внезапно вынырнула конная лава. На полки неслась полутысячная дружина – сводный конный отряд литовских князьков. Выставив вперед копья, они скакали, растянувшись на всю длину поля. А вслед за ними бежали пешие воины – уже сильно деморализованные и на порядок поредевшие в своей численности.

За этой сшибкой я наблюдал, стоя на пригорке, взятый в коробочку своими собственными телохранителями и пасущимися поблизости вестовыми. Литовцы, большей частью обмотанные в шкуры, неслись во весь опор, подпрыгивая от тряски в седлах. Они били пятками по брюхам своих коней, наращивая ход и переходя в галоп.

От пехотных полков по дуге в небо потянулась целая туча стрел, со стороны напоминая радугу или арку. Достигнув высшей точки полета, стрелы опускали свои железные головы, устремляясь к земле. Их железные граненые наконечники прекрасно буравили плохо защищенную плоть всадников и коней. От литовцев сразу понеслись крики раненых и конское ржание. Часть конницы начала заваливаться на землю, другие остановили свой разбег, а некоторые кони, взбесившись, вообще стали выделывать непонятные пируэты, поднимая в воздух из-под копыт целые комья земли. При приближении неумолимо накатывающей литовской конницы навесная стрельба сменилась более редкой, но не менее убойной – настильной. Попаданий было много, стрелы пронзали конские попоны и даже кольчуги всадников, пускай пробивали слабо и не навылет, но зримый результат стрельбы был. Смертоносный ветер, в виде жалящих закаленной сталью оперенных наконечников, заваливал конников десятками. Но все, здесь главное слово должна была сказать артиллерия, уже выехавшая на передний край.

И царица полей в полной мере оправдала возлагаемые на нее надежды. Громовой залп пушек, с противным пищащим звуком картечи «сдул» первые ряды атакующих, окутав занятые войсками позиции густым белым дымом. Тем не менее, разогнавшись, задние ряды литовцев уже не могли остановиться, продолжая двигаться по инерции вперед. Как только дым рассеялся, я увидел, что на пики вынесло четыре десятка израненных конников. Их за пару минут всех прикончили. Еще несколько десятков повернули коней вспять, их примеру моментально последовала бежавшая за конницей пехота. У нас не было ратьеров для преследования, поэтому вся эта масса разбегалась, кто куда, но большей частью направилась к опушке леса. Отчаянная атака противника окончательно захлебнулась в крови.

Вся конница, кроме охранной сотни, была перенаправлена в Виленский замок Довспрунга. Если бы я этого не сделал, то не думаю, что литовские всадники решились бы нас атаковать. Мне же нужно было уничтожить здесь и сейчас как можно больше литовских войск, поэтому и приходилось очень часто маневрами и специальным рассредоточением сил сознательно уменьшать их численность, лишь бы спровоцировать врага на вступление в бой. Из-за этого часто возникали подобного рода неприятности, как в данном случае, когда разбегавшегося противника некому было преследовать.

К вечеру войска обустроили свой лагерь, разместив в занятом городе Бражуле 12-й Витебский полк. Этот литовский город крепостных стен не имел, только центральная часть города – замок, где размещались княжеские хоромы, была огорожена бревенчатым частоколом.

Терем местного князька в архитектурном плане был сильно похож на русские княжеские дворцы и боярские хоромы. Выстроен он был целиком из дерева, имелись наслоенные друг на друга разной высоты и формы крыши с козырьками, гульбища с витыми опорами, резные карнизы и наличники окон, резное крыльцо со ступенями и так далее. Внутреннее устройство дворца и с точки зрения планировки комнат с коридорами, их убранства также вполне соответствовало русскому стилю. Во всяком случае, какая-либо инаковость в глаза не бросалась, создавалось полное ощущение, что находишься в относительно скромном княжеском тереме удельного князя. Оно, в принципе, и понятно, мы с литовцами не одну сотню лет живем по соседству.

Строения остальной части города тоже были на первый взгляд неотличимы от русских городков или волостных сел. Присутствовали все те же огороженные тыном дворы с избами, где проживали ремесленники – кузнецы, плавильщики, плотники, лодочники, рыбаки, гончары и прочие. Естественно, дома местных бояр и купцов выделялись на общем фоне своими размерами, основательностью и общим архитектурным богатством.

Будучи в опочивальне бывшего владельца, потягивая местное пиво, я вызвал в терем одного из комбатов дислоцированного в городе витебского полка, вместе с его командиром, Усташем.

– Завтра мы свернем лагерь и уйдем назад к реке, в Бражуле останется лишь твой батальон.

Комбат внимательно слушал, покачивая согласно головой. Для него мои слова не были особой новостью. Во всех захваченных крупных населенных пунктах оставались оккупационные гарнизонные войска.

– Твоя первейшая задача – окончательно зачистить город и все окрестности от всего местного населения. Всех здоровых мужиков, баб, детей будешь под охраной переправлять в Борисов, передавая их с рук на руки тамошним службам.

– Понял, государь! А с немощными, больными или стариками что прикажешь делать?

– Что хочешь! На Руси они без надобности, можешь на месте их оставлять. Ты теперь, до особого распоряжения ГВУ, и военный и уездный глава всего вверенного тебе района. Этой осенью или к следующей весне обязательно в твой уезд прибудут русские землепашцы и некоторое число городских поселенцев. Рукастых русских крестьян тоже заселяй в город, поживут малость, глядишь, и обвыкнуться, ремесленников у нас нехватка. Твоя задача – всех русских поселенцев разместить, снабдить их необходимыми орудиями труда, жильем, посевными семенами, а также обеспечить их безопасность. Справишься со всеми этими делами – получишь чин служилого боярина и полковника. И далее выбор будет за тобой – можешь пойти по стезе служилого чиновничества, оставшись главой Бражульского уезда, или продолжить службу в войсках, но уже на полковничьей должности. Но! Если не справишься – не обессудь, не получишь ничего, кроме выговора!

– Не подведу, Владимир Изяславич! – комбат вскочил, вытянувшись в струнку.

– Ну-ну… – я неопределенно промычал и обратился к молча нас слушающему Усташу: – К утру очисти от литовцев весь город, задействуй для этого весь свой полк.

– Будет исполнено, государь!

– Утром, когда войска начнут снимать лагерь, мы тебе подсобим, прихватим твоих горожан с собой, – опять заговорил с командиром тридцать шестого батальона. – Проводим до реки, а там вместе с ранеными сплавим всех их вверх по реке до Вильно – там будет организован этапный лагерь для перемещенных лиц.

– Слушаюсь, государь! Разреши начать исполнять твой приказ?!

Я отпустил комбата, а сам в компании с Усташем направился к воеводам в штабную палатку – перекусить и обсудить планы на завтрашний день.

По уложенным на месте разбитого моста бревнам с самого раннего утра из Бражуле потянулась печальная вереница депортируемых. Женщины тащили на руках маленьких детей вперемешку с узлами. Дети постарше держались рядом, тоже что-то волокли. В глазах у многих стояли слезы, некоторые, не сдерживаясь, откровенно рыдали. Молодые девицы с ужасом косили взгляд на лыбящихся в тридцать два зуба русских пехотинцев.

– Живей ноги передвигайте! – прикрикнул какой-то взводный. Окрик возымел действие, темп передвижения сразу возрос.

Немногочисленные литовские мужчины и подростки, ссутулившись и вжав шею в плечи, брели позади женщин, их отделяли друг от друга отделения пехотинцев. Такое раздельное путешествие существенно затрудняло возможность побегов у семейных пар. Кроме того, литовцы и без охраны посматривали с настороженностью за своими соседями. Перед выходом им всем было объявлено, что за каждого сбежавшего будет казнено три полоняника. Подобную практику мы ввели с самого начала кампании. Поэтому во время депортаций, если и случались побеги, то только массовые. А таких беглецов, бежавших толпой, было потом куда как легче найти, нежели одиночек. К тому же среди переселенцев было много детей, а с ними особо по лесам не побегаешь.

Глава 10

Виленский замок Довспрунга, старшего брата Миндовга, оказался всеми покинут и полностью пуст. Узнав об итогах последней битвы смоленских ратей с враждебными Миндовгу лесными кунигасами, литовский великий князь решил не испытывать судьбу, в спешке переправившись через Нярис (Вилию), вместе со всей своей родней и дружиной. Миндовг ушел на территорию литовского племени аукштайты – там он владел хорошо укрепленным замком Ворутой. Дальше его преследовать я не стал, необходимо было «переварить» уже захваченные обширные пространства в междуречье Немана и Няриса.

Блицкриг удался на славу! Русские рати, прошедшиеся по огромному захваченному краю огненным вихрем, превратили его в пустыню. Все народонаселение этого края было или полонено, или бежало на север и запад в еще непокоренные земли литовских племен.

Возвращаясь в Минск, выгребая вверх по Неману, мы то и дело встречали бредущие вдоль берега колонны полоняников. Переселение затронуло не только людей. Вместе с ними понуро брели мычащие, блеющие, хрюкающие стада животных, заодно с путешествующими на возках, в переплетенных деревянных корзинах, квохчущими курицами. Из-за того, что животные нуждающиеся в постоянном выпасе, так и норовили покинуть колонну, вся эта живая масса двигалась с черепашьей скоростью. До самых дальних восточных смоленских земель, определенных им для проживания, по всем расчетам идти этой «орде» придется не менее трех месяцев. Для облегчения им жизни и хозяйственной деятельности я планировал снабжать всех вынужденных переселенцев инструментами, прежде всего топорами, лопатами, косами-литовками и плугами. Склады, во всех крупных городах, заполнялись соответствующей продукцией. Неимоверно возросший производственный потенциал смоленской металлургии давал мне такие возможности. Конечно, этот инвентарь будет выдаваться не каждому в руки, а в единичных экземплярах на нескольких людей. В дальнейшем личные хозяйства инструментами будут снабжаться в обмен на руду, как это уже происходит с русскими смердами.

Кроме того, решено было одиноких и незамужних женщин компактно селить в учебных лагерях и вблизи постоянных мест дислокации полков, всех остальных – холопами в государственные земли и в боярские вотчины. В разряд лично свободных государственных смердов они смогут перейти, лишь изучив русский язык и пройдя процедуру крещения по православному обряду. А опустевшие литовские деревни постепенно будут заселяться русскими общинами-вервями, усилив их «посохой» – прошедшими КМБ и отправленными в запас пехотинцами.

Немцы в свое время хороший урок преподали, успешно ассимилировав в восточной Пруссии всех природных пруссаков литовского происхождения. Я посредством русских колонистов был намерен повторить нечто подобное. Литовцы как носители более низко развитой культуры (исповедуют бесперспективное в плане дальнейшего цивилизационного развития язычество, не имеют собственной письменности и государственности и прочее) должны будут очень быстро, по историческим меркам, полностью русифицироваться, тем самым избавив Русь от множества явных и скрытых проблем и угроз в дальней перспективе.

Хватит быть добренькими гуманистами! Если во внутренних районах страны наличие инородческих образований еще терпимо, то на периферии подобные места компактного проживания, в будущем обязательно обернутся неисчислимыми мятежами, смутами с обильным пролитием русской крови. Исходя из этих соображений, я со всей решительностью начал проводить глупую и расточительную на взгляд местных и античеловеческую, геноцидную на взгляд из моего будущего политику национального строительства. Литовцы, через поколения превратившись в русских, впитав русскую культуру и язык, не только избавят своих потомков от множества невзгод, но и перестанут служить, на радость европейских соседей, подрывным материалом для формирующегося единого Русского государства.

Тем более и с лингвистической точки зрения балтийские народы являются самыми близкими к славянам. Раскол между славяно- и балтоязычными племенами, по некоторым данным, произошел то ли еще в ветхозаветные времена, а по другим исследованиям несколько позже, уже в первые века нашей эры. Ранее славяно-балтийские племена говорили на одних и тех же древних близкородственных индоевропейских диалектах. Поэтому, исходя из всего вышесказанного, большого греха, чтобы сделать два некогда разделившихся народа одного корня снова единым и неделимым, я не видел.

Прибалтов я решил переселять не по собственной зловредности и не только в силу соображений обеспечения безопасности северо-западных границ путем устранения потенциально опасного соседа-конкурента, и уж тем более не из культурологических соображений. Нет, были еще и превалирующие мотивы иного характера, лежащие больше в области экономики.

Сейчас все наличные трудовые ресурсы, помимо обеспечения безопасности, целиком тратятся на то, чтобы накормить и одеть население государства. Поднять жизненный уровень возможно лишь путем наращивания производства. Но проблема состоит в том, что в должной мере отсутствует потребная для этого свободная рабочая сила. Острый дефицит свободных рабочих рук уже сейчас стал тормозом, сдерживающим дальнейший рост производства. Экспроприация же рабочей силы из деревни, и так обескровленной военной мобилизацией, вызовет острый продовольственный дефицит, поставив нас в серьезную зависимость от соседей.

Кроме того, для роста производственных мощностей требуется производить в первую очередь не потребительские товары, а капитальные: развивать строительную отрасль, наращивать выпуск машин и оборудования, что автоматически еще более усугубляет проблему обеспечения населения продовольствием. Отсюда хорошо видно, что если ограничиваться лишь местными трудовыми ресурсами, то производство капитальных товаров будет как минимум в краткосрочной перспективе заметно снижать жизненный уровень населения. Что не есть хорошо для моего авторитета и политической власти, ведь аборигенам подобные концепции разъяснить будет невозможно.

Вот такой замкнутый круг. Изъятие из сельского хозяйства крестьян, перевод ремесленников, производящих потребительские товары, на строящиеся заводы, ориентированные на выпуск капитальных товаров – это сразу приводит нас к уменьшению производства потребительской продукции. Что, в свою очередь, вызывает рост цен, а как следствие, не только снижение жизненного уровня населения, со всеми вытекающими из этого репутационными потерями, но и усиление очень неприятной продовольственной зависимости от зачастую недружественных и мало предсказуемых соседей.

Сейчас все эти обозначившиеся тенденции еще не заметны, наоборот, повсеместно наблюдается бурный рост доходов, поднимается жизненный уровень населения. Но наметившийся крен станет очевидным, стоит лишь продолжить взятый ранее курс на увеличение численности армии, а ее придется и дальше умножать за счет новых земель и интенсификации рекрутчины в «старых» областях.

И я не видел решения выше обозначенных проблем, кроме как привлекать рабочую силу со стороны. Литовская рабсила, появившаяся в хозяйстве государства, не только разгрузит крестьянство – главного поставщика рекрутов в войска, но и снимет социальное напряжение среди мещан и прочих ремесленников. Так как выстраиваемая мной сама логика дальнейшего промышленного развития государства не оставляет мне выбора, оно просто рано или поздно заставило бы насильно рекрутировать в разрастающейся промышленный сектор «обескровленное» рекрутскими наборами крестьянство и городское население. А без интенсивного развития промышленности мы не сможем противостоять монгольским войскам, вновь обрекая себя на незавидную роль улуса Золотой Орды.

Да, на длительную перспективу все равно продовольствие мы будем вынуждены закупать во все возрастающих размерах. Но, во-первых, больше половины литовских невольников будут посажены на землю, промышленность весь полон просто не способна переварить, а значит, через пару лет производство с/х товаров резко возрастет. Во-вторых, если удастся остановить монголов и присоединить южнорусские княжества с их черноземами, а затем обезопасить от набегов эти «украинские степи», то в таком случае продовольственная проблема раз и навсегда будет снята с повестки дня.

Эти размышления здесь и сейчас, даже без построения каких-то туманных исторических параллелей и перспектив, как никакие другие, мотивировали меня на войну с Литвой, неотъемлемой частью которой стали последовавшие за этим действия, малопривлекательные с моральной точки зрения. Но отбросив прочь все сомнения, в этом вопросе я действовал решительно, в полном соответствии со словами Оноре де Бальзака: «Все, что делаешь, надо делать хорошо, даже если совершаешь безумство».

Все эти абстракции не затмевали самого главного на сегодняшний день. Сейчас гребной флот, замыкая кольцо, возвращался в город Заславль, в исходную точку, из которой он вышел в рейд два месяца назад. А это означало, что самая первая, литовская, часть летней военной кампании завершилась полным триумфом. Теперь мне предстояло двинуть свои силы на юг, захватив ставшие с недавних пор союзными волынянам турово-пинские земли, а затем «навестить» и само Волынское княжество.

Волок на Заславль прошли быстро, без каких бы то ни было помех и задержек. Ну, так ведь, как говорится, опыт не пропьешь! На сей раз продовольственные склады Заславля ломились от всякой всячины. Перепуганное скорой, показательной расправой над чиновными подрядчиками-растратчиками, минское купечество оперативно закупило весь недостающий провиант.

К Минску гребная флотилия подгребла ранним утром. Первые мягкие лучи восходящего солнца несмело пробивались сквозь поднимающейся от воды туман, освещая мачты и антрацитовые корпуса многочисленных галер. Сначала перекликающиеся корабельщики, а затем и звон бряцающих оружием пехотинцев, сходящих на берег, разбудили весь сонный город.

Причалы были заняты дощаниками, перевозившими из Литвы в глубь смоленских земель все новые и новые партии полоняников. Два покачивающихся на воде дощаника были под завязку набиты народом. Теснились в них в основном ремесленники и кузнецы, которых предстояло доставить к новым производственно-добывающим кластерам, формирующимся за Смоленском, в самых верховьях Днепра. Эти особо ценные полоняники находились на привилегированном положении, поэтому путешествовали не на своих двоих, а на кораблях, да вдобавок вместе с семьями. Из трюма доносилась тягучая заунывная песня, литовцы от тоски пели. По палубе расхаживали вооруженные стражники, набранные в данном случае из Смоленского и Дорогобужского отделений ГОПа. Отдельно от взрослых под рогожами разместились дети, несмотря на окрики гопников, вечно суетящихся и бегающих по палубе, заваленной всевозможными лохмотьями, овчинными тулупами, сарафанами и прочей одеждой, а также сундуками, бочками и горшками.

Из-за наличия у причалов дощаников для всех гребной рати места не хватило, большинство галер были вынуждены швартоваться на необорудованном берегу.

