Дорис Джонас и Дэвид Джонас

Иные чувства, иные миры

У какого животного обоняние в миллион раз острее человеческого? А у какого другого животного обоняние в миллион раз острее, чем у этого вида? (стр. 23)

Какое живое существо обладает абсолютным температурным чувством, позволяющим ему реагировать на изменение температуры всего на три сотых градуса Цельсия? (стр. 147)

Какое существо способно воспринимать поляризованный свет и может рассчитать угловую скорость и траекторию движения солнца по небу в любой момент времени, даже в пасмурный день? (стр. 63)

Какое животное может ощущать запах, пробовать на вкус и ощупывать предметы одним и тем же органом? (стр. 139)

Какое животное может вести два разговора одновременно на двух разных частотах, и получать информацию об окружающих объектах, пище и даже текстуре поверхности путём фиксации количества вибраций, которые вызывают определённый звук? (стр. 122, 130)

Когда мы обнаружим разумную жизнь в других мирах, мы можем обнаружить разумную жизнь с иными органами чувств наподобие перечисленных. Как будет «выглядеть» реальность для существа, обладающего лишь одним из этих чувств? Давайте вместе исследовать иные чувства и иные миры, в которых мы можем их обнаружить…

ДРУГИЕ КНИГИ АВТОРОВ:

Man-Child: A Study of the Infantilization of Man

«Мужчина-ребёнок: исследование инфантилизации человека»

Young Till We Die

«Молоды до самой смерти»

Sex and Status

«Секс и статус»

Издательство «STEIN AND DAY»/Нью-Йорк

Впервые опубликовано в 1976 году

Авторское право © 1976 Дорис Джонас и Дэвид Джонас

Все права защищены

Перевод на русский язык: Павел Волков, 2024 г.

Дизайн Дэвида Миллера

Напечатано в Соединённых Штатах Америки

Издательство Stein and Day

Scarborough House, Briarcliff Manor, N.Y. 10510

Библиотека Конгресса США, Каталог публикаций

Джонас, Дорис. Иные чувства, иные миры.

1. Жизнь на других планетах. 2. Чувства и ощущения.

I. Джонас, Адольф Дэвид, 1913 — соавтор. II. Название.

QB54.J58 152.1 75-11816

ISBN 0-8128-1841-5

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Где начинаются предположения

В ОДИН ПРЕКРАСНЫЙ ДЕНЬ НАШИ потомки, ближайшие или отдалённые, обнаружат жизнь, существующую в той или иной форме на других планетах Солнечной системы, в других частях нашей галактики или в иных галактиках.

Сам факт возникновения жизни на нашей Земле является достаточным доказательством того, что она должна существовать и в других частях Вселенной, поскольку элементы, из которых состоит вся Вселенная, на удивление однородны. Если некоторые из этих элементов объединились так, что это привело к возникновению жизни здесь, в нашей Солнечной системе, то по законам случайности и вероятности они должны объединиться аналогичным образом и где-то вне Земли. Даже в нашей собственной галактике должны существовать тысячи других планет, на которых в той или иной форме существует жизнь, и все силы разума подсказывают, что в других галактиках иначе и быть не может.

Какие же чудеса слепого случая и их сочетания сделали возможным развитие жизни здесь, на Земле?

Для того чтобы на какой-то планете возникла жизнь, должны присутствовать определённые факторы в определённых сочетаниях. Солнечная система, частью которой является наша планета, должна была сформироваться таким образом, что какая-то из её эволюционирующих планет возникла на подходящем расстоянии от пылающего ада её центрального светила — не настолько близко, чтобы температура её поверхности препятствовала зарождению жизни из-за сильного жара, и не настолько далеко, чтобы жизнь не могла возникнуть из-за нехватки солнечного излучения. Массы, в которые поначалу затвердевают вращающиеся облака газов, должны находиться в пределах, допускающих силу тяжести, достаточную для удержания атмосферы, поскольку без защитной атмосферы солнечное излучение оказалось бы слишком интенсивным, чтобы позволить формам жизни уцелеть, даже если бы все остальные элементы жизни были в наличии.

Вероятность того, что именно эти два фактора — расстояние от центра и значение массы, определяющее силу тяжести, — сработают вместе при благоприятных обстоятельствах, накладывает предварительное ограничение на возможность возникновения жизни. Даже после того, как это случилось, должна последовать новая серия случайностей, следующих за другими случайностями и влияющих на них — и они вновь переплетаются с другими случайными событиями, — чтобы атмосфера, вода, горные породы и почва сложились в том состоянии, которое может заложить основу для эволюции жизни. Разумеется, есть также вероятность, какой бы малой она ни казалась, что некая форма жизни смогла бы возникнуть на планете, лишённой света, если бы эта планета оказалась способной самостоятельно вырабатывать тепло в объёмах, необходимых для поддержания жизни.

Информация, которую мы смогли собрать о нашей собственной солнечной системе, позволяет предположить, что в окрестностях нашего солнца наша планета является единственным местом, где существует жизнь. Возможно, что другие солнца, и даже тысячи или десятки тысяч других солнц, вообще не поддерживают существование жизни на планетах, которые вращаются вокруг них. Но, если помнить о мириадах солнц в нашей галактике и множестве мириад звёзд во Вселенной, невозможно поверить, что случайности, подобные тем, что выпали на долю Земли, не имели места на многих других планетах.

Однако, как только эти чудесные возможности реализуются, предварительные условия для зарождения жизни оказываются скорее минимальными: это элемент, способный образовывать самовоспроизводящиеся цепочки, — например, углерод, и другой элемент, способный поддерживать горение, — например, кислород. Совместно с водородом и азотом они образуют матрицу, которая может объединяться с другими элементами и создавать все разнообразные, сложные и удивительные формы жизни на Земле — от амёб и бактерий до растений, пауков, рыб и человека.

Какое обличье может принять жизнь в других мирах? Породила ли она разумных существ, и если да, то какого рода варианты разума возникли в ходе эволюции? Возник ли у других видов жизни разум высокого уровня, способный развивать технологии, и если да, то какие технологии возникли в силу их особого способа бытия? Если эти существа есть в природе, то сможем ли мы когда-нибудь общаться с ними каким-то осмысленным образом?

Несомненно лишь одно: у нас нет оснований предполагать, что эволюционные силы на других планетах приведут к появлению форм или типов разума, которые будут похожи на известные нам, даже если исходные материалы должны быть схожими. Какие бы случайные факторы ни складывались, чтобы породить жизнь в одной из её форм, высокоразвитую её форму порождает сочетание бесконечно большего их количества.

Генетическое наследование — это только начало. Двое потомков одних и тех же родителей, случайно родившиеся в разных условиях, в конечном итоге дадут потомков, настолько сильно отличающихся друг от друга, что через множество поколений вряд ли будет возможно понять, что у предков каждой из линий были одни и те же родители.

Изменчивые условия среды обитания, вероятность наличия партнёров, естественный отбор и половой отбор среди потомства — все эти факторы будут сочетаться и перекомпоновываться, порождая таких разнообразных представителей одного и того же вида, как пигмеи, ватусси, шведы, китайцы или меланезийцы, и в конце концов разделяясь на виды — почти так же, как человек, человекообразные и низшие обезьяны отделились независимо друг от друга от общего предка.

Наша собственная Земля — это иллюстрация почти невероятного количества форм жизни, которые могли произойти от одноклеточных организмов, когда-то бывших триумфом эволюции на нашей планете. Все виды, и ныне вымершие, и все те, что пока ещё процветают, представляют собой лишь часть от общего числа возможностей, потому что кто знает, сколько новых видов ещё появится на свет?

Предположим, что нашим далёким предкам не приходилось защищаться от одних диких животных и преследовать других ради пищи, и они попадали в такие обстоятельства, когда обоняние было важнее, чем зрение или слух. В таком случае к настоящему времени у нас должно было бы значительно обостриться обоняние. Все наши умственные способности, знания и представления об окружающем мире основывались бы главным образом на этом восприятии. К настоящему времени наше зрение было бы чуть менее острым.

Как мы можем получить хотя бы отдалённое представление о том, с какими существами мы можем когда-нибудь столкнуться в ходе межпланетных и межгалактических исследований? Несомненно, самым логичным способом было бы попытаться представить себе, каким мог бы быть результат стечения каких-то иных случайных обстоятельств, которые могли бы привести к появлению иных комбинаций тех чувств и умственных способностей, что существуют прямо здесь, на нашей собственной Земле.

Мы редко задумываемся о том, сколько миров существует внутри нашего собственного. Под влиянием нашего субъективного восприятия мы считаем, что знаем это, но для каждого из бесчисленных видов животных наш мир — это совершенно иное место. Каждый вид воспринимает его по-своему, видит то, чего не видим мы, и не знает того, что для нас является очевидным. Если бы они смогли описать его нам, они представили бы его в настолько ином свете, что нам было бы трудно признать в нём нашу собственную планету. Если бы мы воспринимали её посредством их чувств, то её облик превзошёл бы самые смелые фантазии научной фантастики.

Например, если наше собственное зрение ограничено поверхностью объектов, которые мы видим, то звук проникает сквозь поверхности на разную глубину, в зависимости от природы материала, из которого состоят объекты. Для существа, которое воспринимает своё окружение больше через слуховые ощущения, чем через зрение, обычный мир, который мы видим вокруг себя, превратился бы в совершенно странное место, каким, несомненно, показался бы нам его собственный мир.

Все элементы научной фантастики и впрямь находятся прямо у нас под носом, и даже внутри нас самих. Когда мы осознаем все возможности некоторых наших сенсорных способностей, а также способностей других земных животных, нам вряд ли придётся изобретать что-то новое для дальнего космоса.

Каждый вид живых существ обладает своим собственным способом получения информации из окружающей среды и использования этой информации в своих целях — иными словами, своим собственным способом познания и своим собственным типом умственных способностей. Если бы мы изучили природу восприятия других земных существ и попытались представить, как наши знания расширяются или изменяются исключительно благодаря некоторым из этих иных видов восприятия, то каким было бы наше видение мира? Какова была бы природа нашего разума, если бы в его основе лежал этот иной вид знаний? Какие ещё возможности, иные технологии оказались бы доступными нам?

Как, в конце концов, мы узнаём то, что мы знаем? Наша осведомлённость о внешнем мире и все выводы, которые мы делаем на основе этой осведомлённости, наши знания, совокупный продукт осознания и разума всех людей, существовавших со времени возникновения нашего биологического вида, и технологии, основанные на этих знаниях, опираются на показания наших чувств.

Но наши чувства — это инструменты с ограниченными возможностями. По сравнению с некоторыми чувствами других живых существ они примитивны. Цвета, которые мы видим, ограничены той частью спектра, от красного до фиолетового, которую способны воспринимать наши глаза и мозг. Используя приборы для расширения границ нашего естественного восприятия, мы поняли, что спектр выходит за эти границы в обе стороны.

Есть другие существа, которые воспринимают другие его части — они могут различать цвета, находящиеся за фиолетовым, но оранжевый или красный им не доступны. Как выглядел бы мир в наших глазах, если бы наши зрительные способности лежали в этих иных рамках?

Аналогичным образом можно раздвинуть границы возможностей рецепторов любого из прочих наших чувств. Предположим, что мы могли бы слышать так же хорошо, как собака, и воспринимать запахи так же хорошо, как ночная бабочка. Тогда для нас мир не только выглядел бы, но и звучал бы, и пах бы иначе, и мы осознавали бы иную (и в некотором смысле, возможно, гораздо большую) его часть, чем в настоящий момент. Наше представление о том, что является «реальным», было бы иным, как и наш объём знаний и практические устройства, которые мы смогли бы создавать.

Нам даже не нужно прибегать к воображению, чтобы представить себе иные чувства, которыми мы могли бы обладать. В животном мире нашей родной Земли в изобилии представлены формы осознания и, следовательно, знания, находящиеся за пределами нашего понимания.

Существа, живущие на Земле, эволюционировали таким образом, что знают лишь то, что необходимо им для жизни и продолжения рода. Некоторые из них, особенно высшие формы, обладают способностью распознавать новую информацию и адаптироваться к ней, если это становится необходимым в изменяющейся среде. Городские птицы, например, научились распознавать молочные бутылки, оставленные на порогах домов, как источник пищи и открыли способ использования этой информации, проклёвывая крышки от бутылок. Однако обычно в стабильной среде обитания новые формы жизненно важной информации появляются не так уж часто, и живое существо добивается успеха путём обострения уже имеющихся у него чувств, а не развития новых.

В этом отношении человек не сильно отличается от всех остальных созданий. Наш эволюционный путь приспособил нас к тому, чтобы знать только то, что нам необходимо знать. Наши пять чувств дают нам ровно столько информации о планете, на которой мы живём, и о Вселенной, частью которой она является, сколько нужно. Каждый вид обладает особыми анатомическими или поведенческими особенностями, которые эволюционировали путём отбора в связке с окружающей средой и которые позволяют ему выживать. В эту категорию входят шея жирафа, глаз мухи или чувствительность летучей мыши к отражённому звуку. Но — и это большое «но» — в случае человечества особым приспособлением для выживания является наш «новый» мозг, который эволюционировал вместе с нашей ювенильной формой тела и нашим столь же «молодым» поведением.

Любопытство, поиск и экспериментирование — это поведенческие особенности большинства молодых млекопитающих. Однако с возрастом эти качества исчезают, и животные начинают придерживаться общепринятых моделей поведения, характерных для их вида. С другой стороны, люди в этом смысле остаются «молодыми» всю свою жизнь. Мы постоянно любопытны; у нас есть желание знать больше, чем нам нужно знать просто для выживания, стремление удовлетворить своё любопытство, знать ради знания.

Разумеется, в обычной жизни мы по-прежнему воспринимаем лишь то, что нам нужно воспринять. Наши чувства сканируют соответствующие им сцены и выбирают те их составляющие, которые нас волнуют; обычно наш мозг регистрирует только их. Но в нашей «игре», в наших искусствах и науках, мы открыли способы расширить возможности наших органов чувств, а также конечностей, используя всевозможные приспособления, чувствительные к тем сторонам реальности, которые без их помощи ускользнули бы от нашего внимания. Микроскоп открывает нам мир за гранью нашей способности видеть; счётчик Гейгера переводит неощущаемые явления в форму, доступную нашему восприятию.

Очевидно, что «реальность» — это не просто мир, ограниченный нашей осведомлённостью о нём, получаемой посредством пяти чувств и совокупности знаний, которую мы выстроили на этой основе. В любой период истории теологи, философы, учёные, поэты и художники использовали все возможности своего разума для решения одного и того же Вопроса: что такое абсолютная реальность? Их ответы основывались на информации, полученной посредством чувств, а затем преобразованной их личностями, пристрастиями, предвзятыми представлениями о том, что возможно или невозможно, правильно или неправильно, желательно или нежелательно.

Возьмём самый элементарный пример. Все мы думаем, что знаем, как выглядит женщина, но насколько по-разному представляют её облик глаза, чувства и кисть Микеланджело или Тулуз-Лотрека, Ренуара или ван Гога, Бёрн-Джонса или Сутина, Гейнсборо или Пикассо — или, если уж на то пошло, мысли, чувства и перо Вордсворта или Олби, трубадура или Уайли.

Если помнить об этих огромных различиях в восприятии между существами одного вида и даже одной культуры, обладающими одинаковыми органами восприятия, то можем ли мы начать воображать, как выглядел бы мир, если бы пределы наших знаний о нём были каким-то образом изменены или расширены?

Мы расширили наши чувства с помощью приборов. Например, мы знаем о рентгеновских лучах, даже если не способны их воспринимать. Но насколько успешно наш разум, эволюционировавший как продукт нашего восприятия, способен охватывать понятия, мысли или чувства, основанные на совершенно иных способностях к восприятию?

В одной из наших наук, физике, в последние годы были разработаны идеи, которые позволяют сделать смелые шаги в этом направлении. Всё более сложные эксперименты выявляли факты, которые невозможно было сопоставить с реальностью, воспринимаемой нашими чувствами. Как мы смогли бы воспринимать свет как нечто материальное и в то же время нематериальное — как частицу и волну одновременно; электрон, находящийся в двух местах одновременно — когда пространство искривлено? Нам пришлось выразить эти понятия через абстрактную логику математических терминов — на языке, совершенно недоступном для восприятия нашими чувствами и не передающем нашему разуму никакого образа реальности.

Конечно, если мы сможем отбросить наши нынешние представления о природе реальности, то, возможно, случайно наткнёмся на нечто похожее на виды разума, которые могли возникнуть в других мирах, сложенных из тех же элементов, что и наш собственный, но, возможно, в иных пропорциях, где цепочка случайностей протянулась в другую сторону. Словно Роберт Фрост на его лесной тропинке[1], мы можем поразмышлять о том, каким мог бы быть наш путь, если бы мы свернули на другую сторону развилки на дороге, по которой шли, или же мы можем пойти ещё дальше и попытаться воссоздать в своём сознании последствия выбора совершенно другого пути.

Даже тогда наше понимание должно измениться в зависимости от той стадии, которой достигли эти иные миры, и в то же самое время мы сами. Если бы смелый межгалактический путешественник добрался до нашей планеты где-то сто миллионов лет назад — что, возможно, и удалось ему или ей, — разве смог бы этот путешественник оценить её потенциальные возможности породить нас, унаследовавших её в настоящее время, и наших потомков, какой бы облик они ни приняли?

Каждое чувство, которым мы обладаем, даёт нам нечто вроде узкого окна в реальность. Небольшая часть материальной вселенной, которую мы воспринимаем таким образом, снабжает нас данными, которые должен обрабатывать наш мозг, наш разум. Видя черты сходства и различия с другими воспринимаемыми данными, сравнивая их с данными, хранящимися в нашей памяти, делая выводы и сверяя эти выводы с накопленными воспоминаниями нашей расы, которые были переданы нам через слова в устной и письменной форме, мы получаем представления, которые, по нашему мнению, соответствуют действительности.

Если «окна-щели» у других существ в других частях Вселенной в одних местах немного шире, чем наши, в других — немного уже, или если они открываются в другую часть космической сцены, то насколько те выводы, к которым придут они, будут отличаться от наших собственных?

И это не единственный вопрос. Мы должны взглянуть на природу самого разума.

Когда мы используем слово «разум», мы хотим избавиться от его непосредственной ассоциативной связи с исключительно выдающимся человеческим умом. Мы обнаруживаем, что чем больше мы анализируем разум с точки зрения его составляющих — сбора информации, её сохранения или отбрасывания, а также использования, — тем больше мы признаём его в качестве универсального принципа для всей жизни.

Мы склонны связывать разум с нервной системой, и особенно с той частью нервной системы, которая наиболее специализирована к получению, интерпретации и использованию информации, — с мозгом. Но по мере того, как мы продолжаем исследовать его природу, мы обнаруживаем, что разум проявляется во многих формах, и не в последнюю очередь в функционировании каждой клетки.

По этой причине мы неизбежно обнаружим разум где-то в иных местах Вселенной. Неопределённость заключается лишь в том, на какой стадии мы его обнаружим. Поскольку разум эволюционирует вместе с жизнью, тип и степень проявления разума, с которым мы сталкиваемся, будут зависеть от той стадии его эволюции, на которой мы его застанем.

Можем ли мы найти подсказки, которые дадут нам представление о пути его развития? Возможно ли нам представить себе природу видов разума, превосходящих или значительно превосходящих наш собственный?

ГЛАВА ВТОРАЯ

Иные миры: Обоняние

КОГДА ПРАВИТЕЛЬСТВО СОЕДИНЁННЫХ ШТАТОВ решило отправить человека на Луну в следующем десятилетии, учёным и техникам, которым было поручено это задание, пришлось начать с той информации, которой они уже располагали.

В то время в сознании большинства людей Луна была так же далека, как и всё остальное в безбрежном космосе. Высказывались всевозможные серьёзные и фантастические предположения о том, что можно найти на ней: детские фантазии о «лунном человечке», «лупоглазых чудищах» и «маленьких зелёных человечках», научные опасения по поводу бактериальной жизни, против которой у нас явно нет иммунитета, поверхности, похожей на зыбучие пески, или других опасностей.

Неизвестное способно пробудить наше воображение почти так же, как у детей, боящихся темноты, закрытой комнаты или незнакомого леса, которые в своих фантазиях населяют такие места чудовищами, демонами, людоедами, фантастическими джиннами или духами. Когда мы входим в тёмное место, открываем комнату и обследуем лес, все эти страхи улетучиваются, и мы ведём себя в соответствии с тем, что есть на самом деле.

Примерно с такой же проблемой столкнулись первые астронавты и учёные, когда приступили к своей работе в начале 1960-х. Они начали со сбора всей информации, которая уже была в их распоряжении, и экстраполяции на этой основе того, что они разумно рассчитывали обнаружить на Луне. Там, где у них была возможность, они проверяли свои идеи заранее; там, где её не было, они изучали последствия и вероятности всех возможных альтернатив.

Как итог всех этих наработок, ко времени, когда они готовили своё путешествие на Луну, они были достаточно хорошо экипированы для этого. Хотя, разумеется, они столкнулись с некоторыми сюрпризами, как и при любом исследовании новых областей, в целом реальность соответствовала тому, что они рассчитывали ожидать путём исследования всех возможностей на основе логического мышления и расширения уже имеющихся знаний.

Вероятно, здесь, на Земле, ждут своего часа величайшие сюрпризы, если только мы научимся их искать. Не только другие животные, но и мы сами скрываем в себе множество чудес, о которых мы и не подозреваем — либо потому, что они малоизвестны, либо потому, что их ещё предстоит открыть. Возможно, мы сможем понять, что именно мы можем обнаружить в других мирах, обратившись к тому, что уже есть в нашем собственном мире. Даже структура других форм разума может быть очень похожей на нашу вне зависимости от того, основаны они на иной сенсорной информации или нет.

Имея за плечами опыт астронавтов, мы склонны считать само собой разумеющимся, что если мы однажды решим совершить такие путешествия, то технические трудности, связанные с тем, чтобы «добраться туда», будут преодолены. Но похоже, что трудность заключается не в том, чтобы добраться туда, а в том, чтобы представить, что мы обнаружим, когда прибудем туда и, следовательно, подготовиться к этому. Самым большим препятствием в данном случае является наш обычный образ мышления.

Несмотря на все усилия, мы считаем, что отделить наши представления о других возможных формах разумной жизни от представлений о нашей собственной практически невозможно. Всем нам приходится прилагать огромные умственные усилия, чтобы усвоить новую идею, далёкую от всего того, что нам знакомо. Мы не в состоянии связать её с тем, что нам известно, и потому не можем сформировать ассоциации, которые связали бы её с нашим опытом. Радикально новая идея кажется странной и невероятной, и мы не можем принять её, пока не пройдём один за другим более мелкие промежуточные этапы.

Если мы хотим совершить творческий рывок за рамки того, что кажется возможным и привычным, мы должны дать нашему воображению несколько упражнений на гибкость и растяжку. Мы не можем позволить себе быть настолько самонадеянными, или же антропоморфными, или просто бесхитростными, чтобы думать, что возможности разумной жизни исчерпываются её формой, воплощённой в нас самих.

С другой стороны, ограничения, в пределах которых мы можем реализовывать наши идеи, существуют и они реальны. Вся жизнь тесно связана с природой углеродных соединений. Совершенно верно, что кремний также может образовывать длинные цепочки, но они не так стабильны, как углеродные, и вряд ли станут основой для сложной жизни. В качестве первого шага мы можем исключить другие элементы и сосредоточиться на возможностях, доступных углеродным цепочкам. Поскольку мы сами, а также вся животная и растительная жизнь, которую мы видим вокруг себя, — это примеры безграничных возможностей углеродных соединений, у нас есть несколько очень веских оснований, от которых мы можем отталкиваться в своих размышлениях.

Давайте представим, что где-то в безбрежном космосе существует планета, условия жизни на которой привели к высочайшему уровню развития обоняния. В восприятии самых высокоразвитых существ этого мира доминирует обоняние. Их мозг способен использовать полученную таким путём информацию, то есть создавать представления об окружающей среде, развивать язык символов и в итоге создавать абстрактные идеи и технологии, основанные преимущественно на обонянии.

Мы назовём этих существ ольфаксами и будем предполагать, что они обладают теми же чувствами, что и мы, но на более примитивном или низком уровне.

Атмосфера на их планете постоянно мутная, поэтому существа, обладающие особенно острым зрением, не получили бы значительного преимущества. Естественно, отбор сохранил и продолжил род тех, кто обладает замечательной остротой каких-то других чувств, в данном случае восприятия запахов.

На нашей собственной планете высшие виды в большинстве своём тоже получают информацию подобным образом и основывают свои знания на том, что их мозг и нервные рефлексы могут извлечь из воспринимаемых запахов. Точно так же, как мы видим деревья, реки, горы, животных, здания, вывески, камни, грязь, песок и лица и формируем впечатление об окружающем нас мире в первую очередь благодаря этим зрительным ощущениям, эти виды воспринимают данные объекты в первую очередь по их запахам. Другие чувства проверяют, удостоверяют, подтверждают, опровергают или изменяют впечатления от обонятельного восприятия.

У этого вида в роли чернил для принтера выступают химические вещества, испускающие запахи. Точно так же, как мы наносим на бумагу или холст чернилами или карандашом абстрактные линии или кривые, чтобы другие смогли увидеть эти символы и интерпретировать их, многие другие виды высших животных на Земле передают информацию другим представителям своего вида, оставляя в определённых местах метки из мочи, помёта или выделений специализированных желез.

Среди всех существ на земле, которые передают и получают социальные новости друг о друге с помощью обоняния, одним из лучших примеров является волк. В 1909 году Э. Сетон-Томпсон включил в свои «Истории жизни животных Севера» это описание:

Каким бы невероятным ни показалось это на первый взгляд, но есть множество доказательств того, что вся местность, населённая волками, покрыта сигнальными станциями или разведывательными постами. Обычно они встречаются через каждую милю или меньше, но расстояние сильно меняется в зависимости от характера местности. Указатели этих станций, или «запаховых столбов», различны: ими служат камень, дерево, куст, череп бизона, столб, куча земли или любой другой предмет, но лишь при условии, что он бросается в глаза благодаря своему цвету или расположению; обычно он более или менее выделен среди окружения, или же заметен из-за того, что находится на пересечении двух троп.

Далее он продолжает,

Нет никаких сомнений в том, что вновь объявившийся в этих местах волк быстро узнает о недавнем посещении сигнального поста — личным другом или врагом, самкой в поисках брачного партнёра, молодым или старым, больным или здоровым, голодным, загнанным или наевшимся зверем. Затем по следам он узнаёт направление, откуда тот пришёл и куда направился. Таким образом, при помощи системы сигнальных постов он получает основные новости, важные для его жизни.

Из того, что мы знаем о коммуникативных способностях животных наподобие волков, нам становятся понятны возможности запаха как средства передачи и получения информации. Мы сами анализируем запахи и даём названия их составляющим, чтобы нам можно было описать информацию о запахе на языке химических формул. Хотя эти формулы позволяют нам воспроизводить запахи в лабораторных условиях, символы, из которых они состоят, несут смысл исключительно для химика. Всем остальным они ничего не говорят об аромате — или о чём-нибудь ещё.

Однако, если мы наделим нашу популяцию ольфаксов высокоразвитым интеллектом и технологией, основанной на передаче знаний таким способом, они, несомненно, найдут способы кодирования запаховой информации. Предположительно, средства передачи информации, которые они могли бы использовать, были бы аналогичны использованию нами языка, основанного на нашем самом высокоразвитом чувстве — зрении. Мы даём названия тем впечатлениям, которые получаем с помощью наших органов чувств, присваиваем описательные слова мыслям, действиям, положению во времени или пространстве и т. д., а затем разбиваем эти слова на звуковые элементы, каждый из которых мы обозначаем буквой или группой букв. Далее эти буквы, написанные на удобной поверхности, дают нам видимый код, который мы можем прочитать и вновь обработать своим мозгом, чтобы получить и осмыслить рассуждение или образ, закодированные в написанных словах.

Подобно нам самим, ольфаксы изобрели «слова» и «названия» для мыслей и переживаний, которые они постигают при помощи своего обоняния. Эти «слова», сведённые к коду пахучих частиц, в дальнейшем могут быть соответствующим образом записаны, чтобы при необходимости их можно было понюхать опять, и эти запахи были бы переработаны их мозгом, чтобы передать изначальное понятие.

Прежде, чем мы опишем, как, по нашему мнению, они могут это сделать, давайте рассмотрим некоторые из множества интригующих аспектов обоняния.

У обонятельных сигналов есть одно свойство, которое мы, люди, осознаём не сразу: большое количество элементов, доступных для синтеза любого конкретного запаха. Однажды учёный попытался сконструировать машину, которая могла бы разложить запах человека на составляющие, и обнаружил двадцать четыре отдельных компонента. Нет сомнений, что собака распознала бы гораздо больше; но даже в этом случае, при всех их возможных комбинациях и перестановках, всего лишь двадцати четырёх отдельных составляющих было бы достаточно, чтобы распознать каждого отдельного человека в мире по признаку, столь же индивидуальному, как отпечаток его пальца.

Разумная раса наподобие ольфаксов, с обонянием более развитым, чем даже у наших собак, и с таким мозгом, который мог бы в полной мере использовать эту информацию, идентифицировала бы специфический запах каждого индивидуума, встреченного в течение своей жизни, и его можно было бы распознать мгновенно и значительно точнее, чем мы можем сделать это по имени. Имена иногда повторяются, но лицо, которое можно узнать по его запаху, обладает безошибочно читаемой визитной карточкой.

Из-за того, что мы склонны воспринимать мир при помощи зрения, нам сложно осознать, что обоняние может быть таким же эффективным и гибким, как зрение, и, возможно, способным к ещё большей модуляции. Информация, которую мы получаем с помощью своих температурного чувства, осязания, ощущения вибрации, равновесия и других параметров, недостаточно надёжна, чтобы мы могли использовать её для точных измерений. При всех наших чувствах, кроме, пожалуй, лишь слуха, мы можем с точностью использовать лишь одно — зрение и получаемый в итоге визуальный образ.

На Земле, несмотря на то, что с помощью обоняния передаются значительные объёмы информации, и умственные способности такого плана являются основой множества сложных и удивительных вариантов образа жизни, все они уступают информации и умственным способностям, в основе которых лежит зрение. Если говорить о гипотетических ольфаксах и о том, как они могли развиваться, мы предполагаем, что разум обонятельного типа достиг, как минимум, уровня нашего нынешнего разума, основанного преимущественно на зрительном восприятии, из-за особенностей окружающей среды, в которой они обитают.

Мы можем привести простую иллюстрацию, позволяющую дать представление о том, насколько может различаться информация, получаемая ольфаксами и нами. Мы можем наблюдать солнце, луну и звёзды, а также можем извлекать из этих наблюдений определённую информацию. Далее мы можем задействовать свой мозг, чтобы дополнить эту информацию её логическим продолжением, и воспользоваться результатом для мореплавания, для получения знаний о природе Вселенной и, в конце концов, для создания технологий, основанных на этих знаниях.

В противоположность нам, ольфаксы не увидели бы солнце, луну или звёзды своей планетной системы. Даже если бы они обладали хорошим зрением, мутность их атмосферы помешала бы это сделать. Однако они чувствуют тепло невидимого им солнца или ощущают космические электромагнитные излучения. Используя эту информацию, они смогут сконструировать приборы, которые способны пробивать их атмосферу и получать сигналы, которые они могут преобразовывать в обонятельные обозначения, точно так же, как приборы наших астрономов могут воспринимать электромагнитные и другие энергетические импульсы, световые волны и т. д. и записывать их в визуальной форме. Эта идея отнюдь не так фантастична, как может показаться на первый взгляд. Даже в случае людей, которые относительно малочувствительны к запаховым сигналам по сравнению со многими другими животными, мы можем продемонстрировать остатки природной остроты обоняния. Одно из веществ, которые могут независимо воспринимать три наших чувства, — это этиловый спирт. Мы можем ощутить его запах, пробовать его на вкус или почувствовать, если его втереть в кожу. Но для того, чтобы ощутить его на коже, его потребуется в шестьдесят тысяч раз больше, а для того, чтобы ощутить его вкус, в двадцать тысяч раз больше, чем для того, чтобы почувствовать его запах. Наши органы вкуса приспособлены для восприятия относительно больших количеств вещества, но обоняние сообщает нам о наличии самых незначительных их количеств.

И когда мы помним о том, что эта обонятельная способность, рудиментарная, но всё ещё такая чувствительная у людей, у других земных существ усиливается в сотни и тысячи раз, мы начинаем понимать, каким мощным, гибким и утончённым инструментом общения она могла бы стать, если бы она оказалась в распоряжении существ, обладающих высоким интеллектом.

У человека орган обоняния очень мал: всего лишь 5 квадратных сантиметров. Дыхательные пути в ноздре обеспечивают доступ к чувствительным нервным окончаниям, которые практически скрыты в глубине полости носа, и содержат около 5 миллионов обонятельных чувствительных клеток. При обычном дыхании основной поток воздуха движется по высокой дуге в носовой полости сглаженной формы; почти весь поток проходит по ней, не контактируя с обонятельной областью.

Тем не менее, благодаря конвекции и диффузии пахучие частицы покидают основной поток воздуха и, словно поднимающийся дым, достигают самой верхней зоны, где расположен орган обоняния. Например, когда мы пережёвываем пищу, движения нёба и горла создают помехи воздушному потоку, направляющие частицы запаха вверх через задние носовые отверстия к задней стенке горла (носоглотке). Когда мы принюхиваемся, мы создаём завихрения воздуха, которые с некоторым усилием переносят пахучие частицы в чувствительную область.

По сравнению с относительно рудиментарным органом у человека, площадь обонятельной поверхности в носу немецкой овчарки составляет 150 квадратных сантиметров, или в тридцать раз больше, чем у нас, хотя это животное значительно меньшего размера. Более того, у неё насчитывается 220 миллионов чувствительных обонятельных клеток против 5 миллионов у человека.

Даже собаки меньшего размера всё равно превосходят человека в этом отношении. У таксы 125 миллионов клеток, а у фокстерьера — 147 миллионов. Однако эти цифры не показывают всей картины, потому что с увеличением количества клеток способность распознавать запахи возрастает в геометрической прогрессии. Эксперименты с использованием ольфактометров показали, что обоняние собаки в миллион раз острее, чем у человека.

Чтобы передать, что это на самом деле означает в плане обонятельных способностей, автор книги о чувствах животных Витус Дрошер привёл наглядную иллюстрацию. Он писал, что если бы можно было заставить все молекулы 1 грамма масляной кислоты (компонента пота человека и животных) равномерно испариться во всех помещениях десятиэтажного офисного здания, то человек смог бы ощутить запах, лишь сунув свой нос в дверь. Но собака отреагировала бы на тот же грамм пахучих частиц, если бы они рассеялись и наполнили воздух над всем Гамбургом на высоте до 300 футов.

Многие владельцы собак проводили собственные эксперименты, чтобы подтвердить феноменальную способность своих собак брать след. Джордж Дж. Романес был одним из таких владельцев. Он заставил двенадцать человек ходить гуськом, чтобы каждый из них ставил ногу в след человека, идущего впереди него. Через некоторое время группа разделилась на две, каждая из которых отправилась в отдельное укрытие. Затем выпустили собаку Романеса, и она без малейших колебаний смогла найти своего хозяина.

Обоняние собаки ни в коем случае не является самым развитым в животном мире. Обоняние ночной бабочки, о котором мы вскоре поговорим, превосходит обоняние собаки настолько же, насколько обоняние собаки превосходит наше собственное. Если бы такая способность сочеталась с уровнем умственного развития, предполагающим способность мышления, то наш разум изумило бы количество материала, которое оказалось бы в его распоряжении.

Интересно, что никакой связи между химической формулой пахучей частицы и тем, каким мы ощущаем её запах, не наблюдается: некоторые соединения с разной химической структурой пахнут, на наш взгляд, одинаково, тогда как другие, обладающие сходной химической структурой, мы легко отличаем друг от друга. Однако похоже, что размер и геометрическая форма запаховых молекул являются одними из важнейших свойств, которые позволяют нам ощущать их запах.

Около десяти лет назад трое американских учёных предположили, что способность ощущать запахи обеспечивается наличием в рецепторном органе крошечных углублений различной формы, которые меньше, чем можно разглядеть при помощи электронного микроскопа, и что несущая запах частица соответствующей формы подходит к каждому из них, как ключ к замку. Они утверждали, что сферические молекулы мы воспринимаем как камфорный запах; дисковидные молекулы — как мускусный; молекулы дисковидной формы с хвостиком — как цветочный; клиновидные молекулы — как мятный; а молекулы в форме палочки — как эфирный.

Они также предположили, что другие ароматы составляются из этих запаховых элементов точно так же, как из трёх основных цветов можно смешением получить любой цветовой оттенок. С другой стороны, мы должны сказать, что из этого правила есть исключения, и, что удивительно, всякий раз, когда выдвигается теория, объясняющая пахучие свойства веществ, всегда находятся такие, которые отказываются вписываться в эту схему.

Многие растворы пахучих веществ сильно поглощают волны как в инфракрасной, так и в ультрафиолетовой частях спектра, и, возможно, тот факт, что существует связь между запахами и той частью спектра, которая невидима для нас, представляет собой важную особенность.

При исследовании обоняния существа, которые чаще всего используются в качестве примеров, — это дневные и ночные бабочки, потому что их обоняние такое же острое, или даже более острое, чем у любых других земных существ. Самец ночной бабочки может учуять брачный запаховый сигнал самки своего вида на расстоянии до 20 километров. Один самец ночной бабочки, выпущенный на волю на расстоянии 1,6 километра от самки, нашел её за десять минут, то есть, искал со скоростью около 10 километров в час. Вполне очевидно, что поиски не отняли у него много времени, и он полетел прямо к ней.

Стебелёк антенны шелкопряда толщиной всего лишь в четверть миллиметра содержит не менее 40 000 волосовидных волокон. Из них 35 000 передают в нервную систему бабочки обонятельные сигналы, и всего лишь 5000 передают сигналы других чувств. Изящные по своей тонкости эксперименты, которые включали в себя слежение за отдельным волокном обонятельной клетки с помощью микроэлектрода, выявили неожиданное сходство между кодированием обонятельных и визуальных сигналов. Похоже, что три соседствующих друг с другом клетки могут реагировать на один и тот же запах совершенно по-разному: усиливая последовательность проходящих импульсов, ослабляя их или вообще не реагируя. Таким образом, запах, который в итоге воспринимает мозг, представляет собой сочетание этих трёх первичных реакций, аналогичное смешению трёх основных цветов зрительными клетками нашей сетчатки.

Таким образом, как по чувствительности, так и по разрешающей способности обоняние стоит на одном уровне со зрением. По своему происхождению оно предшествует зрению, о чём свидетельствует строение рецепторных клеток. В отличие от клеток сетчатки, у которых есть отдельные ганглии (центры, от которых распространяются нервные волокна), каждая обонятельная палочка представляет собой комбинацию из рецепторной и ганглиозной клеток. Эта более простая форма, наблюдаемая в относительно примитивной нервной системе низших позвоночных, сохраняется у высших животных только в органе обоняния. Несомненно, это одна из самых примитивных клеток в теле человека.

Все запахи возбуждают наши обонятельные рецепторные клетки количественно и качественно, и вызываемый ими стимул далее передаётся прямо в обонятельную луковицу в передней части мозга без вмешательства каких-либо передающих нервных клеток. Этой особенностью, как мы уже отмечали, обоняние не похоже ни на одно другое чувство.

Более того, между обонянием и зрением существует принципиальное различие, заключающееся в том, что объект, воспринимаемый по запаху, не обязательно должен быть в наличии, чтобы его можно было понюхать, тогда как объект, находящийся вне поля зрения, заведомо не может быть виден. Запахи передаются химическими составляющими, которые выделяются и остаются взвешенными в воздухе в течение длительного времени. Например, те из нас, кто живёт за городом, отчетливо осознают, что в прошлом в данном районе побывал скунс, через много дней после того, как скунс ушёл. Нам не обязательно видеть нечто, чтобы знать, что оно находится или было там.

Однако для существа, способного интерпретировать такого рода информацию, очевидным окажется гораздо большее, чем дошло до нас. Такое существо будет точнее знать, насколько давно скунс побывал там, в каком направлении он двигался, возможно, пол и состояние здоровья скунса и так далее. Таким образом, информационный обмен посредством обоняния даёт информацию как о настоящем, так и о недавнем прошлом; возможно, при более тщательном изучении можно было бы почерпнуть информацию о более отдалённом и очень далёком прошлом.

Ещё запаховые сигналы ощущаются из-за угла или в других слепых зонах, а также в полной темноте, где одно лишь зрение было бы бесполезным. Исходя из этих соображений, разум на основе обоняния должен отличаться от нашего собственного. Там, где, как минимум, ближайшее, а иногда и более отдалённое прошлое сливается с настоящим в его реальном времени, понятия и основные способы мышления должны формироваться под влиянием восприятия такого рода.

В наших мыслях и способах выражения прошлое резко отличается от настоящего. Человек, которого мы не видим, больше не с нами. Он был здесь, но его больше нет, и, как гласит пословица, пропав с глаз долой, он, вероятно, и из сердца вышел вон. Но для ольфаксов его запах сохранялся бы, и он продолжал бы оставаться частью их актуального настоящего ещё долгое время после того, как пропал из поля зрения. Это оказало бы влияние на их стиль мышления практически непостижимым для нас образом.

Как мы можем представить себе запаховый «словарь»? По сути, все наши символы, воспринимаемые посредством зрения, представляют собой сочетание прямых и кривых линий. Среди этих чрезвычайно простых элементов, которые фиксируются нашей сетчаткой, мозг распознаёт комбинации, которые его ассоциативный аппарат преобразует в визуальные образы и слова для их описания. Аналогичным образом добавляется и цвет. Когда на сетчатку попадает луч света с длиной волны от 635 до 640 миллионных долей миллиметра, мозг интерпретирует это событие, и мы «видим» красный цвет. Тот же самый луч света, попадающий на анатомическое образование нашего тела, отличное от сетчатки, воспринимается в соответствии с чувствительными возможностями этого органа. Наша кожа может воспринимать его как тепло.

Словарь обонятельных единиц в высокоразвитом мозге, способном их интерпретировать и использовать, был бы, как минимум, таким же универсальным. Хотя обонятельный аппарат человеческого носа недостаточно совершенен, чтобы воспринимать свет или тепло непосредственно, он может установить их наличие по запахам, выделяемым при нагревании других веществ или организмов: например, горячее мясо пахнет иначе, чем холодное.

Словарь существ, обладающих разумом, построенным главным образом на основе обоняния, должен состоять из взвешенных в воздухе частиц неисчислимо разнообразных химических веществ по аналогии с тем, как мы видим вокруг себя множество линий и изгибов различных цветов, длин и сочетаний. Далее мозг воспринимает эти химические частицы как единое обонятельное целое, которое нам следует соотнести с тем, чем для нас является мысленный образ. Если ольфаксы обладают речевыми способностями, они дадут этому обонятельному единому целому, этой конкретной комбинации запахов название, равно как слово «пальма» вызывает в нашем сознании конкретный образ определённой комбинации визуальных форм.

Представьте, что мы гуляем по саду с завязанными глазами. Мы вдыхаем запахи фиалок, роз, лилий, штокрозы и сирени. Эти ароматы ассоциируются в нашем сознании с сохранённым в памяти образом, и мы воспринимаем эти запахи главным образом с позиции этой зрительной памяти. Даже если мы родились слепыми, из-за чего у нас отсутствует зрительная память, ассоциирующаяся с каким-то из этих запахов, наш мозг, обладающий врождёнными ограничениями возможностей в силу своего строения, создаст для нас, скорее всего, при помощи осязания, некий мысленный образ, даже если он, вполне вероятно, будет крайне неточным; у нас нет слов для описания запаха фиалки, и то, чем химические вещества, выделяемые этим цветком, отличаются по аромату от тех, что выделяет роза, мы не можем обозначить никакими языковыми терминами, а только лишь формулами. Но разум, в основе которого лежит главным образом обоняние, смог бы это сделать. Он создал бы слова, которые характеризовали бы реальность с точки зрения именно таких различий.

На нашей планете многие существа, помимо уже упомянутых нами, тоже способны это сделать, пусть даже они не пользуются словами. Рыбы могут различать запахи определённых водоёмов и благодаря этому направляться во время нереста в свои родные реки. Вообще, для рыб обоняние важно настолько, что некоторые из них ощущают запахи не только носом, но ещё и большими участками своей кожи. В 1965 году доктор Мэри Уайтэй обнаружила обонятельные клетки в коже жаберных крышек, брюшной области и хвостов гольянов. Несколькими годами ранее, в 1961 году, доктор С. Л. Смит наблюдал за морской звездой, которая при помощи своего тонкого обоняния находила моллюсков, зарывшихся в слой песка под водой. Не менее острое обоняние у многих насекомых и теплокровных животных.

У человечества всё ещё существует заметная связь между обонянием и нашими эмоциями, в основе которой лежит тот факт, что наши эмоции в значительной степени опосредованы той же самой частью мозга, которая управляет нашим обонянием.

В нашем дочеловеческом прошлом неокортекс, та часть мозга, которая управляет нашими суждениями и разумом, был незначительным как по размеру, так и по функциям по сравнению с лимбической системой и стволом головного мозга, теми более древними частями мозга, которые сформировались в нашем более раннем зверином и рептильном прошлом. В далёком прошлом наши предки-приматы жили на деревьях, где листва обесценивала остроту зрения. Как и большинство других млекопитающих, они больше полагались на своё обоняние, чем на зрение. В то время обонятельный мозг был развит так же хорошо, как наш зрительный мозг в настоящее время.

На одном из этапов нашей эволюции либо леса исчезли из-за действия климатических факторов, либо по какой-то другой причине эти древние существа вышли из леса и начали жить на открытых участках саванны. В этой новой среде на протяжении длительного времени постепенно происходили значительные изменения в их облике и поведении. Они начали бегать и ходить в вертикальном положении, изменились их привычки в питании, а вместе с ними и образ жизни. В частности, их относительная физическая уязвимость по сравнению с другими, более сильными обитателями саванны вызвала необходимость значительного усовершенствования самого многообещающего агрегата, который у них был, — нового мозга, или неокортекса.

Появление нового образа жизни, при котором предпочтение отдавалось зрению, а не обонянию, совпало с потребностью в мыслящем уме, и эти две способности, зрение и интеллект, развивались в тандеме. Но за тысячи миллионов лет до этого нового изменения полезные модели поведения нашего вида и его самые необходимые наследуемые реакции формировались и совершенствовались во взаимосвязи с обонянием.

Одиночные особи реагировали на специфичные запахи, которые запускали программы спаривания и размножения, заботы о детёнышах, а также реакцию на враждебное поведение, процессы защиты территории и расселения популяции, поиск пищи, укрытия, социальные взаимодействия и другие комплексы поведения млекопитающих. Этим многообразным формам поведения давала толчок не мысль в нашем понимании этого слова, как, например, «уже темнеет, мне нужно построить спальное гнездо», а то, что мы называем настроением, или эмоциями: они автоматически включали соответствующее поведение, — примерно так же, как мы ищем пищу, когда голодны. Жизнь наших предшественников регулировалась эмоциями, а этому способствовала получаемая мозгом информация, которая на том этапе была в основном обонятельной.

Таким образом, в настоящее время наши эмоциональные реакции глубоко внедрены в старую часть нашего мозга, которая никогда не исчезала, но лишь перекрывалась нашим новым, думающим мозгом. Вероятно, по этой причине наши эмоции зачастую весьма независимы от наших более молодых процессов мышления, которые лишь иногда и, как правило, не слишком радикально влияют на наши глубинные чувства.

Если бы по каким-то причинам, отличным от тех, что происходили в реальной действительности, наш биологический вид реализовал свой потенциал для развития рационального мышления в другой среде обитания, мы могли бы в процессе эволюции приобрести разум, в основе которого лежат обонятельные способности, в соответствии с тем, что мы пытаемся представить сейчас для наших ольфаксов. Как бы то ни было, важность ароматов в двух фундаментальных элементах нашего собственного поведения — в еде и сексе — отчасти позволяет нам находить общий язык с существами, которыми движут обонятельные ощущения. Приятное предвкушение и возбуждение аппетита от запаха пищи, а также реальные физиологические процессы вроде слюноотделения, запускаемые этими запахами, говорят сами за себя, равно как и стимуляция сексуального интереса и ответных реакций у многих из нас при использовании парфюмерии.

Тесная связь между сексуальной функцией и обонятельным восприятием была недавно установлена в ходе исследования роли так называемого якобсонова органа, или вомероназального органа, скрытого внутри носовых структур.

Было замечено, что все четвероногие позвоночные обладают двумя отдельными хеморецепторными органами, и это означает, что такого рода дифференциация обонятельных ощущений могла возникнуть ещё у древнейших амфибий. Обе системы связаны нервными путями с гипоталамусом — частью лимбической системы головного мозга, однако вомероназальный путь проходит через мозговые центры, связанные с проявлениями полового поведения. Похоже, что вомероназальные рецепторы более чувствительны к слаболетучим соединениям, чем назальные, и для крупных млекопитающих есть убедительные доказательства того, что вомероназальный орган работает как специализированный рецептор выделяемых половых гормонов, концентрация которых варьирует в зависимости от репродуктивного состояния самки.

Почти у всех копытных животных, а также у представителей таких разнородных групп, как летучие мыши, насекомоядные и плотоядные, самцы в присутствии мочи самки демонстрируют выражение морды, называемое флеменом. Очевидно, это поведение способствует функционированию вомероназального органа, потому что видам, которые способны закрывать наружные ноздри, не отгибая верхнюю губу, для наполнения вомероназального органа не нужно проявлять реакцию флемена. Таким способом при помощи анализа мочи органом, который оценивает её специфический запах, приближение гона у самок этих видов можно обнаружить задолго до начала «течки». Когда концентрация половых гормонов в моче превышает определённый уровень, запускается половое поведение; ниже минимального порога реакции не возникает. Таким образом, вомероназальный орган может играть важную и до сих пор недооцениваемую роль в репродукции млекопитающих, поскольку он участвует как в поведенческих, так и в физиологических реакциях на половые феромоны — выделения желёз, испускаемые животным в воздух.

Для нас представляет интерес то, что этот вомероназальный или якобсонов орган существует на промежуточной стадии внутриутробного развития человека, хотя у взрослого человека он всего лишь рудиментарен; это лишний раз подчёркивает важность обоняния в нашем собственном эволюционном развитии.

Важно отметить тот факт, что две области, в которых обоняние по-прежнему играет для нас главенствующую роль, — это приём пищи и секс. У всех видов важнейшим занятием на протяжении их существования является успешность самосохранения и продолжения рода. Каждая черта их строения, каждое жизненное отправление их тела, каждая особенность их привычек и поведения оттачивается отбором ради содействия успешной способности сохранения и продолжения существования — не только самих себя как отдельных особей, но, прежде всего, своей размножающейся группы и тем самым своего вида в целом.

Физические и поведенческие особенности, которые служат этой первейшей из всех целей, — это глубже всего укоренившиеся черты любого вида. То, что мы сами в настоящее время по-прежнему осознаём влияние обоняния на пробуждение аппетита и на удовлетворение сексуального влечения, является определённого рода свидетельством безусловно фундаментальной природы обоняния в нашем отдалённом эволюционном прошлом.

Подтверждение таким фактам часто можно отыскать в самых неожиданных крупицах информации. Например, медицинский персонал больниц часто считает довольно забавным тот факт, что пожилые пациенты, у которых ухудшаются способности, часто высказывают сексуальные мысли или проявляют сексуальный интерес. Часто сообщалось о случаях сексуальной ревности у восьмидесятилетних стариков, объектом которой иногда становились недееспособные женщины.

Если мы вспомним, что любой дегенеративный процесс начинается с потери функции, приобретённой позднее всего, тогда как самая старая и когда-то самая важная сохраняется до конца, эта явная причуда пожилых людей становится понятной. Среди их органов чувств слух и зрение зачастую ухудшаются в первую очередь. Однако обоняние остаётся ненарушенным. Это чувство, не контролируемое и не изменённое зрительными и слуховыми данными, снабжает информацией, ради отслеживания которой оно эволюционировало, и доставляет её в своей собственной манере.

Обоняние приносит новости о телах окружающих существ. Пожилой человек, у которого ухудшились зрение и слух, открыт для языка своего обоняния, и остатки его логики и рассудка могут лишь проигрывать битву с этим древнейшим источником новостей.

Мы наблюдали много подобных случаев, но один из них наглядно иллюстрирует это. Восьмидесятишестилетний мужчина превратил жизнь своей жены в страдание из-за своей яростной ревности. Она не могла сказать ничего, что убедило бы его в её верности. Он постоянно принюхивался, словно собака-ищейка, утверждая, что может распознать предательские запахи. Его жена была семидесятисемилетней калекой, прикованной к инвалидному креслу!

В ходе своих наблюдений за шизофрениками Хоффер и Осмонд заметили множество подобных «галлюцинаций». Они были убеждены, что эти явления на самом деле вовсе не были галлюцинациями, и их можно было объяснить повышенной остротой восприятия запахов.

Потенциал сбора информации при помощи носа был частью нашего прошлого и остаётся с нами, даже несмотря на то, что его заглушило доминирование зрительного мозга и слоя неокортекса, который наделяет нас разумом. Если бы эволюция нашего вида пошла несколько иным путём, есть вероятность, что в настоящее время наш разум руководствовался бы скорее обонянием, чем зрением. Поэтому предположение о том, что где-то в космосе действительно существует такая раса, — это отнюдь не невероятная фантазия.

Химические посредники, которые мы называем гормонами, выполняют жизненно важные интегрирующие функции внутри организма любого животного. Феромоны выполняют аналогичные координирующие функции во внешней среде, то есть, среди индивидов социальной группы, частью которой является животное. Например, когда у самки начинается течка, феромоны не только передают это сообщение, но и вызывают соответствующую реакцию у остальной части сообщества. По сути, феромоны выполняют внешнюю функцию поддержания социальных отношений и порядка. По этой причине их иногда называют эктогормонами.

Едва ли найдётся сообщество животных, которое не использовало бы каким-то образом ту или иную версию этого языка запахов в качестве своего диалекта — и мы намеренно говорим «диалект», потому что он предназначен в первую очередь для того, чтобы его понимали только те, кто им пользуется. Близкородственные популяции часто можно различить по разным запаховым языкам, которые они используют; таким образом, одна популяция, допустим, муравьёв, может мгновенно отличить своего от чужака или от «врага у ворот».

Хотя мы, люди, привыкли воспринимать понятие языка как выражение при помощи слов, нет абсолютно никаких причин, по которым язык должен ограничиваться голосовыми сигналами. Возможности обоняния, как минимум, столь же изощрённые, как слова, хотя передают своё значение по другому каналу и в иное место назначения. Поступая непосредственно в эмоциональный центр мозга, они активируют немедленную ответную реакцию, тогда как слова попадают в мыслительные центры мозга, которые должны переосмыслить их и передать инструкции соответствующим исполнительным центрам. Язык запахов обеспечивает прямую связь, в то время как вербальный язык должен проходить через ретрансляционные станции.

Основная функция запахового языка, как и нашего собственного словесного, состоит в регулировании отношений между индивидуумами и содействии поддержанию порядка внутри социальной группы. Готовность к спариванию и сигналы, отличающие друга от врага, информация о местонахождении источников пищи, о правах собственности, в том числе о границах территории группы и личном праве особи на участок для гнездования или место жительства, — все эти вопросы решаются с помощью такого языка.

Если бы эти вопросы не разъяснялись и не понимались таким образом, чтобы их могли однозначно уладить члены какого-либо общества, то порядку в нём угрожали бы постоянные междоусобицы, и оно не смогло бы просуществовать долго. Химические вещества подходят для разметки границ и частных владений, а также в качестве дорожных указателей практически так же хорошо, как печатные плакаты, а в некоторых отношениях, возможно, даже лучше, поскольку они хорошо распознаются в темноте или когда вид на плакат могут закрывать другие объекты.

У оленей, например, есть пахучие железы между рогами и под шерстью на чёлке. Мельчайшие следы этого запаха, оставленные на деревьях и кустарниках на их территории, работают так же успешно, как забор или табличка «ВХОД ВОСПРЕЩЁН!», указывая другим оленям, что это частная собственность. Медведи усиливают свои запаховые сигналы визуальными, оставляя на стволах деревьев царапины так высоко, как только могут дотянуться; они служат визитными карточками, которые безошибочно указывают на их размер и силу. Почти у каждого вида млекопитающих есть собственный способ сделать (или выразить) то же самое.

Химические сигналы играют ещё более важную роль у общественных насекомых. Частицы запаха, которые они используют в качестве словаря, представляют собой не менее гибкий язык, чем наш вербальный. Например, насекомые способны использовать его для определения точного направления к источнику пищи, регулирования заботы о следующем поколении, распознавания принадлежности к группе, контроля за деятельностью касты, подачи сигналов тревоги и удовлетворения каких-то иных социальных потребностей. Огненные муравьи, отправляясь на поиски пищи, оставляют за собой феромонный след, вытягивая жало и периодически касаясь им земли. Любая рабочая особь, случайно обнаружив тропу, сразу же распознаёт феромон и следует его указаниям, пока не доберётся до источника пищи. Количество феромонов, выделяемых на тропе, регулируется в зависимости от качества или востребованности найденной пищи, а также от её количества, и это обеспечивает удивительно эффективный контроль за распределением рабочих особей. Рабочего муравья совершенно невозможно запутать, потому что проложивший тропу муравей метит её на обратном пути только в том случае, если он нашёл пищу.

Все муравьи, прибывающие на место событий позже, выделяют феромоны таким же образом, как первооткрыватели, если запасы пищи ещё достаточно обильны; действуя аналогичным образом, они усиливают концентрацию феромонов вдоль тропы, которая при этом становится мощной приманкой для всех огненных муравьёв в округе. Когда пища заканчивается, не подновляемый след достаточно быстро исчезает. (Один из множества разнообразных видов огненных муравьёв, solenopsis, чтобы добраться до своих собратьев, следует по градиенту концентрации углекислого газа — возможно, простейшего из феромонов.)

Когда колонии огненных муравьёв что-то угрожает, её члены многократно повторяют набор сигналов, подготавливающий их к любым действиям, которые потребуется осуществить. Эти призывы к действию, крайне специфичные, могут быть сигналами к нападению на незваного гостя, к призыву о дополнительной помощи в устранении бреши в стене гнезда или просьбой о помощи в борьбе с добычей, которая слишком велика для одиночного муравья.

Огненные муравьи, получающие эти сообщения, демонстрируют характерное поведение: они поднимают свои антенны и описывают ими полукруги, словно это антенны радара, а затем бегут в направлении источника беспокойства. Сигнал тревоги передаётся многократно, словно периодический вой сирены, чтобы призвать непрерывный поток рабочих особей; в противном случае находящиеся поблизости муравьи будут продолжать свою обычную деятельность, не прерываясь.

Сигнальные вещества сообщают муравьям не только о местоположении и характере источника неприятностей, но и приводят их в состояние сильного возбуждения, которое в случае нападения переходит в неистовство. Количество рабочих особей, покидающих гнездо, определяется объёмом выделяемого феромона — вещества тревоги.

Феромонный язык также указывает касту отдельных соседей по гнезду, а также позволяет идентифицировать членов колонии в целом. Это позволяет муравьям относиться друг к другу соответствующим образом — прислуживать матке или ухаживать за личинками — и различать стадии жизненного цикла сородичей (мы сказали бы, что они могут определить их возраст), поэтому они могут распределить яйца, личинок и куколок по отдельным выводковым камерам, где они получают уход в соответствии с потребностями своей стадии развития. Муравьи также тщательно следят за чистотой в своих гнёздах. Фекалии убираются, а мёртвых муравьев выносят на улицу и складывают в кучу. Сигналом, который запускает такое поведение, является запах олеиновой кислоты, побочного продукта разложения.

Химический язык феромонов не только передает информацию: он также активирует соответствующую реакцию. В некоторых случаях феромоны не только запускают нужное поведение, но и управляют анатомическим развитием и окончательным строением тела животного. Личинка термита, которая могла бы превратиться в няньку, матку, солдата или рабочего, получив запаховое сообщение о том, что каким-то кастам пополнение уже не требуется, в дальнейшем приобретает анатомические особенности иной касты.

Эти сложные языковые системы, какими бы замечательными и изощрёнными они ни были, возникли в результате эволюционного отбора. Орган или особенность поведения, которые работают хорошо (а всё, что для этого нужно, — это малейшее преимущество по сравнению с прочими аналогами) со временем получают распространение. В итоге потребности организма по отношению к природным условиям определяют, в каком из возможных направлений он может развиваться.

Как мы уже увидели, наша собственная эволюционная история во многом объясняет, почему, когда мы нюхаем фиалку, у нас возникает ощущение радости (или какого-то другого чувства), но мы не получаем интеллектуального представления. У ольфаксов всё было бы наоборот. При наличии слов для обозначения конкретной реальности через запахи, и мозга, который развивался для формирования абстрактных понятий на основе этой информации, все данные других органов чувств будут иметь для них значение только в этом ключе.

Если предполагать, что их зрение развито примерно так же слабо, как наше обоняние, то у них не будет слов для описания тонких различий во внешнем облике. Как мы можем сказать о предмете, что он пахнет приятно или неприятно, что он немного напоминает по запаху апельсин, конюшню или рыбный рынок (что описывает запах предмета в визуальных терминах), так и ольфаксы смогут сказать о внешности человека лишь то, что он или она хорошо выглядит, и что этот человек немного похож на лошадь, обезьяну, жирафа или на любой другой отдалённо похожий образ, который приходит в голову этой персоне. Взгляд на человека сформирует у них то или иное ощущение — точно так же, как у нас вызывает подобную реакцию запах, но их приведёт в замешательство необходимость объективного описания этого ощущения — как и нас самих, когда мы пытаемся охарактеризовать запах. Зато запах человека будет обладать для них реальным и точным значением. И сейчас мы подходим к одному из самых увлекательных аспектов обоняния. Чтобы кратко описать его, нам придётся немного углубиться в технические аспекты, но мы просим нашего читателя отнестись к этому с пониманием, поскольку последствия этого далеко идущие и мало изученные.

Орган обоняния прикреплён к решётчатой кости в верхней части носовой полости. Нервные волокна, в отличие от волокон любого другого нерва, не образуют стволов, объединяющих все их отростки — каждое из них тянется отдельно от остальных сквозь своё собственное небольшое отверстие в решётчатой пластинке решётчатой кости — то есть, у каждого из них есть свой собственный тоннель, ведущий прямиком к мозгу (в обонятельную луковицу).

Это самый примитивный тип строения, восходящий к древнейшим морским позвоночным. Мы не можем с уверенностью сказать, почему его строение должно было оставаться таким, но есть вероятность того, что на такой ранней стадии обоняние уже было развито настолько хорошо, что необходимости в его дальнейшем совершенствовании просто не было. Очевидно, вся дальнейшая обработка происходила уже в самом мозге, в процессе оптимизации и без того достаточной запаховой информации, которую он получил.

Когда пучки обонятельных нервов доходят до луковицы, они объединяются с образованиями, которые называются обонятельные клубочки, где и происходит первое соединение с другими нервными волокнами. В обонятельной луковице человека насчитывается около двух тысяч клубочков, каждый из которых создаёт обширную сеть волокон, образующих круговой путь (или, говоря техническим языком, отражательный контур). Словно сеть регенеративных радиоприёмников, такое их расположение позволяет усилить передаваемые нервом обонятельные сигналы и тем самым ещё больше усилить обонятельные ощущения.

Эта сложная сеть внутри мозга имеет большое значение. Судя по строению остальных нервов, соединяющих орган обоняния с мозгом, на ранних этапах эволюции они передавали свои сообщения по методу двухточечной передачи. Однако окончательная обработка в самом мозге предполагает возникшую позднее сложность этого чувства, которая может сообщать о пространственном распределении запаха по аналогии с объёмным зрением — возможно, наподобие голограммы.

Если это так, как представляется, то животные, получающие обонятельные послания от других существ или природных объектов, с помощью обоняния могут воспринимать их «объёмно», подобно тому, как мы воспринимаем трёхмерный визуальный образ. Например, собака, приближающаяся к другому животному, получает обонятельные сигналы. Из-за того, что мы незнакомы с этим типом сенсорной информации, мы предполагаем, что она получает одно-единственное конкретное сообщение: например, «олень».

Однако на самом деле, исходя из строения обонятельного мозга собаки, мы можем предположить, что он получает сигналы разной степени интенсивности от разных частей тела оленя, которые, вероятно, выстраивают в мозгу собаки трёхмерную картину. Даже в темноте собака сумеет почуять и узнать, что это за животное, его размер, форму и анатомические особенности. Но собака узнает больше, чем мы, даже с помощью зрения. По различным железистым выделениям оленя она также может определить, настроен ли олень враждебно, или же он испуган, самец это или самка, есть ли у неё течка, или иную информацию о здоровье или настроении зверя.