В Минске я встретил первых русских переселенцев, направляющихся своим ходом в быстро пустеющие литовские земли – так называемую «посошную рать», состоящую из отслуживших какое-то время, но впоследствии демобилизованных пехотинцев, а также членов их семей. С ними путь-дорогу держали и простые крестьяне-смерды, пребывающие под началом этих военнообязанных посошников. Смоленские, полоцкие и витебские крестьянские общины снимались с отчих мест целыми весями и даже вервями, получая в пути продовольственное вспомощевание из армейских складов. Вооружены они были главным образом всевозможной некондицией нашего производства и конфискованным вооружением – копьями, топорами, булавами, шестоперами, мечами, саблями и прочим. В выданных им телегах с запряженными в них лошадьми вместе с запасом провианта перевозился простенький сельскохозяйственный инвентарь. Среди этих переселенцев встречались и ремесленники из числа закупов или вольного люда, прельстившегося обещанными налоговыми льготами во вновь присоединенных землях. Ведь русичам в Прибалтике предстояло обживать не только брошенные деревни с пахотами, но и обезлюдевшие города. Удалось выкроить время и пообщаться с руководством областного УВД, направляющего и организующего эти двунаправленные переселенческие потоки – с запада на восток и с востока на запад.

Надолго в городе не задержались. На восходе солнца галеры подняли якоря и отплыли. Минск стал быстро удаляться, таять в зеленых кронах лесов, только маковки церквей еще долго поблескивали на солнце.

Спустившись вниз по рекам Свислочи и Березине, мы попали в русло Днепра и по нему дошли до устья Припяти – по обоим берегам этой реки располагалось ныне раздробленное на уделы Турово-Пинское княжество. Очень скоро на водной глади Припяти, широко и привольно катящей свои воды, галеры повстречали медленно идущие против течения грузовые дощаники из Смоленска с трюмами, полными продовольствия и военных припасов.

Вообще, речное путешествие проходило благополучно. На ночь гребной флот причаливал к берегу, на кострах и полевых кухнях готовилась пища, а затем все заваливались спать до утра. Здесь на нас, в отличие от литовских земель, никто и не думал нападать.

Если простым пехотинцам приходилось весь день грести веслами, а высадившись на берег, разбивать лагерь и заниматься самообслуживанием, то я катался по рекам как «сыр в масле». Ей-богу, в Смоленске мне так никогда не доводилось отдыхать! Постоянные дела, разъезды по производствам, тренировочным центрам, опостылевший политес с боярами, общение с простыми мизинными людьми и целый ворох других забот и хлопот отнимали неимоверно много сил, как физических, так и моральных.

Когда мы останавливались вне пределов населенных пунктов, где-нибудь на обширных заливных лугах, то, спрыгнув на берег, неспешно проходясь, я разминал затекшие от долгого сидения мышцы. В это время мои телохранители разбивали шатер, зажигали в нем свечи и накрывали стол. А я, размявшись, с другой частью телохранителей и кружащимися поблизости воеводами иногда сам готовил шашлыки из маринованной баранины. Под начинающим багроветь небом мы все вместе собирались в шатре и весело поглощали дымящееся мясо, запивая его кто чем горазд. Спиртное я употреблял только после громких побед русского оружия, в остальные дни предпочитал квас. На вечерних посиделках говорили о делах минувших, строили планы на дни грядущие. Через час-полтора все расходились, а я, накинув на голову и плечи москитную сетку, улегшись на пуховик, незаметно проваливался в сон.

Сон заснувшего лагеря вместе с часовыми охранял древний, заросший бурьяном лес. А высоченные сосны молчаливо, слегка раскачиваясь от ветра, словно на волнах мачты корабля, казалось, всматривались в ночную даль, туда, где никогда не спят только далекие звезды.

Жители попадающихся в пути малых речных турово-пинских городков, завидев нас, без боя открывали свои ворота, а их население всем скопом присягало на местных торгово-вечевых площадях, после чего все расходились на церковные службы. А я со свитой направлялся в терем или боярские хоромы, в них устраивались пиры. Ни с местными боярами, ни с удельными князьками – измельчавшими потомками князя Святополка Изяславича – никаких проблем не возникало, во всяком случае, мне никто не осмеливался перечить. Боярам по большому счету все равно, кто у них князь, а гонор и спесь местных многочисленных Рюриковичей жизнь уже и так давно пообломала. Причем это произошло еще пару-тройку поколений назад, когда их прапрадеды из гордых князей, из-за беспрестанного дробления уделов, превратились по своему статусу, положению в обществе в нечто слабо отличимое от местного боярства.

Потомки князя Святополка Изяславича уже не первое поколение зависели от своих более сильных соседей. Поэтому неудивительно их поведение. Стоило им лишь узреть подплывающую к их городкам огромную судовую рать, как они безропотно отворяли ворота своих детинцев, не выказывая даже мысли о сопротивлении. Эти удельные владетели были подручными турово-пинских князей, а опосредованно через них находились, в зависимости от политической конъюнктуры, в подчиненном положении от галицко-волынских, черниговских или киевских Рюриковичей. Поэтому присягали и переходили под мою руку эти князья сразу, без каких-либо внутренних протестов и колебаний.

Но с припятскими столицами, крупнейшими городами Туровом и Пинском, так гладко, как с их уделами, не вышло. Башенные ворота туровского детинца и окольного города удалось снести направленными взрывами, заминировав их в ходе ночной вылазки. А затем на Туров прямо с галер обрушился десант. Впрочем, бои внутри города и детинца не приобрели затяжной характер, слишком неравны были противостоящие друг другу силы.

В полдень состоялся мой торжественный въезд в Туров, полностью покоренный всего лишь за несколько предрассветных часов. Въехал я в город на вороном коне с позолоченной сбруей, в блестящем вороненом доспехе и в накинутом на плечи по такому случаю красном, расшитом золотом корзное. Меня сопровождал выглядевший не менее эффектно десяток всадников из личной сотни. Пехотные подразделения, выстроенные вдоль главной улицы, ведущей через весь окольный город в детинец, лишь завидев нашу кавалькаду, громко кричали: «Слава!» Вдоль всего пути следования за спинами моих воинов ненавязчиво мельтешили туровчане, пытаясь получше разглядеть своего нового правителя.

Верный своему давнему правилу – казнить князей, оказавших мне вооруженное сопротивление, я не изменил ему и сейчас. На главной площади города, вместо срубленного вечевого колокола, дрыгал в судорогах ногами вздернутый в петле туровский князь. За этим представлением безмолвно наблюдали согнанные на бывшую Вечевую площадь горожане. Все уже прекрасно знали, что вечевые собрания у смоленского князя совсем не в чести.

После жарких боев в Литве все события в припятских землях происходили в какой-то дремотной тишине. Солнце парило нещадно, и никому ничего не хотелось делать. Какая-то апатия, словно заразная болезнь распространилась среди моих ближников. И я тоже не устоял перед этой «хворью». Воеводы в светлице бывшего туровского князя о чем-то лениво переговаривались, а я, раздевшись по пояс, вышел на гульбище, расположенное на теневой стороне терема. Здесь я провел больше часа, не думая ни о чем. Опершись о перила, вдыхал густой знойный воздух и попивал квас, заодно рассматривая с высоты раскалившиеся от горячего солнца узкие улочки и дворовые постройки местного детинца, сейчас с избытком заполненные пехотинцами.

Сонная идиллия была нарушена внезапно появившимся гонцом, срочно присланным сюда пинским филиалом «РостДома». В послании сообщалось о том, что на волоке между Припятью и Западным Бугом появилось большое войско во главе с волынским князем, движущееся на Пинск.

– …ополчение и дружина идут посуху, но с собой у волынян есть и ладьи – на них сплавляют припас, – немного страшась и смущаясь, закончил говорить банковский клерк.

В горнице установилось молчание, все присутствующие воеводы обдумывали услышанное.

– Пинский князь Михал Владимирович, верно, уже знает о приближении своего союзника Василько, а потому город свой просто так не сдаст, – первым нарушил молчание Бронислав, а затем как плотину прорвало:

– Надо волынян громить, пока они еще в пути!

– Правильно! А то потом придется выковыривать их из Пинска.

Большинство полковников сошлись во мнении, что волынян желательно перехватить еще в пути, не допустить их проникновения внутрь городских стен Пинска.

– Решено! – я ударил ладонью по столу, прекращая дальнейшую дискуссию. – Грузовые дощаники с ратьерами пойдут позади, своим ходом. А гребной флот будет действовать налегке, без осадных орудий и конницы. Пинск мимо проплывем, сразу направимся к истоку Припяти. Волыняне не успеют далеко уйти от волока, до Пинска раньше нас точно не доберутся. Встретим их в пути и хорошенько отмутузим! Возражения есть?

Присутствующие дружным хором голосов одобрили этот план.

– Выступаем немедля! – заявил тоном, не терпящим возражений, и решительно встал из-за стола.

Весла вспенивали дымящую утренним паром Припять. Пинск мы прошли еще вчера, крепостные стены были усеяны любопытствующими лицами горожан, высыпавших и торчащих за парапетом, во все глаза пялящихся на проплывающие мимо корабли. Они с удивлением и страхом наблюдали, как проходили плотно заполнявшие собой всю речную стремнину десятки грозных черных лодий, с легкостью буравящих речную гладь. Пинчане, не веря собственным глазам, рассматривали единообразно облаченных в брони и надоспешники воинов. С ума сойти, целые тысячи бронных воинов поднимались вверх по Припяти!

Я специально приказал всем воинам облачиться в сверкающие на солнце доспехи. После речного парада я был уверен, что пинчане морально уже сдались и вряд ли посмеют дать отпор. Разгром волынян должен их в этом мнении еще больше укрепить. Но загадывать так далеко вперед не будем, война план покажет.

Тысячи обутых в лапти и босых ног, плюс сотни конских копыт взбивали дорожную пыль. Она клубилась над дорогой, забивая глаза, нос, уши, рот. Дышать было невозможно, волынские мужики то и дело отплевывались, протирали вспотевшими ладоням глаза, размазывая по лицу грязь. Потрескивающее, испепеляющее солнце, зависнув в зените, прожаривало все живое на земле.

Дружина князя Василько вместе с боярской конницей, всерьез заторможенные волынским пешим ополчением, крайне медленно двигалась вдоль берега. Это происходило, даже несмотря на то, что обозы, по большей части, были загружены на лодьи, плывшие вслед за войском по Припяти.

Над огромной вооруженной людской колонной слышались жалобные голоса:

– Отдохнуть бы, в реке искупаться…

– Шибче шевелитесь, мужики! – торопили дружинники, хоть и снявшие с себя тяжелые кольчуги, но страдающие от полуденного зноя не меньше своей пехоты. – Ночью отдыхать будете!

Из-под украшенного золотой насечкой шлема по лбу и щекам князя Василько стекал грязный пот, прочерчивая на лице глубокие темные борозды. Князь всей душой желал побыстрее выйти к Пинску и, как мог, торопил свои войска, но все его старания были тщетны. Пешая рать, состоящая в основном из городских ополченцев, сильно ускориться была просто физически не способна. А подгонял волынский князь свои войска неспроста. Он опасался, что неистовый смоленский князь со своей речной ратью, наделавшей много шума в Литве, может раньше волынян появиться под стенами Пинска. Владимира Смоленского следовало во что бы то ни стало опередить, устроив ему ловушку у города. Но планам Василько не суждено было сбыться.

Очередная, ничем не примечательная ночевка на берегу Припяти обернулась для Василько Романовича сущим кошмаром. Посреди ночи из реки начали раздаваться жуткие раскаты оглушительного грома. Тут же в разбуженном лагере поднялась неописуемая суматоха. У князя сложилось ощущение, что их обстреливали из камнеметов. Повсюду вздымалась земля, запущенные из реки ядра, разрываясь, ранили осколками людей. Быстро возникли и стали повсюду разгораться пожары, окутав все вокруг густым, удушающим дымом. А сверху, словно сатанинский дождь, нескончаемым потоком сыпались стрелы, раня и убивая всех и вся.

Василько, все еще не веря в реальность творящегося вокруг него библейского апокалипсиса, бросал затуманенные взоры по сторонам. Среди разбросанных повсюду мертвых тел шевелились, корячились истекающие кровью раненые – иные без рук, иные с перебитыми ногами или выпущенными наружу кишками. Эти полуживые создания ползали, страшно стеная, пытаясь остановить кровотечение. С глазами безумцев повсюду бродили ошеломленные и оглушенные от взрывов люди. В редких перерывах между залпами разрывов со всех сторон слышались мольбы, взывания о помощи, раздавались проклятья.

– Князь! – еле расслышал Василько среди творящейся вокруг вакханалии голос своего воеводы. – Уходим отсюда, иначе без толку здесь сгинем! Мы смолян не достанем, они нас с реки обстреливают!

Словно в подтверждение услышанного, одна стрела вошла прямо в глазницу лошади, заваливая скотину наземь, вторая чиркнула по бедру успевшего вовремя соскочить воеводы.

Василько, не медля более ни секунды, велел трубить сбор дружины возле ставки, где все еще висел, словно тряпка, потрепанный осколками и стрелами стяг. Шумящие, размахивающие копьями и мечами гарцующие дружинники закружились на конях вокруг князя.

– Дружина!!! – что есть силы кричал Василько собравшимся вокруг него воям, но голос князя тонул во взрывах и криках, словно в бездонной бочке. – По коням! Копья назад! Отходим вглубь, подальше от берега!

Дружинники выученно и споро оседлали и развернули коней в нужную сторону. Скакать им пришлось, не разбирая дороги по залитому кровью берегу, устланному трупами и ранеными, корчащимися в последних муках. От этого зрелища боевые кони фыркали и отворачивали морды, даже ветеранам становилось жутко.

Порядком удалившись от страшного, грохочущего взрывами и исходящего дымом берега, конники наткнулись на неглубокий, но очень длинный овраг со слабой растительностью и почти высохшим ручьем на дне, выглядевший вполне проходимым для конницы. Подымая брызги и влажные комья земли, кони устремились вскачь, подальше от врат разверзшегося ада.

Настропаленная конная дружина во главе с Василько резко рванула с места ночевки, превращенного в мгновение ока в поле боя, что к рассвету они оказались на расстоянии в десяток верст от своего пешего войска. После долгих раздумий князь собрался было вернуться к брошенному лагерю, но по пути назад вся дружина явственно услышала частые, отдаленные раскаты пушечного боя. Посовещавшись с боярами, Василько принял решение от греха подальше возвращаться домой и в случае прихода смолян отсидеться за стенами столицы. Тем более что еще точно неизвестно, последует ли за ними Владимир Смоленский, или он остановится на достигнутом, ведь и так земель хапнул не в меру! К тому же изначальный план засады под Пинском с треском провалился. А двигаться конной дружиной вдоль берега, по причине наличия у противника пушек на лодьях, было бы самоубийственно – смоляне расстреляют их с воды как уток. Других приемлемых обходных путей до Пинска в этой лесисто-заболоченной местности не было. Спешить на выручку избиваемого пешего войска – всерьез рисковать потерять всю дружину. Заводных коней не было, и по-быстрому убраться назад в случае чего на уставших конях уже не получится. Запаса пищи, кстати говоря, тоже не наблюдалось. Поэтому, взвесив все «за» и «против», Василько устремился назад к волоку на Западный Буг.

В первых утренних лучах солнца я оглядывал брошенный на берегу лагерь волынян. Повсюду валялись трупы людей, лошадей, прострелянных стрелами или посеченных картечью. Оставшиеся в живых сбежали в глубь леса, оставив нам не только лагерь, но и весь свой речной караван судов.

Меж тем оставленное один на один со смолянами пешее волынское ополчение, в одночасье оказавшись без князей и большинства бояр, начало кучковаться вокруг своих уцелевших выборных кончанских старост и сотских. Новое «пролетарское» командование, посовещавшись, отказалось от идеи сдаться в плен – не хотелось впоследствии платить выкуп и надолго оставлять семьи без кормильцев. Решили пробиваться домой, на Волынь. Некоторые горячие головы призывали ударить из леса по смолянам, хозяйничающим в их брошенном лагере, но подходить близко к реке и плавающим в ней лодкам, изрыгающим грохот и сеющим смерть, много желающих не набралось.

Пока волыняне, засев в лесу, судили да рядили, неожиданно раздался резкий звук трубы, а к лесу подъехали трое смоленских дружинников. Поднеся ко рту странную металлическую то ли трубу, то ли воронку, один из всадников громко закричал каким-то страшным замогильным голосом.

– Волыняне!

Пешцы, заслышав невероятно громкий, словно библейский трубный глас, напряженно замерли.

– Вы окружены! Часть наших ратей высадилась выше по течению Припяти. Они, кстати говоря, видели удирающего аки заяц вашего князя с остатками дружины и боярами. Только пыль столбом стояла! – голос засмеялся совсем невеселым смехом, многократно усиленным через раструб, затем опять продолжил вещать.

– Вас окружило больше десятка тысяч бронных пехотинцев! Никому из вас живыми не вырваться из этого капкана! – голос замолчал, давая возможность осмыслить услышанное.

– Мой великий князь Владимир Изяславич совсем не желает проливать кровь своих новых подданных – вашу кровь!

Из леса донесся изумленный ропот, дескать, как так, наш же князь Василько?!

– Да-да! Вы не ослышались! Мой, а теперь и ваш князь пойдет на Волынь, чтобы присоединить это княжество к своей отчине! Поверьте, так оно и случится до конца лета. Наш князь всех, сдавшихся без боя и присягнувших ему, помилует и отпустит с миром на Волынь. Он великодушно отдаст вам в путь ваши припасы, что были захвачены сегодня утром. Поэтому выходите из лесов и клянитесь в верности своему новому князю! Вам дается на раздумье один час. Те из вас, кто не выйдет из леса и не присягнет, будет убит или обращен в рабство! Выходите с миром! – выкрикнув в трубу эти слова, смоленские дружинники все разом стремительно развернули своих коней и поскакали к берегу.

Выслушав эту проникновенную речь, волыняне зашумели с новой силой. На сей раз общество разделилось. Примерно половина захотели сдаться, а вторая половина не верила кривичам и по-прежнему желала прорываться, пусть даже и с боем. Время поджимало, поэтому консенсус все-таки был достигнут. Желающие сдаться – сдадутся, но заодно отвлекут своей массовой сдачей внимание воев Владимира. Воцарившейся суетой воспользуются те, кто хочет уйти, ускользнув от врага и незаметно растворившись в лесах.