Насколько нам известно, многие животные воспринимают подобные запахи только у своего собственного вида или у видов, с которыми они находятся в тесной связи, например, в отношениях хищник-жертва. С другой стороны, известны некоторые примеры распознавания запахов на уровне разных видов. Например, в национальных парках Йеллоустон и Глейшер женщин предупреждают, чтобы они не спали под открытым небом или в палатках во время менструации, поскольку известно, что медведи, обитающие в этих местах, нападают на женщин в таком состоянии и жестоко калечат их.

Обеспечиваемое острым обонянием трёхмерное восприятие с дополнительным измерением — распознаванием эмоций, настроений и различных физических состояний, — это форма восприятия, которую мы с трудом можем себе представить, потому что не можем воспринять её визуально.

Но представьте себе, что этим чувством обладает вид с высокими умственными способностями, каким, по нашему предположению, должны быть ольфаксы. Стоит им только познакомиться с нашими строением и психофизиологическими реакциями, и мы станем для них открытой книгой; об обмане не может быть и речи. Наши настроения и намерения транслируются ещё до того, как мы их выразили, а иной раз даже до того, как мы сами осознали их. Похоже, если когда-нибудь дело дойдёт до отправки астронавтов в гости к ольфаксам, нам придётся подчеркнуть необходимость старомодной добродетели честности!

Если мы ещё немного поразмыслим о природе обонятельной луковицы и о трёхмерности, которую она придаёт обонянию, то поймём, что мы, словно Кортес, взираем на обширную новую и неизведанную область. Понимание этого «углублённого» свойства обонятельного мозга даёт возможность заглянуть в неизведанную область наших эмоций, которые тесно связаны с обонянием.

Мы описываем свои эмоции словами, имеющими пространственную подоплёку: «волна жалости», «поток чувств», «пик экстаза», «глубины отчаяния», «нахлынувшая любовь», «всепоглощающая зависть». Более того, мы придаём эмоциям способность нарастать и спадать, быть неослабевающими или затухать, что подразумевает их ослабевание с течением времени, что, опять же, мало чем отличается от аналогичных затяжных свойств обонятельного ощущения. Помимо пространственного качества и его протяженности во времени, есть и другие слова — ошеломляющие, захлёстывающие, острые, нестерпимые — которые мы используем для описания как эмоций, так и запахов.

Эти концептуальные и вербальные связи прочно укоренились в самом принципе устройства нашего мозга. Если мы сравниваем эмоциональный опыт с одномерным качеством продуктов нашего рассудка, контраст проявляется резко. Когда мы «знаем» что-то посредством нашего неокортекса, у этого есть качество определённости. Это либо есть, либо этого нет. Расчёт или правилен, или неправилен; действие или предпринято или не предпринято; мы должны действовать либо так, либо иначе. Значительные достижения нашего мыслящего мозга стали результатом логических процессов, происходящих в нём поэтапно; результаты накладывались на ранее накопленные результаты, выводились умозаключения и делались выводы, пока не были выстроены величественные и стройные системы взглядов.

Однако время от времени мы ухватываем намёки на иные пути к успеху — проблески интуиции, всплески воображения, гениальные озарения, — которые рождаются в иных областях нашего сознания, помимо рассудка.

Природа такого рода мыслительных процессов веками ставила в тупик философов и учёных. В древности люди приписывали их голосам богов. Сегодня мы даём этому название — эвристическое мышление, однако это ничего не объясняет.

Мы не можем объяснить это по той же самой причине, по какой не можем охарактеризовать запах, — потому что они возникают в той части сознания, над которой разум неподвластен. Возможно, это один из тех потенциалов, которые существуют в нас, не будучи реализованными в полной мере, но которые, тем не менее, дают нам подсказки для гипотетического конструирования форм разума из других миров.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Ольфаксы

ВРЕМЯ ДЕЙСТВИЯ — КОГДА-ТО в будущем, и мы приближаемся к планете ольфаксов. Когда мы начинаем прорезать их насыщенную влагой атмосферу с плотной облачностью, наши радары показывают наличие равнины за холмистой местностью, и мы направляемся в ту сторону, чтобы совершить мягкую посадку.

Предварительные работы, проведённые до начала нашего путешествия, показали, что атмосфера этой планеты, хотя и отличается от нашей собственной, может поддерживать жизнь и, похоже, содержит достаточное количество кислорода, чтобы сохранять нас живыми без ущерба для обмена веществ.

Открыв люки космического корабля и ступив на землю, мы сразу же обнаруживаем подтверждение результатов некоторых из многочисленных тестов, которые были проведены до нашего отлёта. Первое, что мы замечаем, — это то, что видимость очень ограничена. Мы можем видеть достаточно отчетливо только на расстоянии около 50 метров; объекты, расположенные дальше, уже видны нечётко.

Плотная облачность словно лишает ландшафт всех красок, объекты в нём видны как будто в сумерках. Мы различаем очертания растительности, не слишком отличающейся от той, что встречается в тропических лесах на нашей планете. Когда наши глаза привыкают к тусклому освещению, очертания становятся более чёткими, и мы видим их, словно на недоэкспонированной чёрно-белой фотографии, в оттенках серого цвета. То тут, то там мы различаем нечто похожее на гигантские папоротники и множество объектов в форме огромных грибов, хотя большая часть растительности нам незнакома. В отсутствие прямого солнечного света эволюция должна была наделить здешнюю растительную жизнь способом запасания и использования энергии при тех ограниченных возможностях для фотосинтеза, благодаря которому существует наша растительность.

Мы замечаем, что климат здесь тёплый и влажный, словно в теплице. Облачный покров создаёт парниковый эффект, позволяя проникать сквозь него тепловым волнам, но не свету или ультрафиолетовым лучам, которые были отражены его внешними слоями.

На первый взгляд нам кажется, что все химические процессы жизни, которые на Земле зависят от света (например, производство некоторых витаминов, а также фотосинтез), здесь должны зависеть от использования тепловой энергии и, вероятно, протекают посредством иных химических и физических процессов.

К счастью, перед тем как покинуть Землю, мы приняли в расчёт вероятность того, что содержание углекислого газа в атмосфере этой планеты будет выше, чем в нашей, и обзавелись фильтрующими масками. И если мы сами можем выдерживать лишь ограниченное содержание этого газа, здешние существа, вероятно, научились приспосабливаться к этому. Но кислород в некотором количестве доступен. Мы должны надевать маски только в те моменты, когда из-за несколько повышенного уровня углекислого газа нам становится тяжелее дышать и появляется сонливость. Мы предполагаем, что растения, которые мы видим, хотя и не способны при помощи фотосинтеза перерабатывать углекислый газ и воду в крахмал в достаточном количестве, должны были приобрести в процессе эволюции ферменты, которые могут выполнять эту же работу при отсутствии достаточного количества света.

По мере продвижения наши портативные радары показывают, что мы находимся неподалёку от того, что могло бы быть населённым пунктом, и мы направляемся в ту сторону.

Вскоре мы замечаем, как из туманных очертаний перед нами вырисовывается нечто похожее на поселение, состоящее из конических зданий различных размеров; у некоторых из них приплюснутые вершины, другие окружены наплывами, а некоторые, похожие на грибы, высятся на прочных постаментах, расположенных по центру. Однако, приближаясь к этому населённому пункту, который выглядит так, словно его построили разумные существа для жизни или работы, мы вначале удивляемся, не видя в нём ни населения, ни движения транспорта.

Остановившись в раздумьях, в какую сторону двигаться дальше, мы внезапно видим, как прямо перед нами из-под земли выдвигается круглое сооружение, которое останавливается, поднявшись примерно на 3 метра. Его стена сдвигается по кругу, и из него появляется около дюжины существ, после чего оно вновь опускается, пока его крыша не оказывается вровень с землёй. Так мы в первый раз видим ольфаксов.

Наше первое ощущение — облегчение. Хотя на самом деле мы уже многое знаем, мы не можем избавиться от некоторого волнения по поводу того, каких существ мы рассчитываем обнаружить, а наше воображение рисовало нам разные странные и удивительные фантазии. Но ольфаксы, как оказалось, не вызывают беспокойства и, как минимум, внешне не так уж сильно отличаются от нас самих. Первое, что бросается в глаза, — их очень длинные носы. В остальном у них, как и у нас, четыре конечности, две из которых приспособлены для стояния и передвижения, и две — для удержания предметов и манипулирования ими — мы видим, что они носят предметы почти так же, как и мы.

Однако конечности ольфаксов довольно коротки по отношению к их телу по сравнению с нашими (такие пропорции могли бы быть у таксы, если бы она была прямоходящим существом), так что их естественное передвижение заметно медленнее нашего и требует больше усилий. Чуть позже мы узнаем, что они компенсировали этот недостаток большим разнообразием транспорта, и пользуются им почти постоянно, не считая пеших прогулок. Вот почему на площадях их «городка» было так мало детских колясок.

Вскоре становится очевидным, что большой и длинный хоботок, их нос, помимо того, что это очень чувствительный орган обоняния, является ещё и дополнительным хватательным органом, который помогает их коротким рукам, играя роль третьей верхней конечности. Этот хоботок схватывает скорее путём присасывания, чем механического захвата, и делает ольфаксов очень ловкими благодаря двум причинам: во-первых, теперь у них есть три пригодных для манипуляций конечности, а во-вторых, одна из этих конечностей, работающая по принципу, отличному от двух других, стимулирует ту часть их мозга, который находится в самом тесном контакте с их самым высокоразвитым чувством — обонянием. Очевидно, всё это давало кольцевой эффект: функция хоботка, стимулирует определённую часть мозга, а также навыки управления, тогда как гипертрофированная стимулированная часть мозга становится толчком для более разнообразного и эффективного использования хоботка. Тот факт, что это в дальнейшем привело к созданию технологии, основанной на механических принципах, связанных с присасыванием, оказывается одним из первых аспектов жизни ольфаксов, который становится очевидным для нас.

Двое ольфаксов, которые вышли из подъёмной башни, жестикулируют нам. Они издают звуки, которые могут быть частью их вербального общения и которые мы не можем понять, но их жесты и выражение лиц, несомненно, приглашают нас присоединиться к ним в следующий раз, когда небольшая капсула поднялась, выпустив наружу ещё нескольких ольфаксов. Когда она опустела, мы входим в неё и спускаемся вместе с ними, попадая в узел оживлённой транспортной системы.

Сейчас мы видим самые разнообразные транспортные средства, основанные на принципах вакуумной трубки и всасывания. Позже мы узнаем, что они используют в различных целях ещё и колёса, пар и электричество, но здесь, на первой из их подземных дорог, которую мы обнаружили, действует принцип вакуумной трубки. С его помощью приводятся в движение большие транспортные средства, обслуживающие сразу много пассажиров, и маленькие, вмещающие небольшое число пассажиров — от одного до восьми.

Мы находимся под впечатлением от того, что технология разумного вида неизбежно основывается не только на логических способностях мозга, но и на вдохновении, полученном при физическом использовании собственного тела. У нас, например, математические вычисления производятся с помощью системы счисления, основанной на числе десять — количестве наших пальцев, наших первых счётных инструментов. И действительно, эта связь закодирована в нашем языке, потому что мы используем слово “digitus” для обозначения и пальца, и числа. Ольфаксы, привыкшие в силу строения своего тела использовать присасывание наравне с хватанием или толканием и вытягиванием, чтобы брать и перемещать предметы, естественным образом включают этот метод в свою технологию.

Сейчас, двигаясь среди множества ольфаксов, мы замечаем, что одежда, которую они носят, не предназначена для защиты. Сообразно их тёплой и влажной атмосфере, она лёгкая, почти как папиросная бумага. Мы видим на многих из них похожую одежду наподобие клубной униформы, которая различается скорее количеством и расположением маленьких карманов, чем стилем или цветом. Позже мы узнаём, что карманы, по сути, представляют собой пакетики с сухими духами, и одежда добавляет к личным запахам ольфаксов, идентифицирующим их, информацию о формальном ранге, который они занимают в своих социальных сообществах, что очень похоже на то, как униформа и звания немедленно сообщают эту информацию в нашем обществе.

Наше путешествие по вакуумной трубе было недолгим. Вместе с нашими гидами мы выходим и снова заходим в один из выходов-лифтов. Однако этот выход ведёт не на открытое пространство, а прямо внутрь цоколя грибовидного сооружения, похожего на те, что мы увидели, впервые взглянув на поселение ольфаксов.

Это место кажется нам церемониальным залом из-за его размеров и скромной меблировки, и это действительно так, хотя позже мы обнаруживаем, что внутреннее убранство всех жилищ ольфаксов строго функционально и лишено разного рода украшений. При входе мы ощущаем незнакомый запах, который вызывает у нас неявные ассоциации с запахами цветов или пряностей: нечто вроде слабого, едва уловимого запаха настурций.

Всё, что мы пишем сейчас, — это рассказ как бы в ретроспективе. По прибытии многие вещи, которые стали понятными нам позже, вызывали недоумение. Одной из них было то, что нас сразу же встретили дружелюбно. Позже мы поняли, что враждебность, как и страх, имеет свой собственный запах, и, поскольку мы не издавали такого запаха, предполагалось, что мы пришли либо с дружескими намерениями, либо движимые любопытством, но в любом случае даже на расстоянии, ещё до того, как встретиться с нами, они знали что у нас нет дурных намерений по отношению к ним.

Вскоре ольфаксам, которым было поручено принять нас и взять у нас интервью (разумеется, «интервью», — это наше слово, а не их: их слово можно было бы перевести как «обнюхать нас»), стало понятно, что обеим сторонам потребуется период адаптации, прежде чем у нас может состояться хотя бы какой-то продуктивный обмен идеями. Это почти сразу же стало очевидным и для них, и для нас, когда в соответствии с программой, разработанной перед нашим отлётом с Земли, мы попытались показать им место нашего происхождения, предложив им карты звёздного неба. В ответ они сунули нам под нос страницы, но мы не смогли разглядеть на них ничего узнаваемого.

После этого обе стороны поняли, что нам придётся хотя бы частично освоить словесное общение друг друга, хотя позже, даже когда мы сделали это и научились понимать слова друг друга, нам всё равно было чрезвычайно трудно, а порой и невозможно усвоить понятия друг друга, поскольку мы не можем точно охарактеризовать запах, не говоря уже о том, чтобы построить на его основе представление, тогда как они аналогичным образом не в состоянии точно обозначить визуальное впечатление.

Этот момент проявился сразу же, когда мы попытались обменяться картами и схемами. Они разработали обонятельные иероглифы, используя микроскопические зёрна пахучих веществ (вроде тех, что используют у нас некоторые специалисты по рекламе: это когда можно потереть напечатанное изображение и получить его специфический запах), по аналогии с тем, как мы используем типографскую краску для передачи печатных и потому визуальных абстракций произносимых нами слов. Для нас их записи были почти незаметными и не несли никакого смысла.

Те из них, что мы впервые смогли увидеть, были изготовлены путём нанесения этих зёрен на впитывающие поверхности, изготовленные из подходящего растительного материала, напоминающего нашу бумагу. Позже мы увидели другие виды материалов, изготовленных из кожи и химических соединений, которые были аналогичны нашим пергаменту и фотоплёнке. Они никогда не наносили свои ароматические зёрна на камень, как наши первые писцы, вырезавшие свои воспринимаемые зрительно послания резцом, но некоторые из их предшественников нашли способ использовать утрамбованный песок и глину до того, как в дальнейшем додумались до изготовления более удобных материалов.

Так они придумали способы закрепления своих обонятельных сообщений на подобного рода поверхностях, как мы нашли способы закрепления визуально воспринимаемых сообщений на печатных страницах. В итоге, когда мы попали в одну из их библиотек, мы поняли, что это за место, по стопкам листов, свитков и рулонов их сочинений, которые хранились в изолирующем материале, разделяющем и сохраняющем их. Несмотря на то, что их содержание было неощутимо для нас, за гранью нашего понимания всей этой путаницы с неощутимыми для нас запахами, уже тогда мы знали, что они являются очень близкими аналогами наших книг. По мере развития технологий они также открыли способы преобразования своих обонятельных записей в магнитные сигналы, которые было легче сохранять.

По сути, наш собственный визуальный мир прямых и кривых линий абстрагируется в нашей письменности посредством произвольного использования однородных прямых и кривых линий для обозначения звуков. Таким способом мы передаем речь визуально. Ольфаксы использовали запахи таким же образом, отождествляя определённые основные элементы запаха с определёнными звуками или словами, и таким способом создали систему обонятельных идеограмм, которая служила им так же успешно, как нам служат написанные слова. Наборщик у ольфаксов набирает в пузырьки стандартные пахучие химические соединения и вручную или механически размещает их на странице, равно как наш наборщик выбирает буквы из шрифта и упорядочивает их в соответствии с нашим письменным кодом.

Таким путём мы, в конце концов, смогли начать понимать слова друг друга. Они использовали свои магнитные катушки для перевода их в визуальные сигналы для нас, а затем обратно в обонятельные сигналы для себя. Так мы получали визуальный код, отдалённо сходный со спектрограммой голоса, а они с помощью тех же магнитных катушек получали свои пахучие иероглифы.

Сначала мы заметили, что они намеренно обнюхивают предметы, прежде чем произнести какое-то слово, а затем поняли, что это их эквивалент указания пальцем, которое представляет собой визуальный сигнал. Со временем они поняли, на что мы указываем, и мы начали учить друг у друга слова, обозначающие предметы, а затем осваивать практическое знание наших языков.

Сложность их синтаксиса оказалась большим препятствием для нас, а нашего — для них. Их представления о прошлом, настоящем и будущем отличались от наших коренным образом. Из-за продолжительного характера их преобладающего чувственного восприятия многое из того, что мы сочли бы конечным или прошедшим, было включено и в их язык, и в их представления о настоящем, и изменило их.

Также поначалу возникали трудности с совершенно случайными замечаниями. Их мысли о том, что важно, а что вполне обыденно, сильно отличаются от наших. Однажды один из них оставил комментарий в отношении совершенно ничем не примечательного для нас листа, и нам потребовалось много времени, чтобы понять, что ольфакс метафорически намекает на его необычный запах (кстати, незаметный для нас). В другой раз один из нас сказал, какое эстетическое удовольствие доставляет нам абсолютная функциональность дизайна их интерьера, и это была мысль, которую мы сумели донести до них лишь совместными усилиями.

Их архитектура, как интерьеров, так и самих зданий, произвела на нас сильнейшее впечатление. В ней не было ни шпилей, ни минаретов, ни куполов, ни внешних или внутренних украшений вроде скульптуры, живописи, мозаики, гобеленов, фресок, сверкающих люстр или серебряных канделябров, богато украшенных изделий из кованого железа, эмалей, тканей с богатой фактурой или расцветкой, искусно выполненных безделушек и всего того, что появляется в нашей повседневной жизни, в домах и общественных местах, и служит для того, чтобы радовать наш взор. С другой стороны, в домах, которые они в соответствии с собственными представлениями считали роскошными, хотя и строго функциональными по дизайну, стены были сделаны из ароматических пород дерева, похожих на наш кедр или сандал, но гораздо большего количества сортов, и обработанных так, чтобы их запахи были практически вечными.

Их художники создавали для этих домов не картины или скульптуры, а изысканные и бесконечного разнообразные композиции из тонких духов. Они варьировали их воздействие ещё сильнее путём размещения источников этих ароматов в своих комнатах: в укромных уголках, высоко или низко на стенах, на разных расстояниях друг от друга и в разных положениях относительно друг друга, изменяя воздействие каждого из них на получающиеся смеси, чтобы они могли смешиваться и или переплетаться в разных сочетаниях, создавая симфонию запахов в качестве фона для благодатной жизни.

В не столь широко распространённых дизайнах мы иногда видели стены с небольшими участками инкрустации, которые мы вначале принимали за картины, но которые на самом деле оказались запаховой мозаикой. Их Рафаэли и Микеланджело подбирали, смешивали и объединяли ароматы так же оригинально и проницательно, как подбирает слова японский автор хайку, или как китайский художник выделяет или совмещает изображения бамбуковых стеблей, чтобы передать ощущение красоты и выразить этими элементами чудо всей природы. Более того, художники ольфаксов, совмещая в ограниченном рамками пространстве ароматы, ассоциирующиеся с полями, отдельными персонами, ритуалами или зданиями, могли вызвать у своей аудитории обонятельную реакцию, подобную той, что возникает у нас при взгляде на нанесённые на холст линии и краски, сочетание которых привлекательно для нас с точки зрения эстетики, а также создаёт визуальный образ вещей, которые они отображают.

Ещё одним аспектом их архитектуры, который нас заинтересовал, было то, что они обычно использовали похожие на мансардные окна области над головой, когда хотели, чтобы свет проникал внутрь, поскольку их эквивалент окон предназначался не для того, чтобы в них смотреть, а лишь для того, чтобы пропускать мизерное количество света. Но в стенах у них были устроены вентиляционные отверстия, обеспечивающие приток воздуха и ощущение запахов, поступающих извне. Вскоре мы поняли, что жизнь ольфаксов сильно привязана к большим семейным группам. Те образования, которые мы назвали бы их городскими центрами или сельскими поселениями, были не очень большими. Их популяция была распределена по всей площади их планеты более равномерно, чем наша. Мы думали, что это как-то связано с чувствительностью к запахам, но, вероятно, тому также были экономические и исторические причины, которые мы не заметили вначале. У них не было крутых горных хребтов или широких океанов, а были лишь довольно пологие холмы и множество небольших озёр, поэтому пригодной для жизни была вся поверхность их планеты, что также, несомненно, сыграло свою роль.

Вскоре мы были поражены чрезвычайно высоким уровнем интеллекта наших хозяев, а также спокойным характером их семейных отношений. Очевидно, они получали предупреждение о переменах настроения с помощью феромонных сигналов, и им было легче подстроиться под эмоции друг друга, прежде чем дойти до крайности или испытать разочарование.

Большая часть их развлечений происходила дома. Очевидно, что любой разумный вид должен развлекаться, поскольку любому органу, данному эволюцией, нужны упражнения, чтобы оставаться в хорошей форме, а мозг нуждается в этом гораздо больше, чем любой другой орган. Как известно и нам самим, если мы недостаточно тренируем мозг, он наказывает нас сильнейшим дискомфортом, который мы называем скукой.

Мы заметили, что в центральной части жилища каждой семейной группы ольфаксов находится аппарат, который показался нам чем-то вроде молитвенного барабана или веретена, и который был характерной особенностью их дома. Эти аппараты заряжены запахами, связанными с действиями и сценами из мира природы, и при своём вращении они, похоже, имели для ольфаксов тот же смысл, что и немой домашний фильм для нас. Ещё мы изредка видели более сложную версию этого колеса с записанной звуковой составляющей, благодаря чему они рассказывали им истории при помощи запаха и звука, точно так же, как наши фильмы делают это при помощи изображения и звука.

Ещё у них был аппарат, который, по нашему мнению, был аналогом телевидения. Насколько мы могли понять, в прежние времена запахи, приносящие с собой публичные объявления и новости, а также приятные развлечения, передавались в каждое жилище по трубам, но по мере прогрессивного усовершенствования технологий их словесный язык, а также запаховые образы преобразовывались в электрические и коротковолновые импульсы и передавались ровно так же, как передаются изображения и звуки по нашим телевизионным системам, а затем расшифровывались и преобразовывались обратно в запаховые и звуковые сообщения приёмниками в их частных домах. Фактически, это была система телеобоняния.

Прошло немало времени, прежде чем мы смогли принять как должное тот факт, что для ольфаксов запах играет такую же всеобъемлющую роль, как и зрение для нас, и это роль того же самого плана. Для них запах не был дополнением к объекту; он доносил до них, если можно так выразиться, образ этого объекта. Это было их впечатление об этом объекте. Это происходило не из-за того, что их зрение было развито не сильнее, чем наше обоняние, но потому, что для них внешний вид любой вещи был дополнением к полному осмыслению её через её запах.

В одном случае их язык, основанный на абстракциях их системы восприятия запахов, оказывался для них менее важным, чем наш язык — для нас. Поскольку видеть в темноте и в местах с ограниченной видимостью нельзя, самые срочные публичные объявления и сигналы тревоги транслируются нам при помощи громкоговорителей и других звуковых сигналов вроде сирен, свистков, горнов, рогов, церковных колоколов, а в некоторых частях нашего мира — ещё и барабанов.

Для ольфаксов во всём этом не было необходимости, поскольку их запаховые сигналы могли передаваться напрямую, без помощи языка, поэтому таким образом передавались все их экстренные сообщения и предупреждения. Фактически, они работали успешнее, чем наши сигналы маяка или красные огни, потому что мы должны смотреть в сторону сигнальной лампы, чтобы увидеть её, но запах, как и звук, распространяется беспрепятственно и сразу же даёт о себе знать.

Довольно скоро, ещё до знакомства с их звуковым языком, мы поняли, что расширенные семейные группы, которыми они жили, были организованы иначе, чем наши, человеческие. Эта единица их социальной организации была скорее компактной группировкой кланового типа. Во внешнем облике их самцов и самок, как в форме их тел, так и в одежде, которую они носили, не было большой разницы. Внутри клановых групп ольфаксов царила строгая иерархия, а роли в них определялись скорее рангом, чем полом. В их обществе высокоранговые самец и самка брали на себя ответственность за благополучие своей семейной группы, опираясь на помощь следующих по рангу членов семьи обоих полов, а особи низкого ранга подчинялись им. Самка ольфакса высокого ранга отказывалась от руководящей роли в вопросах экономики и защиты, которую она играла в тандеме со своим брачным партнёром, лишь на тот минимальный период времени, когда у неё должно было появиться потомство, и после этого короткого перерыва она возвращалась к своим обязанностям, оставив своё потомство на попечение остальных членов своей семейной группы.

Применив слова «минимальный период» мы чуть было не сказали «около месяца», но это напомнило нам, что у планеты ольфаксов не одна, а две луны, поэтому лунное влияние на физиологию всех живущих там существ двойственно, и временами его волны накладываются друг на друга чрезвычайно сложным образом; для полного понимания его необходимо очень тщательно изучить, особенно в отношении того, какое влияние оно оказывает на их обмен веществ.

Побочным эффектом «клановой» или расширенно-семейной системы ольфаксов было то, что она устраняла необходимость в наличии многочисленного рабочего класса, поскольку каждая из групп была в значительной степени самодостаточной. Роли внутри группы были чётко определены, но менялись в зависимости от возраста отдельных её членов и тех способностей, которые они проявляли по мере взросления. В обязанности руководителей групп входило распределение задач и обеспечение заботы о группе и её жизнеспособности. Но если кто-то из членов группы желал сменить род занятий, это обычно достигалось путём прохождения стажировки у других специалистов, обладающих квалификацией в желаемой области, при условии, что найдётся желающий заменить его на работе, от которой тот отказывается. Однако были также и некоторые группы кланов, которые традиционно занимались добычей полезных ископаемых и работали в сфере технологий; именно они отвечали за системы транспортировки, транспортные средства, «печатные» технологии, а также за строительство и домоводство (в том числе за использование электричества и природного газа), которые мы уже наблюдали.

Иерархия была планом организации не только семьи, но и, как мы вскоре узнали, всего их общества. Нам показалось интересным сравнивать правила, лежащие в основе их иерархии, с теми, которые существуют в нашем мире. На Земле в основе лидерских качеств лежат, разумеется, сила, боеспособность, сексуальность (как мужская, так и женская) и конкурентное преимущество в определённых областях. У человечества наличие иерархии обычно подразумевает непрекращающуюся конкуренцию с самого раннего детства и на протяжении всей жизни — а у других животных на Земле даже раньше, с самого момента рождения.

В нашем обществе было немного таких народов (и то лишь на протяжении кратких периодов их истории), у которых интеллектуальные качества давали их носителям привилегии, связанные с их общественным положением. Одним из примеров такого рода была Древняя Греция времён Перикла. Там люди, чьи умственные способности и интерес к природе Вселенной побудили их посвятить своё время и мысли изучению натурфилософии, становились уважаемыми лидерами своего общества. Ареной их состязаний были не сражения и не формализованные турниры, а симпозиумы — дебаты, во время которых они излагали свои идеи. Эта форма социального соперничества была возможной потому, что их материальные потребности удовлетворял класс рабов.

Можно отыскать аналогии этого среди некоторых птиц нашей планеты, которые добиваются господства путём ритуальной демонстрации оперения или постройки декоративных беседок, не имеющих практического применения. У этих птиц уже есть в наличии всё, что нужно для жизни, и для того, чтобы обзавестись брачными партнёрами и произвести на свет потомство, им нет необходимости доказывать свою успешность в умении обеспечивать средствами к существованию.

В человеческих обществах, где религиозные верования способствовали возвышению вождей-священнослужителей, мы также видели, как интеллектуальные качества вытесняли силовые качества, когда дело доходило до распределения престижа и руководящих должностей.

Ситуация у ольфаксов была аналогичной. Благодаря особенностям климата и материального окружения вопрос о пропитании сводился всего лишь к организации сбора урожая, поэтому персоны, наделённые административными и интеллектуальными способностями, получали признание в качестве природных лидеров. Они не были воинственной расой, и любого рода агрессивность в их характере направлялась на развитие ума.

Так было не всегда. Передовые технологии, где бы они ни возникали, связаны с агрессивным, экспансивным и враждебно настроенным населением, и в ранней истории ольфаксов было такое время, когда они были ориентированы на развитие технологий значительно сильнее, чем во время нашего визита. Многие из их технических приспособлений остались в наследство с тех времён, и дошли до настоящего времени, не претерпевая особых инноваций, словно традиционные ремёсла. Вот уже несколько тысяч лет они живут в стабильном государстве.

Такое весьма приятное положение дел сложилось не случайно. В более ранние периоды их истории выживание зависело от бесконечной борьбы, вызванной перепроизводством потомства, точно так же, как действует естественный отбор в нашем мире. Везде, где численность населения превышает способность места обитания обеспечивать их существование, доминирование в обществе должно поддерживаться доказанной способностью обеспечивать поступление жизненных ресурсов, а менее успешные его члены отходят на второй план.

Но за тысячи лет до того, как мы пришли на планету ольфаксов, их предки осознали эту проблему и столкнулись с ней лицом к лицу. Они предприняли успешные меры по снижению плотности своего населения и разработали средства контроля рождаемости, поэтому к тому времени, когда мы встретились с ольфаксами, они уже ощущали все преимущества рационального планирования, которое устранило перенаселённость и регулировало общественный порядок при помощи разума. Всё это было достигнуто посредством обоняния.

Среди всех искусств ольфаксов кулинария была самым почитаемым и самым изысканным. Нас, наряду со вкусом пищи, привлекает её внешний вид, и на нас действует её запах; но для ольфаксов это имеет гораздо большее значение: в основе очень сложного этикета приёма гостей лежит не только вкус, но и запах их пищи. Роль пищи в их жизни была особенно важна, потому что она означала для них нечто гораздо большее, чем просто снабжение питанием. Замечательные хозяева и хозяйки ольфаксов вкладывали в запахи блюд настолько много смысла, что разговоры за столом едва ли были необходимостью — еда практически говорила сама за себя, языком сексуальных отношений, восхищения, дружеской атмосферы, делового общения или аналитики. Их блюда были пищей для желудка, эмоций и разума гостей одновременно.

Мы ощущали себя бедными родственниками, потому что обладали весьма ограниченными возможностями ощутить эти моменты в такой же полной мере, как они. Мы не могли не задаться вопросом о том, что мы смогли бы предпринять, исходя из тех ресурсов, которыми располагаем, если бы ольфаксы были гостями на нашей планете, а не мы у них. Смогли ли наши кухни стать тем розеттским камнем для расшифровки иероглифов ольфаксов? Метод проб и ошибок смог бы найти способ передать им понятия, вначале простые — например, «Добро пожаловать» или «Вы нам нравитесь», — а затем перейти к более сложным.

Во время обсуждения этого между собой, мы решили, что вежливость может потребовать, чтобы на начальном этапе мы снабдили их хирургическими масками, и даже противогазами, до тех пор, пока они не сумеют привыкнуть к той ошеломляюще дикой с их точки зрения смеси запахов и связанной с ними информации — или, скорее, дезинформации, из-за её случайного характера — которая встретила бы их.

Но если вернуться к столу ольфаксов, то одной из его прелестей была подача блюд на толстых листьях, которые потом выбрасывались, или на плоских кусках древесины, которые не использовались по многу раз, прежде чем их закапывали в землю и больше не использовали. Таким образом ольфаксы избегали чрезмерной эксплуатации своих растительных ресурсов, потому что их почва постоянно обогащалась отходами, пригодными для разложения и вторичной переработки в растительную жизнь, и никогда не загрязнялась не полностью разлагаемыми искусственными объектами.

Эта плодородная почва давала высококачественные растительные продукты, которые составляли основу их рациона. Они также употребляли пищу животного происхождения; многие семейные группы владели некоторым числом животных, одомашненных ради этого. Подавляющее большинство принадлежащих им видов животных было роющими формами; они жили под поверхностью почвы.

Естественным образом на планете существовало множество форм животной жизни. Ни одна высшая форма и, разумеется, ни один разумный вид, идеально приспособленный к физическим условиям окружающей среды, не сможет существовать без присутствия низших форм жизни. Из чего же ещё они смогли бы эволюционировать? Единственной иной возможностью было бы его прибытие в полностью развитом виде из какой-то другой части Вселенной, но в случае ольфаксов всё было не так. У них тусклый свет над землёй с одной стороны, и очень богатая, плодородная почва — с другой, очевидно, способствовали преобладанию почвенных видов над наземными по видовому разнообразию.

Разновидностей червеобразных существ было гораздо больше, чем существует их на Земле, и ещё было больше видов, которые можно было бы соотнести (хотя внешне они выглядели совершенно иначе) с нашими кротами, кроликами, землеройками, сурками, сусликами и другими существами, живущими под землёй в норах. Некоторые из более крупных созданий их мира тоже жили под землёй. И если наши лисицы, волки или барсуки выкапывают себе логова лишь для того, чтобы вырастить детёнышей, в их мире животные такого размера выходили на поверхность только в поисках растительной пищи, отличной от кореньев.

Крупных животных было немного. Животная жизнь, как и всё остальное, склонна подгонять свои размеры под свою экологическую нишу, а планета олфаксов меньше, чем наша. (Ольфаксы сами по себе — некрупная раса: самые высокие из них вырастают до четырёх-пяти футов в высоту.) В их водах также обитали животные, но и там они были некрупными. Вода на планете собралась во множество небольших озёр, но там не было больших океанов, которые могли бы дать пристанище гигантским морским обитателям.

Насекомые там тоже существовали, но далеко не в таком изобилии, как у нас. Важнее всего то, что многие из их видов растений размножались вегетативным путём, когда их корни ползли под землёй, а вдоль них появлялись новые побеги, или же спорами (как папоротники и грибы), в результате чего они относительно независимы от насекомых. Их цветки, в отличие от наших, лишены привлекательной окраски. Поскольку из-за постоянной облачности все краски в любом случае выцветали до сероватых, коричневатых или неопределённых серо-зеленоватых тонов, яркие раскраски и отметины цветков не служили бы целям адаптации и, разумеется, эволюция не создала их.

Вместо этого очарование бесконечно разнообразных запахов привлекало насекомых несколько типов, существование которых способствовало перекрёстному опылению. Однако для достижения этой цели в отсутствие достаточного количества насекомых растения опирались в значительной степени на собственные структурные механизмы. Птиц не было вообще. Семена разносились ветром, разбрасывались вскрывающимися плодами или проходили через тела животных, чтобы вернуться в землю и пустить корни.

Как и следовало ожидать, высокое умственное развитие самих ольфаксов было следствием условий их эволюции. Их вид произошёл от более раннего, который питался главным образом растениями и частично личинками и другими мелкими существами, жившими в почве. Короткие конечности давали преимущество этой ранней форме, которая не обладала такими органами нападения, как бивни, клыки или клешни, но полагалась на свою способность прятаться среди растений, которые были источником её пищи, для защиты от более крупных и лучше вооружённых хищников. По-видимому, более крупные хищники, которые в те времена бродили по их планете, были их соседями по местам обитания и охотились на них, в тот период были доминирующей формой жизни; судя по успешности «игры в прятки» ради самозащиты, нам следует предположить, что визуальное восприятие играло в их жизни значительно большую роль, чем у существ, населяющих планету ольфаксов в настоящее время. Как и в случае с нашими динозаврами, некие обстоятельства — возможно, климатические — способствовали их вымиранию, и на смену им пришёл вид, в жизни которого главную роль играет обоняние.

На раннем этапе протоистории ольфаксов те особи, которые обладали особенно острым обонянием, получали преимущество в выживании перед остальными, поскольку могли быстрее укрыться и избежать уничтожения. Со временем появился вариант, который обладал не только острым обонятельным восприятием удалённого присутствия других организмов, но и способностью изменять запахи, выделяемые собственным телом. Он мог, если так можно выразиться, усиливать свои обонятельные эманации на благо своей собственной группы (в целях общения, идентификации и тому подобного), но ослаблять или даже слегка изменять их для отпугивания возможных хищников — точно так же, как мы по своему желанию повышаем или понижаем голос или меняем тон общения, чтобы не выдать то место, где мы прячемся, или же объявить о своём присутствии, поднять тревогу.

Данная способность стала отличительной особенностью развивающегося разума этого вида и превратилась в его наилучшее оружие — оружие, которое было не просто компенсацией его относительной физической слабости, но сверхкомпенсацией, открывающей путь в новое измерение.

Как и нашим детям, и потомству любых других разумных существ, их молодняку требовался длительный период обучения, чему способствовали медленный рост и продолжительное развитие. Это неизбежно благоприятствовало развитию привязанности между молодняком и взрослыми особями, которые заботились о нём, для чего, в свою очередь, требовались моральные ценности, сходные с нашими собственными, основанные на заботе о тех, кто в ней нуждается.

Где бы ни существовал разум высокого уровня, он должен был эволюционировать вместе с длительным периодом обучения в детстве. Эта тенденция получила развитие в виде эволюционного отбора взрослых особей, склонных к заботе, который протекал параллельно с появлением потомства с врождённым поведением привязанности. Со временем эта склонность к заботливости/привязанности порождает свои собственные проблемы, связанные с сохранением неприспособленности, наличием в поведении взрослых особей таких особенностей молодняка, как любопытство, склонность манипулировать предметами и игривость. Разуму сопутствует продолжительный период молодости, и это обстоятельство формирует самоподдерживающуюся обратную связь, где каждая из этих особенностей подкрепляет другую — и так, вероятно, будет происходить в любом месте Вселенной, где возникнет какая-то из этих особенностей.

В полном соответствии со свойственным им любопытством, современные ольфаксы ни в коей мере не отстают от наших учёных в своих исследованиях природы Вселенной. Они открыли способы измерения различных форм энергии, попадающей через их атмосферу из космоса, посредством таких методов, которые позволяют этим формам энергии взаимодействовать с химическими соединениями с выделением запахов. Таким образом, используя ольфактометры, учёный ольфакс может сделать точные выводы о природе своего солнца — точно так же, как наши учёные делают выводы на основе результатов использования телескопов.

Например, ультрафиолетовое излучение солнца не проникает сквозь облачный покров мира ольфаксов, поэтому они не ощущают его естественным образом. Тем не менее, они воспроизводят эти и другие энергетические волны путём нагрева различных веществ в своих лабораториях. Когда ультрафиолетовые лучи взаимодействуют с кислородом, образуется озон, который не видят даже существа с острым зрением, но они распознают его с помощью обоняния и таким путём узнают о его присутствии. Таким образом, ольфаксам не составляет труда установить наличие ультрафиолетового излучения по присутствию озона.

Аналогичным образом, взаимодействие других энергетических волн с каким-либо веществом вызывает едва уловимые эффекты возникновения запаха, которые ускользают от нас, но дают подсказку ольфаксам. Таким способом они легко распознают рентгеновские лучи и некоторые виды радиоактивного излучения. Они могут воспринимать, пусть и косвенно, всё, что можем воспринимать мы, путём преобразования в доступный им режим обонятельного сигнала — так же, как мы преобразуем такие невидимые энергии в визуальные или акустические коды.

Поскольку у ольфаксов есть зрение, равно как у нас есть обоняние, можно было бы задаться вопросом о том, почему они не преобразуют результаты своих лабораторных исследований в графики или такие методы визуализации, как экраны наших радаров, которые отображают вспышки, указывающие на невидимые объекты, но мы обнаружили, что такие графики и сигналы для них так же бессмысленны, как их кодифицированные запаховые символы для нас, несмотря на нашу способность различать некоторые из них. С другой стороны, они изредка использовали для аналогичных целей акустические сигналы наподобие наших счётчиков Гейгера. И действительно, акустическое восприятие было единственной доступной нам точкой соприкосновения для обмена информацией, поскольку и мы, и они могли передавать смысл посредством звуков.

Вытекая из этого, основа и структура их математики радикально отличны от наших, поскольку она является производным разума, который воспринимает мир посредством запахов. Например, когда мы считаем от 1 до 12 (у ольфаксов по шесть пальцев на каждой руке, и их математика основана на двенадцатеричной системе счисления), мы имеем представление о двенадцати отдельных целых числах, каждое из которых имеет определённое количественное значение. Для ольфаксов с их ощущением процесса диффузии вещества числа представляют собой градиенты между целыми значениями. Число 1 представляет собой область, протягивающуюся от 1 до 2, и так далее по ряду. В результате их математические расчёты выражаются в вероятностных символах и используют понятие статистических средних значительно чаще, чем абсолютные значения из нашей числовой формы счисления.

Ещё один результат их ощущения рассеивания объективных (для нас) вещей проявляется в их чувстве времени. Мы уже упоминали, что многое из прошлого перетекает для них в настоящее и сосуществует с ним, поэтому их модели мышления и язык основаны на предпосылках, отличных от наших, особенно в вопросе о том, что является прошлым, что есть настоящее и что такое будущее.

Эта концептуальная и вербальная неопределённость перенеслась в обозначение времени суток. У них не было практики использования каких-либо аналогов наручных или иных часов для определения точного времени. Для них день был разделён на периоды, названия которых примерно соответствовали следующим: предутренние часы, очень раннее утро, раннее утро, середина утра, позднее утро, середина дня, почти поздний день, поздний день, очень поздний день и так далее. Если было нужно, они могли быть точнее, и у них были слова, которые делили эти периоды на более мелкие отрезки времени, и на ещё меньшие для научных целей, но у них не было привычки использовать более точные термины в своей повседневной жизни.

Конечно, в этом также сыграл свою роль тот же самый тусклый свет, который был причиной верховенства их обоняния, поскольку в освещённости днём и ночью не было большой разницы, и вдобавок не было резкой границы между ними на рассвете и закате. Для нас это было источником затруднений в первые дни общения с ними. Они никогда не могли понять, почему мы хотим быть такими точными в распределении своего времени. Точность во времени назначения встречи лежала далеко за пределами их способа мышления.

Их математика и ощущение времени были всего лишь естественным продолжением внутренней природы, объективно присущей обонятельному мозгу. Это лучше всего можно проиллюстрировать примером из нашего собственного мира — нашими установками, когда речь заходит об эмоциях, которые, как мы уже отмечали, управляются той же частью мозга, что и обоняние. Если мы спросим человека: «Ты счастлив?», то он задумается и даст неопределённый ответ: да, в целом, счастлив. Если же мы спросим его: «Насколько ты счастлив?», он будет совершенно не в состоянии определить меру своего счастья количественно. Так же обстоят дела у ольфаксов, и это создаёт значительные трудности для общения между представителями видов нашего и их типа.

Политическая жизнь ольфаксов упрощена в силу того, что у них не было национальных государств. Поскольку планета относительно невелика, на ней нет непреодолимых географических барьеров, а население распределено по ней довольно равномерно, обстоятельства не способствовали развитию таких политических образований. Решения для всей общины принимались собранием, состоящим из супружеских пар, возглавляющих каждую клановую единицу. Из их числа члены ассамблеи по общему согласию назначали лиц, хорошо владеющих определёнными навыками, для организации необходимых технических и общих служб. Таким образом, населением управляла своего рода технократическая элита, накладываясь поверх ответственной автократии.

Это была не пирамидальная иерархия, но скорее структура, больше похожая на пирамиду, сплющенную или закруглённую наверху, и нас поразило то, что такой тип политической организации мог повлиять на их представления о целесообразном дизайне, поскольку нашёл отражение в преимущественно грибовидной форме их жилищ.

Несомненно, превосходство обонятельного восприятия у этих разумных существ в значительной степени способствовало миру и порядку в их обществе. Если эмоции ощущаются ещё до того, как перерастут в насилие, их можно уладить и избежать драк. У ольфаксов не было наступательного оружия. Оно не было нужно им даже для охоты, поскольку они занимались собирательством, а пищевые животные, которых они использовали, были одомашнены. В этом отношении плодородная почва облегчала им жизнь.

Но у такого положения дел были и негативные стороны. Почти как наши общественные насекомые, у которых чрезвычайно сложные социальные группы также управляются посредством передачи информации через запахи, общество ольфаксов находилось в состоянии застоя. Оно оставалось стабильным настолько долго, что новые идеи воспринимались скорее как разрушительные, чем как дерзкие, и обычно попадали под запрет. Все их величайшие достижения были делом далёкого прошлого.

Оригинальные идеи, рождённые их мыслящими умами, распылились и растворились в их любимых развлечениях — дискуссиях, математических задачах, головоломках, утончённом восприятии запаховых посланий и интеллектуальных играх. Там, где не было необходимости тренировать тело и рефлексы для сражений, не было места физическим играм, а у технологий, выходящих за рамки тех, что облегчали бы их повседневный быт, не было побудительных причин для развития, если не было необходимости вести войны или острой политической конкуренции. Без океанов, которые можно было бы исследовать, и без птиц, которым можно было бы подражать в стремлении к полёту, этих областей покорения стихий также не существовало.

Мы были поражены тем, насколько мирно встретили нас ольфаксы; мы возбудили их любопытство, но у них совершенно отсутствовали какие-либо опасения или мысли о возможной враждебности с нашей стороны. Мы не могли отделаться от мысли о том, что, если какие-нибудь другие захватчики, настроенные не так миролюбиво, как мы, когда-нибудь найдут дорогу к планете ольфаксов, то эта мирная и во многих отношениях идеальная раса не протянула бы долго.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

Восприятие поляризованного света

ДАВАЙТЕ ПРЕДСТАВИМ себе существо, которое покидает свое жилище в поисках ежедневной порции пищи. Оно движется зигзагами, петляет, кружит, снуёт взад-вперёд по кормовой территории, где ландшафт изобилует таким количеством и таким разнообразием особенностей, что человек, без сомнения, заблудился бы на нём. Найдя и собрав, наконец, немного пищи на значительном расстоянии от отправной точки и потратив на это значительное время, это существо не испытывает необходимости повторять свой путь в обратном направлении, а разворачивается и без помощи каких-либо приборов, пользуясь исключительно своим чувством направления, находит путь домой, безошибочно двигаясь по прямой линии.

Чтобы повторить этот подвиг, человеку потребовались бы компас, секундомер, интегрально-векторное счисление, поляриметр и, возможно, портативный компьютер. Без этих вспомогательных средств такое достижение было бы невозможным. Однако на Земле есть живые существа, обладающие этой способностью: например, пчёлы и муравьи, с их невероятно маленьким мозгом, меньше просяного зёрнышка, ежедневно делают это всю свою жизнь.

Давайте понаблюдаем за пчелой или муравьём и проследим за ними шаг за шагом, чтобы точно увидеть, что они делают. Покидая свой улей или муравейник, насекомое считывает углы пути, которым оно следует, относительно солнца. Для этого ему не нужно следить за направлением своего движения и сознательно производить вычисления, как это сделали бы мы. Оно обладает чувством, которое автоматически запоминает информацию о направлении и мгновенно вычисляет углы и расстояния, подобно тому, как мы распознаём цвет, не определяя его длину волны, яркость или положение в спектре всякий раз, когда его видим; у него, скажем, зеленоватый или голубоватый оттенок, который мы видим и отмечаем для себя. Аналогичным образом для насекомого положение относительно солнца является распознаваемой характеристикой.

А как насекомое находит дорогу в пасмурный день? Очевидно, что такое сложное чувство не могло бы существовать без вспомогательных механизмов. Для пчелы (чтобы упростить нашу задачу, приведём лишь один пример) одним из таких механизмов является природа её глаз. Наши глаза, в каждом из которых есть всего лишь один хрусталик, воспринимают объекты и направляются на них при помощи световых волн, которые, испускаемые солнцем, совершают колебания во всех направлениях. В то же время у пчелы состоящий из множества фасеток глаз со своими 6300 линзами воспринимает объекты в поляризованном свете, так что картинка, фиксируемая её мозгом, представляет собой сочетание всех этих изображений или их частей, которые одновременно сообщают нужные пчеле углы направления.

Мы не можем точно сказать, каков на самом деле сенсорный опыт пчелы. Поляризованный свет получается, когда солнечный свет рассеивается атмосферой земли, после чего его волны совершают колебания только в одной плоскости. Из-за этого одни фасетки глаза пчелы будут видеть полное изображение, другие — частичное, а какие-то вообще не будут видеть объект.

Линзы фасеток (или омматидиев) пчелиного глаза сами по себе не обладают поляризующей способностью. В глубине под каждой линзой расположены образования, лежащие бок о бок, но в каждом омматидии под своим особым углом. В зависимости от этих углов поляризованный свет либо достигнет зрительной клетки в его основании, либо будет частично или полностью перекрыт.

Далее мозг пчелы производит собственные расчёты, скажем так, координируя эти изображения и выдавая полезную для пчелы информацию, то есть, не только изображение объекта в соответствии с потребностями пчелы (изображение не является фотографическим, как у нас, но включает необходимые элементы окружения), но также и угол, под которым находится солнце по отношению к направлению полёта пчелы.

В ясные дни пчела накапливает знания об объектах в окружающей её среде и сохраняет их в памяти. Эта память служит пчеле чем-то вроде морской карты, поэтому в пасмурный день ей нужен всего лишь небольшой клочок голубого неба, обеспечивающий угол обзора не более 10–15 градусов. Небольшого количества поляризованного света, падающего с этого участка, будет достаточно, чтобы пчела смогла определить координаты по своей встроенной «морской карте».

Чтобы в полной мере оценить масштаб достижений пчелы или муравья по нашим меркам, мы должны помнить, что с каждым новым поворотом и разворотом в своих поисках, с каждым новым направлением, которое они выбирают, они автоматически записывают новый угол по отношению к своему ранее беспорядочному направлению движения. Разумеется, для каждого нового выбранного направления их мозг должен вычислить произведение угла по отношению к солнцу на продолжительность данного конкретного этапа пути, а затем сложить все эти суммы и разделить результат на общее время в пути. Таким образом насекомое может получить средний угол к направлению источника света.

Таким образом, когда полёт пчелы подходит к концу, всё, что ей нужно сделать, — это развернуться в обратную сторону и следовать курсом, соответствующим среднему углу, в обратном направлении. По сути, это выглядит так, словно в мозге пчелы есть магнитная лента, которая постоянно фиксирует информацию об окружающей среде и может воспроизводить собранную информацию в вычислительной машине, которая перерабатывает данные и мгновенно выдаёт решения.

Каким бы чудесным это всё нам ни казалось, это ещё не всё. Помимо врождённых вычислительных способностей, пчела также обладает невероятной для такого маленького существа памятью. Она запоминает задания и выполняет их в правильной последовательности. Если пчела получит некий опыт, связанный с цветом (например, капля подслащённой сахаром воды на цветном блюдце), всего три раза подряд, она будет помнить его в течение двух недель. Если она обнаружила какое-то конкретное место, где есть пища, оно останется в её памяти на шесть-восемь дней.

Ещё более фантастично то, что она обладает способностью удерживать в памяти путь солнца по небосводу и его угловую скорость. Мы знаем это, потому что, когда пчела возвращается в свой улей и сообщает о местонахождении запасов пищи своим соседям по улью с помощью виляющего танца, она иногда продолжает исполнять это коммуникационное движение на протяжении двух-трёх часов, чтобы все пчёлы, вернувшиеся в улей в течение этого времени, могли получить эту информацию. На более поздних этапах этого представления пчела, делящаяся новостями, корректирует угол движений своего танца, чтобы компенсировать изменение положения солнца, которое произошло за это время.

Способность пчёл к обучению впечатляет. Они способны усваивать сигналы во всех известных сенсорных модальностях — не только в тех сенсорных модальностях, которые входят в наш репертуар, но и в своих собственных, которые превосходят наши. Они быстро учатся и могут справиться с множеством задач, которые зависят от подсказок, получаемых ими более чем от одного чувства одновременно. Некоторых пчёл научили проходить по относительно сложным лабиринтам, совершая до пяти последовательных поворотов в ответ на такие подсказки, как расстояние между двумя точками, цвет маркера и угол поворота в лабиринте. (Муравьи, кстати, способны на подобные подвиги.)

Зрение пчелы также во многом отличается от нашего. Благодаря форме глаза и множеству линз пчела может, как муха, видеть всё вокруг себя, не поворачивая головы. Поэтому, в отличие от человека, у пчелы нет слепого пятна, и никто не может подкрасться к ней сзади и застигнуть врасплох. Разумеется, глаза такого типа прекрасно подходят для жизни пчелы.

Хотя в некоторых отношениях зрение пчелы работает лучше, чем наше, в других оно уступает нашему. По нашим меркам пчела близорука. Она не видит чётких изображений. Даже крупные близкие к ней объекты кажутся ей слегка расплывчатыми — примерно такими же, какими увидел бы их без очков близорукий человек.

Зрение пчёл также отличается от нашего выбором изображений, которые оно фиксирует. Если бы мы могли видеть их глазами, то даже при отсутствии изменений в остальных наших органах чувств мир стал бы для нас совершенно неузнаваемым. Это был бы причудливый мир, в котором формы не существовали бы в том виде, в каком их воспринимаем мы, а проявлялись бы в виде фрагментарных узоров. Мы не смогли бы отличить закрашенный круг от закрашенного квадрата или треугольника. Все они выглядели бы одинаково.

С другой стороны, если бы формы перемежались с пустыми областями, как, например, крест, пустой квадрат, параллельные линии или Y-образная вилка, мы могли бы отличить их от закрашенных областей, но, опять же, не друг от друга. По-видимому, внимание пчелы привлекает количество границ, а не сплошные области различной формы, и это понятно, потому что зрение этого вида превосходно приспособлено для поиска пищи, спрятанной среди лепестков, тычинок и пестиков цветов.

Ещё пчела видит в иной части спектра, которая отличается от той, что видна нам. Её диапазон видимого света выходит за пределы нашего в фиолетовой части, но в направлении его красной части он простирается не так далеко, как наш. Когда мы смотрим на цветок малиновой расцветки, мы видим его в ином цвете, нежели пчела, глаза которой улавливают в его лепестках оттенки от синего до фиолетового, тогда как мы видим больше оттенков в области от красного до жёлтого. Кроме того, у многих цветков на внутренней стороне лепестков есть отметины, которые возникли в процессе эволюции, чтобы направлять насекомых к нектару. Некоторые из этих линий окрашены в цвета, которые мы можем видеть, но многие из них окрашены в ультрафиолетовые цвета, которые пчела может воспринимать, а мы — нет.

Карл фон Фриш описал цвета мира пчёл следующим образом: мир, где нет красного; где маргаритки, которые кажутся нам белыми, на самом деле голубовато-зелёные; где белые розы, цветки яблони, колокольчики и нарциссы переливаются совершенно разными цветами. Некоторые лепестки, писал он, приобретают свой прекрасный цвет благодаря отсутствию ультрафиолета; в других случаях его добавление — это источник скрытой от нас магии цвета.

Например, для нас жёлтые цветки желтушника левкойного, рапса и дикой горчицы едва различимы по цвету и форме, но пчёлы разбираются в этом лучше. Для них жёлтым оказывается только желтушник. Цветы рапса вдобавок отражают немного ультрафиолета, что придает им слегка пурпурный оттенок. Лепестки дикой горчицы отражают много ультрафиолета, поэтому в глазах пчёл они выглядят темно-малиновыми. Любой, кто смог бы взглянуть на мир глазами пчелы, был бы удивлён, обнаружив более чем вдвое больше видов цветов, чем могут увидеть наши глаза, не чувствительные к ультрафиолету, и с невиданными ранее украшениями.

Одна из возможностей, появляющихся из-за различий в восприятии или невозможности восприятия определённых частей спектра глазами разных существ, заключается в очень сложном эффекте маскировки. Например, для наших глаз и самец, и самка индийской павлиноглазки селены окрашены в светло-зелёный цвет и неотличимы друг от друга. Для своих врагов они едва заметны на фоне зелёных листьев, на которые садятся. Но сами павлиноглазки воспринимают ультрафиолетовый свет, и им самка кажется светлой, а самец — тёмным. Зелёный цвет также не является для них камуфляжем, поскольку они видят друг друга ярко окрашенными на фоне листьев, которые кажутся им серовато-зелёными.

Среди иных особенностей зрения, благодаря которым пчёлы видят мир иначе, чем мы, есть одна, в основе которой лежит частота слияния мерцаний. Это количество мерцаний в секунду, при котором последовательные изображения больше не воспринимаются как отдельные. Люди могут различить от 16 до 24 мерцаний в секунду. В фильмах, которые предназначены для того, чтобы показывать движущиеся изображения, частота «неподвижных» кадров составляет около 30 кадров в секунду. Пчела, которая способна различить 265 отдельных мерцаний в секунду до того, как произойдёт их слияние, увидела бы наши обычные фильмы такими же, какой мы видим лекцию с демонстрацией слайдов — как последовательность неподвижных фотографий. Таким образом, пчела может видеть объекты, движущиеся с гораздо большей скоростью, чем можем воспринять мы, прежде чем изображение окажется размытым или, в конце концов, невидимым.

И словно всего этого было недостаточно, в дополнение к двум глазам у пчелы есть ещё три простых глазка, которые функционируют как экспонометр камеры. Они фиксируют не изображение, а интенсивность света. Разумеется, мы, люди, также в некоторой степени имеем представление об интенсивности света, но поскольку у нас нет специально созданных эволюцией органов, которые могли бы непрерывно передавать нам точную информацию об этом, нам пришлось изобрести экспонометр, чтобы использовать его всякий раз, когда нужно точно измерить интенсивность света.

Излагая эту информацию об особых чувствах и органах чувств других существ, мы, естественно, можем выражать её только нашим собственным языком. Нам всегда приходится каким-то образом одёргивать свой разум, возвращая его к мысли о том, что, когда мы говорим о «видении» и «зрении», мы оперируем ментальным понятием, которое, безусловно, сильно отличается от того представления, которым могло бы обладать существо, наделённое разумом на уровне нашего собственного, но который обслуживали бы такие органы чувств, как у пчелы, если бы тема зрения обсуждалась на его собственном языке.

Из других чувств обоняние и вкус у пчелы, по-видимому, развиты примерно так же, как у нас, хотя некоторые вещества, которые мы считаем сладкими, кажутся им неприятными на вкус. (Разумеется, мы всегда должны помнить, что речь идёт о существе размером примерно с наш ноготь, обладающем нервной системой, организованной совершенно иным образом).

Если говорить о слухе, то у пчелы нет ушей, и она глуха к звукам, распространяющимся по воздуху, но обладает умеренной чувствительностью к звукам, передающимся через землю, которые доходят до неё в виде вибраций, распознаваемых органом в нижней части её ног[2]. Он реагирует на колебания частотой от 200 до 6000 циклов в секунду, что соответствует низкому и среднему диапазону звуков, которые воспринимаем мы.

Способность пчелы определять текстуру поверхности уступает таковой у человека. С другой стороны, она обладает некоторой способностью реагировать на магнитное поле Земли, которой у нас нет совсем. Кстати, нашим учёным до сих пор не удавалось обнаружить какой-то особый орган чувств, обеспечивающий это чувство, ни у одного из животных, которые им обладают, а ведь в их числе — многие перелётные птицы, мигрирующие рыбы и некоторые земноводные, и ещё эти насекомые.

Чрезвычайно хорошо развитое тепловое чувство, также составляющее часть пчелиной экипировки, позволяет ей распознавать изменения величиной всего лишь четверть градуса Цельсия. Благодаря этому острому чувству пчёлы способны кондиционировать свои ульи, взмахивая крыльями и поддерживая внутри постоянную «комнатную» температуру, чем они и занимаются.

Более того, пчёлы обладают способностью ощущать изменения концентрации углекислого газа в воздухе — это способность, которая нам совершенно не свойственна, — а также измерять изменения его влажности. Это последнее ощущение доступно и нам, но оно очень грубо в сравнении с тонкостью этого чувства у пчелы.

Пчёлы обладают превосходным чувством равновесия; более того, у них есть органы, воспринимающие силу тяготения, которые вдобавок отслеживают ускорение во время полёта. Эти органы представляют собой по-своему настолько сложные вычислительные механизмы, насколько это можно себе представить. Они состоят из волосяных пластинок на шее и ногах, сквозь которые прорастают гибкие щетинки, называемые сенсиллами, напрямую соединённые у своих оснований с сетью нервов.

При движении пчелы сгибание конечностей вызывает изменение давления на сенсиллу. Эта информация передаётся в нервную систему, которая, в свою очередь, направляет сложную картину распределения давления в информационный резервуар мозга, который далее автоматически вносит необходимые коррективы. Приборная панель гигантского реактивного авиалайнера уступает по сложности устройства крошечному тельцу пчелы!

Наивный наблюдатель, которому рассказали обо всех удивительных способностях пчёл, или который наблюдал их лично, мог бы задаться вопросом о том, зачем нам, людям, нужен относительно огромный размер нашего собственного тела, и даже мог бы почувствовать себя неполноценным, сравнивая наши собственные топорные сенсорные способности с утончённостью пчёл. Но само собой разумеется, что есть и другие области, в которых реакции высших животных превосходят наши.

Пчела может овладеть только теми навыками, которые не выходят за рамки её адаптации к окружающей среде. Хотя нам эти навыки кажутся удивительными, пчела не смогла бы без них обойтись. Не умея вычислить угол своего полёта по отношению к положению солнца во время своего путешествия вне гнезда, одновременно учитывая движение солнца по небу, она заблудилась бы, и её общество развалилось бы. Её потребность в каждом из своих органов чувств абсолютна, тогда как некоторым млекопитающим, даже если они перестают пользоваться каким-то из своих чувств, всё же удается выжить, хотя и с трудом. Пчелу нельзя обучить навыкам, которые ей не свойственны, но высших млекопитающих можно обучить всевозможным не свойственным им умениям — как показывают нам в цирке танцующие медведи, тюлени, держащие мяч на носу, шимпанзе, катающиеся на велосипеде, собаки, исполняющие сальто, и дельфины, которые достают дамские сумочки из глубин своего океанариума. Похоже, что все до последней адаптивные способности пчелы уже задействованы, тогда как у млекопитающих всё ещё есть значительные резервные возможности.

Более того, оказавшись в новой ситуации, пчёлы (или иные существа со сходными способностями) не могут перестроить воспоминания о своём опыте, чтобы выработать новые реакции. В экспериментах, проведённых нами лично, мы иногда наблюдали поведение муравьёв, которое выглядело примером человеческого разума. Однажды, наблюдая за тропами муравьёв, ведущими ко входам в их норы и обратно на вершине утёса, мы взяли травинки и маленькие прутики и положили их поперёк входов в их тоннели, или же вставили прямо в их отверстия, преграждая муравьям вход и выход.

Мы увидели, как первые прибывшие на место муравьи пытались сдвинуть эти препятствия, а затем, не сумев этого сделать, ушли собирать помощь. Десятки маленьких существ безуспешно пытались сдвинуть эти препятствия, но занимались этим недолго. Затем, спустя ещё некоторое время, к своему великому удивлению, мы увидели, как наши травинки втаскивают в проходы, пока они не исчезли из нашего поля зрения. Это выглядело так, словно, обнаружив, что сдвинуть их с места, вытолкнуть или унести не получается, они решили распорядиться ими получше, затащив их в свои гнёзда и разделавшись с ними уже там.

Сложно было бы найти что-нибудь, что больше походило бы внешне на поведение, связанное с анализом ситуации, и нам пришлось напоминать себе о том, что муравьи просто использовали доступные им ресурсы: они толкали, тянули и стремились сохранить проходы свободными. Те, кто толкал, не добились ничего, а тем, кто тянул, сопутствовал успех — но в результате проход оказался свободен, и мы сами, несмотря на все наши умственные способности, не смогли бы справиться с работой лучше, чем они.