У этих рассуждений был свой резон. До Владимира-Волынского можно было добраться пехом за четыре-пять дней. По сути дела – рукой подать! На дворе лето, в реке – рыба – все, что надо для длительного пешего путешествия. Хотя можно и на голодный желудок дойти, люди здесь не сахарные, не растают, поститься здешнему народу не то что днями – неделями – было не привыкать. А некоторые вообще умудрились сохранить при себе котомки с запасами сухарей. Поэтому-то сдаться, полагаясь на слова смолян, решилось не более половины окруженцев.

В положенный час из леса нестройными рядами стали появляться толпы сдающихся. Немного отдалившись от линии леса, они напоказ садились на пятую точку, ожидая дальнейших действий от недавнего противника. Вышедшие из леса волыняне были в основном безоружными – видать, поделились со своими земляками, решившими идти на прорыв. Долго им ждать не пришлось. К сдающимся стремительно приблизились смоленские пехотинцы, выстроившись в компактные колонны поротно. Войска, набившие в таких делах руку на литовцах, быстро сбивали сдавшихся в организованные отряды и направляли в лагерь.

Подавшиеся в бега волыняне, пройдя насквозь лесной массив, внезапно обнаружили с двух краев обширной поляны ровные ряды вражеской пехоты. Не соврал, значит, тот громогласный посланник смоленского князя! Пехотинцы мерным шагом, отсчитываемым ударами барабанов, тут же стали надвигаться на обнаружившегося противника. Вынырнувшие из зарослей волыняне в растерянности замерли. Началось спонтанное накапливание сил, все подходящих из глубин леса.

– Бежим все разом напролом! – послышалась чья-то уверенная команда из задних рядов, словно по мановению волшебной палочки сдвинувшая и приведшая всех разом в движение. И вся эта многотысячная толпа с оглушительным криком «Волынь!» резво рванула в прорыв.

Смоленские войска сразу остановились. Стрелки, повинуясь командам, принялись бить по площадям. Одновременно из пехотных построений выглянули жерла пушек. Еще несколько мгновений – и они жахнули, разразившись в накатывающую толпу чугунной картечью.

Как результат, до позиций кривицких войск, задыхаясь, добежало не более одной трети рискнувших ринуться в этот смертельный забег. Пехотные прямоугольники ощетинились пиками. Беглецы, смешавшись с линией войск, ежесекундно тая в своей численности, растекались по интервальным проходам, оставленным между ротами. Пройти это кровавое сито и затеряться в лесах смог лишь каждый десятый, остальные – попали в плен или погибли.

Все эти разборки с многочисленным волынским ополчением, отсутствие ратьер из-за отстающих грузовых дощаников не позволили мне подойти к Владимиру-Волынскому раньше сбежавшего туда Василько. Ну да ничего страшного! На военном совете было принято решение не спешить, первым делом следовало обеспечить безопасность своей главной речной коммуникационной артерии. Исполняя это решение, судовые рати гребного флота повернули обратно на Пинск.

Глава 11

Параскева Брячиславна, вот уже восемь месяцев находящаяся в тягости, с нетерпением ждала появления на свет Божий своего первенца. Муж четвертый месяц был на войне, но присылаемые им в столицу письма вместе с вестовыми гонцами раз за разом сообщали о славных победах русского оружия над язычниками. Глашатаи, точнее политруки, собирали смоленский люд на городских площадях и говорили внемлющему им народу о новых великих победах ратей Смоленской Руси, ведомых твердой государевой рукой. Заслышав эти славные вести, народ неизменно и бурно ликовал. Салютовали из крепостных пушек, люди гуляли по нескольку дней кряду, будто отмечая большой церковный праздник.

Все это время в управлении государством Параскева не принимала ровным счетом никакого участия. Удивительно, но даже в отсутствие ее мужа продолжали исправно работать столичные государевы службы и управления, как-то координирующие свою деятельность с походной ставкой государя.

Внезапно, словно порыв ветра, в комнату ворвалась молодая служанка Залита.

– Государыня! По дороге от Гнёздова идут толпы литовцев!

– Что?! Как?! Откуда?! – перепуганно всполошился женский коллектив, состоящий из служанок и боярынь, собранный вместе в светелке. Им почему-то подумалось, что это на Смоленск надвигаются литовские войска. Успокоить раскудахтавшийся курятник смогли лишь срочно вызванные в терем помощники смоленского наместника Перемоги Услядовича. Взволнованным женщинам объяснили, что к Смоленску под охраной ополченцев подходят всего лишь первые колонны полоняников, ничего страшного и опасного в этом нет.

Женское любопытство пересилило страх и осторожность – все обитатели женской половины терема дружно, во главе с самой государыней, изъявили желание посмотреть на полоненных язычников. Под охраной десятка телохранителей и двух десятков пехотинцев, по причине ранений и увечий выбывших из строя, но продолжающих выполнять посильную работу по охране княжеской резиденции, теремные затворницы выметнулись на городские улицы, под завязку запруженные любопытствующими обывателями.

Из первой десятитысячной пешей колонны литовцев до Смоленска дошли меньше семи тысяч. Остальные кто умерли в пути, кто больными и ослабевшими были оставлены в попутных городах и селах западных областей. Литовцы не бунтовали. Они знали, куда и зачем их гонят, а также, самое главное, они знали, точнее, им всем объяснили, что выучившие русский язык и принявшие православие обретут свободу и станут вольными русскими смердами, рабочими, ремесленниками, да хоть кем угодно! Эти известия малость приободрили людей, заодно резко понизив уровень агрессивности к окружающим вообще и к своим конвоирам в частности.

Но дорога все же всем им давалась очень тяжело. На редких в колонне телегах перевозили только малых детей. Остальные обессиленные, не способные самостоятельно передвигаться оставлялись вместе с их семьями в западнорусских боярских усадьбах в качестве холопов. Все собственные припасы полоняников были давно съедены, и люди были вынуждены довольствоваться скудным питанием на перевалочных пунктах, расположенных один от другого на расстоянии дневных переходов. Там же они и ночевали. Поэтому все дошедшие до Смоленска являли собой жалкое зрелище.

Исхудавшие, в лохмотьях и разваливающихся лаптях, они брели по Заднепровской набережной к мосту, чтобы переправиться на левобережную часть города.

– Хватит глазеть по сторонам! Двигайтесь быстрее! – разорялся в приступе крика на своих подопечных главный конвоир, лихо восседающий на жеребце. – Иначе до следующего пересыльного лагеря в Немикорах мы только за полночь доберемся!

Головная часть колонны полоняников, взошедшая на мост, послушно прибавила шагу. Первые литовцы вступили на левый берег Днепра. Здесь раскинулся Торг. Торговали все и всем подряд. Богатые купцы-бояре и их приказчики, сидевшие в оптовых торговых конторах, имели многотысячные торговые обороты, купцы помельче довольствовались торговлей со стационарных прилавков, а простой смоленский люд без лишних изысков торговал прямо с возов и переносных лотков. Выстроившиеся цепью смоленские ополченцы отгородили набережную улицу от рынка, во избежание возможных происшествий. Но нет, никакой татьбы не случилось, уже через пару часов в окрестностях столицы литовцев и след простыл.

С этого дня и до конца осени такие колонны полоняников, следующие транзитом через Смоленск, появлялись на горизонте еженедельно. Очень скоро шествующие литовские колонны военнопленных превратились в привычную, обыденную картину, на которую мало кто из горожан обращал особое внимание.

Назад до Пинска дошли быстро. Не теряя время понапрасну, под стенами города сразу же приступили к сооружению осадного лагеря.

Городские ополченцы и дружинники Пинска все это время суетливо прохаживались по крепостным стенам, даже не помышляя о вылазке в стан врага. Одно имя смоленского князя, не знавшего горечи поражений, выигравшего все свои битвы, изничтожившего всех своих врагов, разменявшего второй десяток взятых на копье городов, уже само по себе заставляло трепетать весь город. Еще страшней было воочию наблюдать за этим противником, изготавливающимся к штурму родного города.

Князь Михал Владимирович, поднявшись на стену, внимательно осматривая приготовления врага, не знал, что конкретно ему следует предпринять. Войско смоленского князя, на первый взгляд, не понесло видимого урона в схватках с волынянами. А ведь волынский князь Василько Романович был куда более сильным противником, чем пинский князь. Силы княжеств были меж собой плохо сопоставимы. Михал Владимирович, расхаживая по стене, подергивал свою бороду, теребил одежду, вполуха слушал ближников, но не находил даже призрачной тени выхода из сложившейся ситуации.

Горожане чувствовали себя не лучше. Все приготовления они делали неохотно, без энтузиазма и веры в собственные силы. Котлы с кипящей смолой, установленные на стенном парапете, устрашали больше самих пинчан, нежели их врагов. В скорой и кровавой расплате, в случае применения котлов по прямому назначению против смоленских войск, мало кто из пинчан сомневался. И ладно бы так вели себя только лишь горожане! Дружинники князя в этот день и час смотрелись бледными тенями самих себя. В победу над врагом эти ратные мужи верили еще меньше неопытных в воинском деле горожан. Упаднические настроения распространялись с быстротой заразного морового поветрия.

И Михал Владимирович не выдержал психологического прессинга. Свою независимость он думал отстоять, противостоя ослабленному противнику, а не этому явившемуся под стены хищнику, пышущему охотничьим азартом. Пинский князь, завороженно глядя на изготавливающегося к бою противника, приказал, словно не своим голосом, действуя как сомнамбула, открыть ворота, а войску разоружиться и сойти со стен. Принятое князем решение все защитники города встретили с плохо скрываемым облегчением.

Михал Владимирович, спустившись со стены, велел подать ему коня и в сопровождении пятерых именитых бояр выехал в стан победителя. Смоленские войска, вытянувшись колоннами, беспрепятственно пропускали пинских гостей сквозь свои эшелонированные порядки, но на подъезде к шатру смоленского князя пинский князь был остановлен конной охраной. Его вместе с боярами обыскали, заставили сдать все оружие и спешиться. К смоленскому володетелю пинчане подходили уже пешком. Владимир Изяславич в шатре величественно восседал на покрытом золотом резном стольце в окружении своих ближних воевод.

Прямо в шатре, в присутствии войсковых церковнослужителей, были составлены грамоты, скрепленные государственными печатями. Михал Владимирович отрекался и передавал Пинское княжество «во веки вечные» смоленскому государю и его наследникам. Пинское княжество ликвидировалось, превращаясь вместе с Туровом в Припятскую область, во главе с назначаемым смоленским государем губернатором. Сам бывший пинский владетель получал наследуемую вотчину под городом Кричев Смоленской области. Эти грамоты были торжественно оглашены пинчанам, и в тот же день горожане целовали кресты с иконами во всех городских храмах и часовнях, тем самым подтверждая свою верность новому государю.

Весь следующий день в городе служили многочасовые молебны в честь обретения Пинском своего нового государя. Кроме того, был устроен невиданный по своему размаху пир. Казалось, что все улицы города были уставлены ломящимися от яств столами. Теперь перед введенными в город смоленскими войсками никто из горожан не испытывал страха. Наоборот, смоляне и пинчане братались за чашами хмельного вина, с радостью провозглашая тосты в честь смоленского государя и единой Смоленской Руси.

С колокольни городского собора Пинска открывался прекрасный вид на полноводную Припять. На лугу мирно паслась домашняя скотина, своим видом создавая идиллическую картину. Под городскими стенами, рядом с живительными, дарящими тень зарослями, расположились лагерем пехотные рати. Войска отдыхали уже пятый день, что прошли с момента сдачи города.

Из этой благостной обстановки послеполуденного отдыха мой взгляд неожиданно зацепила несшаяся с верховьев Припяти галера, активно вспенивающая воду веслами. При помощи подзорной трубы удалось разглядеть и узнать на носу лодки комбата пятнадцатого батальона Белослава, прикомандированного к грузовой части флота, сейчас самостоятельно поднимающегося по направлению к волоку на Западный Буг. Белослав внимательно вглядывался в ратников, расположившихся у речного причала, ища там знакомые лица из числа командного состава. Вот он первым по откинутому с галеры настилу спустился на берег. Вступив на причальные мостки, Белослав сразу же обратился к дежурному командиру, а затем, не задерживаясь ни на секунду, быстрым шагом пошел по направлению к колокольне, где находился я.

– Видать, что-то случилось, – услышал снизу чей-то озабоченный голос.

Надолго задуматься не удалось. Через пару минут по узкой лестнице ко мне проворно пробрался телохранитель. Его высунувшаяся из хода голова проговорила:

– Государь, вестовой от полковника Олекса! У него срочные известия!

– Пускай сюда поднимается, – мне категорически не хотелось покидать эту наблюдательную позицию, с которой так удобно подсматривать за райским уголком и стадом скота, пасущегося на сочном, заливном луге, омываемом искрящейся на солнце рекою.

Вспотевший вестовой в лице комбата пятого Вяземского полка, звеня доспехом, буквально взлетел по лестнице.

– Здравия желаю, государь! – поднявшись, комбат вытянулся в струнку и бодро откозырял.

– С чем прибыл, Белослав?

– На Западном Буге появились ляшские рати! – взволнованно отбарабанил комбат. – Они с ходу взяли Дорогочин, спалили Берестье. Оборонять города некому, князь Василько большую часть городских полков к нам навстречу увел.

– Откуда дровишки?

– Что?

– Откуда все это узнали?

– Перехватили северо-волынских бояр из Дорогочин и Берестье. С этими вестями они плыли в свою столицу – Владимир-Волынский.

– Я не понял! Поляки действуют самостоятельно или как союзники Михаила Черниговского?!

– Не известно это было перехваченным боярам.

– Ладно, без разницы, – я махнул рукой. – Вскоре что так, что этак все эти города и земли станут моими. Какова численность поляков, состав войск?

– По словам уже помянутых бояр, ляхов несколько тысяч, но не больше десяти. Основа войска – пешцы лодейной рати, но присутствует также рыцарская конница. Всего около трех сотен конников. Среди рыцарей были замечены «добринские братья».

– Добринский орден? – удивился я. – Так он, если мне не изменяет память, в прошлом году с благословения папы был поглощен Тевтонским орденом.

– Волыняне говорят, что с поляками около полусотни орденских немцев, причем пришли они под символикой Добринского ордена.

Я задумался. Этот рыцарский орден был основан в городе Добрине Кристианом Прусским по приказу Конрада Мазовецкого при участии епископов Пруссии, Куявии и Плоцка в 1228 году для защиты от набегов пруссов, а также в качестве политического противовеса Тевтонскому ордену. Хотя орден формировался преимущественно из немцев, но и местная польская шляхта тоже привлекалась в его ряды.

– Раскинем мозгами сообща, – прервал я затянувшееся молчание. – Спустись и передай, чтобы созывали военный совет. Сам тоже на него явись!

– Слушаюсь, государь!

Комбат с шумом спустился, а я, бросив прощальный взгляд на величественные, убаюкивающие воды Припяти, вскоре последовал вслед за ним.

Конный отряд поляков, дислоцированный в Берестье, без боя, впопыхах покинул город-остров, лишь завидев приближение огромного гребного флота. Переправившись по мосткам на «большую землю», они поскакали вдоль берега Западного Буга на северо-запад, по направлению на Мазовию.

Берестье (будущий Брест) словно вымерло. Многие деревянные постройки превратились в угольные кучи. В обезлюдевшем городе витал сильный запах гари. А в уцелевших домах хозяйничали шайки мародеров, грабя все подряд. Большая часть горожан сразу после штурма сбежала из города и сейчас обретается где-то в его окрестностях. Подразделения пехотинцев, немедленно приступившие к патрулированию, передвигаясь по улицам, поднимали облака пыли, смешанные с золой, создавая вокруг себя непроглядный туман.

Уже здесь нам удалось выяснить, что на Волынь, по любезному приглашению Михаила Черниговского, пожаловал со своим войском сам Конрад Мазовецкий, да еще и немцев с собой притащил! Этот тип до недавних пор, между прочим, считался главным союзником братьев Романовичей в Польше. Ну, Михаил, ну сукин сын! Ни хрена не известил, сподобился-таки, жучара, подбросить на мою голову «клятых ляхов». Последние свои мысли я незаметно для себя высказал вслух, на что тут же получил возражения от Малка.

– Государь! Михаил, может, вовсе и не со зла тебе поляков пограбить Волынь созвал. Он сейчас с Даниилом Галицким, братом твоего ворога Василька, борется! Вот и пытается, как может, хоть часть сил братьев отвлечь от себя.

– А чего же тогда меня о поляках не известил?

– Так, может, он и сам не знал, придут ляхи али нет. Помощи у Конрада в сем деле испросил, ну а Конрад – сам с усам, когда захотел, тогда и явился, а мог и вообще не прийти. Хотя о своих планах Михаил по-хорошему должен был бы заранее известить, – под конец задумчиво протянул полковник.

– Вот и я о том же! Черт с ним, с Михаилом! Ну, один хрен, мне поляки на моих волынских землях нужны только в качестве удобрения в земле!

– Придется тогда идти за ними…

– Судовая рать плывет медленно, со скоростью, двигающейся вдоль берега конницы, а конницу сильно подтормаживает огромный обоз с полоном и награбленным добром… – обдумывая ситуацию, я нервно забарабанил пальцами.

– Истинно так, государь! – посчитал нужным вставить свои две копейки Злыдарь.

– Сегодня заночуем в Берестье, а завтра с утра выдвинемся вслед за поляками. Предупредите войска, пускай пока устраиваются на отдых, завтра им силы понадобятся! – этим распоряжением я закончил военный совет.

Ратьеров, серьезно тормозивших галеры, решено было оставить в Бресте, преследуя драпающих поляков лишь только силами судовой рати.

Поляки, двигаясь по направлению к ранее захваченным городам Мельник и Дорогичин, оставили за собой отчетливо видимый след. В полях и деревнях попадались неубранные трупы местных пейзан, а на горизонте всюду виднелись дымы пожарищ. Клубы едкого дыма смешивались с утренним туманом, давали просто тошнотворный результат, резали глаза. Недозрелые ржаные поля были попорчены, напрочь вытоптаны польско-рыцарской конницей.

Этим же вечером передовые галеры застали поляков у городка Мельник. Польская судовая рать выгрузилась, оставив свои ладьи у городского причала, а прямо у стен города поляки разбивали лагерь. По всей видимости, намеривались дать полевое сражение своим преследователям.