С другой стороны, опять же, мы должны не только оценивать сенсорные способности отдельно взятой пчелы, муравья, осы или термита, но и рассматривать их в контексте социальной группы, частью которой является каждое из этих насекомых. У каждого из этих крошечных созданий есть мозг, соизмеримый с размерами его тела, а в его нервной системе генетически запрограммировано определённое количество поведенческих реакций — вероятно, столько, сколько могут поддержать имеющиеся в распоряжении нейроны.

Но органы чувств, которыми обладает насекомое, и удивительные адаптивные реакции, инициируемые его нервной системой, прекрасно согласованы не только с потребностями отдельно взятого существа, но, что ещё важнее, с потребностями его социальной системы как единого целого. Некоторые исследователи предположили, что отдельно взятое общественное насекомое, будь то пчела, муравей, оса или термит, на самом деле является не самостоятельным организмом, а скорее клеткой более крупного образования — колонии, улья, гнезда, муравейника, — поскольку способ его существования и та роль, которую оно играет, подчинены потребностям всей группы и фактически определяются ею; способ этого подчинения в значительной степени аналогичен таковому у субъединиц, или органов, целого организма.

Всё выглядит так, словно совместное присутствие определённого числа этих крошечных существ образует массу, обладающую собственным руководящим разумом — качеством, которое присутствует у единого целого, но отсутствует у какого-либо отдельно взятого существа или у суммы качеств их всех как отдельных особей. Этот совершенно новый эффект, являющийся характерным свойством их совокупного числа, невозможно предсказать по сумме качеств каждого из них[3].

Держа это всё в памяти, давайте отправимся в путешествие на планету, где восприятие поляризованного света заложено в основу разумной жизни, наряду с некоторыми особыми свойствами памяти. Такой тип восприятия вовсе не редкость на Земле. И совершенно нельзя исключать того, что его можно обнаружить и в других частях Вселенной.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Пчеловзоры

МЫ ВНОВЬ ПЕРЕНОСИМСЯ в будущее. На этот раз мы находимся на пути к миру, который мы стали называть Зелёной планетой, к миру пчеловзоров. Общее впечатление зелёной расцветки, которой планета блещет издалека, обусловлено её особенно пышной растительностью, которая растёт в таком изобилии благодаря почти постоянному дневному свету, в котором купается планета. Она вращается вокруг системы двойного солнца, так что обычно, когда садится её материнское солнце, она получает свет от более удалённого второго солнца. Свет «второго солнца» не такой яркий, как у основного солнца, но этой дополнительной подсветки достаточно, чтобы обеспечивать бурный рост всей растительной жизни на этой планете.

Мы прибываем в район, который мог бы оказаться препятствием для посадки, если бы не давление струй из наших тормозных реактивных двигателей. С большой высоты он выглядел словно зелёный океан, но, спустившись в атмосферу, мы обнаружили, что это густой лес, образованный гигантскими гибкими зарослями, напоминающими травы и вырастающими до высоты 50–60 футов, так что наша посадочная капсула полностью скрылась внутри него после посадки.

Едва покинув наш корабль, мы сразу же услышали нечто похожее на звуковой сигнал, направленный в нашу сторону. Мы не могли понять его значения и не знали, предназначался ли он именно нам, но решили руководствоваться им и следовать по направлению к его источнику.

У нас не было особого выбора. Среди густой растительности не было тропинок, и если бы мы не выбрали какой-нибудь случайный ориентир, мы рисковали бы бесконечно кружить в её чаще. Под гигантскими травяными деревьями росло множество различных видов растений самого немыслимого разнообразия, с листьями, цветками и плодами, каких мы никогда раньше не видели, а также с такими, которые были в форме колокольчика, звезды, чаши, зонтика или трубы, напоминая цветки из нашего собственного мира.

Нас также поразило огромное разнообразие насекомых среди этого богатства растительности; некоторые их виды вырастали до крупных размеров, почти с птиц. То тут, то там мы видели мелких пушистых зверьков, которые скакали вверх и вниз по гигантским зарослям и перепрыгивали с растения на растение; мы начали спорить между собой, на кого они похожи больше — на белок или на крошечных обезьянок.

Чуть позже, когда у нас появилась возможность рассмотреть одну из «обезьянобелок» поближе, когда она сорвала фрукт и присела на задние лапы, чтобы съесть его, мы поняли, почему она могла лазать и прыгать, хватать и убегать с такой ловкостью. На всех четырёх лапах у неё были пальцы с выраженными суставами, кожными подушечками и крепкими изогнутыми ногтями, поэтому их можно было использовать и как руки, и как ноги: хвататься ими за ветки, переносить в них пищу или расправлять их для бега.

Кроме того, у маленького зверька был хвост длиной со всё остальное тело, которым он помогал себе хвататься за что-то и удерживать равновесие, когда какие-то из его лап были заняты чем-то другим. Чтобы как-то обозначить это существо для себя, мы назвали его белтышкой в честь животных из нашего собственного мира, с которыми оно ассоциировалось в нашем сознании. Один из членов нашей компании, набравшись смелости, сорвал плод с той же лианы, которую обдирала белтышка, и съел его. Он нашел его восхитительным, с тонким вкусом, сладким и в то же время терпким, словно маракуйя. Мы все подкрепились плодами этой лианы.

К счастью, густой подлесок не был ни колючим, ни слишком густым, поэтому нам удалось пробираться по нему без особых трудностей. Вскоре мы набрели на небольшую поляну, в центре которой высилось нечто вроде частокола. Из-за него появились три существа, ведущих себя явно враждебно, которые делали угрожающие жесты в нашу сторону. Оказалось, что они были вооружены, хотя мы не смогли сразу определить, какого рода оружие они несли с собой. Позже мы узнали, что кончики их копий были смазаны, а их энергетические ружья — заряжены смертельными ядами, созданными благодаря их обширным знаниям о растительных веществах, и что частью их арсеналов также были огнемёты и электрические заряды. Но в тот момент единственным, чего нам хотелось, было однозначно дать им понять, что мы пришли сюда с дружескими намерениями.

Нашей первой рефлекторной реакцией было поднять пустые руки вверх, чтобы показать, что мы безоружны; затем мы протянули им несколько собранных плодов, сложив ладони чашечкой. Похоже, они поняли наш жест как знак того, что мы не настроены враждебно, потому что позволили нам приблизиться к ним.

В дальнейшем мы узнали, что это была дозорная группа пчеловзоров — один из хорошо организованных отрядов, охранявших все подступы к их поселениям. Звуковой сигнал, который мы услышали, был скорее предупреждением, чем приглашением. Пчеловзоры услышали звук прибытия нашей посадочной капсулы и отправились на свою наблюдательную башню, чтобы разведать источник странных и тревожных звуков. Сначала они подумали, что это был метеорит, но далее, увидев раскрывшиеся парашюты, а затем и клубы дыма от тормозных реактивных двигателей, когда те выжигали площадку для посадки, начали думать, что, возможно, враждебные силы пчеловзоров изобрели новый невероятный аппарат военного назначения.

Когда первоначальное волнение прошло, а обсуждение закончилось, они решили сохранять спокойствие, но не терять бдительность. В любом случае, они решили подать сигнал о правах на территорию, который обычно подавали, когда к ним приближались чужаки из других мест их родной планеты.

Один из стражей привёл нас к местной группе пчеловзоров. Нас поразило отдалённое сходством между ними и маленькими существами, которых мы назвали белтышками. Не то, чтобы они действительно были похожи. Прежде всего, они были почти одного с нами роста — те, кого мы встретили вначале, в среднем достигали пяти футов в высоту, — но что-то в чертах их лиц и анатомии тел, отдалённо напоминающих таковые у грызунов, роднило их с лесными обитателями примерно в той же степени, в какой наше собственное строение одновременно и сходно со строением обезьяны, и отличается от него.

Ещё нас сразу поразили их глаза, которые не были похожи на наши собственные и представляли собой сложные глаза, состоящие из омматидиев с тысячами крошечных линз, каждая из которых улавливала свет под своим собственным углом, поэтому они блестели так, что нас это весьма впечатлило с самого начала. Это было всё равно, что смотреть на глаз мухи, увеличенный в сотню раз для иллюстрации в учебнике биологии, где каждая линза представляет собой отдельную бусинку в составе единого целого. Эти глаза выступали на лице сильнее, чем наши, и были пропорционально крупнее примерно вдвое.

Такой тип глаз присутствует у большинства видов на этой планете, хотя мы и не заметили этого в тени леса, когда впервые увидели белтышек. Позже мы обнаружили, что наше первое наблюдение оказалось точным, поскольку пчеловзоров и белтышек связывали те же отношения, что и человека и обезьяну, поскольку оба произошли от общего эволюционного предкового вида.

Между собой мы обсуждали причину, по которой у них сохранился хвост. В конце концов, и человек, и обезьяна имеют древесное происхождение, но этот придаток исчез, поскольку долгие века жизни на земле сделали его относительно бесполезным.[4] Но по мере того, как мы узнавали жизнь пчеловзоров всё лучше и лучше, мы могли заметить, что невероятная густота их растительности сохранялась в качестве фактора их адаптации к ней даже спустя долгое время после их превращения в разумных воинов, способных изготавливать орудия труда и живущих социальными группами, объединёнными культурным фактором.

Любая земля, которую они расчищали, требовала ухода с величайшим усердием. Достаточно было непродолжительного периода запустения, чтобы гигантские травы со скоростью наступающих джунглей отвоёвывали обратно их площади и здания. Поэтому они всегда оставались знакомыми с травяными деревьями, где берёт начало их вид, и умели пользоваться ими. Зачастую пчеловзорам оказывалось проще взбираться на них и преодолевать высокий лесной полог при помощи собственных конечностей, чем постоянно возводить множество высоких башен и платформ, на поддержание функционирования которых было бы затрачено слишком много времени и энергии. Поэтому их жизнь так никогда и не отрывалась полностью от травяных деревьев, как наша — от тех лесов, в которых сформировались наши предки.

Ко времени нашего визита пчеловзоры были далеко не примитивной расой. Они с лёгкостью осваивали сложнейшую математику, обладали значительными физическими и умственными способностями и предприимчивостью. Они исследовали свой мир лишь частично, и пока ещё находятся в процессе изучения всех его уголков и закоулков. Несмотря на густую листву полога леса, которая почти полностью закрывала им обзор неба, они забрались ещё выше, со временем построив в целом ряде мест высокие платформы (вроде тех, на которые нас водили представлять их властям по прибытии), и были знакомы с небесными телами, наблюдаемыми на территориях, где они обитают.

Некоторые из их ведущих умов занимались проблемой полёта. Обладая таким опытом, им было не так уж сложно принять возможность космических полётов, и как только мы получили возможность информационного обмена, они проявили невероятный интерес к нашей технике.

Прежде чем продолжить, мы должны остановиться и коснуться отдельных особенностей их типа зрения и связанных с ним особых свойств их мозга. Благодаря тысячам отдельных линз, из которых состоят их глаза, их реальное зрение можно сравнить лишь с чем-то вроде экспоненциально увеличенного полифотографического изображения всего, что видят. Их мозг, получая это изображение из множества элементов, преобразует его в единое впечатление, так что на самом деле, бросив лишь один взгляд, они получают гораздо более полную картину любого объекта, чем мы.

Более того, поскольку густота и сравнительная однородность растительности, среди которой они эволюционировали, были препятствием для прямой видимости, а также ухудшали способность находить дорогу, естественный отбор сохранил на их планете те виды, которые были способны воспринимать поляризованный свет, а не тот свет, который видим мы, где колебания фотонов происходят во всех направлениях. Самые высокоразвитые и разумные существа принадлежали к числу тех, чья чувствительность в этой особой области была самой острой.

Это чувство, в дополнение к необходимости постоянно обрабатывать изображения, обусловленной присущим им типом зрения, способствовало развитию математической гибкости их мозга. Их чувство направления было абсолютным. Многие обстоятельства, которые могли бы представлять для нас математические проблемы, вовсе не были проблемами для них, потому что для их глаз и типа зрения требовалось наличие у мозга такой функции, которая интерпретировала бы углы, средние значения и вероятности автоматически и мгновенно. Тогда результат этой работы мозга мог бы восприниматься ими как качество — как нечто уже существующее, а не как проблема, которую нужно просчитать.

Если общество состоит из разумных существ, для которых вероятность успеха или неудачи в любом начинании очевидна с первого взгляда, то здравомыслящие члены этого общества не будут склонны рисковать. Это породит фаталистическое отношение. Немедленное понимание точной степени допустимости возможных исходов некоторой ситуации снижает вероятность того, что индивиды станут тратить энергию на осуществление «несбыточной мечты», имея лишь призрачную надежду на её осуществление.

Мы обнаружили, что общество пчеловзоров, структура которого определяется таким пониманием, должно было оказывать поддержку и создавать особые условия случайно появляющимся индивидам с отклонениями от нормы, которые были бы готовы продолжать свои усилия вопреки своей уверенности в том, что шансов на успех у них мало; в противном случае общество стало бы слишком статичным и в нём не происходило бы никакого прогресса.

Работу мышления вероятностного типа у пчеловзоров лучше всего иллюстрировал тип войн, которые они вели. Много времени и размышлений уделялось стратегии. Она была связана с маневрированием, с опережением противника, и результатом её было минимальное кровопролитие, потому что, когда одна из сторон осознавала, что её тактика оказывалась проигрышной, она сдавалась. Это было похоже на игру в шахматы живыми фигурами, передвижениями которых руководили их лидеры, и где проигравшая сторона признавала поражение, поняв, что ей поставили мат. Однако, в отличие от игры в шахматы, пчеловзоры строили своё соперничество не на логических ходах, типичных для нас, а на своём восприятии вероятностей.

В некотором смысле это отражало борьбу за доминирование, которой постоянно занято такое большое число представителей нашего собственного земного вида. Все средства физического и поведенческого плана, на которые способно живое существо, предназначены для демонстрации, угрозы и вызова, но если оно сталкивается с противником и ощущает его превосходство, то сдаётся без боя и демонстрирует поведение подчинения.

В случае пчеловзоров, обладавших высоким интеллектом, результаты не всегда были столь однозначными. Иногда один из них, возможно, способный согласовать большее количество переменных в своем понимании вероятностей, демонстрировал уверенность в той вероятности, о которой не подозревали другие. Такая ситуация возникала нечасто, но когда она возникала, это вносило определённую сумятицу. Противоборствующие войска могли на протяжении долгого времени участвовать во всевозможных угрожающих демонстрациях, и для таких случаев у пчеловзоров существовала особая каста арбитров, которых в итоге призывали давать оценку ходу сражения по мелким деталям.

Кстати, пчеловзоры сражались не за расширение своей территории, а скорее за права на добычу полезных ископаемых за пределами своих владений. Обычно, выиграв битву, они не брали пленных, а обменивали свою победу на права на добычу полезных ископаемых на территории, контролируемой побеждённой армией.

Их арбитры выбирались путём выдвижения кандидатур из числа лидеров каждого поселения. Каждая группа направляла двух своих самых уважаемых «генералов» для постоянного участия в «арбитражном комитете», и их сселяли всех вместе на определённый остров на одном из их больших водоёмов.

Так мы подходим к рассмотрению географии Зелёной планеты. Хотя она была большей частью покрыта огромными лесами травяных деревьев наподобие того, в который мы приземлились, планета также была испещрена горами, океанами, реками и озёрами и, прежде всего, множеством пещер, которые подстёгивали любопытство и исследовательские наклонности обитателей планеты. Их исключительные способности к ориентированию делали неизбежным превращение их в исследователей, и поэтому они довольно часто вступали в конфликты с другими группами.

Полезные ископаемые были для них большой ценностью. Будучи существами, анатомически полностью приспособленными к жизни на поверхности, они лишь на позднем этапе своего культурного развития начали распознавать вначале горные вершины, возвышающиеся над растительностью, затем склоны утёсов и, наконец, пещеры как источники минералов и руд. Вскоре эти районы стали целью военных действий между сообществами.

Кроме того, на планете было очень мало вулканов, за которые велась самая ожесточённая борьба ради серы, фосфора, селена и других минералов, которые они извергали. Пчеловзоры также открыли и ввели в обиход материал, похожий на обсидиан, и создали чудеса местного зодчества, используя его для изготовления своих основных орудий труда, очень напоминая этим великолепные цивилизации Центральной Америки в начале нынешней эры на Земле.

Познакомившись с ними поближе, мы были поражены удивительно высоким уровнем развития технологий, которого они достигли при использовании сравнительно небольшого количества исходных материалов. Ко времени нашего знакомства с ними основу их технологической деятельности составляло главным образом использование целлюлозных материалов, но они также применяли аллювиальные пески для изготовления стеклообразных материалов. Металлы, открытые ими на более поздних этапах их культурного подъёма, использовались главным образом для украшения тех мест, где они жили.

Просто поразительно, насколько поздно в нашем описании жизни пчеловзоров мы подходим к разговору об их зданиях. В большинстве мест это первое впечатление, которое складывается у наблюдателя о любом населении — и действительно, впечатление наблюдателя о деревне, городе или мегаполисе формируется по их зданиям практически до того, как у него начинает складываться впечатление о людях, которые в них живут. С пчеловзорами всё было совсем по-другому.

Их здания находились среди такой густой растительности, что можно было забраться практически на самую их верхушку, прежде чем становится понятно, что они расположены именно здесь. И всё же, увидев их, а особенно оказавшись внутри них, мы и представить себе не могли, как случилось так, что прошло столько времени, прежде чем мы их заметили. Это были жемчужины строительного искусства.

Два образа постоянно всплывали в нашем сознании, когда мы пытались соотнести их со всем, что мы знали на Земле: первый — это чудесная геометрически правильная структура пчелиного улья, а второй — не менее правильные геометрически, но вдобавок к этому обладающие высокой художественной ценностью сооружения майя, сапотеков и ацтеков. Сразу стало очевидно, что пчеловзоры не только обладали выдающимися способностями к математике, но и были мастерами во многих ремёслах.

Их комнаты самых разных геометрических форм были подогнаны друг к другу с поразительной изобретательностью, непрерывно демонстрируя разнообразие и радуя глаз. Группы этих комнат соединялись с другими группами сложными переходами и галереями, которые петляли между травяными деревьями и вокруг них, иногда включая их в свой архитектурный дизайн. Исходный целлюлозный материал подвергался обработке самыми разнообразными способами: его прессовали для придания ему твёрдости камня там, где это было необходимо; из него отливали декоративные арки для украшения проходов, беседки, ванны, мебель сложного устройства, которое вначале казалось нам абстрактным, но позже выяснилось, что в его основе лежали формы цветков и плодов, растущих вокруг них, или его превращали в нити и ткали из них прозрачные ткани.

В этих зданиях использование стекла было сродни игре: оно служило не просто для пропускания света, но и для его улавливания и отражения, для создания прекрасных призматических цветовых эффектов, для придания блеска и для того, чтобы передать вид леса внутрь зданий множеством, как нам представляется, оригинальных способов — через полы или крыши, фризы или углы — чтобы он стал частью внутреннего убранства здания. Металлы и некоторые минералы, которые они находили или захватывали, также использовались для украшения их покоев; в них нашли воплощение развитые художественные навыки их работников, которые достигли высот, значительно превосходящих наших великих мастеров в этой области, даже самого Челлини.

Можно было бы подумать, что в их благоприятном климате им практически не нужна одежда, но мы выяснили, что все они, даже их дети, всегда носили крепкую защитную одежду. Ткань, из которой она была изготовлена, постоянно исследовалась и совершенствовалась; вся она была огнестойкой и ядоустойчивой вне зависимости от того, делалась ли она из более лёгких материалов для торжественных случаев или из плотных и прочных материалов для использования в качестве доспехов в ходе ведения боевых действий. Для праздников её красили в яркие цвета с помощью растительных красителей, но для использования в качестве брони она равномерно окрашивалась в преобладающий зелёный цвет леса для камуфляжного эффекта.

У них были залежи угля, но, что интересно, уголь они использовали в основном как материал для обмена письменными сообщениями, как мы пользуемся свинцом или мелом. Как и мы сами, они также пользовались минеральными и растительными красителями, но основу их используемых в повседневной жизни «карандашей» и «чернил» составлял уголь.

Разумеется, для производственных нужд им требовалось тепло, но, хотя они были знакомы со свойствами электричества и умели его использовать, они получали тепло от солнечных печей. Используя свои передовые знания в области физики плазмы, они умели создавать и контролировать таким образом необычайно высокие температуры в своих печах.

Однако, имея в своём багаже все эти знания, они не открыли термоядерный синтез. Похоже, что многие из сделанных ими открытий так и остались лабораторными курьёзами, которые имеют ограниченное практическое применение, но в полной мере не используются. У нас постоянно создавалось впечатление, что они едва раскрывали свой потенциал; возможно, это было связано с обилием условностей в их социальных практиках и психологическими особенностями, которые лежали в основе этих условностей и способствовали их сохранению в повседневной жизни.

Возможно, это также в какой-то степени объяснялось их очень поздней зрелостью (которую мы вскоре обсудим). После того, как они провели полжизни в играх, неизбежно наступал период достижения ими зрелости, когда их превосходные умы всё ещё оставались подверженными переменчивому настроению и страдали отсутствием настойчивости. Обычно они достигали довольно преклонного возраста по меркам продолжительности их жизни, прежде чем потенциал их мышления, зачастую гениального, оказывался полностью реализованным.

С другой стороны, возможно, что это состояние было всего лишь этапом их культурного развития. Мы не могли не вспомнить о том, что на Земле Леонардо да Винчи занимался разработкой принципов полёта в эпоху Возрождения — за несколько сотен лет до того, как некоторые из его идей были реализованы на практике.

В любом случае, технология пчеловзоров, какой мы её увидели, уделяла основное внимание главным образом строительству, использованию химических продуктов из их растительных и минеральных ресурсов, а также астрономии. Астрономические наблюдения и вычисления были для них неиссякаемым источником проблемных вопросов и поводом для работы. Обзор неба у них сильно отличался от нашего, потому что два их солнца и почти постоянный дневной свет ухудшали вид на все звёзды, кроме самых ярких и близких, которые изредка ненадолго становились видимыми им, когда их второе солнце оказывалось на наибольшем удалении.

Также из-за того, что в их системе было два солнца, движение их планеты было очень нестабильным. За целую жизнь любого из индивидов она ни разу не проходила дважды по одной и той же орбите, поэтому точные вычисления относительного расположения планеты и солнц стали их первой и самой увлекательной наукой.

Оригинальной подсказкой и прототипом для создания астрономических линз пчеловзоров стали их собственные глаза. Они использовали не только аллювиальный песок для изготовления стеклянных линз, но и кварц для наблюдательных приборов. Из этих материалов они делали линзы высокого качества, дающие большое увеличение. Их солнечные печи представляли собой усовершенствование простой солнечной батареи и давали значительное количество тепла, которое они использовали главным образом в химическом производстве.

Движимые своей авантюрной и воинственной натурой, они с самого начала обратились к химии ради создания оружия, разработки ядов, транквилизаторов и нервно-паралитических газов, которые были такими же хитроумными, точными по своему воздействию и столь же разнообразными, как и всё, что можно найти среди природной экипировки большей части животного мира нашей планеты. Но они добились гораздо большего, чем наши животные, которые используют эти вещества в рамках своих природных процессов жизнедеятельности, чтобы обеспечить пищей себя и своё потомство, а также в целях самозащиты.

Пчеловзоры изготовляли их сознательно, и их количества и качество были настолько смертоносными, что практически исключали их применение. Они стали частью их арсенала угроз — настолько ужасных, что никому бы и в голову не пришла мысль о том, чтобы их использовать. Сами их смертоносные качества способствовали тому, чтобы они вели свои войны бескровно и формально. Тем не менее, возможность того, что когда-нибудь какая-то группа действительно сможет пустить в ход это ужасное оружие, была тем дамокловым мечом, который заставлял их быть постоянно готовыми к обороне и постоянно стремиться поддерживать свои арсеналы на одном уровне с остальными или опережать их в этом.

Если бы не угроза химической войны, смутно ощущаемая, но постоянно маячащая на горизонте, жизнь пчеловзоров была бы идиллической. В остальном их высокий интеллект не был нацелен на технологический прогресс. Окружающая их среда была щедрой, и они не испытывали необходимости в поиске материальных благ ради поддержания жизни.

Тем самым они вновь напомнили нам народ майя, который жил за счёт щедрости своей земли и который посвятил жизни своих умнейших людей, а также вложил все свои умения и навыки в астрономические исследования и пышные ритуалы.

Кстати говоря, на нашей планете эволюция наделила ещё и китов огромным мозгом, значительно крупнее человеческого, с более сложным строением, большим количеством извилин и нейронных синапсов, однако они использовали его не для накопления материальных благ, которые им не нужны, а для социальных отношений и общения. То же самое можно сказать и о дельфинах, чей мозг равен человеческому как по размеру, так и по степени развития неокортекса. Разумеется, анатомическое строение китов и дельфинов, в особенности отсутствие у них хватательных конечностей, во многом повлияло на такой поворот событий, но на их примере мы видим, что не только интеллектуальные способности сами по себе дают начало технологиям и цивилизациям нашего вида. Руки — это, как минимум, такой же важный фактор. Ещё одним фактором было препятствие, которое необходимо преодолеть, или проблема, создающая угрозу существованию.

Как бы то ни было, пчеловзоры большей частью были подвижными и жизнерадостными существами, склонными к гедонизму. Поскольку им не нужно было накапливать пищу, чтобы поддерживать собственное существование, их инстинкты накопительства нашли своё выражение в развлечениях. Почти в каждой комнате их жилищ можно было увидеть личные коллекции, в которых было собрано всё, что угодно: искусно обработанные разноцветные минералы; покрытые лаком и законсервированные образцы листьев и цветков; драгоценные камни, которые они не носили как украшения, а вырезали из них небольшие изящные скульптуры; образцы изделий из металла; резные деревянные изделия; миниатюрные домашние сады, в создание которых иной раз вкладывалась изрядная доля воображения, как, например, карты местности, выполненные с использованием карликовых живых растений; модели и скелеты животных; коллекции растительных экстрактов, пригодные для проведения ритуалов и ведения войны; всевозможные образцы тканей; декоративные глиняные изделия и гончарная утварь; и ещё — оружие.

Многие группы пчеловзоров жили достаточно близко к какому-то водоёму, так что, когда им хотелось разнообразить свой преимущественно вегетарианский рацион, помимо мелких лесных животных и некоторых сочных видов личинок, под рукой была ещё и рыба. Однако, несмотря на то, что их источники пищи, как правило, были богатыми, они принимали меры предосторожности для сохранения запасов, в основном из-за нерегулярной смены сезонов, означавшей, что иногда периоды доступности тех или иных продуктов разделяют более долгие промежутки времени. Даже продолжительность дня у них не была постоянной, а зависела от текущего положения планеты по отношению ко второму солнцу. Это обстоятельство коренным образом повлияло на всё живое на планете — не только на продолжительность их дня, но и на их приливы, магнитное поле и все последствия этого непостоянства. Таким образом, склонность к накоплению ресурсов не только избирательно сохранилась в их генетическом наследии, но и была усилена культурой.

Пчеловзоры, традиционно ценившие накопление пищи и необходимых материалов, в дальнейшем в ходе своей культурной истории стали больше ценить те коллекции, которые изначально были своеобразным красочным и игривым продолжением привычки, а затем превратились в объекты, ценные сами по себе, которые наделяли их обладателей социальными привилегиями пропорционально изысканности и редкости их коллекций. Таким образом, социальное положение пчеловзоров опиралось на два основания: во-первых, на боевые качества — у них это подразумевало особенно высокий уровень достижений в вероятностной математике — и, во-вторых, на качество и полноту коллекций.

Эта двойственность их социального идеала возникла под определённым влиянием, или, возможно, берёт начало в их представлении о мире как о царстве солнц-близнецов, которые они почитали как источники изобилия своей жизни и которым посвящали красочные обряды в определённое время, когда два солнца оказывались ближе всего друг к другу. С нашей точки зрения, эти обряды носили религиозный характер, поскольку пчеловзоры отождествляли своё родное солнце с женским началом жизни, а второе солнце — с мужским. Но наше представление о религии было чуждо пчеловзорам. В их ритуале не было ни мистики, ни догмы. Их празднование было больше посвящено самой жизни, чем творцу жизни, и состояло скорее из социальных демонстраций, чем из поклонения или искупительных жертв.

Двойственность отчётливо проявлялась и в их характерах. Высокий интеллект пчеловзоров был обусловлен необычайно продолжительным периодом молодости. Их детёныши появлялись на свет в крайне незрелом состоянии, почти как рано рождающиеся эмбрионы наших сумчатых. Но на теле у пчеловзоров не было защитных сумок. В своих жилищах они выделяли специальные комнаты, соединённые переходами с жилыми помещениями, но обустроенные особым образом, с регулируемой температурой и влажностью, в которых находились особи, постоянно занятые уходом за детёнышами до тех пор, пока те не разовьются полностью и не станут достаточно взрослыми, чтобы передвигаться по травяным деревьям вместе с остальным молодняком.

Строго говоря, пчеловзоры не были млекопитающими. На внутренней стороне рта у них находились небольшие железистые мешочки, вырабатывающие вещество, которое мы, наверное, могли бы сравнить с голубиным зобным молочком, и которым они выкармливали своих детёнышей, находящихся почти на личиночной стадии. Эти железы были и у самцов, и у самок, и они выделяли это вещество, которое образуется в результате распада клеток, точно так же, как молоко у млекопитающих. Позже, по мере развития детёнышей, оба родителя кормили их изо рта в рот до тех пор, пока те не достигали возраста, который мы должны считать детским, и не могли позаботиться о себе сами.

Их детство также было чрезвычайно продолжительным. Наступление половой зрелости у их вида постепенно замедлялось, пока не стало совпадать с социальной зрелостью. На Земле у обезьян и человека в фазе юности проходит около трети жизни, хотя половая зрелость у тех и других наступает в заметно более раннем возрасте, но у пчеловзоров стадия молодости как в физическом, так и в социальном плане стала продолжаться половину их жизни. Мы предположили, что такое развитие событий могло быть связано с богатыми источниками пищи; в противном случае это могло бы создать тенденцию к перенаселению.

Как бы то ни было, примерно половина популяции состояла из подвижного, активного и резвого молодняка, который чувствовал себя как дома в кронах огромных травяных деревьев, где молодые особи могли карабкаться вверх и вниз и раскачиваться с величайшей ловкостью, координируя работу всех четырёх конечностей и хвоста, и при этом упражняя свои зрительное восприятие, способности к ориентированию и мышечную силу.

Однако вскоре после того, как эти энергичные молодые особи становились взрослыми членами своих групп, их занятия и образ жизни претерпевали значительные изменения. Хотя они сохраняли способность лазать с лёгкостью, с того момента они проводили на земле практически всё время. Став взрослыми, они начинали агрессивно соперничать, стараясь превзойти друг друга в накоплении запасов, в создании коллекций, в украшении своих жилищ, в своих исследованиях, в своих усилиях, направленных на возможность быть избранными для выполнения заданий, которые дали бы им доступ к правам на добычу полезных ископаемых, к чему все они стремились как к источнику обеспечения функционирования тех объектов, что приносили им общественное признание и статус. И это подводит нас к их экономике.

Их экономика была такова, что всё необходимое для существования буквально окружало их. Чтобы прокормиться, им нужно было всего лишь собирать по мере необходимости растительные продукты или личинок, совершать вылазки к ближайшей реке или озеру за рыбой, ловить сетями каких-то мелких животных из тех, что водились в округе, или воспользоваться своими запасами несезонных видов пищи. У них не было необходимости обмениваться товарами.

Когда в ходе наших контактов мы дошли до того момента, когда смогли общаться с ними, и попытались объяснить им нашу денежную экономику, для них это понятие оказалось самым сложным для понимания. Им было трудно поверить, что превращение полезных ископаемых в маленькие металлические диски для обмена на продукты питания, одежду, жильё и другие предметы первой необходимости может работать. «Почему вы должны обменивать металл на эти вещи? — спросили они нас. — Почему вы сами не выращиваете деревья, не шьёте себе одежду, не строите здания и не сохраняете прекрасные металлы ради своей чести?» Мы попытались объяснить им принципы разделения труда, но на этот счёт они ответили лишь одно: «Как это, наверное, скучно — тратить всё своё время, занимаясь одним и тем же».

У них были производственные предприятия, занимающиеся главным образом изготовлением оружия, инструментов для обсерваторий, стёкол и прессованной целлюлозы для зданий, других целлюлозных материалов для одежды и, в первую очередь, химических продуктов, но всё это было общественным делом. Материалы распределялись там, где они были необходимы, и их не получали в обмен на другие товары.