Атаковать лагерь с ходу не стали, не хотелось, чтобы Конрад, подобно Василько, сбежал со всей своей конницей. Поэтому свои галеры мы разгрузили в трех километрах от Мельника. А утром следующего дня мы вышли к польскому лагерю.

Лагерь раскинулся в удобной долине вблизи хлипких тыновых городских стен Мельника. Разведка вывела полки таким образом, что нас с поляками разделяла речушка, заросшая по берегам ольхой и ивами. Пикеты заслона, установленные поляками на нашем берегу, были легко сбиты, походя.

Выехав на пригорок, я отчетливо разглядел сотни разноцветных, с преобладанием белого, четырехугольных шатров. Над самыми массивными цветными шатрами развевались на ветру флажки и знамена. Особняком расположились «добринские братья». Над их лагерем веял белый флаг с красным стоячим мечом со звездой над ним.

Но с чисто утилитарной, военной, точки зрения лагерь производил удручающее впечатление. Никакого порядка и элементарной дисциплины не было и в помине. Шатры лепились друг к другу как попало. Никаких оборонительных сооружений, защищающих лагерь, тоже не было заметно – просто приходи и бери их за филейную часть голыми руками!

Завидев нас, поляки начали судорожно метаться, в лагере воцарилась неимоверная, бестолковая суета. А мне уже докладывали:

– Пушечные расчеты с орудиями заняли позиции и готовы открыть огонь по лагерю!

– Не будем пока их раньше времени пугать. От нашей пальбы они могут просто разбежаться, оставшись безнаказанными за свою татьбу в моих землях.

Польское войско состояло из тяжелой конницы, привыкшей действовать преимущественно ударом, шоком. И сейчас они намерены были действовать сходным образом, выставив на своем правом фланге многотысячные пешие рати. Разделявшая нас с противником речушка для конницы не являлась серьезным препятствием, она была довольно мелкая, с пологими берегами.

Дело началось энергичной атакой польских пеших ратей, которые под беспрестанным обстрелом наших стрелков – лучников и арбалетчиков, еще даже не добравшись до русла реки, уже успели расстроить свои силы, атакуя наши выстроившиеся вдоль берега полки нестройной толпой. Артиллерию я пока берег для более знатного, конного противника, который сейчас, под прикрытием атаки своих пешцев начал обходной маневр, намереваясь обрушиться на нас с тыла.

Воевать перевернутым фронтом для моих полков вообще не проблема, но на правом фланге была сосредоточена вся артиллерия, поэтому, чтобы прикрыть сейчас занятые боем с пехотой противника центр и левый фланг, я отдал команду развернуть полки правого фланга на девяносто градусов. Самое главное, что, пока шла переправа вражеской конницы, всю артиллерию удалось оперативно передислоцировать – перекатить и развернуть.

Что же касается польских пешцев, то они уткнулись в непреодолимую стену из копий, пробиться сквозь которую у них не было ни сил, ни особого желания. Тем более лучники прицельно расстреливали весь этот польский сброд из-за спин присевших на колена пикинеров, отчего и так всерьез обескровленные ряды поляков, заваленные ранеными и трупами, редели еще быстрее, к тому же все больше и больше пешцев начинало отступать в сторону своего обезлюдевшего лагеря.

Наконец, переправившаяся на наш берег конница Конрада Мазовецкого устремилась в атаку. Накатывающие на правый фланг конные дружинники, во все горло крича боевые кличи, начали опускать копья наперевес, примериваясь для разящего таранного удара по спешенному противнику.

Вот первые ряды конников миновали рубеж в четыре сотни метров, войдя в зону поражения ближней картечи. Раздались сигналы труб и дублирующие их выкрики командиров. «Заговорила» полковая артиллерия, пехоту сразу окутали густые облака порохового дыма, а громкий грохот орудий причудливо соединился с противным визгом чугунных картечин. Вскоре практически вслепую из-за окутавшего всех дыма заработали лучники – на врага с металлическим шелестом полился целый дождь из стрел.

По всему фронту наступления противника начали образовываться и быстро разрастаться завалы из агонизирующих тел людей и животных. Эта печальная участь в первую очередь постигала плохо доспешных дружинников, облаченных в кожаные доспехи. Но, несмотря на наши локальные успехи, решительности и мужества оставшимся в строю всадникам было не занимать. Подстегивая ногами коней, они объезжали завалы и продолжали нестись, желая лишь одного – как можно быстрее врубиться в ряды ненавистных русичей.

Но рвущихся вперед рыцарей повторно и более эффективно «причесал» ужасающий залп десятков орудийных стволов. Споткнувшиеся о смертельно жалящий металл кони на полном ходу перебрасывали через голову своих наездников, другие кони заваливались наземь, взбивая копытами воздух и раздавливая своей тушей седоков. Даже уцелевшие животные начали останавливаться, взбрыкивать и словно пьяные шарахаться по сторонам. Совсем непривычная к артиллерийскому бою конница так и не доскакала до позиций полков, окончательно встав у образовавшихся многочисленных кровоточащих завалов. Целых и невредимых среди этих «счастливчиков» практически не наблюдалось – у многих из щитов и даже доспехов торчали стрелы. То, что этой толчеей они изображают из себя прекрасную неподвижную мишень, до них, похоже, еще не доходило. Поляки с немцами принялись жарко обсуждать свои дальнейшие намерения, кричали, размахивали руками.

С нашей стороны были отданы команды звуковой и флажной сигнализации, передние ряды пикинеров присели на корточки. Повинуясь командам, прицельную пальбу начали арбалетчики. Лучники тоже перешли с навесной стрельбы на настильную.

Редкие стайки болтов и куда большие скопления стрел со зловещим шелестом принялись бодро расчерчивать разделяющее противоборствующие стороны пространство. Глухие удары арбалетных и лучных тетив отзывались доносящимися с той стороны душераздирающими воплями боли, страха и неистового конского ржания.

Окончательно эта импровизированная «дискуссия» внезапно оборвалась, стоило лишь пушкарям перезарядить свои орудия, возобновляя свою прицельную, оттого особенно губительную пальбу. Повторные орудийно-ружейные залпы, дополнительно приправленные выпущенной тучей стрел и арбалетных болтов, повергли атакующую польско-немецкую конницу в ужас. Захлебывающиеся в крови конники, пребывая в полном смятении, поддавшись тлетворному действию внезапно охватившей их всех паники, стали резво разворачивать своих коней в противоположную сторону и безудержно понеслись во весь опор назад, преследуемые смертельным стрелочно-арбалетным дождем.

Конрад Мазовецкий, хоть и участвовал в атаке своей конницы, сумел выжить. Во время отступления под ним была ранена лошадь, и он только чудом избежал плена. Жалкие остатки поляков с немцами даже не пробовали укрыться под хлипким частоколом стен городка Мельник, сразу направившись в северо-западном направлении, в сторону польских земель.

В плен удалось захватить пару сотен поляков из пеших судовых ратей. Перехватить основную массу давших стрекоча польских пешцев в условиях отсутствия у нас ратьеров не было никаких возможностей. А в самом городе Мельник обнаружились несколько тысяч человек русского полона, который прямо на месте был освобожден и разошелся по прежним местам своего жительства.

У речных причалов Устилуга заякорился на отдых галерный флот. У стен этого города в реку Буг впадала река Луга, а в дневном переходе от Устилуга находилась столица Волынского княжества – город Владимир-Волынский. Часть войск – полки: 2-й Смоленский, 4-й Дорогобужский и 10-й Полоцкий под командованием назначенного старшим Клоча, продолжили сплавляться вверх по Бугу; перед ними ставилась задача по захвату города Волынь.

Прежде чем начинать поход на Владимир-Волынский, в Устилуге – важнейшем узловом пункте, планировалось организовать нашу временную тыловую базу. Войска располагались как внутри самого городка, так и в его пригородах. Местный монастырь, укрепленный бревенчатыми стенами, пришлось брать с боем. В нем потом разместили ставку.

При моем появлении из ворот монастыря под вооруженным конвоем выходили две сотни монахов в черных рясах и с котомками в руках, шествующие во главе со своим настоятелем. Монастырь я планировал вскоре перепрофилировать, разместив в нем в скором будущем учебные роты одного из Владимиро-Волынских полков. Хоть в самом Устилуге вряд ли получится рекрутировать больше батальона, но здешняя природа богата на популяцию homo sapiens, местность изобилует множеством деревенек, где можно будет набрать недостающую пару батальонов.

– Государь! – ко мне подбежал Малк. – На территорию монастыря введен третий полк. У монастырских ворот поставлены посты, на стенах посменно будет стоять одна из полковых рот. Под контроль также взяты входы-выходы в помещения, внутри домов – коридоры, лестницы, входы в комнаты.

– Государь, внутренности монастыря проверили! – первого докладчика сменил подошедший Сбыслав – начальник моей конной охраны. – Осмотрели все дома, постройки, подвалы и погреба, чердаки. Посторонних лиц нигде не обнаружено!

Я согласно кивнул головой и вместе с воеводами проследовал в обеденный зал. Пока посовещаемся, а там, глядишь, и обед подоспеет! Ведь мои повара уже вовсю хозяйничали на местной кухне.

– Государь! – меня нагнал политработник. – Войсковые священники спрашивают, можно ли им провести торжественное богослужение в монастырском храме.

– Молиться тихо могут и наши церковнослужащие, и все свободные от несения службы воины. Но никаких торжественных мероприятий! Им еще предстоит помочь подготовить жителей Устилуга к принесению мне присяги! Так что передай им мои слова.

– Слушаюсь! – отдал он честь и четко развернулся, быстро удаляясь.

А мы с воеводами продолжили свой прерванный путь. Предстояло обдумать, как одержать решительную победу, венчающую всю нашу летнюю военную кампанию. Оставшиеся города Волынского княжества без своего князя и ввиду отсутствия сильных гарнизонов не были для нас серьезным препятствием. Тем более на юге, в Галиции, по данным разведки, мой черниговский союзник вполне успешно громил Даниила Галицкого – родного брата нашего волынского князя.

* * *

По указаниям князя и бояр горожане Владимира-Волынского загодя готовили город к обороне: подновили стены и башни, углубили рвы. Но, несмотря на это, простой народ был отнюдь не единодушен, волынянам по большому счету безразлично, кто именно будет у них князем – Василько ли, Владимир Смоленский или Михаил Черниговский. Меньше всего им хотелось проливать свою кровь в княжеской междоусобице, тянувшейся уже и так не первый год, а тут еще и новые действующие лица из Смоленска появляются. Бояре тоже были далеко не единодушны – захват смоленским князем не одного десятка городов, княжеств и уделов, разгром литовцев, а недавно и волынских полков заставляли их серьезно призадуматься, стоит ли в начавшейся борьбе ставить на братьев Романовичей? Многие на этот вопрос ответили отрицательно и сбежали со своими дружинами к надвигающемуся на Владимир-Волынский войску. Наиболее осторожные из бояр предпочли держать нейтралитет и уединиться в своих вотчинах.

Бегство бояр спровоцировало народные выступления. Люди уже знали, что Василько был намерен отсиживаться за стенами столицы, изматывая войска противника и дожидаясь «мифической» помощи от брата – Даниила Галицкого, который сам увяз в борьбе с Михаилом Черниговским.

Волыняне были наслышаны о подвигах смоленского князя, а оттого небезосновательно считали, что смоляне смогут как минимум овладеть окольным городом и посадом, причинив тем самым горожанам имущественный урон, что еще более усиливало ропот. А случившееся 3 августа солнечное затмение вызвало в городе у суеверного народа самую настоящую панику.

Примерно такие же упаднические настроения преобладали и в княжеском детинце. К Василько Романовичу чуть ли не ежедневно вместе с гонцами приходили все новые донесения о перемещении речных и конных ратей врага по волынской земле. День за днем все дальше продвигались Владимировы рати по Волыни. Уже занята берестейская земля, а вчера утром стало известно о том, что вражеские рати подобрались вплотную к столице, заняв холмскую землю. И самое обидное, что тот же Холм был взят Владимиром не без предательства перешедших во вражий стан холмских бояр.

Да и в столице с боярами творится что-то неладное, думал Василько, с горькой усмешкой оглядывая сильно опустевшие лавки в гриднице. Появление Владимира в волынских землях сразу выявило всех тех, кто был против Василько, кто за его спиной строил козни и общался с врагами – сейчас лавки этих бояр пустовали. Да и на оставшихся бояр волынский князь не мог положиться в полной мере. Поэтому покидать столицу ни в коем случае нельзя. Ведь самые хитрованы, оставшись в покинутой Василько столице, могут переметнуться к Владимиру, вынеся ему навстречу ключи от города.

«Обложил меня Владимир со всех сторон, словно загнанного волка», – подумал с грустью Василько о своей незадачливой судьбе. Но и полностью раскисать перед присутствующими в гриднице боярами было нельзя, поэтому князь постарался взять себя в руки. Он окинул невеселым взглядом присутствующих здесь бояр и с грустью в голосе, которую так и не смог скрыть, спросил:

– Думу какую думаете, бояре?

– А что тут думать, коли ворог у порога? – тяжеловесно поднялся посадник Савватий Недашич. – Тут сказ короткий – или бить Владимира, или голову пред ним склонить!

– Не совсем твоя правда, Савватий Недашич, – поднялся боярин Касимир Малич. – Замириться попробовать надо с Владимиром.

– Ему не деньги нужны, а наши земля и города, откупиться не выйдет, – авторитетно заявил волынский тысяцкий.

– Ты, Василько Романович, – наш князь, собери с еще подвластной тебе Волыни все силы, а мы завсегда тебе поможем! – угодливо склонился в поклоне боярин Дмитр Мужедрагич.

Но Василько, нервно теребивший ус, этому человеку ни на грош не доверял. «Кот за порог – мышки в пляс» – сказано как будто про Дмитра. Князю было известно, что этот боярин ведет со смоленской боярской братчиной торговлю не первый год, а потому вполне может сдаться, что и князя специально выпроваживает из столицы подальше, чтобы он по всей Волыни воинские силы собирал, а сам, может быть, уже сговорился со своими подельниками столицу Владимиру сдать, кто знает наверняка…

– Выборных от народа надо созвать, пусть свое слово скажут! – вставил свое слово родич Дмитра Мужедрагича, чем окончательно подтвердил все подозрения князя.

– Знаю я, какое они слово скажут, – ответил Савватий Недашич, – предложат идти на поклон к Владимиру! Нет веры в них, что мы устоим. Чернь и так уже из города бежит…

Еще долго стоял в гриднице гул. Бояре азартно спорили друг с другом, размахивали руками, вскакивали, стучали посохами, но к согласию так и не пришли. Пришлось Василько самому подводить итог, точнее продавливать решение.

– Спасибо вам, господа бояре, за совет, – князь, поднявшийся с креслица, поклонился на три стороны. – Слушайте мое последнее слово! Встанем мы все как один супротив Владимира и с Божьей помощью отсидимся за городскими стенами от этой лихой беды! А там, Бог даст, разобьет мой брат Даниил черниговца и подоспеет к нам на помощь! А те бояре, кто надумает по-тихому уехать из Владимира-Волынского и отсидеться в своих вотчинах, пусть пеняют на себя, разберусь со Смоленском и каждому боярину воздам по его заслугам!

Не успел князь распустить бояр, как в гридницу ввалился боярин Яровид, отвечающий за оборону северных, Ковельских, ворот окольного города.

– Княже! – покрытый испариной, раскрасневшийся от бега в полном боевом облачении боярин жадно хватал ртом воздух. – Беда!

Василько подошел к боярину.

– Чего вопишь, боярин? – от неприятного предчувствия по коже Василько пробежал озноб.

– Под стенами смоленская конница объявилась! – выкрикнул князю в лицо Яровид. – Что делать прикажешь, княже?

Василько пристально всмотрелся в боярина, принюхался – вроде трезвый.

– Точно ли?

– Как есть на духу, говорю!

– Седлайте мне коня! – прорычал князь своим конюшим. – Да поживее! Гридни тоже по коням, со мной поедете!

Василько сам, без посторонней помощи, сунул ногу в стремя и умостился на седле как влитой.

Выехав из детинца и шумно проскакав по окольному граду, конная кавалькада остановилась у вала. Князь с увязавшимися с ним гриднями поднялся на башню.

На улице смеркалось, на темной дороге, уходящей на Ковель, светлели желтые пятна – надоспешники, перечеркнутыми черными крестами.

– Вон там и на пригорке тоже – смоляне! – боярин вытянул перед собой руку, указывая на кусты, среди которых показался еще один конный отряд, численностью больше сотни всадников.

У разволновавшегося от этого тревожного зрелища князя мигом перехватило дыхание.

– Все верно, это рати Владимира, – с хорошо уловимыми нотками обреченности в голосе подтвердил Василько.

Не прошло и суток с момента появления около стен войск Владимира, как прямо посреди белого дня за воротами окольного города послышались перемежающиеся, оглушительные громовые раскаты. Эти удары принялись сотрясать деревянные срубные стены, извергая засыпанную в них землю. В городе сразу разразилась паника – народ, в массе своей женщины с детьми, повалил в церкви.

Нервы не выдержали не только у мирных жителей, ополченцы с дружинниками на участках стены, подвергшейся обстрелу, тоже, перепуганные, с матюгами, впопыхах слетали по лестницам с башен и стен, чтобы укрыться от начавшегося страшного и непонятного приступа. Эти два людских потока – гражданских и военных – лицом к лицу сталкивались на площадях, еще более усиливая и без того ужасную сутолоку. Многоголосый гомон, крики, вой и слезы порождали смятение в сердцах даже бывалых воинов.

– Поберегись!!! – закричало множество мужских голосов у ворот.

Чугунное ядро так вдарило по стене, что от неожиданности князь Василько чуть не упал. Не успел он восстановить равновесие, как следом еще одно ядро ударило рядом с заборалом. Во все стороны брызнули обломки, а десяток воинов утонул в пыли.

– Вот они какие, пушки смолян! – охрипшим голосом, с ужасом в глазах не проговорил, а прошептал князь, наблюдая из башни за батареей, окутавшейся в густой дым. Ночью на берегу реки Припяти пушки он не смог разглядеть, а теперь видел, слышал и чувствовал на собственной шкуре результаты их применения.

Удары сыпались один за другим, сотрясая всю стену как при землетрясении. Как успел заметить князь Василько, часть более легких пушек смолян обстреливали стенные заборала. А самые большие пушки целенаправленно били по воротам, но пока не могли добиться прямого попадания. Не успел князь подумать, что надо как-то дополнительно укреплять ворота, как услышал громкий металлический звон, а прямо над ухом раздался возглас его воеводы.

– Княже, глянь-ка! – воевода своим трясущимся, заскорузлым пальцем указывал Василько на выбитые ядром ворота. Князь Василько громко выругался и перевел взгляд на смоленское войско. От него отделился большой пеший отряд и, не нарушая построения, скорым шагом, двинулся к выломанным Ковельским воротам.

– Спущаемся немедля вниз! Дружина, по коням! – громко прокричал князь, бегом спускаясь с башни, и первым подал пример, с легкостью, несмотря на доспехи, заскочив в седло. – Пущай смоленские пешцы входят, посмотрим вблизи на этих храбрецов. Ударим по ним конно и дружно, всех изрубим!

– Княже, ополченцы все по домам и церквам разбежались, – растерянно докладывал князю Василько сотский, – брать в руки оружие отказываются!

– И без них управимся! – зло выплюнул князь, наблюдая за противником, накапливающимся у порушенных ворот. И с угрозой в голосе добавил: – Сейчас ворога из города выгоним, потом ополченцами займемся!

Оглянувшись на сосредоточенных дружинников, внимательно следящих за передвижениями вражеской пехоты, Василько громко прокричал и первым двинул в атаку своего коня:

– В копья их берем! Вперед! Волынь!!!

В это время часть волынских бояр во главе с Дмитром Мужедрагичем заперлись в детинце, уговорившись меж собою самим в сечи не участвовать, но открыть ворота победителю – волынскому или смоленскому князю. Хотя, честно говоря, в победные перспективы Василько никто из них уже особо не верил. Впечатлившись от смолян в битве на Припяти, бояре укрепились еще более в своем мнении при начавшемся пушечном обстреле.

Вглядываясь в прорехи густых пороховых облаков дыма, я смотрел в сторону штурмуемых ворот. После первых пушечных залпов, как по мановению волшебной палочки, стены крепости опустели, стрельба из луков затихла. Штурмовой батальон, перебросив через ров сходни, неудержимым потоком устремился в разрушенные ворота.

– Можайский полк, – донеслось через шум пушечной стрельбы, – выдвигаемся к воротам!

– Государь, может, хватит порох жечь? – спросил Бронислав. – Мы в ворота уже вошли!

– Нет! Пока не закрепимся, продолжим обстрел города. Врагу нельзя давать опомниться, пушки много страху нагоняют! А если сумел врага напугать – считай, полдела сделал!

Штурмовой батальон, первым вошедший в город, встретил атакующую дружину князя кинжальным огнем ружей и тучей арбалетных болтов. Волынская дружина, понесшая в первые минуты атаки громадные потери, не выдержала боя и рассеялась как дым. Применение огнестрела пугало и надламывала боевой дух непривычных к огненному бою воинов, а беспрестанный гибельный обстрел из арбалетов не давал людям опомниться и собраться с силами. Итог боестолкновения был закономерен – меньше половины трехсотенной конной дружины убито или ранено, остальные разбежались. Князь Василько, возглавивший атаку против ворвавшегося в город неприятеля, погиб одним из первых.

– Государь! Бояре, запершиеся в детинце, мира просят! – докладывал вестовой из штурмового батальона.

– Что с князем?..

– Погиб! Вместях со своими дружинниками нас хотел на копье вздеть, да не вышло! – гордо, чуть выпятив грудь, ответил вестовой.

– Онуфрий Собеславич! – позвал я маячившего поблизости волынского боярина. – Возьми свой отряд и скачи в детинец. Сообщи им, что никаких условий я от них не приемлю! Если подчинятся воле своего государя, то останутся целы и здоровы, с имуществом и головой на плечах. Вздумают со мной торговаться или далее запираться – лишатся всего! Так и передай!

– Будет исполнено, государь! – склонил голову в почтительном поклоне боярин, пряча в бороде ехидную ухмылку. Запершимся боярам он «по секрету» скажет, кому они на самом деле всем обязаны, ведь это именно он убедил грозного смоленского государя проявить к затворникам милость и сурово их не карать. Все равно проверить его слова ни у кого из них духу не хватит.

«Серпентарий еще тот – волынское боярство!» – подумал я, глядя на быстро удаляющийся отряд боярина. А оставшиеся в лагере волынские, холмские, брестские вельможи с плохо скрываемой завистью провожали недобрыми взглядами своего более удачливого коллегу.

Глава 12

На следующий день после взятия Владимира-Волынского бывшие столичные жители могли наблюдать невиданные ими прежде шатры, разбросанные по всему городу. Их установили на главных городских площадях, дополнительно опоясав по периметру кольями. В этих шатрах разместились пехотинцы смоленского князя, видать боярских подворий на все введенные в город войска не хватало.

На главной Вечевой площади города еще вчера, сразу после принесения городом присяги, был скинут вечевой колокол, а уже сегодня, с утра, посреди площади разбили большой шатер, а рядом с ним сбили деревянный настил и засыпали его песком. Здесь, как во всеуслышание объявили глашатаи, должно состояться судилище над волынскими боярами-переветчиками.

Ближе к обеду горожане робкими стайками стали стекаться к Вечевой площади, при этом сохраняя дистанцию от шатров и снующих около них людей. К главному шатру постоянно подъезжали на конях смоленские всадники, пробегали пехотинцы в блестящих на солнце шлемах, изредка появлялись там и волыняне из числа бояр, купцов, сотских.

Лицом к площади установили балдахин с богатой парчовой драпировкой. Вскоре из шатра в сопровождении охраны и воевод вышел смоленский государь и уселся на поставленный под балдахином золоченый столец. Балдахинная драпировка защищала смоленского властителя от солнца, которое в этот день светило особенно ярко. И она же бросала тень на хмурое лицо Владимира Изяславича, подчеркивая особенный, холодный блеск серых глаз, сурово смотревших из-под ниспадающих на лоб прядей темно-русых волос. По бокам от него, во всем черном, стояли пешими конные телохранители, вооруженные бердышами. Воеводы полукругом стояли на самом краешке тени, падающей от натянутого балдахина.

Тут громко прозвучали трубы, и глаза смоленского государя глянули на полуразрушенную церковь и ее пристройки, превращенные огненным боем в пепелище. В церковном портале показалось какое-то движение однородной сплошной массы. Это были люди. В середине потока виднелись волосатые и бородатые головы, а по бокам – вооруженные пехотинцы в желтых надоспешниках с черными крестами, буквами и прочими непонятными символами.

Людская колонна приближалась все ближе и ближе, наконец стало видно, что это ведут, по четыре в ряд, людей. У них были связаны не только руки, но и ноги, отчего конвоируемые перемещались гусиным шагом. Вот толпа подалась в стороны, отпрянув от этой колонны заключенных, словно от чумной. Теперь собравшимся на площади волынянам стали хорошо видны не только измученные лица узников, но и следы их былого великолепия – остатки богатого одеяния, ныне исполосованного кнутами тряпья, выпачканного грязью и засохшей кровью.

Из-под натянутого тента, наслаждаясь отбрасываемой им густой, прохладной тенью, я внимательно наблюдал за потянувшейся из церкви вереницей людей. Это хорошо постаралась разведка, целые сутки выявляя в ходе допросов с пристрастием из сонма волынских бояр явных предателей и просто агентов влияния европейских держав. Нам с этими товарищами дальше было совсем не по пути. В отличие от тех же местных, квасных ура-патриотов, искренне борющихся за интересы своей лимитрофной Родины или тех же Романовичей. По крайней мере, интересы и любовь этих патриотов, при разумной политике, можно попытаться масштабировать, конвертируя уже в рамки всей Смоленской Руси. Но проделать аналогичные преобразования с гейропейцами – почти наверняка будет дохлый номер! Просто есть такая категория людей, которая априори считает, что у соседа дом больше, жена красивей, хрен толще – подобные персонажи неизлечимы. Еврофилы переносят фокус своей «филии»-любви, своего завистливого внимания с условного соседа на иностранцев, по их скудоумному мнению сказочно богатых, свободных и счастливых, в отличие от их самих – бедных, несчастных, прям замученных ненавистным режимом горемычных бедолаг. Подобный кретинизм мозга практически не излечивается!

Оставлять в живых подобных кадров я не собирался, пятая колонна в приграничном регионе мне была совсем ни к чему. Впрочем, ярых, фанатичных и самое главное – активных, погрязших в крови, поклонников князей Романовичей оставлять в живых тоже не было никакого резона. Этот регион для нас слишком важен, и без пролития крови «сакральных жертв» здесь никак не обойтись. По крайней мере, на первых порах, только уважение и страх могут помочь на корню зарубить бунты против Смоленска. А любовь… любовь народная – дело наживное, тому примером Иван Грозный, Петр, Сталин и иже с ними.

А меж тем, собравшийся на площади народ видел, как колонна узников вплотную приблизилась к государеву балдахину. От стражников отделился какой-то командир и, не доходя нескольких шагов до балдахина, остановился, приставил ладонь к голове и громко обратился к смоленскому государю, почти прокричал:

– Государь! Волынские предатели, числом восемнадцать человек готовы предстать перед твоим правосудием! Докладывает ротный Щуков.

– Всем им воздастся по заслугам! – громко и отчетливо, с явной угрозой в голосе проговорил Владимир Изяславич. – Давай познакомим честной люд с этими предателями! Подводи их сюда, ротный, по одному.

Ротный повторил приказ стоящим поблизости ратникам, и те от общей веревки освободили первого узника, подведя его под руки прямо к государеву балдахину и продолжающему там стоять комроты. В этом человеке, с опухшим лицом, исполосованным плетью, с трудом можно было узнать видного волынского вельможу. Он стоял с опущенными в землю глазами.

– Кто это? – смоленский властитель ткнул жезлом, указывая на подведенного к нему подсудимого.

– Ответствуй государю! – зло ощерился ротный на волынянина, а затем что-то угрожающе зашептал тому в ухо.

– Я Хотен Ипатович.

– Какое преступление ты совершил? Какие уголовные статьи «НРП» нарушил? – громко вопрошал ротный.

– Статьи по предательству, государственной измене, сговору с целью свержения государственной власти, убийству двух и более людей, – повторил явно заученный текст боярин.

Сумрачное лицо Владимира задумчиво, с холодно-жгучим взглядом, словно какую-нибудь мерзкую букашку, рассматривало подсудимого.

– Теперь расскажи нам своими словами, что именно ты совершил? – не унимался настырный ротный.

– Предался я, перешел в латынянство! Волынь хотел подвести под руку ляхов. Побуждал князя Василько воевать, дабы ослабить его войско, для того, чтобы оно потом не могло дать отпор ляхам и уграм.

– Повтори погромче, чтобы народ услышал слова этого преступника, – распорядился государь, обратившись к стоящему неподалеку человеку. Это оказался политработник, который тут же перетолмачил сказанные боярином слова в свой железный раструб, да так громко, что его услышала вся площадь.

Люди на вечевой площади, услышав посредством глашатого слова боярина-переветчика, вначале ошеломленно замокли, а потом оживленно зашушукались.

– Государь, ты же, когда брал детинец, всем боярам обещал прощение! – из толпы раздался чей-то громкий, истеричный женский возглас.

– Прощение я обещал православным, – выделил это слово Владимир, – боярам, а не польско-венгерским прихвостням и предателям! И честных русских, волынских бояр я всех простил! А с прочими иудами у меня разговор короткий – голова с плеч долой – и всех с ними делов! Повтори! – последний приказ предназначался глашатому, и тот с готовностью прокричал слова государя на всю площадь.

Дождавшись повелительной отмашки государя, двое ратников схватили Хотена под руки и повели его к насыпанной на деревянном возвышении песочнице, по центру которой была установлена какая-то рама с поднятом вверх лезвием[4].

– Развяжите руки! – боярин начал тормозить ногами и сопротивляться всем телом. – Я помолиться хочу!

– Тут латынской церкви нет, – прошипел один из конвоиров, тащивших боярина.

– Да закройте вы ему пасть! – прикрикнул на своих подопечных ротный Щуков, провожающий всех троих недовольным взглядом.

– Простите, братие! – последнее, что успел выкрикнуть боярин, пока ему не засунули кляп в рот.

– Бог простит! Мы с тобой! Прощай, Хотен Ипатович! – послышались негромкие слова от толпы осужденных, крепко связанных веревками.

Боярина засунули в это странное сооружение по плечи, а затем стоявший рядом с этим механизмом человек в маске дернул за рычаг. Висящая вверху планка с большим топорным лезвием с силой обрушилась на шею боярина, влет отрубив тому голову. Из шеи несчастного зафонтанировала рывками кровь, так как сердце еще продолжало биться, а голова отлетела и покатилась по песочку, быстро впитывающему красную влагу. От такого зрелища толпа волынян ахнула – кто-то в ужасе, кто-то в удивлении от применения такого механизма по отсечению голов.

Казни затянулись до самого вечера, я уже успел пожалеть, что не стал казнить волынян сразу партиями по нескольку человек – так дело двигалось бы быстрее. После публичных признательных показаний своей вины на гильотине были казнены все восемнадцать волынских бояр. Эти бояре публично признавали свою вину, в обмен на гарантии сохранения жизни и части имущества их родичам. В противном случае, если бы они отпирались, то казнилась бы вся семья и все ближайшие родичи лишались бы своих вотчин и дворов. Им всем это доступно объяснили еще на стадии допросов и следствия. Вот такой нехитрый трюк был применен. Но никто из волынских бояр зазря себя не оговаривал, все казненные действительно были так или иначе повязаны с князьями Романовичами или зарубежными магнатами.

А ближе к ночи те из волынских бояр, кто счастливо сумел избежать дневного судилища и уже успел мне присягнуть, перебивая друг друга, старались выслужиться у новой власти. Присутствующие вместе со мной воеводы внимательно их слушали, уточняя вопросы о численности галицкого войска, о тактических приемах боя, применяемых Даниилом в прежних боях с черниговцами, киевлянами и венграми, и в целом о характере и мировоззрении князя. Я не вмешивался, лишь удовлетворенно слушал «оперившихся», выросших в профессиональном плане воевод. Присутствующие при разговоре бояре имели в галицком войске своих лазутчиков, поэтому их сведениям можно было до определенной степени доверять.

Двадцатиоднолетняя владимиро-волынская княгиня Добрава Юрьевна, заплаканная, с опухшим от слез лицом, все эти дни проживала со своими мамками и челядинками в выделенных ей комнатах женской половины терема. Обзавестись детьми от Василько или хотя бы забеременеть она еще не успела, данные обстоятельства были мне, по понятным причинам, только на руку. Эта высокородная пленница была довольно-таки миловидна и красива собой, но относился я к ней с подчеркнутым почтением и уважением. Ведь эта девушка была дочерью великого князя владимирского Юрия Всеволодовича, а окончательно портить с ним сейчас отношения не входило в мои планы.

Стоило лишь под охраной и с сопровождением нескольких волынских бояр выпроводить княгиню из города, как во Владимир-Волынский пришла связная галера, с хорошими и давно ожидаемыми мной известиями о рождении сына. Его я решил назвать Ростиславом/Иваном. Попы до сих пор не внесли славянские имена в свои святцы, потому и давались новорожденным химерные двойные и тройные имена. Этот вопрос, конечно, не жизненно важный, но решить его тоже когда-нибудь придется. Параскева, по словам гонца, перенесла роды хорошо, жива и здорова, ребеночек – тоже.

Новая жизнь не только появлялась на свет где-то далеко, в Смоленске, но и возвращалась в губернский центр Волынской области. Пустынность и тишина на городских улицах Владимира-Волынского скоро сменилась буйным оживлением. В город стали возвращаться ранее бежавшие мужики вместе с семьями, их тут же «обрабатывали» церковнослужители; перепуганные попы продолжали неутомимо и днем и ночью истово молиться за здоровье государя Владимира, попутно принимая присяги у всех новоприбывших. А вот большинство бояр, в отличие от горожан, духом так и не воспряли, что, впрочем, не мешало им послушно выполнять все установления новой власти, в том числе и сократить численность своих дружин до установленного законом лимита.

Оставшиеся города Волынского княжества, в том числе крупнейшие из них, сдавались без сопротивления. Эта покорность волынян вовсе неудивительна, учитывая гибель их князя Василько, а также физическую недоступность со стороны его родного брата Даниила, сейчас, к слову, активно ведущего неудачную для него войну с черниговским князем. К незанятым еще прибужским городам были направлены полки под командованием Малка. А я сам, с оставшимися войсками, прошелся по густозаселенной юго-восточной части Волынского княжества.

Мирная сдача волынских городов обычно происходила по стандартной схеме. К приближающемуся войску выезжали специально выбранные из бояр посланцы с грамоткой, составленной от лица всех горожан, в которой они признавали власть над собой нового смоленского князя. Дальше кривицкие войска входили в гостеприимно распахнутые городские ворота, где их встречали хлебом-солью под звон колоколов все сословия, включая церковный клир.

После того как был приведен к присяге Тихомель – последний в длинной очереди среди капитулировавших городов, я со спокойной совестью отправился в Киев, для встречи со своим союзником Михаилом Черниговским. К этому времени галицкий князь Даниил Романович уже был черниговцами окончательно разбит и бежал то ли в Венгрию, то ли в Польские княжества. Теперь мне ничто не мешало лично встретиться с Михаилом Всеволодичем.

В новой Волынской области все запланированные организационно-штатные мероприятия были выполнены в полном объеме. Я рассадил в волынских городах своих наместников – вперемешку волынских бояр и командиров своих пехотных подразделений; командира первого Смоленского батальона Улеба назначил губернатором Волынской области. Одновременно со мной отбыли к предписанным им местам постоянной дислокации все лишние рати, подлежащие выводу. Эти полки должны были двигаться самостоятельно на галерах, естественно, речными путями.

А я, вместе с конными ратьерами, налегке, без пешего сопровождения, поскакал к древней русской столице, следуя к ней напрямую, через лесостепи по хорошо наезженному торговому тракту.