Найти рабочих, руководителей и исследователей было легко, потому что выбор персоны для выполнения любой из этих задач был величайшим знаком уважения, который могло предложить сообщество. Привилегия выполнения этой работы была предметом жёсткой конкуренции и социального маневрирования, тем более что наградой за любую работу на благо общества были эксклюзивные права на разведку месторождений полезных ископаемых на определённых территориях, а добытые драгоценные камни и руды становились символами престижа.

Общему благополучию также способствовало одно из их любимых увлечений. Очень многие зрелые члены групп посвящали много времени генетике растений. Когда им удавалось вывести необычную разновидность, они позволяли другим членам своей группы угощаться ею, и это тоже укрепляло их социальное положение.

Была ещё одна область, где видение мира пчеловзоров отличалось от нашего, и в данном случае мы имеем в виду их видение мира в буквальном смысле. Мы уже упоминали, что глаза пчеловзоров были фасеточного типа и фиксировали множество изображений, которые, будучи сведёнными воедино в мозге, давали им полное представление об объекте. Позже мы узнали, что их способность воспринимать поляризованный свет придала их зрению дополнительный аспект.

Первую подсказку о наличии этого свойства мы получили, когда пытались освоить некоторые слова их языка и обнаружили, что у них есть десятки разных слов для обозначения того, что для нас было одним и тем же объектом — скажем, одним из их травяных деревьев. Постепенно до нас дошло, что неотъемлемой частью их видения мира был элемент времени. Фактически, они никогда не «видели» травяное дерево в том же смысле, что и мы; для них формы его существования были различными, как будто в разное время это были разные вещи, и это определялось углами, под которыми на него падал свет их солнц.

То, что мы воспринимали как некое конкретное травяное дерево, они воспринимали по-разному: как травяное дерево одного часа, травяное дерево пяти часов или травяное дерево десяти часов; различные названия отражали их восприятие элемента времени. Всё сводилось к тому, что для них время было слито воедино с восприятием ими объекта.

И если их глаза фактически видели объекты в виде разрозненных фрагментов, и мозг согласовывал их, в то же самое время их мозг также согласовывал с видом объекта их восприятие местоположения солнц. Это было особенно важной частью их представлений об окружающей среде, потому что без регулярных циклов дней или лет для определения времени, расстояния и направления они могли ориентироваться только по положению своих солнц. Как мы уже упоминали, пчеловзоры были живой и деятельной расой. В юности все они ходили, прыгали, бегали на четырёх конечностях или с помощью своей пятой конечности (цепкого хвоста), они лазали, ходили в выпрямленном положении или раскачивались на руках. Они также умели плавать. Им не был чужд ни один из способов передвижения. В зрелом возрасте они обычно ходили в выпрямленном положении с горделивой осанкой, но всегда сохраняли лёгкость передвижения иными способами и время от времени пользовались ими. Однако даже при всей этой физической активности находилась отдушина и для их активных умов.

Когда мы впервые увидели их письменность, то подумали, что никогда в жизни не сможем найти в ней какой-либо последовательности. Их символы состояли из разрозненных линий, в которых мы не могли найти последовательного плана. Мы не могли распознать в ней ни частных, ни общих закономерностей и не могли понять, как она связана с их речью — посредством идеограмм, или же символов, обозначающих звуки.

Когда мы попытались объяснить нашу проблему группе их учёных, один из них, бывший весьма проницательным, нашёл решение. В центре, где производилось оборудование для обсерваторий, для нас были изготовлены стеклянные линзы, которые экранировали весь свет, кроме поляризованного. Затем надпись поместили на вращающийся цилиндр, чтобы при просмотре в движении и через линзы, имитирующие их собственный тип зрения, мы могли видеть надпись такой, какой они видели её в силу своих природных способностей, — и тогда мы смогли увидеть её формы.

Маленькие скульптуры, которые мы видели в их прекрасных миниатюрных садах, вдруг также обрели для нас смысл. Раньше мы видели в них разрозненные грани и очертания и задавались вопросом о том, какая эстетика их создала. Но когда мы вернулись к ним и начали быстро вращать, с помощью наших поляризованных световых линз, мы увидели в них естественные формы, которые теперь знакомы нам. Они были чем-то похожи на те маленькие амулеты, которые иногда носят наши девушки, с буквами послания, которые разбиты на две части, но сливаются, когда мы их вращаем, и тогда мы можем ясно видеть их. Разница заключалась в том, что зрение пчеловзоров могло работать сразу в нескольких плоскостях и считывать их такими, какие они есть, поскольку их мозг автоматически координировал изображения.

После этого, благодаря помощи молодого пчеловзора, которому, похоже, нравилось быть нашим гидом и объяснять их обычаи, нам не потребовалось много времени, чтобы расшифровать их символы. Однако прошло гораздо больше времени, прежде чем мы смогли получить представление о понятиях, которые они выражали, поскольку при их типе зрения их взгляд на мир отличался от нашего настолько, что это не могло не повлиять на их представления о нём.

Помимо того факта, что у каждого объекта было несколько названий в зависимости от угла освещения, под которым он был виден, их мыслительные процессы, отличные от наших, проявились в структурировании их языка. Например, в их понимании мышление было движением — одним из многих видов движения, и обозначалось словами, похожими на их слова, обозначающие бег, прыжки, лазание, видение и познание; все они, по их представлениям, заключали в себе элемент движения.

Нам показалось странным, что в их языке мы нашли очень мало слов, обозначающих эмоции или настроение, и прошло достаточно много времени, прежде чем мы выяснили причину этого. В дополнение к разговорному языку у них был огромный словарь чисто жестового общения, который выражал все их чувства, эмоции или настроения. Для нас это было чрезвычайно сложно. Тысячи жестов задействовали лицо, конечности, телодвижения, все части тела, а также сложные модуляции и комбинации всего этого для передачи тончайших смысловых нюансов. Вся их личная жизнь и большая часть общественной жизни регулировались этими невербальными выражениями.

Чрезвычайная важность того, что мы можем перевести только как «честь» или «положение в обществе», требовала совершенства в знании и использовании этих тысяч жестов в строго ритуализованных формальностях их взрослой жизни, и очень большая часть долгого периода их юности уходила на овладение ими. Таким образом, их эквивалент книг для большинства молодых пчеловзоров был менее важен, чем для нашей молодёжи. В их жизни не было классных комнат. Они учились путём наблюдения и подражания, а когда их выбирали для выполнения особых задач в своих общинах, они обучались этому в процессе стажировки.

В целом, установить личные отношения с пчеловзорами нам было гораздо труднее чем с ольфаксами. Острота обоняния ольфаксов отличалась от нашей на порядок, но это была способность, которой мы и сами обладали в некотором зачаточном состоянии, и потому она не была нам чужда.

С пчеловзорами всё было иначе. Они видели то, чего не видели мы, а то, что видели мы, ими не воспринималось. Их математический ум мгновенно делал такие выводы, для которых нам потребовалась бы целая батарея вычислительных машин и оборудования. Их технология в чём-то превосходила нашу, а в чём-то возможности сравнивать просто не было. Мы добились понимания самых характерных особенностей их образа жизни и основных принципов, но нам потребовалось бы потратить на их изучение целую жизнь, чтобы по-настоящему прочувствовать все их тонкости и целостность.

У нас почти в равной степени сложились два противоположных впечатления о пчеловзорах. Одно из них, на которое оказало влияние их идиллическое и благоприятное окружение, заключалось в том, что они вполне могут оставаться такими, какими были, на протяжении долгих эпох времени. В конце концов, в нашем собственном мире жители островов Тихого океана, живущие в столь же благоприятной обстановке, хотя и исследовали океаны и земли, находящиеся в пределах их досягаемости, никогда не проявляли желания завоевать мир.

Другое впечатление было прямо противоположным. Когда мы думали об их склонности к конкуренции, постоянной готовности к возможным нападениям, любопытстве, предприимчивости, выдающихся технических способностях в таких областях, как астрономия и химия, об их замечательном даре ориентироваться и об их азарте в поиске полезных ископаемых, то считали их существами, стоящими на пороге экспансии к новым горизонтам. Если мы попытаемся провести аналогии в наших собственных понятиях, то вспомним о приморских народах Западной Европы XVI века, чьи похожие качества и стремление к поиску пряностей начались с исследования их собственного мира и закончились всего лишь несколько столетий спустя на Луне — если, конечно, вообще можно сказать, что они там закончились.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Плутоняне и гидронийцы

ЖИЗНЬ ПОДРАЗУМЕВАЕТ САМОВОСПРОИЗВЕДЕНИЕ, а самовоспроизведение подразумевает протекание специфических химических реакций между химическими соединениями.

Поскольку химические соединения, из которых состоят живые клетки, не инертны, а реагируют определённым образом, простейший одноклеточный живой организм обладает способностью двигаться (или, точнее, по своей природе движет себя сам) в сторону определённых раздражителей вроде света или тепла, или же избегает их, в зависимости от того, являются ли они благоприятными или неблагоприятными для его успешного существования. Иными словами, живой материал в силу своей природы взаимодействует с окружающей средой и реагирует на неё.

Благодаря этому фундаментальному свойству можно видеть, что в простейшем организме зарождаются все жизненные потенциалы и что при наличии подходящих условий некоторые из этих потенциалов в конце концов проявятся с определённой вероятностью.

Это относится ко всем аспектам жизни, но в настоящее время нас интересуют чувства. Разумеется, чувства представляют собой конечную стадию этого химического взаимодействия между окружающей средой и организмом; то, какое именно чувство в итоге станет преобладающим источником информации для живого существа, в конечном счёте будет зависеть от типа окружающей среды, в которой оно формировалось на протяжении целого ряда поколений.

Наша планета с её разнообразным рельефом — горами, равнинами, океанами, пустынями, реками и озёрами, ледяными пустынями и плодородными долинами, жаркими, влажными тропиками и бесплодными высокогорьями, где мало кислорода, — представляет собой самую лучшую лабораторию, какую только можно найти в пределах Солнечной системы, для изучения многих, если не всех возможностей жизни.

Сейчас мы приглашаем вас присоединиться к нам и вместе поупражнять наше воображение, но лишь в пределах того, что мы по собственному опыту знаем как возможное для жизни. До сих пор мы имели дело со знакомыми нам чувствами, обонянием и зрением, хотя и рассматривали те аспекты этих чувств, которые недоступны нам самим. Давайте теперь рассмотрим чувство, которое полностью чуждо нашим собственным методам восприятия.

Электричество — это сила, которую используют для получения представления об окружающей среде многие земные существа, и вполне возможно, что то же самое должно происходить и в других мирах. Когда мы говорим об электричестве, мы имеем в виду не рукотворные артефакты, а впечатляющие механизмы восприятия естественного происхождения, которые породила эволюция на Земле, в особенности у существ, живущих под водой.

В том, что это могло случиться, нет ничего удивительного. Электричество является неотъемлемой частью жизни: биологическая активность каждой клетки либо сопровождается электрическими изменениями, либо стимулируется ими. Поэтому неудивительно, что электричество поставлено на службу восприятию у многих видов. Действительно, это неизбежно должно было произойти, потому что любая энергия, поток которой можно прерывать или модулировать его интенсивность, может быть использована в качестве механизма сбора информации органом чувств, устроенным соответствующим образом, и всё, что жизнь может использовать, она будет использовать — рано или поздно.

Организмы могут использовать электричество самыми разными способами. Его можно использовать как излучение, посылающее информационные сигналы. Его можно использовать как оружие, чтобы оглушать или убивать добычу или врага. Наконец, оно может стать частью общего сенсорного аппарата, посредством которого существо ощущает окружающую среду.

Электрическое чувство может принимать альтернативные формы. Подобно эхолокации летучих мышей, которая регистрирует отражение высокочастотных звуковых волн, электрические импульсы также могут испускаться, чтобы достичь, находящихся поблизости объектов, и вернуться обратно к их отправителю. В качестве альтернативы животное может окружить себя электрическим полем, чтобы любой посторонний предмет, попадающий в него, искажал это поле, благодаря чему его присутствие становится очевидным для существа, находящегося в центре поля. Существенное различие между этими двумя типами электрического восприятия заключается в том, что в первом случае оно приводится в действие по мере необходимости (летучая мышь не испускает свой высокочастотный звук, когда отдыхает), а во втором — поддерживается в качестве фонового состояния, словно создаваемая для личного пользования дымка, попадая в которую, какой-либо объект создаёт искажения, которые могут быть восприняты.

В нашей попытке построить мир, который мог бы логичным образом основываться на восприятии электрического чувства, есть три момента, которые мы должны определить до того, как начнём работать. Первый из них, чтобы у нас была отправная точка в реальной жизни, — это выяснить, как именно эти органы чувств используются на Земле; второй — определить, какого рода окружающая среда обязательно привела бы к предпочтению электрического восприятия всем остальным; третий заключается в том, чтобы попытаться получить представление о том, каким образом полученная таким образом информация скорее всего будет интегрирована в сознании получающего её существа, — фактически, каким будет его представление о мире, в котором оно обитает.

Что мы обнаруживаем, когда ищем электрические чувства здесь, на Земле, и как они работают?

На Земле настоящие электрические органы, в отличие от биолюминесценции, эволюционировали только у рыб, но у них эти органы развились независимо в шести различных группах, что указывает на сильную тенденцию к появлению таких электрических органов среди механизмов жизни. Среди самых известных рыб, которые обладают ею, есть электрический угорь, электрический сом, электрический скат, звездочёт, ножетелка, ромбовые скаты и рыба-слоник. Кроме них, есть ещё много других, менее знакомых большинству людей.

Зоолог по имени Хеннинг Шейх после углублённого изучения одного удивительного вида, Eigenmannia, сообщил о его социальном поведении. Когда два таких существа встречаются, у них есть возможность повысить или понизить частоту своих сигналов, чтобы не создавать помех сигналам друг друга. Если бы мы общались с помощью гудения, а не отдельных дифференцированных звуков, то нам пришлось бы подстраиваться аналогичным образом, если бы человек пытался общаться с нами с помощью звука той же высоты, какую используем мы сами; в противном случае мы не смогли бы услышать друг друга.

Сделать это посредством электричества — это настоящий подвиг. В каком-то смысле это похоже на модуляцию своего голоса в попытке добиться иной интенсивности и уровня громкости звука; нам достаточно легко сделать это путём регулировки всасывания и выпуска воздуха через наш голосовой аппарат. Eigenmannia, узнав о наличии другого сигнала на частоте, близкой к её собственной, должна изменить собственную частоту, предположительно, посредством химических механизмов, управляемыми нервными импульсами.

Доктор Шейх продемонстрировал многогранность реакций электрического органа Eigenmannia, поместив в аквариум с рыбой электрический диполь и настроив его на частоту рыбы, после чего рыба изменяла собственную частоту либо на большую, либо на меньшую. Эта проверка оказывалась успешной в очень широком диапазоне — как если бы это был талантливый певец с широким вокальным диапазоном.

Чтобы реагировать таким образом, рыба, словно хороший настройщик пианино, должна уметь определять, насколько близок внешний раздражитель к её собственной частоте, а также выше или ниже его частота. Она должна сделать это, проанализировав начало и конец фазы двух волн слегка различающейся частоты, поскольку количество раз, когда две волны оказываются в одной фазе друг с другом, представляет собой разницу между двумя частотами.

В качестве дополнительного уточнения следует отметить, что разряды рыбы не являются чисто синусоидальными волнами — напротив, в формах волн много гармоник, что расширяет их возможности в качестве системы коммуникации. Шейх обнаружил в среднем мозге рыбы особые нейроны, которые реагировали на эти различия в электрических частотах и совершенно аналогичны языковым центрам нашего мозга.

Другой исследователь, П. Моллер, работавший с рыбами-слониками (мормиридами), обнаружил, что у них по бокам тела есть специальный орган, который испускает нерегулярные импульсы, которые становятся регулярными при приближении другой рыбы. У них есть три типа реакций: первый — это полное отключение сигнала, когда рыбу невозможно обнаружить по электрическим сигналам; она может продемонстрировать эту реакцию либо для того, чтобы спрятаться, либо для того, чтобы «прислушаться». Рыба также может изменять частоту своих импульсов или их регулярность. Когда рыба-слоник вторгается на чужую территорию, её хозяин увеличивает частоту своих импульсов, чтобы отстаивать своё главенство — это очень напоминает то, как один человек перекрикивает другого в словесной перепалке.

Т. Х. Баллок описал похожие модели социального взаимодействия у рыбы Hypopomus, которая обитает среди опавшей листвы мутных лесных ручьёв, впадающих в озеро Гатун в зоне Панамского канала. Он заметил, что в продолговатом мозге (там, где головной мозг соединяется со спинным) у Hypopomus есть задающий ритм участок, который работает примерно так же, как кардиостимулятор у человека, регулируя собственную частоту импульсов для обнаружения объектов, тогда как для общения и предупреждения рыба использует другую частоту. Совсем недавно доктор Карл Хопкинс из Рокфеллеровского университета провёл сезон на берегах ручья Мокомоко на юго-западе Гайаны, «слушая» разряды многочисленных видов ночных электрических рыб, которые там обитают. Он поместил провода в воду, и если рыба проплывала рядом с ними, её электрический разряд улавливался, усиливался, преобразовался в звук и передавался через динамик транзисторного радиоприёмника, так что доктор Хопкинс мог, образно говоря, слышать, что говорит рыба.

Он отметил, что когда самка Sternopygus проплывает мимо взрослого самца своего вида, она в буквальном смысле «возбуждает» его, потому что его стабильные импульсы на одной частоте внезапно превращаются в хаотичную электрическую «любовную песню». Он также заметил, что каждый из близкородственных видов, обитающих в одних и тех же водах, характеризуется особым видом электрического разряда, который помогает особям распознавать своих сородичей.

У вида Sternopygus macrurus он обнаружил, что, неполовозрелые самцы и самки испускают сигнал одинаковой частоты, однако сигнал взрослого самца заметно отличается от сигнала зрелой самки. Когда рядом друг с другом плавали два зрелых самца, ничего особенного не происходило. Они оба продолжали испускать постоянный поток импульсов, который, если перевести его в звук, «напоминал звук фагота, застрявший на ноте нижнего регистра». Но когда в электрическое поле взрослого самца попала самка, готовая к размножению, ровный гул самца внезапно сменился электронным пением. Что интересно, когда доктор Хопкинс с помощью своего оборудования, имитировал сигнал самки самец пел серенаду проводам, погружённым в воду.

Все эти исследователи, а также некоторые другие, продолжали наблюдения, о которых впервые сообщил в 1958 году Г. В. Лиссманн из Кембриджского университета. Лиссманн держал двух рыб-мормирид в одном резервуаре, но по разные стороны матерчатого барьера, так что у них не было визуальной или тактильной информации друг о друге. Тем не менее, им было известно о присутствии друг друга, и Лиссманн определил, что это стало возможным при использовании низковольтных импульсов (около 1 или 2 вольт — слишком малых, чтобы мы могли обнаружить их без усиления), благодаря которым вокруг каждой из рыб возникло объёмное электрическое поле, напоминающее электрический диполь. Он предположил, что это может играть определённую роль не только в социальном поведении, но и в ориентировании в темноте.

Мы упомянем электрического угря лишь вскользь, потому что он использует свой электрический орган просто как оружие, чтобы оглушать или убивать врага или добычу, а не для общения. У него есть примерно 500 000 электрических пластинок, видоизменённых мышц, которые дают разряд до 550 вольт и 2 ампер; рыба может повторять его до 150 раз в час без видимой усталости. Фактически, он настолько сильный, что может убить лошадь, переходящую реку вброд. Чтобы вырабатывать такое количество электроэнергии, электрические органы угря состоят из столбиков крупных клеток, плотно прилегающих друг к другу; говорят, что такое устройство легло в основу концепции размещения рукотворных электрических элементов в несколько рядов для получения напряжения, которое является суммой напряжений отдельных элементов.

Однако у других видов электрических рыб, среди которых, например, Gymnotus, Eigenmannia или Apteronotus, электрорецепторными органами являются не модифицированные мышцы, а органы, которые эволюционировали из нервной ткани, модифицированной из органа боковой линии — органа восприятия, который развился у многих рыб для анализа окружающей среды через давление. Они позволяют рыбе ощущать и интерпретировать силовые линии настолько точно, что она способна распознать стеклянную палочку диаметром всего 2 миллиметра (почти невидимую в воде) и отличить друг от друга два предмета одинакового размера и формы, но изготовленные из разных материалов.

Теперь, увидев, каким образом некоторые существа на Земле используют чувство электрического поля, мы подходим к вопросу: какая среда должна существовать на иной планете, чтобы у вида с высоким уровнем интеллекта эволюционировали электрические, а не иные чувства?

Очевидно, что первый ключевой момент — в данном месте должно быть темно. Для этого недостаточно, чтобы оно было облачным, с затянутой тучами туманной атмосферой или в частичной темноте из-за долгих ночей, потому что мы знаем, что зрение может видоизмениться, чтобы быть полезным во всех этих обстоятельствах, особенно в сочетании с другими острыми чувствами вроде обоняния и слуха. На Земле многие животные способны видеть ночью при свете луны или звёзд; вообще, мы и сами можем научиться различать знакомые очертания ночью, как только наши глаза привыкнут к темноте и смогут различать очертания предметов, ставшие знакомыми нам при дневном свете. Мы также можем видеть объекты в очень пасмурные дни, хотя и не так чётко, как в ясные. Это не ответ на наш вопрос.

На Земле существа, которые вообще не пользуются зрением, — это те, кто живёт в полной темноте всё или почти всё время. Летучие мыши, обитающие в глубоких закоулках тёмных пещер, не пользуются зрением[5], поэтому в ходе эволюции они приобрели иные чувства, хотя и не электрические; то же самое касается некоторых рыб, обитающих в пещерах или в мутных, заросших растительностью реках. Безусловно, наибольшее число видов, использующих электрические органы чувств, — это те, которые обитают либо на больших глубинах в океанах, либо в мутной, быстро текущей пресной воде[6].

На данном этапе мы обращаем внимание на разницу в типах электрических чувств, используемых в этих разнообразных средах обитания. Рыбы, живущие в пещерах, подобно большинству других рыб, ориентируются с помощью чувства боковой линии, за которое отвечает орган, тянущийся вдоль их боков и фиксирующий изменения в окружающей среде благодаря чувствительности к перепадам давления. Природа этого чувства не электрическая, как и у эхолокации летучих мышей.

Однако глубоководные рыбы, чтобы идентифицировать себя друг другу, используют световые сигналы. Эти световые сигналы представляют собой форму биолюминесценции, которую иногда используют и обитатели суши, например, центральноамериканские жуки-щелкуны и европейские светлячки. Органы, которые испускают биолюминесценцию, — это вариант органов, испускающих невидимые электрические заряды, подобно органам, создающим электрическое поле, которые мы только что описали.

Однако ножетелки и рыбы-слоники не способны успешно пользоваться своим органом боковой линии, потому что турбулентность вод, в которых они обитают, лишает их стабильной среды обитания. Движение окружающей их воды, ощущаемое органами боковой линии, дезориентировало бы их, если бы они черпали информацию исключительно из восприятия изменений внешнего давления. Поэтому система генерации электрического поля становится для них жизненно важной.

Эта система чрезвычайно чувствительна. Профессор Лиссманн показал, что она реагирует на падение напряжения всего лишь на 0,03 миллионных доли вольта на сантиметр. Эта чувствительность настолько тонкая, что её можно сравнить лишь с чувствительностью глаза, способного воспринимать один квант света, или уха, улавливающего вибрации субатомной амплитуды. Чувствительность рецепторного органа дополняется интерпретацией мозгом данных об электрическом поле, поступающих со всего тела.

Безусловно, большая часть мозга этих рыб отвечает только за обработку электрических сенсорных стимулов. У некоторых из них электрическая область разрослась поверх всего остального мозга, примерно так же, как неокортекс — мыслящий мозг — у человека. В этой связи весьма интересно, что рыбы-слоники — единственные, кто проявляет склонность к игре, а поскольку игривость связана с интеллектом, то, похоже, при благоприятных обстоятельствах рыбы-слоники смогли бы приобрести в ходе дальнейшей эволюции интеллект, возможно, такой же великолепный, как у дельфина.

Таким образом, при создании миров, где эти электрические чувства стали бы инструментом высокого интеллекта, первой предпосылкой является то, что в них постоянно должно быть темно. Если в мире темно, но атмосфера спокойная, то мы, скорее всего, найдём формы жизни, которые сообщают друг другу о своём присутствии и видовой принадлежности с помощью биолюминесцентных сигналов, но получают иную информацию посредством чувствительности к давлению, эхолокации или обоняния и слуха. Если мы хотим создать мир восприятия электрических полей, то он должен быть не только тёмным, но и неспокойным местом.

При каких условиях в мире было бы темно всегда? Есть только две альтернативы. Первая из них — когда он полностью покрыт большой толщей воды; вторая — если он находится так далеко от своего солнца, что получает не больше света, чем, возможно, дают на нашем небе такие яркие звёзды, как Венера или Сириус[7].

На первый взгляд, очень глубокие воды выглядят не слишком подходящей средой для развития разумной жизни. Самые умные морские существа на Земле — это морские млекопитающие, которым приходится оставаться у поверхности, чтобы дышать, и все они обладают глазами, способными видеть. Кроме того, водные обитатели демонстрируют тенденцию к появлению обтекаемого тела и, как правило, к утрате рук, которые, как мы обнаружили, важны почти так же, а возможно, и в той же степени, что и мозг, в эволюции вида, способного приобрести культуру и технологии. То, что морская выдра игрива, умна и пользуется своими передними конечностями, чтобы собирать пищу, а также подбирать и использовать инструменты, — это верно, но её океанская среда обитания исключает более сложные аспекты технологического развития.

Таким образом, у нас остаётся планета, которая должна быть самой удалённой в своей солнечной системе и вращаться на таком большом расстоянии от своего солнца, что на неё не попадает свет от него, и атмосфера которой настолько турбулентна, что другие чувства, вроде обоняния или чувствительности к давлению, могут ощущать помехи. Мы ещё не знаем, будет ли поверхность Плутона в нашей солнечной системе поддерживать жизнь, твёрдая ли его поверхность, есть ли у него атмосфера, которая могла бы поддерживать жизнь, и вообще, благоприятна ли его температура для жизни, но если наш настоящий Плутон не будет поддерживать жизнь тех плутонян, которых мы вызываем к жизни, тогда они должны обитать на Плутоне в другой солнечной системе. Следующее требование, которое мы должны предъявлять, — это тепло: не чрезмерная жара, которую неспособны выдерживать живые организмы, а умеренное тепло. В отсутствии солнечного света это тепло должен вырабатывать внутренний источник. Если бы его создавала атомная энергия из ядра планеты, то любое извержение с большой степенью вероятности уничтожило бы жизнь. Скорее всего, как нам кажется, более вероятным его источником были бы вулканическая активность и сопутствующие ей термальные источники и гейзеры. Более того, газы, выбрасываемые вулканами, могли изначально создать основу для их атмосферы.

Теперь мы подходим к более серьёзной проблеме.

Многие писатели-фантасты, пытающиеся описать другие миры, ограничиваются техническими возможностями. Когда они размышляют о других разумных формах жизни, они предполагают, что это либо механические суперроботы, либо формы жизни, которые представляют собой чистые детские фантазии. Ни в одном научно-фантастическом произведении, которое нам попадалось, нам ни разу не встретилось изобретение разумной формы жизни, основанной на чём-то хотя бы мало-мальски возможном, с учётом процессов, характерных для жизни. Даже один из самых известных писателей, Артур Ч. Кларк, в своих «Чертах будущего» писал:

Нигде в космосе мы не остановим свой взгляд на знакомых формах деревьев и растений или на каких-либо животных, которые живут в нашем мире. Любая жизнь, которую мы встретим, будет такой же странной и чуждой, как кошмарные существа океанской бездны или империи насекомых, чьи ужасы обычно скрыты от нас их микроскопическими масштабами.

Почему «кошмарные существа»? Фантазии в снах связаны с детским страхом перед неизвестностью, а не с какой-либо возможной реальностью. И почему «империя насекомых»? На самом деле такой мир вряд ли возможен. Для высокого интеллекта требуется наличие центральной нервной системы, тогда как насекомые обладают ганглиозной нервной системой, которая не способна осуществлять процессы интеграции и рассуждения, необходимые для функционирования разума высокого уровня у отдельно взятой особи.

С другой стороны, форма жизни с высоким интеллектом не могла бы возникнуть без присутствия низших форм жизни — и так далее, пока не доберёмся до растительной жизни. По сути, всё животное царство является паразитом растительного царства. Без него оно не может существовать. Животные нуждаются в растительном мире, который синтезирует органику из неорганических веществ и таким образом поддерживает своё существование. Что ещё важнее, именно дыхание растительной жизни на Земле создало и поддерживало существование атмосферы, в которой могла существовать животная жизнь[8].

Итак, теперь мы возвращаемся к атмосфере, и, если у нас есть атмосфера, содержащая кислород, то у нас почти наверняка должны быть хотя бы какие-то виды растений. Это значительно осложняется отсутствием солнечного света, поэтому мы вновь обращаем наше внимание на океанские глубины, пещеры и другие тёмные места на поверхности земли. Во всех этих местах мы находим какие-то виды растительной жизни, и мы должны использовать их в качестве исходных установок для описания растительности нашего Плутона[9].

Прежде чем мы продолжим развивать эти мысли и начнём представлять и описывать физический мир наших плутонян, нам следует вначале выполнить наше третье требование и попытаться представить себе, как мир, какова бы ни была его природа, может восприниматься разумным мозгом, который получает информацию посредством электрических чувств, и как этот мозг может собирать такую информацию в единое целое. Только тогда мы сможем представить себе, с каким существом мы можем столкнуться и какую форму может принять его общественная жизнь.

Мы должны иметь в виду, что каким бы экзотическим ни был механизм, с помощью которого мозг собирает информацию, в основе его разума лежит то, как мозг её обрабатывает. В определенной степени, независимо от того, воспринимаем ли мы объект визуально, на ощупь, на слух, посредством обоняния или любым другим способом, конечным результатом является сформированное в сознании представление о природе этого объекта окружающего мира. Во многих случаях различные средства могут привести к сходному конечному результату; тем не менее, существу, наделённому в первую очередь электрическим чувством, мир должен казаться принципиально отличным во многих отношениях от того, каким тот же самый мир предстал бы перед нами.

Например, электрические токи обладают свойствами, отличными от свойств видимого света, и очень многие вещи, которые мы считаем непрозрачными, для такого существа могут быть прозрачными, и наоборот. Световые волны, например, отражаются от поверхностей предметов, тогда как электрические токи могут проникать в них на различную глубину в зависимости от природы материала, в частности от его проводимости. Вполне возможно, что плутоняне могут воспринимать нас примерно так же, как мы сами видим рентгеновское изображение. Но, конечно, если бы мы привыкли видеть других людей рентгеновским зрением, наш мозг с течением времени, приобретая опыт, несомненно, дал бы нам столько же информации, сколько мы получаем в настоящее время благодаря нашему типу зрения. Иными словами, точно так же, как мы видим свет различных цветов, плутоняне могут получать представление о различных текстурах и других свойствах материалов посредством едва заметного изменения электропроводности, которое для них может иметь примерно такое же значение, как для нас распознание цвета. Такое предположение нашло бы некоторое подтверждение в поведении рыб-мормирид Лиссманна, которые обладали чётким представлением о присутствии друг друга, несмотря на разделяющую их толстую ткань.

Характеристики внешней стороны объектов были бы не единственным различием между нашим и их типом восприятия.

Также существовали бы глубокие различия между их и нашим осознанием и выражением настроений и чувств. Их восприятие и коммуникация должны были бы регулироваться электрическими волнами, которые они излучают и принимают, и они, вероятно, были бы не плавными, а состояли бы из специфических и характерных, хотя и очень малых, колебаний, меняющих общую волновую картину.

С точки зрения нашего собственного восприятия, это то же самое, как если бы кто-то воспроизвёл чистую ноту на камертоне, а затем повторил эту ноту на скрипичной струне. Хотя нота на обоих инструментах одна и та же, мы слышим её по-разному из-за обертонов, издаваемых скрипичной струной, и по этой причине можем отличить камертон от скрипичной струны на слух.

Таким образом, из-за волновой природы первичной чувственной модальности наших плутонян их восприятие было бы ближе к тому, что мы могли бы назвать течением песни, чем к дискретным образам, сформированным нашими собственными мыслями, основанными на нашем зрительном восприятии и выраженными словесно. Собственно говоря, некоторые исследователи высказывают мнение, что в нашем мире таким образом отчасти формируется память почтовых голубей — когда они пролетают над особенностями ландшафта, эти особенности откладываются у голубей в сознании как темы песни, образуя гармоничное целое, поддерживающее их воспоминания о них.