Еще будучи на Волыни, свою личную охранную сотню кое-какими дополнительными прибамбасами я постарался выделить из общего числа всадников. Все конные телохранители были снабжены «крыльями», на манер польских гусар более поздних веков. Помимо чисто внешнего эффекта эти крылья служили хорошей противоарканной защитой. Приодел этих ратьеров в черные сюрко с желтыми крестами и пересадил их всех на жеребцов вороной масти. Теперь моя личная сотня стала заметно выделяться на общем фоне остальных ратьеров, чего я, собственно говоря, и добивался. Пускай на поле боя стало, возможно, менее безопасно, но в гущу сражений я старался не влезать, благоразумно держась в отдалении. Зато теперь в том же лагере или в тереме сразу будет видно, где мои телохранители, где «залетные», а вот это обстоятельство как раз мою личную безопасность существенно повышало.

К Киеву мы подъезжали, разбившись на колонны. Авангард конного войска украшал развевающийся на ветру флаг в виде огромного красного полотнища, перечеркнутого черным крестом и с гербом – пушкой на фоне звезды.

У Золотых врат Киева меня лично встречал Михаил Всеволодич, князь Черниговский, Галицкий, теперь еще и Киевский. Великий князь, его свита и собравшиеся вокруг любопытствующие киевляне как завороженные смотрели на эскадрон моих «крылатых» ратьеров – величественных и ужасных. В Киев разрешили впустить только сотню, остальную тысячу всадников пришлось временно оставить под городскими стенами.

Михаил во время нашей короткой встречи не переставал заинтересованно косить взглядом на моих телохранителей. Мы принялись лобызаться, затем расшаркивались и славословили так, словно после долгой разлуки встретились закадычные друзья не разлей вода. Представление это продолжалось до тех пор, пока мы наконец не оказались наедине, в светлице князя. От предложенного Михаилом пира в мою честь я наотрез отказался, мотивируя свое решение желанием поспеть в Смоленск до начала осенней распутицы. Истинные мои мотивы Михаил, наверное, понимал, поэтому сильно не настаивал. Ночевать в тереме, в чужом городе, пусть и под охраной сотни телохранителей, у меня никакого желания не было.

– Хочу повиниться пред тобой, брате…

Я уже догадывался, о чем князь хочет сказать.

– Отпустил я с миром убивца твоего отца князя Владимира Рюриковича, иначе пришлось бы много своих людей положить, силой бравши детинец. Ты уж, брате, не взыщи… – состроил он на своем лице вселенскую скорбь.

– Где он?

– Утек в закатную сторону, вместе с Даниилом.

Новостью для меня это не стало, а потому мне не оставалось ничего большего, как развести руками и продолжить вести начатые переговоры.

Михаил предсказуемо захотел купить мои пушки и порох, броню и оружие, галеры и дощаники, но на все свои коммерческие предложения получал отказ. Я еще из ума не выжил – торговать с ним оружием, тем более огнестрельным.

Тем не менее моя неуступчивость в этих вопросах не помешала нам окончательно разделить Русь и прилежащие к ней территории на сферы влияния. Достигнутые договоренности записали в грамоте, скрепленной печатями. Освятить этот договор киевский митрополит наотрез отказывался, впрочем, для нас эти действия киевского клира особым сюрпризом не стали. Мы с Михаилом были людьми вполне прагматичного склада ума, без религиозных завихрений в головах. Между нашими государствами сейчас пролегала длиннющая граница, тянувшаяся от Карпат до Оки: территории, южнее этой линии, были отнесены в зону интересов Михаила, а, соответственно, земли севернее – переходили в зону интересов Смоленска.

Также пролонгировали действие оборонительного союза, направленного против возможных агрессивных действий Владимира-Залесского в отношении хотя бы даже одного из союзников. Суздальские Юрьевичи были по-прежнему сильны, прямо или опосредованно они контролировали Владимиро-Суздальское, Новгородское, Рязанское, Муромское и Переяславль-Южное княжества.

На том, уже в сгущающихся сумерках, мы с Михаилом и расстались, в целом довольные достигнутыми результатами.

Путь верхом на конях из Киева в Смоленск занял почти две недели. Но прежде чем попасть в столицу, я на двое суток остановился в Орше. Здесь образовался крупный перевалочный центр по работе с литовскими полоняниками. Через Оршу был проложен один из маршрутов, по которому в Смоленскую область попадали принудительные переселенцы.

Пешие, многотысячные колонны литовцев приходили в Оршу в крайне изнуренном состоянии, по большей части лишившиеся в долгом пути всего своего немудренного скарба. В специально возведенном лагере переселенцы некоторое время отдыхали, набираясь сил, чтобы затем продолжить свой путь в глубь Смоленской области. Все лица, пребывающие в лагере, получали двухразовое питание и проживали в бараках, построенных на манер армейских казарм. Мы с Авдием еще зимой согласовали немудренные барачные проекты. Размер стандартного барака составлял примерно девяносто метров в длину и десять метров в ширину, с размещением в каждом таком бараке около трехсот человек. Рядом с бараками строили также туалеты, бани и другие сопутствующие хозяйственные постройки. В каждом бараке, согласно выработанному нами плану, должны размещаться три печи – служащие для обогрева и приготовления пищи. Двухъярусные нары шли вдоль стен, по обе стороны от печей. Нары делились на секции и были отгорожены друг от друга деревянной стенкой. Каждая секция включала в себя три лежачих места сверху и столько же снизу. Вдоль ярусов были натянуты веревки, которые можно занавесить полотном, или использовать иное какое тряпье в качестве занавесок. В этих секциях планировалось размещать целые семьи, а также одиноких, согласно их полу и возрасту – мужскому или женскому, взрослому или детскому.

Сами бараки были возведены на окраине посада, расположились они таким образом, чтобы создать некую импровизированную вторую линию обороны Орши. Над вторым ярусом нар располагались окна-бойницы, в холодное время года они будут закрываться на задвижку. Первый этаж, то есть первый ярус нар, никаких окон не предусматривал. Для обороны такого барака достаточно залезть на верхние нары, отодвинуть задвижку, и вуаля – можно вести прицельную стрельбу из арбалетов. В будущем стены бараков планировалось обложить кирпичом. На некотором отдалении маячили «карантинные бараки», стоявшие обособленно от остальных. Здесь размещали всех болезных, с целью предотвращения всевозможных эпидемий.

Развернув коня, игнорируя начавшиеся доноситься со всех сторон просьбы, вопросы, мольбы набежавших отовсюду литовцев, мы поехали в сторону карантинных бараков. Эти три барака стояли на самом краю поля, отделявшего их от остального барачного городка. Они были обнесены высоким частоколом, а на воротах стояли с бердышами пара охранников. Завидев нашу «ватагу», они засуетились, не зная, что делать – то ли отпирать ворота, то ли понадежней запирать, ведь входить сюда могли, помимо, естественно, больных, только люди из санитарно-больничной, или в простонародье лекарской службы, с красным крестом на рукаве. Всевозможные лекари и знахари с учениками были мною собраны еще год назад. Им было назначено жалованье и определен круг обязанностей, одна из важнейших – досмотр вновь прибывающих на предмет инфекционных болезней с их дальнейшей изоляцией и лечением.

Наконец более смекалистый охранник чуть приоткрыл ворота и забежал внутрь, надеюсь, он побежал за лекарем. Да, так и есть, как только оставшийся в одиночестве второй охранник доложил, что на вверенном ему посту без происшествий, из приоткрытых ворот вынырнул глава здешней санитарной службы собственной персоной – бабка Лукинья, со своим замом, а по совместительству и внуком – Прохором. Лукиньи еще не было пятидесяти, а Прохору – двадцати лет, «бабка» знала все местные «болезненные поветрия» и способы излечения их (само собой некоторые санитарно-эпидемиологические правила были внесены в устав службы непосредственно мной). Зато внук, благодаря моей школе, был грамотным, поэтому они замечательно друг друга дополняли. Прямо на ходу, с рук они стягивали матерчатые перчатки, а с лица – маски. С внутренней стороны ворот, чуть поодаль от входа стояло неглубокое корытце, судя по исходящему от него запаху, наполненное хлорной известью. Молодец «бабка», моими советами не пренебрегает.

– Здрав будь, батюшка Владимир Изяславич! – поклонилась в пояс Лукинья вместе с взволнованным внуком.

– Здравствуйте, служивые, чем порадуете?

Прохор уже было раскрыл рот, хотел ответить, но Лукинья так на него зыркнула, что тот беззвучно прикусил язык и покорно опустил голову, отдавая инициативу своей гиперактивной бабушке.

– Да служба у нас, батюшка, не радостная, все токмо квелые да хворые. Как сам видишь, «изолинируем» их от здравого люда и потихоньку пользуем, пока с Божьей помощью выздоровеют али отойдут за кромку.

В оставшихся полуоткрытыми воротах виднелись снующие туда-сюда люди, такие же грязные, в обносках, как и в лагере переселенцев, единственное, что их отличало – это еще более, хотя казалось, куда уж больше, нездоровый вид. Попеременно раздавался кашель взахлеб, шмыганье носами и прочие знакомые мне с детства симптомы хвори – грипп или какое ОРВИ, что неудивительно при такой скученности.

– А зачем вы такой частокол отгрохали? Неужели больные бегут? – тут вдруг меня поразила догадка. – Кормите, наверное, только лечебными травами людей?

Лукинья мигом посерьезнела.

– Что ты, батюшка, вот тебе крест, – лекарка размашисто на меня, как на святого, перекрестилась. – Все совсем наоборот! Частокол возвели для предохранения от здоровых, кои первое время сюда по ночам лезли. Кормят здесь хорошо! Бывало так, что у Прохора по его бумажкам восемнадцать больных с вечера, а с утречка уже сто восемнадцать человеков по койкам лежать! Во как!

И действительно, вдруг из-за ворот потянуло еле уловимым, из-за хлорки, запахом щей.

– Ладно, лекарка! Особое внимание с Прохором уделите контролю над обработкой одежды и тела здоровых обитателей барачного городка.

Лукинья с Прохором согласно кивали головами.

– Прощевайте! У меня дел еще много, если какое чрезвычайное происшествие – докладывайте местному начальству!

На обратном пути в город наконец-то начало смеркаться, теперь с чистой совестью можно поужинать и завалиться спать в местной моей резиденции…

На следующий день в Оршу прибыло полторы тысячи литовских переселенцев и ровно столько же покинуло лагерь. Переселенцы в Орше сортировались по их профессиональным навыкам. Наиболее квалифицированные специалисты, в первую очередь, поступали на работу в государственный промышленный сектор, в различные заготовительные службы при заводах, такие как: добыча руды, песка, глины, заготовка дров, угля, дегтя, селитры и прочего. Во вторую очередь, литовские мастера-ремесленники распределялись среди других частных хозяйствующих субъектов, поступая на всевозможные судоверфи, лесопилки, мукомольное, кожевенное производства.

Ну а все оставшиеся, главным образом крестьяне и прочие промысловики, распадались на два потока. Часть из них направлялось на постоянное место жительства в сельскую местность, распределяясь там по государственным селам-погостам. Оставшиеся попадали в боярские вотчины. Мы просто физически не могли обеспечить пропитание и проживание в государственных землях всего этого переселенческого потока, поэтому и приходилось привлекать боярство, делясь с ним ценным людским ресурсом. Но долго это боярское счастье не продлится, уже готовился законопроект о запрете любых форм рабства и холопства среди моих православных подданных. Я думаю, литовцы-язычники быстро сообразят что к чему, и, приняв святое крещение, они переведут все свои отношениях с приютившими их боярами в сугубо деловое русло, строя свои контакты с ними в соответствии с договорными контрактными обязательствами земельной аренды.

* * *

В светлицу к боярыне Инее вбежали две служанки-подружки – Млада и Умила. Перебивая друг дружку, они возбужденно затараторили, захлебываясь от собственных слов:

– Глашатае с площадей только что кричали, через час государь в город въедет через Духовские ворота!

– Сказали, что он будет проезжать через окольный город по Большой дороге, а после службы в соборе, по мосту поедет в Ильинский конец, в свой тамошний детинец.

Инея от таких известий подскочила как ужаленная, хотя полтора года со своим бывшим полюбовником она не встречалась, но избавиться от насланного на нее Владимиром прямо-таки какого-то любовного наваждения боярыня так и не смогла.

– Сулиславу скажите, пускай весь свой десяток поднимает, в город отправимся! – повелела Инея и при помощи оставшейся Млады приступила к переодеванию, ведь приветствовать въезжающего в город государя надо только в самом лучшем наряде.

– Спрашивает Сулислав, на конях выезжать или пешими пойдем? – быстро вернулась Умила.

– Не иначе как сдурел Сулислав или водки опился! На каких конях?! Он, чай, не посадник, а я не княгиня государя верхом встречать! Там толпы народа будут – коней затопчут, а нас засмеют!

– Ясно, боярыня, сейчас сбегаю, передам ему…

– Постой, Умила, не спеши! С нами никуда не пойдешь, останешься с Александром. И вообще я передумала, со мной пойдут только Млада и Сулислав, остальные пускай в хоромах будут, охраняют сына и все наше добро. Дворовые тыновые ограды снесли во всем городе по указу государя, теперь воришки стали больше шалить, да и тати какие могут залезть, пока хозяев нет.

– Все сполню, – надулась от обиды Умила, очень уж ей хотелось посмотреть на государя и его конных ратников, и вообще побывать на веселье, что по такому случаю обязательно устроит наместник Перемога Услядович во всем городе.

С улицы доносились крики. К Духовским воротам бежали мужчины, дети и даже некоторые бабы, подтянув для удобства юбки до колен. Людские волны горожан выплескивались вдоль обочины большой дороги, по которой должен будет проехать государь со всей своей конницей.

Инея вместе с Младой следовали по пятам за Сулиславом. Он решительно, словно ледокол, работая локтями, пробивал для девушек проход в самой гуще народа. Так они и добрались почти вплотную к дороге. Вдали уже слышался все нарастающий прибой приветственных кликов, а колыхавшаяся толпа еще сильнее сдавила Инею со всех сторон. Церковные колокола во всем Смоленске, повинуясь звонарям, охваченным восторженным исступлением, не умолкая ни на миг, звонили все громче.

Внезапно в сумасшедшую какофонию колокольного перезвона вплелся и низкий звуковой волной прокатился над городом чудовищный вздох десятков горнистов.

Из-за поворота появилась конная процессия, с каждой секундой надвигающаяся все ближе и ближе. Вслед за трубачами верхом на лошадях ехали некоторые смоленские бояре во главе с Перемогой, а сразу за ними появились необычные черные всадники, за спинами которых выросли огромные крылья! Люди от этого зрелища разом ахнули, многие соседи Инея начали поспешно осенять себя крестом.

Но думать о том, кто это такие, было некогда, толпа взвыла с новой силой – наконец-то появилась золоченая карета с государем, запряженная восьмеркой лошадей. По обеим сторонам кареты при полном параде гарцевали восемь ратных воевод, повышенных с полковничьих званий сразу после окончательного присоединения к Смоленску всей Волыни. Инея, пробежавшись по лицам воевод быстрым взглядом, сразу всех их узнала – впереди ехали Олекс и Аржанин; две пары в центре составляли Злыдарь, Бронислав, Клоч, Малк; замыкающими были Мечеслав и Беримир.

Теперь, насколько поняла Инея из объяснений Сулислава, каждый ратный воевода будет командовать ратями, состоящими из трех полков.

По лицам некоторых воевод блуждала улыбка, они заслуженно купались сейчас в лучах славы, впрочем, как и все войска, участвующие в этом проходе через город.

К неудовольствию Инеи, в карету уже успела умоститься государыня. Параскева Брячиславна держала на руках ребенка, а Владимир крутил головой и приветственно махал рукой по обе стороны дороги. Народ неистовствовал, ликовала вся столица. Рядом с Инеей установился громоподобный гул, от которого закладывало уши. Мужики поспешно срывали с себя шапки, бабы визжали еще пронзительней. Из окон теремных хором и домов, толкаясь между собой, высовывались люди.

А вслед за каретой тянулась огромная колонна конницы, извивающаяся словно живая громадная змея. От такого зрелища народ сразу стал смолкать, всех просто заворожило. Эскадроны скакали в старой, выцветшей на солнце, застиранной, а местами и заштопанной форме, но лица всадников излучали довольство. От этой реки с черно-желтыми водами исходили не плеск и журчание, а цокот сотен копыт и лязг металла. Конница внушала страх врагам и одновременно вселяла гордость в подданных смоленского государя.

Глава 13

Прибыв в Смоленск, тему литовских переселенцев я старался по-прежнему не оставлять без внимания. Сегодня я путешествовал в компании боярина Дмитра Лазаревича Ходыкина, управляющего УВД, он был ответствен в том числе и за всю миграционную политику.

Проехав посад и миновав по грунтовой дороге пару километров убранных ржаных полей, мы приблизились к огромному барачному городку. Здесь находился крупнейший лагерь литовских полоняников, оставшихся работать на государственных смоленских предприятиях, главным образом в сфере различных заготовительных производств. Со временем, по мере распространения среди литовцев православия и элементарных знаний русского языка, планировалось начать постепенно расселять весь этот лагерь, переводя всех окрестившихся на нормальную зарплатную основу.

Под свинцово-серыми, низко висящими тучами вокруг бараков слонялись в основном женщины и дети в серых лохмотьях. Многие из них кашляли и были явно простужены, что и не удивительно, учитывая, во что они были одеты. Немногие из литовцев были «завернуты» хоть во что-то приемлемое, позволяющее сохранить тело в тепле, большинство же ходили полуголыми тарзанами. Наблюдая за всей этой безрадостной картиной, я думал над тем, где взять для этих голяков одежду? Все имеющееся на складах сукно идет на обмундирование формируемых новых полков. Если только у смолян попытаться закупить хоть какой-нибудь секонд-хенд, иначе грядущую зиму переживут далеко не все балтийские «гости».

Ко мне впопыхах подбежал староста бараков, которому на вид было лет за пятьдесят, он был одет в длинную, до лаптей, холщовую рубаху, подпоясанную матерчатым ремешком, его голову обрамляли седые волосы, а половину лица и шею укрывала серая борода. Поклонившись, он услужливо поинтересовался, в чем «боярин» нуждается. За такую оговорку касательно моего статуса от охраны старосте сразу прилетела плюха, заставившая его принять положение «упор лежа».

– Пойдем, будешь экскурсоводом! – как и следовало ожидать, староста моих слов не понял, но послушно поплелся следом за моим конем, по направлению к ближайшему бараку.

Барачные секции, каждая из расчета на шесть человек, из которых трое спали вверху, а трое внизу, за короткое время превратились в обжитые «семейные гнездышки». Практически все секции были занавешены сухими ветками, соломой, сухой травой, благодаря чему посторонний взгляд не мог проникнуть за пределы этих травяных занавесок, скрывающих частную жизнь их обитателей. Из некоторых секций доносились детские голоса, поскрипывание досок, где-то – сонное сопение; барак жил уже ставшей для него привычной жизнью.

В целом, внутри оказалось тепло, но очень темно, из-за того, что верхние нары с окнами-бойницами были закрыты задвижками, и самодельные завесы, отделяющие секции от общего, внутрибарачного коридора, еще более затемняли окружающее пространство. Свет очень скупо, для такой огромной площади, проникал лишь из открытых настежь входных дверей, расположенных в центре барака. О том, что творилось у торцовых стен, можно было только догадываться, свет туда не добирался. Вопреки моим первоначальным опасениям в бараке ничем не воняло, если не считать вонью приятный аромат свежесрубленных сосен. Благодаря еженедельным баням люди выглядели хоть и обношенными, но телесно чистыми.

Несколько деревянных скамей оказались заняты людьми, которые, по всей видимости, во все глаза испуганно на меня смотрели, а до моего появления видать о чем-то шушукались. Мое зрение неохотно привыкало к царящему здесь полумраку, поэтому я не стал их утомлять и через пару десятков секунд уже выбрался из барака на свежей воздух. Увиденное внутри меня удовлетворило, было заметно, что люди старались здесь обжиться, что не могло не приветствоваться.

Я поинтересовался у старосты, во сколько им выдают ужин. Он ответил, что, как возвращаются с работ мужики, уже впотьмах. В данном случае его слова означали, что это событие произойдет через пару часов. Я планировал остаться и пронаблюдать за этим действом, а пока продолжил обход.

Все бараки были разделены на кластеры, которые обслуживали внешне мало отличимые от тех же бараков поварни, пекарни, амбары с выкопанными под ними ледниками, а центром притяжения каждого такого кластера выступала столовая, точнее столовый барак.

Приготовление «ествы» было делом непростым. Горячую пищу готовили только один раз – к обеду. Оставшееся после обеда варево ставили в печь на угли и теплым подавали к ужину. В поварнях и пекарнях при бараках трудились главным образом женщины с малолетними детьми.

Рядом, в «хозяйственном» амбаре хранилось имущество, предназначенное для рыбной ловли: пешни для пробивки льда, неводные сетки, рогозины; а также присутствовали бочки со смолой, дегтем и солью. В амбаре суетились женщины и дети, все свое свободное время они тратили на ловлю рыбы и собирание грибов – груздей, опят и волнух. Все добытое в водоемах и лесу они здесь же засаливали на зиму. Бочки источали аппетитные запахи, в амбарах-«сушнях» висели гроздья сушеной рыбы. Дополнительное дешевое продовольствие закупалось казной в совхозных хозяйствах и поставлялось полоняникам. Совхозная продукция позволяла разнообразить столовый рацион продуктами животноводства, как то: молоко, яйца, сало, мясо. Удивительно, но люди на свою кормежку не жаловались, некоторые даже выглядели вполне себе довольными.

Работающие получали причитающуюся им порцию хлеба до работы, на «завтрак», безработные, вернее официально нетрудоустроенные женщины и дети питались после ухода работяг. Собранные и выловленные в течение дня женским коллективом бараков продукты превращались в грибной суп или уху, и значительная часть этих блюд «дожидалась» прихода с работы мужчин.

Тем временем, пригнув голову, я вошел в кухонный барак, где женщины как раз замешивали тесто, чтобы к завтрашнему утру испечь свежий хлеб. Следом за мной, по пятам, вошел и староста. При нашем появлении замес тут же прекратился, женщины, испачканные мучной пылью, склонили головы. Но следующие за мной охранники тут же поставили всех на колени. По местным традициям холоп только в таком приземленном состоянии мог приветствовать своего господина. Я ко всем этим «приветствиям» и прочим знакам внимания уже давно привык и никак на них не реагировал. Меня же заинтересовало другое, а именно какие-то инородные включения в замешиваемом тесте. Что это за хрень? Указав пальцем на эту серо-коричневую муку с торчащими из нее стеблями травы, я обратился к старосте:

– А ты, старый, куда смотришь? Почему на такую муку не жаловался?

Староста опешил.

– Государь, так а на что жалиться-то? – от удивления у литовца сильнее обычного прорезался акцент.

– Как на что? – удивлял меня своей тупостью мужик. – Или ты ослеп? Ты разве не видишь, что в муке какая-то дрянь?

Женщины во время завязавшегося между нами диалога со старостой застыли, как белые гипсовые изваяния, перестав от страха даже дышать.

– Какая там дрянь? – недоумевал староста. – Окромя муки, коры и соломы ничего нет!

Тут пришла моя очередь открыть от удивления рот.

– Коры и соломы? – мой мозг отказывался это понимать. – Вы их что же, в муку специально добавляете?

– Ага! Перемешиваем с мукой, кору истолкем, соломку тож помельче порежем…

– А потом вы эту дря… едите?

– Ну нежто мы смотреть на нее будем?! – поразился староста такому дурацкому вопросу. – Все съедим, и крошки не останется!

Я перевел взгляд на женщин, чтобы узнать, подтвердят ли они слова старосты, но те лишь потупили взор. Похоже, что завязавшийся между нами диалог они совсем не понимали. Ну что же, нравится им такой «хлебушек» есть – пожалуйста, я не против.

Меж всей этой суетой время незаметно пролетело, и солнце уже почти скрылось за кронами сосен. Внезапно разразился сильный ливень, он длился всего двадцать-тридцать минут, но, несмотря на краткосрочность, сумел превратить местность в архипелаг островов, отделенных друг от друга темными лужами.

Мужчины по окончании трудового дня брели в густой осенней темноте, вызванной хмурыми тучами, полностью скрывшими луну. Они передвигались небольшими группками, по нескольку человек, направляясь к барачному лагерю с нескольких сторон, зависящих от мест приложения их дневного труда.

Шлепая по широким лужам и спотыкаясь о камни, вымокшие до костей от разыгравшегося под вечер дождя люди брели к своим родным с какими-то котомками за плечами. Что ни говори, зрелище было не самым радостным.

Мы с Дмитром примостились на лавочке под стеной кухонного барака. Рабочие, заметив нас, валились на колени, а затем молча удалялись в бараки. Некоторые же доставали из своих котомок деревянные миски и тут же устремлялись к «окну выдачи» столового барака. В этот день женщины готовили уху из свежевыловленной рыбы. Из больших чугунов уха половниками вливалась в деревянную посуду рабочих, при этом многие из кармана доставали остатки хлебного пайка и, закусывая «соломенным хлебом», принимались стучать ложками о дно мисок, пережевывая челюстями пищу. Кто-то ел на улице, кто-то удалялся в бараки, но практически все были облеплены членами своих семей. Прям идиллическая картина… Люди на свою жизнь не роптали, потому как другой жизни они не знали, главное брюхо заполнено и желудок не сводит – уже хорошо!

Понаблюдав за вечерними семейными посиделками минут десять, мы тронулись в обратный путь. Посад Смоленска, где преимущественно селилась квалифицированная рабочая сила, можно сказать профессиональные рабочие, внешне отличался от оставленных мною в двадцать первом веке захудалых деревень лишь отсутствием стекла на окнах и электричества в домах. Все остальное – мычание, хрюканье, собачий лай, доносящийся из подворий, печной дым из труб, супружеская брань из некоторых окон, детские потешные крики – все это теперь казалось таким привычным и знакомым, от чего даже на некоторое время забывалось, в каком суровом веке ты сейчас находишься.

Хотя, если судить по переменам в общественной жизни, по степени развития некоторых производств, Смоленск сейчас был ближе к девятнадцатому веку, нежели к тринадцатому.

Вот уже в течение трех лет под Дорогобужем добывается, без преувеличения, стратегически важный материал – каолин, высокоогнеупорные каолиновые глины. До сих пор весь добываемый каолин шел на производство шамотных кирпичей, а с весны этого года еще и на производство ультрамариновой краски. Но только этими двумя существовавшими у меня производствами сфера потенциального применения каолина не ограничивалась. Обожженные каолины можно было использовать для производства тонкой, грубой и строительной керамики (фарфора и фаянса), бытовой и химической посуды и оборудования. Кроме того, в качестве наполнителя обожженный каолин мог использоваться в цементной, бумажной (для мелования и в качестве наполнителя), химической (производство квасцов), стекольной, парфюмерно-косметической промышленности, а также в карандашном производстве.

К тому же в шахтах, кроме каолиновых глин, добывается пока практически никак не используемый бурый уголь. Зато встречающийся в буром угле серный колчедан, состоящий наполовину из серы, весь перерабатывается по своему прямому назначению – на серу и серную кислоту.

Теперь я намеривался восполнить зияющее громадными прорехами производство! Необходимо начать в полном объеме перерабатывать каолин, расходуя его не только на нужды черной металлургии и производства искусственных красок. С середины лета этого года, с началом комплексной добычи, производство каолина и других полезных ископаемых начало расти взрывными темпами. Все благодаря использованию труда пяти тысяч литовских подневольных рудокопов. А если учесть наличие семей у многих этих шахтеров, то неудивительно, что Дорогобуж и его окрестности превратились в настоящий литовский анклав.

Впрочем, из холопского состояния будут выводиться только обрусевшие невольники, лакмусовым показателем будет служить принятие ими православия и элементарное знание русского языка. Законодательная база под это дело была уже подведена, но об этом чуть позже. По моим замыслам, уже со следующего года должен начаться постепенный, показательно-агитационный процесс освобождения от холопства принявших православие литовцев. А вообще я желал, чтобы к середине тринадцатого века Дорогобуж превратился в основе своей в русский город, где правит бал вольнонаемный труд. Кстати говоря, положительный опыт успешной ассимиляции чужеродного этнического элемента Смоленское княжество уже имеет. Так, литовское племя голядь, жившее на востоке княжества в районе Можайска, сейчас полностью исчезло, бесследно растворяясь в русской среде.

С началом лета этого года литовские холопы раздавались бесплатно всем желающим ими обзавестись боярам-вотчинникам. И, надо признать, они расходились по загребущим боярским рукам, как горячие пирожки. Но мина под рабовладение уже была заложена и даже частично успела сдетонировать.

Дело в том, что пару недель назад был принят и опубликован закон «О холопстве». Этот закон на литовских полоняников пока никак не распространялся по причинам нулевого владения ими русским языком и сохранения в их среде традиционных верований. Новый закон, прежде всего, защищал коренное славянское население. Согласно этим недавним добавлениям в «Новую Русскую Правду», на территории Смоленской Руси православного русского или православного инородца, владеющего русским языком, воспрещалось держать в холопском состоянии.

Ситуацию еще более обострили поправки к закону «О закупах», вышедшие одновременно с новым законом «О холопстве». Отныне должники, попавшие в кабальную или иную экономическую зависимость и не имевшие возможности в срок, как предусмотрено договором или условиями сделки, рассчитаться со своими кредиторами, по решению суда, отрабатывали долг своим трудом не у своего кредитора, а на государственных предприятиях и частных товариществах. Часть зарплаты такого рабочего не выдавалась ему на руки, а переводилась на счет кредитора, а сама сума кредита расти уже не могла, она замораживалась.

В результате принятия этих законов и поправок бояре и другие рабовладельцы, поняв, куда дует ветер, стали самостоятельно и без понуканий освобождаться от русских холопов и брать на их место литовцев, наводнивших сейчас всю страну. Мне такое положение дел тоже было выгодным – с моих плеч снималась обязанность обустраивать на новом месте десятки тысяч прибалтов, насильно перемещенных на территорию Смоленской Руси.

Но вернемся к практическим делам дня сегодняшнего. Взвесив все «за» и «против», я решил отпочковаться от смоленско-гнёздовских химических производств и Ковшаровского торфопредприятия, переведя часть специалистов вместе с оборудованием в Дорогобуж. Создав в этом городе, как не сложно догадаться, ДКХЗ[5]. Я не видел смысла в дальнейшей концентрации производства в Смоленске. С недавних пор я был уверен, что смогу обеспечить безопасность столь близко расположенного к Смоленску города.

ДКХЗ, по моим планам, должен быть разделен на пять цехов или заводов.

1. Шамотный завод – будет отвечать за добычу и переработку каолиновых глин, производство шамотных кирпичей. Он же будет осуществлять попутную добычу бурого угля, его дробление и просеивание на обогатительных барабанах, с целью поиска содержащегося в угле серного колчедана.

2. Кислотный завод – будет изготавливать серную и другие кислоты.

3. Пороховой завод, целиком завязанный на переработке аммиачной воды и селитряниц восточных уездов.

4. Керамический завод – будет осуществлять добычу тугоплавких глин в Молодилово, производить фаянсовые и, возможно, фарфоровые изделия, с использованием шамотных глин.

О фарфоре я знал, что его получают способом высокотемпературного обжига смеси каолина, кварца (кремнезема), полевого шпата и глины. В этот же состав, для получения твердого фарфора, который мог использоваться в качестве заводской посуды (выпарительные чашки, тигли, реторты, трубы и прочее), дополнительно вводятся, в малых количествах, известь и окись калия.

Эти материалы по отдельности перемалываются с водой, а затем смешиваются вместе в виде густой жидкости. Тесто отлеживается продолжительное время, замачивается водой, заминается, валяется и формуется. Затем следует сушка изделий, слабый обжиг с нанесением глазури (эмали). В глазуровании фарфора, если мне не изменяла память, применяли тугоплавкие виды стеклянного сплава, для этого в ее состав вводили щелочи (Na2O и К2O). Обжиг в фарфорообжигательной печи продолжался до двух суток.

Фаянс, отличный от фарфора своей более пористой поверхностью, изготавливается из тех же материалов, что и фарфор. Меняются лишь соотношение компонентов и режимы обжига.

Этими скромными для профессионала, но важнейшими для первооткрывателя, если можно так сказать, знаниями, я поделился с будущим начальником керамического производства в Дорогобуже.

5. Коксохимический завод – займется углехимией. Конечно, выгодней, во всех смыслах, было бы добывать и обрабатывать каменный уголь, он дает больше кокса, чем бурый. Но придется работать с тем, что есть; из топливно-энергетических ресурсов Смоленская область была богата только бурым углем и торфом.

Бурый уголь, еще раньше извлеченный на поверхность из дорогобужских шахт, был готов к использованию по назначению прямо сейчас. Рядом с шахтами и карьером уже образовались целые угольные горы, срочно требующие производственной утилизации. Коксохимическое направление я доверил одному из многочисленных помощников Прибиша, который уже не первый год возглавляет Химическую службу при ВПУ.

Будущего директора Коксохимического завода я пригласил в свой кабинет вместе с группой мастеров, что также вместе с ним в ближайшее время отправятся в Дорогобуж.

Торф имеет схожие с бурым углем технологии коксования, поэтому я вызвал часть специалистов из Ковшаровского торфопредприятия, руководимого Силантием. За два года работы с торфом ковшаровцы уже накопили немалый практический опыт, что было всем нам только на руку.

– Учить вас чему-то, в плане коксования бурого угля, – только портить! Вы это производство «от А до Я» успели освоить на примере торфа. Конечно, торф отличается от бурого и древесного угля, занимая срединное положение между ними. И соответственно торф имеет отличный от них выход продуктов при сухой перегонке, но правила работы с ним почти те же самые, что и с бурым углем. Но есть и отличия в плане получения новых продуктов при коксовании, той же серы, например. И вы услышите много нового, чего мы раньше с торфом не делали. Кроме того, здесь на собрании присутствуют мастера, которые раньше вообще не имели отношения к торфяному полукоксу. И масштаб в Дорогобуже будет много больший, чем был у нас на торфопредприятии, он будет сравним разве что с металлургическим производством. Начнем по порядку!

Я встал и не спеша прошелся, собираясь с мыслями.

– При нагревании без доступа воздуха уголь разлагается на твердый остаток (кокс), горючий газ, жидкие маслообразные продукты (каменноугольный деготь) и аммиачную воду.

Вдоль длинного стола расселись начальники и мастера будущих Коксохимического и Кислотного заводов. Все они, особенно мастера-строители, что будут возводить печи, ранее не занимавшиеся торфом, старательно конспектировали мою речь, боясь пропустить хоть слово.

– Теперь разберем перегонку по порядку. Во-первых, вам необходимо будет построить коксовую печь, – я дал будущему директору листки со своими набросками. – Печь будет представлять собой длинную камеру, шириной всего полметра, вместимостью пять тонн. Вначале построите, используя шамотный кирпич, и испытаете одну печь. Затем будете строить печи целыми батареями, чтобы успевать перерабатывать весь добываемый уголь. Причем печные камеры надо ставить стенка к стенке, чтобы одна печь могла отапливать сразу две камеры. В самой печи уголь будет заполнять все ее пространство, кроме «подсвода» – там будут скапливать и через трубу выводиться газы. Уголь загружается в камеру через люки. В торцах есть плотно закрывающиеся двери. Обогрев камеры будет происходить с двух сторон, по большим боковым ее стенкам. И вестись он может пламенем газа, уже прошедшего очистку – но это вам задел на будущее, пока можно будет сжигать угольный кокс.

Все собравшиеся здесь начальники и мастера были очень молоды, из них никого не было старше двадцати пяти лет.

– В процессе нагрева угля из него выделяются пары и газы, поступающие через трубу в улавливающую аппаратуру, о ней мы поговорим отдельно, – спешил я предупредить, уже готовые было вырваться из их уст вопросы. – Через двое суток весь находящийся в камере уголь будет прококсован, спекшись в сплошной растрескавшийся массив, называемый «коксовым пирогом». Этот совсем не съедобный пирог выгружают из печи. Для этого отключают улавливающую аппаратуру, с торцов снимают двери и выгребают кокс. Затем печь можно загружать новой порцией угля. Коксовый пирог разламывают, отвозят его к особой камере, где куски кокса «тушат» – заливают водой. Полученный кокс будет использоваться в качестве топлива, как восстановитель в металлургии, для фильтров и получения черной краски.

– Государь, дозволь спросить? – поднял руку светло-русый паренек, мастер Кислотного завода. – Краску черную кто будет выпускать?