Если мы представим себе мир, населённый высокоинтеллектуальными существами, обладающими развитой культурой и технологией, у которых чувственное восприятие эволюционировало в соответствии с этими принципами, и если мы хотим представить их на том этапе, когда они продвинутся на своём эволюционном пути так же далеко, как и мы сами, нам придётся учесть, что их мозг может быть устроен ещё сложнее, чем наш, или, во всяком случае, что утончённость тех представлений, которые они способны получать, лежит за гранью наших способностей.

Мы должны представить себе существ, способных ощущать все виды электрических полей, которые существуют на Земле в изобилии и почти повсеместно, но из которых мы сами можем извлечь лишь крохи информации, потому что не воспринимаем их без помощи приборов, а приборы обычно грубы по сравнению с присутствующими от рождения чувствами, эволюционировавшими естественным путём. Такие существа могли бы легко воспринимать то, что мы называем «аурой», и, возможно, сочли бы вполне нормальным явлением такие знания о вещах, которые, по нашему мнению, можно получить лишь посредством экстрасенсорного восприятия.

Более того, они смогли бы улавливать радиоволны и, следовательно, получать, а возможно, и передавать информацию на большие расстояния, не испытывая необходимости в какой-либо аппаратуре. Несколько стратегически размещённых ретрансляционных станций могли бы расширить возможности восприятия и коммуникации в практически недоступной для нас форме. Чтобы получить некоторое представление о том, что подразумевает подобного рода чувство, мы должны представить, что наши головы — это приёмные и передающие станции, чувствительные ко всем электрическим импульсам вокруг нас, и в то же время способные реагировать на них и посылать наши собственные сообщения.

В определённой степени наш собственный мозг действительно занимается чем-то подобным, потому что он преобразует сообщения, полученные посредством наших чувств — зрения, слуха, вкуса, осязания и обоняния, — в электрические импульсы, которые он интерпретирует. Но хотя наш мозг генерирует электрические сигналы, он не получает их напрямую, за исключением самых грубых форм вроде удара электрическим током. Иногда, правда, мы начинаем воспринимать наличие электрического поля, когда случайно прерываем его и ощущаем покалывание в коже; но, не имея распознающих его рецепторных органов, мы не можем извлечь из него никакой информации. Даже когда электрические или подобные им волновые излучения используются намеренно, скажем, при оказании медицинской помощи, мы всё равно почти не воспринимаем их, в лучшем случае испытывая некоторое ощущение тепла, но иногда нет даже этого.

Теперь у нас в голове накопилось достаточно много информации о том, каким мог бы быть мир плутонян с их особыми электрическими чувствами. Там темно; атмосфера неспокойная; солнце находится на большом расстоянии; растительность должна быть приспособлена к отсутствию света так же, как наша растительность в глубинах пещер или океанов. Низшие формы животной жизни могут использовать электрические чувства более простой природы и биолюминесценцию.[10]

Мы знаем, что для развития высокого интеллекта необходимы пригодные к использованию хватательные органы, а также сложный мозг. Мы также знаем, что биологическому виду, который приобрёл этот интеллект на каком-то критическом этапе своей эволюции, вероятно, пришлось устранить некоторое отставание в физической силе или анатомической специализации по сравнению с другими животными, населяющими ту местность, где возник этот вид, иначе силы отбора не подхватили бы и не развили его зарождающийся разум до высот сверхкомпенсации.

Давайте теперь попробуем описать мир и представить себе какие-то особенности культуры, которая могла бы сложиться у этих существ.

Начнём с того, что, если мы вообще хотим наладить с ними какой-либо информационный обмен, то мы должны начать наше путешествие в этот мир с набором аппаратуры, которая дублировала бы их органы чувств. Темнота и атмосферная турбулентность, в условиях которых там могла бы развиваться жизнь, сделали бы бесполезными любое из наших собственных дистантных чувств и многие из приборов, которые мы используем для их расширения.

Радар, например, показывал бы турбулентность, но не отдельных существ или объекты внутри или за её пределами. Темнота затрудняла бы нашу способность видеть на большом расстоянии, а звук был бы искажен атмосферными вихрями. Хотя мы могли бы рассмотреть возможность использования инфракрасного излучения, чтобы видеть в темноте, постоянно меняющаяся атмосфера также помешала бы успешному приёму данных на большом расстоянии этим способом.

С другой стороны, многие из наших чувств, действующих на малом расстоянии, были бы полезны. Наше обоняние по-прежнему служило бы нам на коротких расстояниях, но не давало бы нам столько информации, сколько обычно, потому что у нас не было бы возможности её интерпретировать. Плутоняне, вероятно, обладали бы какой-то формой зрения, приспособленной к работе в темноте и на небольших расстояниях, или, возможно, таким же чувством, как, например, у змей, у которых есть специальный орган восприятия (ямка между глазами[11]), который может ощущать находящихся поблизости существ, используя тепло, которое они выделяют. Поэтому, прежде чем нанести визит к плутонянам, нам следовало бы разработать приборы, которые копировали бы их восприятие электрического поля и преобразовывали полученную таким образом информацию в воспринимаемую нами форму.

Как могли бы выглядеть такие существа, как наши гипотетические плутоняне? Поскольку за их основное чувство отвечает орган, генерирующий электрическое поле, окружающее их тела, они вряд ли носят одежду, а это означает, что их кожа должна быть жёсткой или прочной, либо чешуйчатой, грубой или покрытой панцирем. Наличие панциря снаружи очень ограничивает возможности, и на Земле ни одна форма жизни с высокими умственными способностями не произошла от существ, покрытых хитиновой оболочкой, поэтому мы должны выбирать между чешуйчатыми или кожистыми покровами тела, чтобы направить наше воображение в нужную сторону.

На Земле чешуйчатые существа большей частью оставались на более низких ступенях эволюционного развития, поэтому мы склоняемся ко второму варианту. Вообще, у людей иногда встречается наследственное заболевание кожи под названием ихтиоз. Это утолщение кожи, которое напоминает о наших предшественниках-рептилиях, и поскольку нам известно такое состояние у нашего собственного вида, мы признаём его потенциальным физическим признаком разумных существ.

Разумеется, отсутствие одежды не исключает наличия на теле украшений, и они, вероятно, будут присутствовать, поскольку признаки ранга и роли являются ключевым моментом в возникновении разумной жизни. Иерархическая организация живых групп лежит в основе эволюционных процессов, и у высших форм обычно присутствуют хорошо заметные символы ранга. Однако разум обычно порождает индивидуальность, и один из способов заявить о своей индивидуальности — это использовать значимые или символические личные украшения.

Итак, какой вид украшения тела с наибольшей вероятностью имеет смысл для этих существ, ориентирующихся при помощи тепла и электричества? Возможно, они придали форму осколкам слаборадиоактивных пород, чтобы создать интерференционные конфигурации, похожие на те призматические узоры, что возникают в стекле, когда оно подвергается давлению. Конечно, мы, будучи не местными, не смогли бы увидеть эти узоры своим зрением. Всё, что мы увидели бы, — это каменные отщепы, прикреплённые к разным частям их тел, явно по личному капризу. Но, едва обратившись к составляющим нашу экипировку приборам, чтобы узнать, как они выглядят для плутонян, мы открыли бы для себя переливчатую красоту всех оттенков радуги, перекрывающихся и образующих различные геометрические формы. Но плутоняне, в отличие от нас, не знали бы о чудесных узорах из цвета и света, открывающихся нам в результате этого преобразования. Их эстетическое удовольствие, скорее всего, было бы основано на восприятии форм радиоактивных излучений.

Какой могла бы быть возможная форма их тел? Как мы уже говорили, для развития разумной жизни высокого порядка существуют определённые предпосылки, и это должно ограничивать наше воображение. Прежде всего, из-за химического строения, присущего самовоспроизводящимся органическим молекулам, организмы стремятся к симметрии. Во-вторых, нервная система, прошедшая долгий эволюционный путь, должна обладать организующим центром, мозгом, который должен быть надёжно защищён и расположен в той части тела, которая воспринимает сенсорные воздействия первой. В-третьих, должны присутствовать органы, способные схватывать предметы и манипулировать ими. В-четвёртых, должны присутствовать органы передвижения.

Наши плутоняне вряд ли могут быть летающими существами из-за особенностей их атмосферы. Если они живут на земле, то могут передвигаться либо ползком, как черви или змеи, либо приподняв себя над поверхностью земли на конечностях. Поскольку использование конечностей облегчает получение более широкого опыта, разумный наземный вид с большей вероятностью будет ходить и бегать на конечностях, чем скользить на лишённом конечностей теле, тем более что в любом случае потребуется модификация одной или нескольких из этих конечностей для хватания.

Если конечности должны присутствовать, то сколько их должно быть? Природа, как известно, бережлива. Многие высокоразвитые существа на Земле — если не считать птиц — опираются на четыре ноги, по две на каждом конце тела. Однако такое расположение не оставляло им большого простора для развития манипулятивных навыков, и многие из них были вынуждены пользоваться ртом для схватывания и переноски предметов.

Некоторые существа вроде морской выдры научились плавать на спине и использовать передние лапы как руки, а некоторые другие, такие как белки, кенгуру и обезьяны, могут выпрямлять тело, опираясь на задние конечности, чтобы освободить свои передние конечности. У слона, очень умного существа, в ходе эволюции возник чувствительный нос для манипулирования предметами, а у некоторых обезьян — особым образом устроенный хвост. Но мы должны признать, что в развитии умственных способностей у обезьян, а особенно — у человека, руки имеют решающее значение.

Следовательно, наши плутоняне либо передвигаются на четырёх конечностях и обладают сверх того ещё одной или двумя для манипуляции предметами, либо, как и мы, видоизменили, как минимум, две конечности, а возможно, и какие-то другие элементы анатомии, чтобы они превратились в эквивалент рук. Возможен любой из вариантов.

Если нам приходится выбирать, то мы склоняемся к образу двуногого и двурукого существа, потому что на Земле с разумом ассоциируется эта форма, но мы должны иметь в виду, что четвероногое существо гораздо подвижнее, может быстрее преодолевать большие расстояния и тем самым накапливать больше опыта взаимодействия с внешним миром, чем двуногое, и поэтому возможно, это существо — четвероногое с удлинёнными мордой, хвостом или, если уж на то пошло, ушами. Какую форму они будут иметь в этом случае, будет зависеть от того, насколько полезны скорость и дальность передвижения в той среде, где эволюционирует это существо.

Если учесть вулканическую природу планеты, которую мы спроектировали как дом для существ, получающих информацию посредством электрического чувства, и, следовательно, её обязательно неровную поверхность, изрытую кратерами, изрезанную расселинами и утёсами, покрытую валунами и сточенными эрозией горами, мы думаем, что скорость четвероногого существа не была бы фактором адаптивного выживания плутонян, и потому мы наделим их только двумя ногами.

Теперь давайте подумаем над формой их тела. Будет ли у них туловище с конечностями по четырём углам и головой на одном конце, как у наших наземных животных? Могли бы плутоняне быть сферическими, представляя собой шар, покоящийся на подвижных подпорках, а все их органы — расположенными на поверхности шара или внутри его полости?

Может ли у них быть тело как у осьминогов, со щупальцами, способными манипулировать объектами и обладающими чувствительностью, на одном конце, ртом у основания щупальцев и глазами и электрическими органами прямо на поверхности тела? Тогда нашим плутонянам пришлось бы передвигать свои безголовые тела с помощью щупальцев. Но мы считаем, что форма осьминога (кстати, это тоже очень умное существо; говорят, по умственным способностям он, как минимум, равен собаке, если не превосходит её) в высшей степени приспособлена к существованию в воде. Его тело поддерживает вода, в которой он живёт, и потому ему не нужен костный скелет. На суше, в долгосрочной перспективе, ему понадобился бы такой скелет для прикрепления и опоры его мускулатуры, противодействующей силе притяжения. Хотя эта форма и остаётся возможной, мы считаем маловероятным, чтобы она господствовала на пересечённой местности нашего конкретного Плутона.

Далее мы могли бы спросить себя, какие формы наземной жизни, помимо млекопитающих, оказались самыми успешными здесь, на Земле. Если бы мы прилетели на нашу планету из космоса несколько миллионов лет назад, то мы должны были бы обнаружить, что здесь господствуют многочисленные виды рептилий, в том числе гигантские динозавры. Даже среди динозавров были некоторые виды некрупного размера, а некоторые бегали на двух ногах, но этого, похоже, было недостаточно.

Единственным отсутствующим фактором была длительная стадия развития, на которой незрелые детёныши находятся под присмотром взрослых, что даёт время и возможность для экспоненциального развития функций мозга. Динозавры, как и современные рептилии, откладывали яйца, о которых они, вероятно, заботились в минимальной степени, если вообще заботились.[12] И в любом случае, они приспосабливались к окружающей среде с помощью анатомических особенностей иного рода — огромных размеров, толстой, бронированной шкуры, бивней, клыков и когтей. Даже на пике своего господства они никогда не приобретали умственные способности, выходящие за рамки автономных функций.[13]

Как бы нам ни хотелось представить разумных обитателей других планет, обладающих какими-то удивительными формами, отличными от нашего облика во всех отношениях, биологические соображения заставляют нас прийти к выводу, что, хотя их размер может отличаться от нашего в соответствии с гравитацией их планеты, а особенности их адаптивной структуры и сенсорного восприятия будут несомненно отличны от наших, в целом они не могут быть радикально непохожими на нас. Пищеварительные функции требуют наличия отверстия для приёма пищи (рта), тела с полостью, в которой могут находиться органы для расщепления пищи, и отверстия, через которое можно удалять непригодные к использованию остатки.

Также должна быть в наличии хорошо защищённая область, в которой расположены организационный центр нервной системы, органы, воспринимающие ощущения, а также механизмы передачи информации. На Земле эта область неизменно находится в голове. Представляется возможным, что эти органы могли бы разместиться в туловище вслед за пищеварительной и кровеносной системами, хотя на Земле этого не произошло. Вполне возможно, что все возможности туловища исчерпываются размещением в нём пищеварительной и кровеносной систем с одновременным обеспечением подвижности организма. Похоже, что мы вынуждены наделить наших плутонян головой, туловищем и, как минимум, четырьмя конечностями, оставив открытой лишь возможность появления дополнительных конечностей или специализированных хватательных органов.

Что касается лица, то на природу физиогномики, несомненно, окажет влияние природа ключевого органа чувств, как это наблюдается у всех известных нам высших живых существ. Там, где жизненно важен слух, уши демонстрируют особую приспособленность — они способны поворачиваться или увеличиваются в размере; там, где существо зависит от обоняния, его нос выступает вперёд, образуя длинную морду.

Поскольку плутоняне пользуются в первую очередь органами электрического чувства, расположенными в каналообразных углублениях, тянущихся по всему телу, черты их лиц, скорее всего, ничем не примечательны и не выражены. Нос, чувствительный к теплу и лишь в зачаточной форме к запахам, с большей степенью вероятности будет представлять собой углубление над ртом, нежели крупную черту лица, а глаза наверняка будут маленькими.

С другой стороны, голова, скорее всего, будет объёмистой и большой. Чтобы успешно обрабатывать электрическую информацию, мозг должен быть, как минимум, такого же размера, как у нас. Высокий интеллект — это результат сложности мозга, и очень маленькому мозгу не хватит объёма для образования достаточного количества нейронных связей, чтобы создать интеллект нашего типа.

На Земле это начинает проявляться, когда мозг приближается к размерам мозга крупных человекообразных обезьян, то есть, около 600 кубических сантиметров. Объём мозга современного человека колеблется от примерно 1200 до 1800 кубических сантиметров. Если мозг электрических плутонян должен размещаться в голове, как, по нашему мнению, это вероятнее всего и будет, то голова должна вмещать мозг, размер которого будет, как минимум, пропорционально таким же по отношению к размеру их тела, если их тела больше наших; и они вряд ли могли бы быть значительно меньше самых маленьких представителей нашего вида, чтобы поддерживать работу головы, вмещающей разумный мозг. Если бы они эволюционно возникли из некрупного вида, естественный отбор благоприятствовал бы его более крупным представителям, так что со временем размер представителей расы увеличивался бы.

И вновь факт наличия разума накладывает определённые ограничения, когда мы обдумываем возможный образ жизни наших плутонян. Развитие разума, как мы уже отмечали, требует длительного периода физической незрелости, в течение которого молодые особи находятся под надёжной защитой. Прочные дома, способные прослужить много лет, являются необходимостью, если только климат не настолько благоприятен, что сложного жилья не требуется — как, например, на островах Тихого океана, где достаточно простого соломенного навеса, или в жарких пустынях, где всё, что нужно, — это защита от солнца, которую обеспечивает палатка.

Мы решили, что на планете плутонян должна быть неблагоприятная, турбулентная атмосфера, чтобы электрические чувства получили преимущество. Поэтому маловероятно, что они будут строить дома и башни, похожие на наши. По нашему мнению, более вероятно, что они вырубают свои города в утёсах и горах, вначале используя естественные пещеры и проходы внутри них, проходя через стадии деревень, когда их города могли быть очень похожими на жилища индейцев пуэбло в скалах, а затем, со временем, превратили их в крупные города в самом сердце своих горных хребтов, надёжно защищенные от тёмной бурлящей атмосферы.

Темнота в этих городах не представляла бы проблемы для плутонян, поскольку их чувство электрического поля фиксировало бы присутствие любых объектов, которые попадали бы в него; после этого объект стал бы для них таким же очевидным, каким он был бы для нас, если бы мы его увидели. Однако природа их восприятия, вероятно, заставляет их гораздо лучше ощущать друг друга, чем неживые материальные предметы.

Они сразу же ощутили бы эмоции друг друга, поскольку их чувства неизбежно повлияли бы на электрические импульсы, которые они могли бы передавать. Таким образом, плутоняне, подобно существам, для которых важнее всего обоняние, реагировали бы на непроизвольные сигналы о болезни или здоровье, привязанности или неприязни, удовольствии или страдании в любой степени их выраженности, а также на сознательно регулируемые электрические импульсы.

Неживые материальные объекты просто воздействовали бы на их органы чувств, показывая своё присутствие, но живые существа знали бы друг друга до мельчайших подробностей, а если учесть склонность плутонян к заботе, обусловленную необходимостью защищать свой молодняк, то для каждого из них объектами заботы и интереса были бы все сородичи. Скорее всего, руководящим принципом их жизни будут ведомые электрическим чувством тёплые и волнительные межличностные отношения, а не материальные объекты и их купля-продажа.

Несмотря на все это, должна существовать основа для рангов и общественного устройства. Если личное богатство как элемент формирования иерархии будет исключено, то иерархия должна основываться на личных качествах. Для разумной расы, живущей в таких условиях, мы бы сочли, что уважением будут пользоваться особенно умные индивиды, обладающие способностями в области электронной техники. Эти индивиды будут планировать проходческие работы в горах для строительства городов, применение экспериментальных и прикладных технологий, работы в области генетики растений и животных, а также их разведения и так далее. Они были бы прирождёнными лидерами, которые направляют энергию своих собратьев на служение своим общинам и их поддержку.

Мы полагаем, что они могли бы изобрести электрические аналоги лазерного луча, которые помогли бы им вырубать в породе городские территории. Некоторые из них могли бы открыть то странное свойство электричества, которое мы называем светом, и, возможно, создали бы экспериментальные пещеры, чтобы установить влияние этого свойства на рост растений, используемых в пищевых целях. Мы могли бы представить, что условия в таких освещённых помещениях были бы физически некомфортными для плутонян, и что работа в них считалась бы опасной и нежелательной, — примерно такой же, какой мы считаем работу в шахтах. Производство синтетических материалов для изготовления инструментов и посуды также открыло бы возможности для проявления разума и лидерских качеств.

Вероятно, общение таких существ не было бы вербальным; более вероятно, что оно осуществлялось бы посредством модуляции электрических волн. Вполне естественно, что запись их мыслей и сообщений должна осуществляться в символических формах, аналогичных нашей письменности, но её природа обязательно была бы совершенно чуждой нам.

Возможно, они разработали бы какие-то модифицированные радиоактивные материалы, на которых их символические сообщения можно было бы запечатлеть в виде своеобразного барельефа с радиоактивным излучением различной интенсивности, который они могли бы «прочитать». Возможно также, что кто-то из их самых одарённых интеллектуалов смог бы разработать способ прямого сканирования магнитных лент, не требующий преобразующих приборов. Какую бы форму ни принимал их обмен информацией, нам потребовалась бы не только целая батарея преобразующего оборудования, но и огромный объём мотивированных исследований, прежде чем у нас появилась бы хоть какая-то надежда понять их смысл.

С другой стороны, если мы когда-нибудь вступим в контакт с такими существами, мы были бы совершенно непонятны для них. Мы должны совершенно очевидно казаться им неживыми объектами. Их электрическое поле регистрировало бы наше присутствие и внешность, но для них мы были бы движущимися объектами, которые кажутся живыми, но не излучают собственного электрического поля. Вначале они должны были бы предположить, что мы отключили наше излучение, чтобы скрыться от них, и потому встретили бы нас с большим подозрением.

Зная это, мы должны были бы иметь при себе оборудование, которое могло бы искусственно создавать для нас активность электрического поля. Однако, поскольку мы не знаем, как использовать её для целей общения с ними, лучшее, что мы могли бы сделать, — это транслировать какие-то регулярные сигналы в надежде, что они воспримут это как попытку общения. Для них это определённо прозвучало бы примитивно, как беспорядочный стук детей в барабаны в сравнении с общением посредством музыки, и поначалу мы наверняка показались бы им примитивными и необразованными существами, хотя со временем мы вполне могли бы обнаружить способ понимать друг друга с помощью электричества.

Однако даже если бы мы смогли это сделать, они, вероятно, сочли бы нашу миссию чем-то невероятным. Мы предполагаем, что их атмосфера препятствовала бы эволюции крылатых форм жизни, а также препятствовала бы их поискам во внешнем пространстве за пределами своей планеты. Без птиц и летающих насекомых в качестве моделей их мысли вряд ли обратились бы к исследованию космоса. Скорее всего, они направили бы свои идеи и изобретательность на проникновение вглубь своей планеты, а не на исследования мира за её пределами. Их божества были бы богами вулканов, а не небес.

Хотя их электрическая чувствительность вполне могла бы дать им подсказку относительно присутствии небесных тел, нам кажется маловероятным, что они стали бы прикладывать много усилий для исследования их природы, и потому астрономия, наука, в которой достигли больших высот многие из цивилизаций, возникавших в нашем мире, не входила бы в число их достижений.

Что касается транспорта, то неровная поверхность их планеты в сочетании с её неуютной атмосферой, вероятно, препятствовала бы его появлению, за исключением самых элементарных видов. Вполне возможно, что у них нет ничего сложнее конвейерных тротуаров для ускорения движения по внутренним туннелям, а для передвижения по поверхности у них, возможно, нет ничего, кроме одомашненных четвероногих животных, движущихся быстрее их.

В остальном, будучи разумными существами, наши плутоняне умели бы играть; они наверняка изобрели бы для себя какие-нибудь развлечения, потому что высокоорганизованный мозг не может не выполнять свои функции практически постоянно. Кроме того, если у этого вида развита забота о себе подобных, то в процессе эволюции у них, несомненно, возникли бы того или иного рода социальные связи и привязанности, а также эмоции, которые сопровождают это качество.

Но их мыслительные процессы, и, следовательно, их личные потребности в этом отношении, несомненно, настолько сильно отличались бы от наших собственных, что нам было бы практически невозможно представить, какими могут быть эти связи и чувства, до встречи с ними — так же, как мы не смогли бы открыть реакции, которые объединяют сообщество пчёл, и представить себя погружёнными в их тела и чувства, если бы у нас перед глазами не было живых примеров для наблюдения.

Нам оставалось лишь подготовиться к поиску каких-то закономерностей в связях и взаимоотношениях между индивидами и в их приятных развлечениях, и надеяться, что мы сможем узнать их такими, какими они были, когда мы их встретили. Здесь, на Земле, существует огромное множество почти невероятных аспектов жизни — форм и функций, о которых мы никогда не смогли бы даже подумать, если бы жизнь не разработала их и не представила нам в качестве моделей, — так что в этом отношении нам остаётся лишь непредубеждённо относиться к возможностям, реализованным в иных планетарных условиях.

Сказав все это, мы должны теперь задаться вопросом о том, является ли наша планета плутонян единственно возможной средой обитания для разумных существ, которые приобрели в процессе эволюции электрические чувства. Мы вынуждены признать, что это не так. Если мы вернёмся к нашей исходной предпосылке о том, что первым необходимым условием появления таких существ является темнота в местах их обитания, мы не можем полностью исключить возможность того, что они могут существовать на дне глубоких океанов.

Всемирная выставка, проходившая в Нью-Йорке незадолго до Второй мировой войны, познакомила тысячи посетителей с наиболее убедительной моделью города на дне океана. На наш взгляд, сложность заключается в том, каким образом в такой обстановке мог бы развиться интеллект очень высокого уровня. Модель с Выставки была спроектирована как место, куда могли бы переселиться наземные существа, а не как продолжение эволюционного развития местной жизни. Но давайте всё же нацелим наше воображение на эту возможность.

Когда мы в первый раз подумали об океанских глубинах как о возможной среде обитания наших существ, обладающих электрическим чувством, мы склонялись к тому, чтобы отвергнуть это предположение, потому что необходимость адаптации к водному миру включала бы в себя появление обтекаемой формы тела для плавания — это фактор, который видоизменил конечности большинства земных млекопитающих, для которых возвращение в море стало образом жизни. Морская выдра — единственное животное, которое мы можем считать сохранившим руки, но она живёт на поверхности или так близко к ней, что невозможно представить себе обстоятельства, которые способствовали бы эволюции электрического чувства у такого животного.

На Земле электрическое чувство возникает лишь на очень большой глубине, если только какие-то особые обстоятельства вроде турбулентности не делают прочие чувства бесполезными в мелкой воде. Более того, испускание и восприятие электричества в океанских глубинах отличается от тех чувств, которые мы описывали как основу жизни наших плутонян. Оно не исключает наличия зрения. Напротив, оно, по-видимому, эволюционировало в качестве вспомогательного средства для зрения — то есть, оно делает видимыми тех существ, которые его вырабатывают, в тех местах, куда больше не проникает солнечный свет.

Уильям Биб, исследователь морских глубин, сообщил в своей книге «На глубине километра»[14], что он впервые заметил свечение животных на глубине 600 футов, а далее, на глубине 2000 футов

… я через окно пересчитал все огоньки. Их было не меньше десяти: одни бледножёлтого, другие бледноголубого цвета. На 15 метров ниже я увидел какую-то светящуюся сеть. Она занимала площадь в полтора квадратных метра… Ещё через 30 метров мистер Бартон [его спутник] увидел, как два огонька мигают, загораясь и потухая, явно по желанию рыбы… От 620 до 655 метров светящихся огоньков было гораздо меньше, но ниже, на 670 метрах, я снова был восхищён красотой подводной иллюминации.

Но если мы хотим соответствия требованиям, необходимым для появления разумных существ, нам нужна среда, в которой глубина воды — это не единственный фактор. Это должно быть место, где конечности или, как минимум, кисти рук окажутся полезными, и которое создаёт проблему, решаемую с помощью манипуляций объектами. Оно также должно обеспечивать возможности для продолжительной защиты медленно развивающегося молодняка. Составляя эти технические условия, мы не можем отогнать от себя мысль о возможностях обширных каньонов, которые прорезают дно в середине океана.

Предположим, что на какой-нибудь иной планете существовали бы такие особенности: глубокие каньоны со скалистыми стенами, пещерами и разнообразным рельефом, находящиеся достаточно глубоко под водой, чтобы их не достигал свет с поверхности, но не настолько глубоко, чтобы давление воды могло помешать развитию форм жизни, которые будут достаточно крупными и сложными, чтобы эволюция дала им мыслящий мозг. Предположим, что мы отправились в это путешествие, представив себе подобных существ, наделённых электрическим чувством: куда бы это нас привело?

Планета гидронийцев была бы покрыта водой. Возможно, в некоторых местах, где возвышаются высочайшие горные вершины, на ней виднелись бы острова, но они были бы маленькими, немногочисленными и очень удалёнными друг от друга. Тем не менее, возможно, именно эти острова дают посетившим их космическим путешественникам подсказку (в виде обломков артефактов) о том, что там существовали разумные существа, и могут дать стимул к их поискам.

Тело у наших гидронийцев вполне могло бы быть, как у русалок, с обтекаемыми туловищем и задней частью, приспособленными для плавания, но с головой и руками спереди. Наши мореплаватели представляли себе таких существ с древних времен, и возможно, они действительно существуют где-то в космосе, на какой-то иной планете. Наша собственная планета породила множество видов морских млекопитающих — китов и дельфинов, моржей и тюленей, морских львов и выдр, ламантинов, дюгоней, — и, разумеется, эволюция вполне могла породить подобных существ и где-то вне Земли.

Мы считаем, что не можем лучше представить мир гидронийцев, чем процитировав описание Бибом его первых впечатлений от жизни на глубине 2200 футов. Он писал:

За окном носились крылоногие моллюски и множество организмов, которых я не мог определить. Я сосредотачивался на каком-нибудь существе, и как только его очертания оказывались различимыми для моей сетчатки, какая-нибудь яркая, ожившая комета или созвездие проносились по небольшой дуге на моём подводном небосводе, и все чувства теряли сосредоточенность, а мой взгляд невольно переключался на это новое чудо.

… Кромешную тьму воды нарушали лишь искры, вспышки и устойчиво горящие фонари внушительного диаметра, разные по цвету и бесконечно разнообразные как по размеру, так и по своему взаимному расположению… Время от времени, когда огни становилось особенно ярким, а пространство воды передо мной кишело жизнью, мои глаза вглядывались в даль за ними, и я думал о существах, у которых нет огней, навсегда оставшихся невидимыми для меня, о тех, чьи глаза всю их жизнь ориентировались на свет фонарей других организмов, и о самых странных среди них всех, об обитателях более глубоких мест океана, о тех, что слепы от рождения до смерти, единственной помощью которым в поисках пищи, партнёров и врагов были хитроумные органы чувств на коже или длинные, похожие на усики, лучи их плавников.

Какие условия морской среды с наибольшей вероятностью привели бы к появлению гидронийцев? Мы можем предположить, что необходимость найти убежище для защиты своих детёнышей могла бы заставить их предшественников искать его в расселинах подводных каньонов. Там, с течением времени, развитию хватательных передних конечностей, возможно, способствовала спасительная для их жизни необходимость выкапывать норы в этих пещерах и в дальнейшем укреплять и огораживать их. Вполне возможно, что более крупные хищные существа представляли угрозу для их существования и вынудили их выработать такое поведение.

По мере того, как их передние конечности становились необходимыми для выживания, естественный отбор и, вероятно, половой отбор должны были в то же самое время совершенствовать эти особенности, пока они не стали не только незаменимыми, но и, благодаря всё более частому использованию, не изменили их образ жизни. Одновременно наверняка должны были произойти усовершенствования биолюминесцентных узоров как чрезвычайно гибкого и полезного способа идентификации.

Прежде чем мы начнём делать выводы на основе этих данных, давайте для начала взглянем на тех существ на Земле, которых эволюция наделила органами, испускающими свет, и посмотрим, как они их использовали.

В морских глубинах очертания тел светящихся рыб можно различить на очень близком расстоянии, отчасти благодаря отблескам их собственного света; но на расстоянии всего лишь нескольких ярдов можно разглядеть лишь «созвездие» их светящихся органов. Обитатели глубин могут отличить хищника от жертвы, а сородичей от представителей чужих видов только по характеру расположения и окраске огней природных «фонариков», которые каждая светящаяся рыба демонстрирует характерным образом.

Согласно описанию Биба, у одного из видов (меланостомиевых) есть двадцать бледно-голубых огоньков, расположенных в один прямой ряд вдоль каждого бока и похожих на светящиеся иллюминаторы океанского лайнера. Рыба также волочёт за собой трёхфутовое щупальце с двумя красноватыми огоньками на кончике, а её задний конец увенчан голубыми огоньками. Её мощные челюсти подсвечены изнутри и, наверное, должны пугать до оцепенения тех несчастных существ, которые приближаются к сияющим приманкам.