– Дорогобужские бояре, с ними уже все оговорено. Вас это красильное производство никак касаться не будет! Продолжим дальше! Горючие газы, выделяющиеся при перегонке, по трубе, как уже было сказано, поступают в улавливающую аппаратуру. Для лучшего отсоса газа на выходном конце печной трубы вы должны будете установить центробежную воздуходувку (компрессор), приводимую в движение нашим воздушным двигателем. Газопровод, как вы понимаете, не будет вздернут в небеса, а, наоборот, будет горизонтально стелиться над поверхностью земли.

Присутствующие понимающе закивали головами.

– Для охлаждения и конденсации парогазовой смеси форсунки взбрызгивают водой газы, из расчета четыре-пять кубометров на одну тонну скоксованного угля. Первый раз газ опрыскивается еще в стояке трубы, а образующиеся в результате этого густые кашеобразные фусы стекают по трубопроводам в отстойные спецсборники – это не представляющая для нас интереса смесь пыли с тяжелой смолой, будем ее применять для дорожного строительства. Фусы из-за тяжести осаждаются на самое дно, а жидкие продукты (смолы и аммиачная вода) стекают дальше в смолоотстойники.

– По газопроводу далее угольный газ попадает в холодильник, – я провел указкой по нарисованной схеме.

– Владимир Изяславич! Это нам что, ледник делать? – вслух удивился далекий от химии подмастерье-печник.

– Холодильники – это просто контейнеры, в них газ остывает естественным путем, сам по себе. Вы же на СМЗ работали, мы там сразу доменный газ в трубу не выпускаем, а повторно используем, вдувая его в топку, и он усиливает горение. Здесь примерно то же самое, коксовый дым, путешествуя по газопроводам, сам по себе, со временем охлаждается. Для этого, как вы заметили по схеме, впускное отверстие проделано в верхней части холодильника, а выпускное – в нижней. Так сделано, чтобы газ не сквозил дальше по газопроводу, а задерживался в камере. Это вам понятно?

– Да! Теперь понятно! – ответил хор голосов.

– Во втором холодильнике-смолоотделителе газ через форсунку опрыскивается не водой, а брызгами смолы, это способствует лучшему вымыванию из газа смоляного тумана. Газ продолжает остывать, и часть содержащихся в нем веществ стекает в смолоотделитель. И остыв в холодильнике примерно до шестидесяти градусов по Цельсию, газ идет дальше и попадает по газопроводу в специальный аппарат – сатуратор.

– Что это такое?! – послышались недоуменные голоса, а я мысленно сплюнул, не сообразил использовать русское название.

– Из получаемых при перегонке газов нас, прежде всего, будет интересовать аммиак. В этом аппарате – сатураторе, или назовем его аммиакоотделителем – аммиак будет улавливаться при помощи серной кислоты, соединяясь с которой он образует соль – сульфат аммония. Газ из-за давления или засоса, создаваемого воздуходувкой, вынужден будет проходить через установленную в аммиакоотделителе специальную чашу с серной кислотой. Кислота вытягивает из газа аммиак, образуя раствор сульфата аммония, который выпадает в виде кристаллов в осадок, похожих на соль, собираясь в коническом дне аммиакоотделителя. Затем эта соль извлекается и промывается водой. Серную кислоту вам будет поставлять Кислотный завод. Аммиачную воду (нашатырный спирт, азотная кислота) и сульфат аммония (используемый для получения различных аммиачных соединений и для удобрения почв) будете отдавать на Кислотный и Пороховые заводы.

– Далее продолжающий остывать газ по газопроводу поступает в оросительный холодильник – в нем газ остывает, в очередной раз опрыскивается водой, образующиеся при этом смолы и аммиачная вода стекают в отстойники. Из оросительного холодильника газ проходит через воздуходувку и под небольшим давлением попадает в окончательный холодильник, там он в последний раз опрыскивается водой. Из этого холодильника газ поступает в ящики, наполненные железной болотной рудой. Руда очищает таким способом газ от присутствующего в нем сероводорода.

– Что это за газ? – раздалось за столом.

– Он воняет тухлыми яйцами. Не очищенный от сероводорода газ при обогреве камер печей будет разъедать их стенки, а если сжигать его в помещении, то он может вызвать отравления у людей.

– А почему именно болотная руда? – спросил кто-то из мастеров.

– Без разницы какая, главное, чтобы в руде было побольше ржавчины. Руду необходимо будет предварительно разрыхлить в порошок. Ржавчина при пропускании через нее газа, поглощая сероводород, превращается при этом в сернистое железо, которое вы будете отдавать Кислотному заводу. Из сернистого железа Кислотный завод будет изготавливать серную кислоту и возвращать ее вам, чтобы вы могли улавливать аммиакоотделителем из коксового газа аммиак, ну и для других целей.

– О, как придумано! – восхитился таким круговоротом один из юнцов.

– Затем газ, обогатив серой железо, первое время будет выбрасываться в воздух, но потом, когда вы наладите производственный процесс, этим светильным газом, поджигая его, можно будет отапливать коксовые печи.

– Что за светильный газ? – спросил кто-то из мастеров-печников.

– О! Это очень полезный газ! Его можно будет использовать не только для топки коксовых печей, но и для освещения помещений вместо свечей! – чуть подумав, я добавил: – Да и улицы им освещать можно, закачивая газ в фонарные столбы! И не только территорию завода, но и весь город можно будет этим газом осветить! На газовых факелах возможно и пищу в больших барачных или казарменных кухнях приготовлять. Кроме того, на сложных холодильных установках, при температуре двести градусов этот газ ожижается, и его разлагают на составляющие: водород, метан, окись углерода, азот, углекислый газ, этан, тяжелые горючие газы, кислород.

Вдруг я резко замолчал, вернувшись с небес на землю, мысленно одернув себя. Ни к чему сейчас людям забивать голову лишними знаниями, им бы усвоить и понять уже сказанное. Хотя здесь стоит заметить, что в кругу технических специалистов я уже давно особо не тихарился и дозированно выдавал им информацию. Поэтому мастера привыкли к моим откровениям и воспринимали меня чуть ли не первым после Бога.

– Но пока всем этим не заморачивайтесь, выкиньте из головы! Это так… очень далекая перспектива. Нам хотя бы предварительно города перестроить, «переодеть» их из дерева в камень. Случись что с газовыми фонарями – весь деревянный город на хрен вместе с заводом сгорит!

Собравшиеся тихо зашушукались.

– На этом путь газа окончен. Теперь проследим, что же происходит с продуктами конденсации, улавливания газа. Аммиак улавливается не только при помощи серной кислоты в специальном аппарате – аммиакоотделителем, образуя соли сульфата аммония. Но, поскольку аммиак хорошо растворяется в воде, он прекрасно конденсируется из газа, когда его взбрызгивают водой, образуя при этом аммиачную воду (если выпариванием поднять ее крепость, то образуется нашатырный спирт). Другие маслянистые вещества, содержащиеся в газе, конденсируясь, образуют каменноугольную смолу (деготь). Напомню, что аммиачная вода и деготь, при прохождении газа через холодильники, стекают по трубопроводу в спецсборники (смолоотстойники). Более тяжелая смола осаждается на дно, аммиачная вода остается сверху, поэтому их разделение легко провести. Схему смолоотстойника я вам уже выдал.

Я задумался, все затаили дыхание, ожидая продолжения.

– С одной тонны коксованного угля получают около сорока килограммов жидких органических продуктов. Деготь (каменноугольная смола) – черная вязкая жидкость, с резким запахом. Его разделяют на фракции, которые кипят при разных температурах, и получают разные продукты. Основную массу его составляют ароматические (из-за сладковатого запаха) углеводороды разных типов и сырого бензола. Это: метан, углекислый газ, этан, этилен, ацетилен, циклогексан, бензол, нафталин, антрацен, толуол, этилбензол, ксилол. При этом необходимо следить, чтобы своды коксовых печей не перегревались, так как излишний нагрев разрушает вышеназванные соединения и соответственно уменьшает выход дегтя.

– Что же делать? – раздался чей-то расстроенный голос.

– На будущее, одну из коксовых печей оставьте для экспериментов. Добьетесь по каким-то параметрам улучшения – вводить в массовое производство. Вещества, содержащиеся в дегте, разделяют на фракции при помощи перегонки. Этим делом будет заниматься Кислотный завод. Подобным раньше занимались на торфопредприятии, поэтому быстро разберетесь, что к чему. Для осуществления этого процесса придется собрать смолоперегонный аппарат, вроде того, что есть на Ковшаровском торфопредприятии. Перегонка угля по технологии сходна с торфом, здесь у вас уже проблем возникнуть не должно.

Во время обеда в заводской столовой при СМЗ в выделенном мне отдельном уголке я, дожидаясь «кофе», уснул прямо за столом. Прошло несколько минут, как вдруг по барабанным перепонкам ударил какой-то детский крик, мое сознание, как из туннеля вплыло обратно в тело, и я с трудом разлепил глаза.

– …ыут! – донесся обрывок детского голоса, затем я услышал его целиком: – Плывут!

«Какой здесь гребаный орет!» – первое, что пришло мне в голову, и я уже чуть ли не озвучил эту мысль, как на пороге появился один из моих малолетних гонцов-посыльных.

– Плывут!!! – он опять радостно воскликнул, глядя на меня глазами, полными счастья.

– Кто и куда? – произнес я, протирая глаза.

На лице подростка появилось недоумение, как будто он оценивал, в своем ли уме Владимир Изяславич.

– Так дощаники зерновые подходят к причалам!

Точно! Совсем вылетело из головы. Петька, не успевший еще отдышаться после забега прямо от порта, начал прерывистым голосом тараторить:

– Три пальца больших дощаников…

Увидев мой нахмуренный взгляд, тут же поправился:

– Тьфу ты, три, трое дощаников! Большущие! Охраны на них все три сотни, да с корабельными ярыжками, есчо больше народу выходит! Когда они подплыли, я не видел, помогал в столовой, а тут вдруг Федька мне кричит…

В общем, все понятно, придется ехать к причалу. Не могли на пару часиков позже появиться!

– Все! Все! Все! Беги в конюшню за моим жеребцом, сюда его, к входу в столовую пригони! И пошли еще кого-нибудь за Овчинниковым в Сельхозуправление, пускай побыстрее к порту едет.

– Так точно! – Петька, уже с первых дней пребывания посыльным, успел нахвататься уставных словечек.

Штат малолетних служек-дворян составляли сироты, подобранные в разных городах и по разным поводам. Дополнялись они детьми бывших моих челядинников, ныне получивших вольную, но по-прежнему продолжающих работать уже за зарплату в моих подворьях.

Не прошло и двух десятков минут, как копыта моего коня резво отстукивали по брусчатке набережной, а лицо обдувал студеный осенний ветер.

К городским пристаням были пришвартованы три дощаника, пришедших с территории хлебородного Киевского княжества. Они привезли почти пятьсот тонн зерна. Это были только «первые ласточки», до ледостава должны будут успеть прибыть еще десятки зерновозов. Этот продовольственный конвой, пришедший по Днепру из южнорусских земель, был не первым и не последним. На юг я отправил еще и десантные дощаники, переквалифицированные в зерновозы, нацелив их на завоз зерновых в западные области, где тоже с избытком хватало литовских переселенцев.

Людей в моих землях сильно прибавилось, а производственная база – агропромышленный сектор, остался на прежнем уровне. Без закупок извне собственных ресурсов для сильно возросшего числа едоков просто не хватит, соответственно и большая часть полона не переживет зиму. Не для того я их сюда переселял, чтобы здесь сразу всех перехоронить. Оттого и приходится раскошеливаться на закупки хлеба. Но это временная мера, как только большинство литовцев осядут и начнут возделывать землю, продовольственная проблема должна начать исправляться, уменьшив нашу зависимость от сельскохозяйственного импорта.

Во-вторых, для Смоленска требовалось продовольствия особенно много. По первому снегу сюда должны начать стягиваться полки со всего моего государства, что еще более усугубляло ситуацию в столичном регионе. Зимой «огнем и мечом» я планировал пройтись по Новгородским землям, присоединив их к своему нарождающемуся государству. Следовало спешить, до нашествия монголов оставалось чуть больше года!

Не успел я появиться в порту, как сразу же оказался в окружении многочисленных представителей хозяйственных служб, облизывающихся на пришедшее зерно, как коты на сметану. Вместе с зерновыми подводами прискакал глава Сельхозуправления Овчинников – выходец из простолюдинов. Но он не терялся на фоне родовитых бояр и даже военных. Овчинников тут же разогнал всех посторонних людей с причалов, оставив лишь судовых ярыжек участвовать в разгрузке.

Зерно перегружали с дощаников на конные подводы с помощью ворота – к нему был прицеплен рогожный куль, с судна в него засыпали зерно, а высыпали уже в телегу. Когда она полностью заполнялась, то ехала к амбарам, а ее место под загрузку занимала порожняя. Из амбаров зерно поступало на смоленские мельницы, спокойно размалывающие до полсотни тонн зерна в сутки.

Вся эта процедура разгрузки займет много времени, поэтому, назначив ответственного за этот процесс в лице Овчинникова, перекинувшись парой слов с кормщиками судов о трудностях пути, я благополучно отбыл в терем.

Кстати говоря, о времени. До сих пор для измерения времени мы использовали водяные часы, в которых время измерялось вытекающей из сосуда водой. А в некоторых европейских столицах уже появились механические часы башенного типа с одной стрелкой. Эти часы приводились в движение грузом, подвешенным на канате к барабану. Это был непорядок! У нас, между прочим, и пружины уже вовсю используются, поэтому на первом этапе помимо стационарных башенных часов нужно будет попробовать изобрести пружинные переносные часы, приводимые в движение свернутой упругой пружиной. А уж потом, набив руку на этом примитиве, можно будет попробовать повторить достижения Гюйгенса. В качестве регулятора в стационарных часах он применил маятник, а в переносных часах – упругую спираль и балансир – специальный спуск для передачи маятнику и пружинам импульсов.

А там, где часы и подзорные трубы, там и астрономические наблюдения. Ну, тут я пасую, пусть в университете этим занимаются, чье строительство, к слову говоря, близилось к своему окончанию.

Разведчики ОВС, заявившиеся ко мне во главе со своим начальником Никоном Ждановичем, доставили для конфиденциального разговора очень интересную, образованную и весьма широко осведомленную личность – армянского купца-беженца.

Вначале он долго рассказывал о покорении Армении монголами. После нескольких нападений разведывательного характера монголы в этом году совершили нашествие на Закавказье. Их тридцатитысячная армия под командованием Чармагана, разделившись в Муганской равнине на отдельные отряды, напала на Агванк, Грузию и Северную Армению. Один из отрядов захватил и разорил Сюник, принудив князя Еликума Орбеляна признать владычество монголов, другой отряд завладел долиной реки Агстев и крепостью Каян. Два других монгольских отряда, вторгшихся в Армению, направили свой главный удар на Ани. Отправив туда своих послов, Чармаган требовал сдать город без боя. Требование отвергли, и тогда монголы осадили Ани, население которого героически защищалось.

Однако, в конце концов, враг сумел захватить город и значительную часть жителей предал мечу. Та же судьба вскоре постигает Каре и другие города и области северной части страны. Как итог, к концу этого года уже вся Северная Армения была завоевана монголами.

Потом разговор сместился на тематику внутреннего устройства Монгольского государства. Здесь сразу всплыл монгольский кодекс законов, регламентирующих все стороны жизни степняков.

– И что это за «Яса» Чингисхана? – спросил у армянина присутствующий при разговоре Бронислав.

Помимо Бронислава в комнате из числа высшего военного командования находились еще три недавно назначенных смоленских полковника. Все остальные разъехались по местам дислокации вверенных им войск – как строевых полков, так и новых учебных.

– Это свод монгольских законов хана Чингиса. Положил он для каждого дела законы и для каждого обстоятельства правило, и для каждой вины установил кару, а как у племен татарских не было письма, повелел он, чтобы люди из уйгуров научили письму монгольских детей, и те ясы и приказы записали они на свитки, и называются они Великой Книгой Ясы.

– Уйгурское письмо? – заинтересованно спросил я.

– Да, великий князь! Чингисхан для производства письменных сношений с разными тюркскими народами употребляет уйгурское письмо, потому что уйгуры, обитая посреди жителей Восточного Туркестана, хорошо знают тюркский язык. Пишут они и читают сверху вниз.

Купец поведал, что уйгуры еще в девятом столетии составляли сильное государство, исповедовали частью буддийскую, а частью христианскую веру. Из пастушеского народа сделались земледельческим и были довольно образованны. От них Чингисхан заимствовал азбуку для монгольского письма и приказал обучать ей детей монголов. Большая часть писцов и секретарей его были именно из уйгурского рода-племени. Кстати говоря, купец мог свободно общаться, читать и писать на уйгурском, знал тюркские языки, успел изучить монгольский, что для нас было особенно ценно и важно!

– То есть, – заинтересовался темой бывший раб Якушка – полиглот, ныне служащий при Управлении иностранных дел, – монгольское письмо возникло на основе адаптации уйгурского алфавита к монгольскому языку. – Сделал он вполне правильный и логичный вывод из услышанного.

– Совершенно верно, уважаемый господин!

– Яков, займешься изучением этого языка и письменности? – спросил я у своего доморощенного полиглота.

– Да государь, конечно, займусь! – ответил он с энтузиазмом, не раздумывая над ответом ни секунды.

– Но учиться будешь не один! Подберешь к себе в компанию десяток наиболее способных учеников, талантливых в языках. И помни, что времени на раскачку у вас нет, заниматься придется интенсивно! Уже через год вы должны будете уметь говорить на монгольском и читать их письмена! Поэтому по максимуму сконцентрируй внимание и свое, и своих учеников именно на этой лингвистической теме!

– Слушаюсь! – боднул головой Яков, уловив всю серьезность момента.

– Я думаю, наш армянский друг не откажется от хорошо оплачиваемой работы учителя монголо-татаро-уйгурских языков и их письменности?

Купец встал и витиеватым восточным поклоном безмолвно выразил свое согласие с предлагаемой ему работой.

Примечания

1

Дорогобужский коксохимический завод.

2

Смоленское паевое торговое предприятие.

3

Новогрудок.

4

Гильотина.

5

Дорогобужский коксохимический завод.

Content

Алексей Леонидович Янов
Смоленская Русь. Запад-36

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Примечания