Цвета глубоководной рыбы-топорика менее эффектны: на её боках устрашающе светятся фосфоресцирующие полосы в форме зубов, словно челюсти человеческого черепа. У вида, который Биб назвал пятилинейной рыбой-созвездием, по бокам тела расположены пять красивых светящихся дуг, одна из которых тянется вдоль «экватора», а две изгибаются над и две под ней. Каждая линия состоит из крупных бледно-жёлтых огней, каждый из которых окружён полукругом из очень маленьких ярко-фиолетовых фотофоров.

Количество «световых униформ» велико. В одном только семействе светящихся анчоусов по количеству и расположению светящихся органов можно выделить около 150 видов. Иногда различия очень невелики. Два рода различаются только количеством огоньков перед хвостовым плавником: у одного их всего два, а у другого от трёх до шести. Некоторые различия, разделяющие виды, ещё меньше, «но [по словам Биба] рыбы безошибочно распознают их».

Не только представители разных видов определяют сородичей по характеру свечения, но и внутри одного вида самцы также часто отличаются от самок огнями, которые они демонстрируют, подобно тому, как у самцов и самок птиц развивается различное оперение. У самки одного из светящихся анчоусов на нижней стороне основания хвоста есть от трёх до пяти светящихся бляшек, тогда как у самца — от одной до трёх светящихся точек на его верхней части. Фактически, зрение глубоководных рыб, живущих в вечной темноте, тонко настроено на «регистрацию и интерпретацию абстрактных, но строго характерных типов расположения огней».

Многие рыбы обладают специализациями, не связанными с использованием светящихся приспособлений для идентификации. Некоторые используют специальные фонарики, прикреплённые к щупальцам, для привлечения добычи; нам это кажется похожим на рыболовные лески с наживкой, чем, в сущности, они и являются. Более того, их применение многогранно. Некоторые из них подвешивают фонарики, похожие на светящихся морских червей, прямо перед собственным ртом. Некоторые подёргивают своими фонариками лишь до тех пор, пока их чувствительный к давлению орган боковой линии не сообщит им о приближении существа, после чего они втягивают свою «удочку» и нападают на пришельца.

У меланостомий есть «бороды», а не «удочки», со светящимися выростами на кончиках. У одного вида этих рыб длина составляет всего 11 дюймов, но длина «бороды» — больше 3 футов. Нервы в «волосках» их «бород» чувствительны к приближению добычи. Представители семейства стомиевых (обитают на глубине от 1500 до 7000 футов) освещают внутренность своего рта 350 светящимися точками, привлекая мелких рыб и ракообразных, которые заплывают прямо в пасть.

У некоторых других видов яркий свет используется в качестве средства защиты, чтобы ослепить врагов, подобно тому, как автомобильные фары ослепляют людей, особенно тёмной дождливой ночью. Когда Биб поднёс светящийся циферблат своих часов к светящемуся анчоусу, существо выразило свою тревогу серией вспышек. Он описал один случай такими словами:

Я наблюдал за одним великолепным огоньком размером с десятицентовую монету, который неуклонно приближался ко мне, а затем словно взорвался без малейшего предупреждения, отчего я резко отдёрнул голову от иллюминатора. Случилось так, что организм ударился об наружную поверхность стекла, что заставило его превратиться в сотню сверкающих точек вместо одной. Вместо того, чтобы всему этому исчезнуть, как это бывает с вызванной соответствующим образом фосфоресценцией на поверхности, каждый огонёк сохранялся долгое время, тогда как существо скорчилось и повернуло влево, продолжая светиться, и исчезло, так что я не смог определить даже его тип.

Глубоководная креветка из рода Acanthephyra в моменты тревоги выпускает «настоящий дождь искр из своего арсенала», окутывая своего врага ослепительной и ошеломляющей световой бурей.

В 1959 году Х. В. Лиссманн выдвинул теорию о том, что для этих рыб мигание их огнями служило средством общения. Он считал, что в дополнение к характерному расположению и цвету световых узоров существуют также не менее характерные сигнальные коды наподобие тех, которые мы сами используем на маяках. Он полагал, что это явление представляет собой своего рода сообщение азбукой Морзе, посредством которого обитающие в глубинах существа могут призывать к себе брачных партнёров, предупреждать соперников и, возможно, обмениваться информацией.

Эта идея нашла некоторое подтверждение, когда японский биолог Терао обнаружил, что на теле светящейся креветки светятся 150 световых точек, которые можно включать или выключать практически мгновенно. В течение одной-двух секунд от головы к хвосту в быстрой последовательности вспыхивают и гаснут жёлто-зелёные световые узоры.

Иногда нам кажется странным, что так много устройств, созданных человечеством с помощью наших мозгов и рук и считающихся памятниками нашей изобретательности, находят в природе свои аналоги, созданные биологическим путём. Но если мы учтём, что сырье, доступное для манипуляций нам и силам природы, одно и то же, то, возможно, нас не должно удивлять, что довольно часто наши решения оказываются схожими.

Рассмотрим, например, снаряжение светящегося кальмара — существа, чей превосходный интеллект не уступает интеллекту осьминога, и которое часто охотится совместно, стаями. Лорус Милн и Фриц Болле описали их высокоразвитые светящиеся органы, в которых есть линзы, вогнутые зеркала, диафрагмы и заслонки, и которые можно сравнить с искусственными прожекторами. С помощью мышц они двигаются таким образом, чтобы испускать свой свет назад и вниз, в направлении движения кальмара, так что они освещают ему путь, подсвечивают его добычу и ослепляют врагов.

Разумеется, «прожекторный» аппарат чрезвычайно полезен для глубоководных существ. Это подтверждается тем фактом, что эволюционировали два его типа — открытые и закрытые. Открытые светящиеся органы в появляются главным образом в мелководных морях и не выделяют собственного света. Для этого они используют светящиеся бактерии, которых собирают из морской воды в маленькие мешочки под кожей или в скопления крошечных трубочек. Микробы привлекаются к мешочкам и удерживаются внутри них при помощи питательной среды для роста, вырабатываемой за счёт жизненных процессов организма кальмара и запасаемой в них.

Однако закрытые светящиеся органы глубоководных обитателей излучают свой собственный свет с помощью желёз, которые выделяют светящуюся жидкость. Как сообщил Ханс-Экхард Грюнер, это почти невероятно, но они могут излучать свет самых разнообразных цветов. Он писал: «С помощью различных приспособлений, таких как цветные фильтры (пигменты кожи) и блестящие зеркала, у одного отдельно взятого существа могут проявляться всевозможные цветовые оттенки. Оно может излучать красный, синий, зелёный или белый свет. Его светящиеся органы, когда они активны, переливаются всеми цветами радуги, словно драгоценные камни». У одного из видов, адского кальмара-вампира, щупальца которого соединены перепонкой, как в крыле летучей мыши или утиных лапах, на конце тела расположены отражатели на стебельках. Если он хочет «выключить огни», он втягивает эти стебельки в карманы, которые может закрыть чем-то вроде крышки. У некоторых кальмаров, которые не могут выключать свои огни, есть разного рода заслонки, которые они могут ставить между источником света и линзой, создавая своеобразную затемняющую штору природного происхождения.

Чем больше мы делаем открытий, тем больше поражаемся кажущемуся безграничным разнообразию возможных у живой материи органов и реакций; любые из них, предположительно, могли бы породить разум, если бы соответствовали необходимым обстоятельствам и оказались в необходимой среде. Теперь, обладая этой информацией о некоторых земных люминесцентных видах, мы можем вновь переключить свои мысли на гидронийцев.

Первое, что поражает нас в восприятии глубоководных обитателей, это то, что они узнают друг друга по абстрактным признакам — напомним, что они узнают друг друга только по особенностям огней, которые зажигаются на их телах и которые характерны для определённых групп, — и что такая форма передачи информации очень хорошо подходит для развития и использования самыми замысловатыми способами. Более того, возможность включать и выключать такие световые указатели или их части в разной временной последовательности может стать основой для создания сигнальных кодов, используемых так же широко, как буквы любого письменного языка. Мы также можем представить себе знаки различия, униформу или иного рода узоры на теле, создаваемые маленькими скоплениями люминесцентных бактерий, спрятанными в кожных мешочках, как у кальмара.

Чтобы найти другие примеры такого рода общения на Земле, нам не обязательно погружаться в глубины океана. Когда в брачный сезон светлячок Lucidota atra, обитающий на юге Соединённых Штатов, ищет себе пару, самец испускает вспышку света продолжительностью ровно 0,06 секунды каждые 5,7 секунды. Когда мигающий самец приближается примерно на дюжину футов к самке, до тех пор незаметной в траве, она отвечает ему ровно через 2,1 секунды после каждой вспышки, мигая в ответ. Затем ухажёр приближается к ней; чтобы их цель была достигнута, требуется не более полудюжины таких обменов сигналами. Исследователь, проверявший эти реакции искусственным путём с помощью лампы, обнаружил, что ему приходилось с предельной точностью отмерять время своих вспышек, чтобы приглашение было понято. Если он мигал всего на долю секунды дольше, чем обычно, светлячок игнорировал его. Это впечатляющая иллюстрация точности такого способа коммуникации, и в нашем мире наряду с рыбами его используют многие виды насекомых. Среди них есть жуки из Центральной Америки, о которых мы вкратце упоминали ранее. Темнота тех мест — это непроглядная ночь влажных тропических лесов. Натуралист Чарльз Хог со своей наблюдательной станции в Ринконе, на Гольфо-Дульче во влажных тропических лесах Коста-Рики, сообщает:

Здесь обитает жук из рода Pyrophorus, у которого есть два огня на передней части груди и ещё один светящийся орган на нижней стороне брюшка… Они не похожи на светлячков, которые то вспыхивают, то гаснут. Они излучают постоянный поток света, который пронизывает лес… Свет настолько яркий, что он действительно освещает листья рядом с жуком, когда тот летит, … зеленоватым флуоресцентным светом… Есть и такой, что яркий, ярко-оранжевый, словно… горящая спичка или бенгальский огонь, подброшенный в воздух. Этих жуков можно было бы легко использовать в быту, чтобы читать. Они похожи на метеориты, падающие сквозь лес.

Он также писал о других формах светящейся жизни:

Существуют бактерии и грибки, которые частично ответственны за процесс распада сухой древесины, и они вызывают люминесценцию… Вы можете наблюдать этот мягкий, зеленоватый, холодный, призрачный свет, исходящий от брёвен и веток в лесу, и в кромешной ночи он выглядит почти как смазанная, призрачная картина, написанная поверх тьмы.

Очевидно, что почва тропического леса — это также среда, которую следует рассмотреть как возможный мир, порождающий электрические чувства.

Вначале мы были склонны полагать, что биолюминесценция сама по себе не смогла бы стать единственным каналом передачи информации для вида с высокими умственными способностями, но сейчас мы обнаруживаем, что она вполне может быть вспомогательным каналом. Другим чувствам придётся внести свой вклад и оказать содействие органам свечения подобно тому как речь, слух, обоняние и осязание оказывают поддержку нашему собственному разуму, основанному в первую очередь на визуальных ощущениях. Зрение и слух наверняка относятся к числу способностей гидронийцев, а у тех из них, кто будет морскими обитателями, вероятно, будет также чувство боковой линии. Мы также можем предположить, что в результате конвергентных эволюционных процессов у гидронийцев возникнут те или иные средства голосового общения, возможно, того типа, что используют наши дельфины.

Особенностью крупного мозга китообразных является то, что два его полушария часто работают независимо и, более того, отдыхают по отдельности. Когда дельфин спит, один из его глаз всегда открыт и сохраняет бдительность, как и полушарие мозга, которому он подчиняется. Кроме того, у дельфинов есть два различных способа речевого общения. Первый — это словарь свистящих звуков, которые они издают постоянно, находясь в обществе друг друга; ещё они обмениваются сериями щёлкающих звуков.

Доктор Джон К. Лилли, который провёл обширные исследования интеллектуальных способностей дельфинов, показал, что два способа обмена звуками не совпадают по времени, то есть,

они могут переговариваться при помощи свиста или щелчков, причем свист и щелчки совершенно не согласуются друг с другом… Эти наблюдения стали поводом для дальнейших исследований, в ходе которых мы недвусмысленно продемонстрировали, что у каждого дельфина есть, как минимум, два коммуникационных излучателя, оба расположены в носу, то есть под дыхалом, по одному с каждой стороны… Таким образом, отдельно взятый дельфин может вести диалог при помощи свиста правой стороной тела и щелчков — левой, причём вести их оба совершенно независимо друг от друга при помощи двух половин своего мозга.

Двойная коммуникационная способность такого рода в сочетании с ловкостью рук у разумных существ приводит в восторг, стоит лишь подумать о её возможностях.

Возможно, технология, разработанная гидронийцами, была бы ограничена тем, что необходимо для получения пищи и крова, но, если принять во внимание точность восприятия их чувств, они вполне могли изучить и применять себе на пользу многие морские науки. Возможно, они могли бы научиться использовать разнообразные возможности морских бактерий, в том числе холодный свет, или обнаружили бы подводные нефтяные залежи и улучшили качество своей жизни с помощью побочных продуктов нефтехимии. Несомненно, они использовали бы в полной мере все возможности электричества, возможно, применяя его для расщепления воды на её составляющие, водород и кислород, которые в дальнейшем можно было бы использовать для резки, бурения скважин и плавления различных полезных ископаемых, которые они могли бы добывать.

При заполнении пробелов в наших представлениях о гидронийцах возникает проблема, связанная с письменностью. Чтобы возникли сложные технологии или, по сути, какая-то высокая культура, необходимы средства записи и передачи информации. В условиях глубоководной среды обитания ведение записей на бумаге или пергаменте маловероятно. Это было бы технически возможным, если бы дышащий воздухом вид мигрировал на дно океана и основал города, отгородившись от окружающей воды и искусственно создав сухую атмосферу, но вид, эволюционировавший в глубинах, вряд ли додумался бы до создания сухих зон для хранения записей.

Мы полагаем, что если где-нибудь в космосе в водной среде эволюционировали высокоразвитые биологические виды, обладающие разумом, равным нашему, то их знания должны сохраняться в феноменальной памяти особой касты и передаваться из поколения в поколение в рамках устной традиции. При выдвижении этого предположения мы опирались бы на две парадигмы. Первая — это удивительно сложный мозг китообразных, а вторая — тот простой факт, что до сравнительно недавнего времени, а именно, примерно пять тысяч лет назад, память наших стариков была главным, если не единственным хранилищем знаний человечества. Память наших старейшин оставалась фактором эволюции и сохранения культуры вплоть до нашего времени, когда всеобщее образование дало возможность использовать письменные свидетельства всей популяции.

В отношении мозга китообразных доктор Лилли написал, что

мозг кашалота настолько велик, что ему требуется лишь небольшая его часть для использования в подсчётах, необходимых для его выживания… Чтобы мыслить так, как это делаем мы, ему нужно было бы использовать примерно одну шестую часть всего своего мозга. Лучшие возможности нашего мышления могут показаться ему рефлексами, автоматическими и примитивными. Остальная часть этого огромного компьютера высчитывает непрерывный внутренний опыт, выходящий за рамки нашего нынешнего понимания. Если кашалот хочет увидеть-услышать-почувствовать что-то из своего прошлого опыта, его огромный компьютер может перепрограммировать это и запустить вновь… [Он] позволяет ему пережить это заново, как будто он повторно воспроизводит трёхмерный звуко-цвето-вкусо-эмоциональный фильм. Таким способом он может пересмотреть свой опыт таким, каким он был изначально. Он может представить, как изменит его, чтобы в следующий раз, столкнувшись с подобным опытом вновь, добиться лучшего результата. Он может создать модель того, как ему хотелось бы переиграть опыт в следующий раз, перепрограммировать свой компьютер, запустить её и посмотреть, насколько успешно она работает.

Разумеется, мы можем произвести подобные вычисления с помощью наших рукотворных компьютеров, но возможность делать всё это в уме значительно упростила бы процесс и открыла бы нам широкие возможности. Исходя из этого, в настоящий момент мы видим, что нам не стоило проявлять нерешительность, представляя себе мозг, эволюционировавший в океанической среде какого-нибудь другого мира, который обладал бы потенциалом, как минимум, равным нашему собственному.

Моделью для идеи о том, что знания биологического вида сохраняет и передаёт специально эволюционировавшая каста, является собственная эволюционная история человечества.

Мы уже упоминали о том факте, что продление времени младенчества и детства является важным фактором в развитии разумного вида. Биологически это продление достигается за счёт тенденции данного вида к замедлению всех фаз своего развития; то есть существует естественный отбор в отношении генов скорости (тех генов, которые определяют скорость роста и развития), который в данном случае приводит к замедлению темпов развития. Разумеется, когда это происходит, продлевается не только детство, но и все прочие фазы жизни, и в результате разумные виды неизбежно живут дольше, чем их менее разумные эволюционные предки.

Этот процесс создаёт касту переживших период зрелости пожилых особей, для которых естественная размножающаяся группа вначале была бы чем-то бесполезным. Функция незрелых существ — развиваться и учиться. Функция зрелых — размножаться и поддерживать жизнь. Банально, однако верно то, что природа не терпит пустоты: там, где возникает какая-то особенность, она используется; там, где функция становится необходимой или полезной, орган адаптируется для её выполнения. Таким образом, когда у человечества эволюция привела к появлению класса переживших период зрелости особей, их функция ждала возможности своего выполнения. Старейшины рода человеческого способствовали выживанию своего вида, неся в своих головах знания о наших традициях и навыках, и становились, таким образом, координационными центрами, способствующими сплочённости и выживанию своих обществ.

В настоящее время в структуре нашего мозга по-прежнему присутствуют биологические ориентиры, указывающие на этот путь прогресса. В человеческом мозге для долговременной и кратковременной памяти существуют разные центры. Интересен тот факт, что по мере того, как физическая сила пожилого человека начинает ослабевать, вместе с ней ослабевает и кратковременная память. Но долговременная память, та способность, которая сделала пожилых людей жизненно важным фактором в развитии человеческой группы, по-прежнему сохраняется у пожилых людей до самого конца жизни, если только не будет повреждён сам мозг. По этой причине воспоминания наших стариков о событиях их ранней жизни обычно удивительно ясны, но о недавних и текущих событиях — иной раз туманны.

Исходя из этого, мы предположили бы, что наши гидронийцы доживают до глубокой старости, что они пользуются почётом и уважением со стороны своих более молодых сограждан и что они выполняют особую функцию — хранят традиции и навыки, приобретённые их собратьями, приумножая их с каждым новым поколением и передавая всё это подрастающему поколению из уст в уста. По мере увеличения фонда знаний среди старейшин могла бы возникнуть определённая специализация: каждый из них хранил бы в памяти знания в определённой области — это специализация, которая могла бы стать традицией определённых семей или линий.

А как передавалась бы эта устная традиция дальше?

Если мы вновь обратимся за вдохновением к опыту человечества, то нас поразит тот факт, что везде, где история племени передаётся из уст в уста, это обычно делается в форме эпических саг, которые исполняются в ритуальных целях. Похоже, что ритмы поэзии и музыки облегчают рассказчику запоминание, а слушателю — усвоение рассказа.[15] Мы находим элементы этого не только в песенных празднествах племён, но и в нашей собственной практике — в песнопениях средневековой христианской церкви и в литургиях многих других религий, в том, что эпическая поэзия является самой ранней формой литературы на современных языках, а также в детских стишках и колыбельных песенках.

Более того, декламация стихов или пение хорошо сочетается с тем, что мы знаем об общении китов, и тональная составляющая также является важным фактором в речевом общении человека. Например, в китайском языке одни и те же слоги, произнесённые разным тоном или с разным ударением, иногда имеют разное значение. Мелодии можно модулировать почти бесконечно, и поэтому мы могли бы предположить, что раса, полагающаяся на хранение информации в памяти и распространение знаний с помощью звука, скорее всего, будет «напевать» свои звуковые сообщения, а не «произносить» их. Кроме того, там, где используется информационный обмен такого типа, мы можем представить себе для наших гидронийцев образ жизни, чрезвычайно богатый различными обрядами.

С другой стороны, возможно, что глубоководный разум при поддержке биолюминесценции мог бы развиваться совершенно иным путём. Свет может модулироваться несколькими способами. Среди них интенсивность, цвет, продолжительность промежутка времени между вспышками и расположение источников света. Таким образом, вполне возможно, что сама биолюминесценция может быть связана с системой коммуникации — настолько сложной, что средства воспроизведения и восприятия звука оставались в зачаточном состоянии. И это способствовало бы возникновению совершенно иного способа понимания и мышления, а также совершенно иного образа жизни.

Мы открыли эту главу обращённым к нашему читателю приглашением порассуждать вместе с нами. Гипотезы в отношении наших плутонян и гидронийцев уже высказаны, но, как видите, тема по-прежнему остаётся открытой.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Иные способы познания

КОГДА РЕЧЬ ЗАХОДИТ о серьёзных предположениях относительно того, возникла ли жизнь в других мирах, авторитетом для нас, как правило, являются учёные, занимающиеся астрономией или физикой. Используя все доступные источники данных, непрофессионал с интересом к науке воспользовался ими и позволил своему воображению поиграть с немногими доступными неопровержимыми фактами, хотя их число постоянно увеличивается.

Создаётся впечатление, что для воображения писателя-неспециалиста, лишь интересующегося наукой, физика и механические дисциплины привлекательнее, чем биологические науки, потому что многие теоретические описания из научной фантастики демонстрируют обширные познания их авторов в области физики и механики, но обычно весьма ненадёжно опираются на всё то, что мы знаем о процессах, протекающих в живых организмах.

Учёные, работающие в области биологических дисциплин, не склонны к рассуждениям. Жизнь разнообразна и порой даже необыкновенна, и те, кто стремится понять её особенности, работают с хорошо документированными фактами о ней. С другой стороны, среди физиков в почёте обоснованные, но творческие предположения. Раз за разом концепция, полученная чисто теоретически благодаря творческому математическому воображению, в дальнейшем оказывалась фактом, подтверждённым эмпирическими данными.

В этой главе мы собираемся предложить немного биологического «сырья» для воображения, описав некоторые другие формы умственных способностей, которые представляют собой неопровержимый факт: они существуют. Позвольте нам предложить нашим читателям использовать эти факты как отправные точки для творческих исследований, для открытия других миров. Вполне может оказаться так, что идеи, сформулированные таким образом, могут случайно проложить путь к познанию внеземной жизни, поскольку она действительно где-то существует.

Занявшись сбором исходного материала для нашего мысленного конструирования других видов существ, нам следует разделить его на две категории. В первую попадают возможности чувств, которые через свои сообщения, посылаемые в мозг, доносят до живого существа информацию о природе окружающего его мира. Эта категория включает в себя то, что происходит с сообщением в мозге, который должен обработать полученную информацию и преобразовать её в символы, которыми может пользоваться получающее их существо.

Но информация, поставляемая в мозг чувствами и обработка мозгом этих сообщений — это лишь полдела. Способность сообщать о своих потребностях и передавать другим свои знания — это вторая половина дела. Разум в нашем понимании означает функцию человеческого мозга. Но вокруг нас существует множество других типов мозга, и они постоянно собирают, передают и используют информацию.

Эти системы также следует признать альтернативными видами умственных способностей — иными способами познания. Способ получения информации, органы, которые её усваивают, и органы, которые реагируют на неё, — всё это должно влиять на то, как существо воспринимает окружающий мир и реагирует на него, ограничивая своё понимание рамками собственного восприятия, и на то, как оно ведёт себя в соответствии со своим пониманием.

Ниже приведены описания некоторых аспектов некоторых чувств из огромного их числа, до настоящего момента не разобранных нами подробно.

ЭХОЛОКАЦИЯ

Эхолокация — это одно из множества явлений, которые человечество открыло совсем недавно и которые получили признание как продукт научной проницательности лишь для того, чтобы выяснилось, что природа использовала свойства звуковых волн для получения информации и обмена ею задолго до того, как наш вид произошёл от своего обезьяньего предка.

В сущности, слух основан на восприятии вибраций, а различные виды живых существ воспринимают вибрации в разном диапазоне. С точки зрения физики вибрации представляют собой ритмичные сжатия воздуха, которые могут восприниматься, когда отражаются от ткани, натянутой, как кожа на барабане, — у человека это, разумеется, барабанная перепонка.

Звук порождается только вибрирующими телами, и создаваемые ими волновые движения должны передаваться через среду. Для нас средой обычно является воздух, но звук могут проводить любые другие газы, жидкости или твёрдые тела. Звук не распространяется в вакууме, и это необходимо учитывать, когда речь заходит о космических путешествиях. Если мы поместим звенящий колокольчик под воздушный колокол и постепенно удалим оттуда воздух, то обнаружим, что звук постепенно затихает до тех пор, пока мы не перестанем его слышать. Если мы вновь впустим туда воздух, звук вернётся.

Природа среды, через которую проходит звук, влияет на скорость его перемещения от передатчика к приёмнику: чем плотнее среда, тем быстрее передача. В воздухе при температуре 15 °C звук распространяется со скоростью 1100 футов в секунду, но в воде его скорость в четыре раза выше, и эта скорость увеличивается ещё в четыре раза, когда среда представляет собой твёрдое вещество — например, сталь, стекло, резину или самое твёрдое дерево. (Вот те изменения, которые могут быть важны в плане передачи информации для разумного существа, воспринимающего мир посредством слуха.)

В сущности, звук, представляя собой вибрацию, может ощущаться кожей, костями или любой другой частью тела, но услышать его можно только при наличии такого воспринимающего органа, как ухо. Способность воспринимать вибрации является одной из функций периферической нервной системы, и она важна для многих животных, хотя у человека она обычно не используется. Однако если приложить камертон, скажем, к берцовой кости, можно ощутить вибрации. Это является полезным медицинским инструментом при некоторых заболеваниях периферических нервов, например, таких, что возникают в результате злокачественной анемии, поскольку чувствительность к вибрации снижается в первую очередь. Это делает возможной раннюю диагностику. Проведение звуковых волн через кости также может служить диагностическим инструментом, позволяющим определить, вызвана ли глухота заболеванием среднего уха или слухового нерва. Вибрирующий камертон, расположенный за ухом, будет слышен, пока не повреждён слуховой нерв, независимо от того, больно среднее ухо, или здорово.

Эхолокация — лишь один из многих способов использования живыми организмами акустических свойств как для получения информации, так и для общения. Этим чувством обладают такие совершенно разные существа, как дельфины, летучие мыши и ночные бабочки. У человека тоже существуют его зачаточные элементы. Некоторые слепые люди, постукивающие палочкой по предметам вокруг себя, способны по отражённому звуку постукивания определить расстояние до стены, бордюрного камня или препятствия на своём пути. Некоторые из них демонстрируют обострённую чувствительность к информации такого рода. Говорят, что у них есть к этому дар. К сожалению, в большинстве своём люди, в том числе слепые, довольно невосприимчивы к акустической информации такого типа и способны лишь к самому приблизительному её восприятию.

Мы уже упоминали кое-что об ультразвуковой тональной коммуникации и восприятии звука у дельфинов (и, возможно, других морских млекопитающих), но есть и другие аспекты, которых мы ещё не касались. Например, когда У. Н. Келлог описывал в книге «Дельфины и сонар» их «чувство гидролокации», он говорил, что пропорции и местоположение неподвижных и движущихся предметов — камней, крупных растений, рыб, сородичей-дельфинов — по-видимому, воспринимались ими с помощью разновидности слуха, которой мы не обладаем.

Обсуждая детекторную функцию «гидролокатора» и его способность различать различные вещества, он предположил, что способ осуществления такого распознавания можно лучше понять, если сравнить его со зрением или оптикой. Он отметил, что дневной свет, или белый свет, содержит все длины волн видимого нами спектра. Однако когда белый свет используется для освещения красной поверхности, отражается исключительно красный свет. Коэффициенты «отражения» различных поверхностей неодинаковы.

Келлог также предположил, что серия щелчков, издаваемых дельфинами, похожа на «белый шум». Он считал, что часть исходных частот, передаваемых животным, поглощается, а часть отражается, поэтому эхо от разных материалов будет отличаться по своему составу или качеству, то есть оно будет различаться по характеру содержащихся частот.

«Иными словами, для дельфина дерево просто «звучит иначе», чем металл, — писал он, — точно так же, как оно выглядит иначе для человеческого глаза. Именно звуковой спектр возвращающихся колебаний даёт ключ к пониманию природы отражающей поверхности».

Лилли также высказал ещё одно мнение о слуховом восприятии дельфинов. Он спросил: «Если бы мы оказались под водой и посмотрели друг на друга с помощью гидролокатора, как бы каждый из нас выглядел в глазах другого?» Поскольку звуковые волны в воде проникают в организм без существенного отражения или поглощения его поверхностью, отметил Лилли, кожа, мышцы и жир, в сущности, прозрачны для любых звуковых волн, распространяющихся в этой среде. Внутренние отражения могут исходить только от заполненных воздухом полостей и от костей. Таким образом, мы должны были бы видеть нечёткие очертания всего тела, но кости и зубы внутри него были бы очерчены достаточно чётко. Объектами, вырисовывающимися чётче всего, будут какие-то полости, содержащие газ. Нам были бы хорошо видны участки желудочно-кишечного тракта, пазух в голове, полости рта, гортани, трахеи, бронхов, бронхиол, лёгких и любой воздух, заключённый внутри тела или вокруг него и в одежде.

Если мы будем жить как дельфины, нам не будут нужны выражения лица, проявляющиеся внешне. Правда о наших желудках сразу же будет доступна всем остальным. Иными словами, любой мог бы узнать, больны мы или рассержены, по пузырькам воздуха, которые движутся в наших желудках. Истинное состояние наших эмоций можно было бы легко прочитать.

Лилли добавил предостережение:

Пожалуйста, обратите внимание [написал он], что в приведённых выше описаниях акустической картины подводного мира я использую главным образом визуальный язык, чтобы «видеть с помощью звука». Поскольку в нашей жизни зрение играет гораздо большую роль, чем слух, при использовании нашего языка, существующего на данный момент, это является необходимостью. Это требование к языку отражается в устройстве нашей нервной системы. В визуальной сфере мы превосходим их [дельфинов] по скорости, объёму памяти и вычислительным способностям в десять раз; в акустической сфере дельфины обладают скоростью, объёмом памяти и вычислительными способностями примерно того же порядка. Таким образом, одно из основных различий между умственными способностями людей и дельфинов заключается именно в этом.

Разумеется, дельфины — это не единственные существа, которые используют этот тип общения. Летучие мыши тоже ориентируются в окружающем мире главным образом по отражению звука, но мало кто из нас осознаёт необычайное изящество и точность этого типа восприятия. Дональд Р. Гриффин обнаружил, что слуховой центр в среднем мозге летучей мыши способен различать звуковые импульсы, разделённые всего лишь тысячной долей секунды. Более того, чем выше частота колебаний звука, тем лучше он подходит для испускания в виде луча, словно из прожектора. Частота испускаемого звука бурой ночницы возрастает с 50 000 до 100 000 колебаний в секунду, что соответствует длине волны от 3 до 6 миллиметров. Это позволяет ей отыскивать и распознавать в полёте даже крошечных мух и комаров.

Как летучие мыши, изредка собирающиеся миллионами, а чаще тысячами, и погружённые в море звуков, создаваемых их сородичами, способны улавливать возвращающееся эхо своих собственных звуков, до сих пор остаётся неразгаданной загадка, хотя верно то, что у каждой особи есть своя отличительная частота звуковых колебаний. Если выразить это в понятиях человеческого опыта, то это похоже на то, как если бы и одновременно, и последовательно представлять глазу буквально многие миллионы образцов цвета, незначительно различающихся оттенком и степенью насыщенности, и при этом один наблюдатель смог бы выделить среди них определённый оттенок, скажем, жёлтого цвета, который едва отличим от множества других оттенков жёлтого, но волей случая именно он является личным сигналом наблюдателя.

Вообще, у человеческих существ есть нечто похожее на способность летучей мыши выделять важные звуки из общего шума отдалённо схожим, хотя и гораздо менее совершенным образом. Например, в переполненном помещении мы можем слышать, что говорит наш собеседник, даже если мы окружены со всех сторон разговаривающими людьми — это так называемый «эффект коктейльной вечеринки». Мать может крепко спать, несмотря на любой шум — уличное движение, вой сирен или грозу, — но просыпается при малейшем всхлипе своего ребёнка. Однако ни один из этих примеров не отражает степень совершенства способностей летучей мыши избирательно различать звуки.

Вновь и вновь мы поражаемся тому, как приспособления природы, отточенные эволюционным отбором, учитывают всевозможные непредвиденные обстоятельства. Например, можно подумать, что когда летучая мышь поедает комара или муху, она временно не может испускать звуковые сигналы и из-за этого подвергается опасности столкновения. Но, как обнаружил профессор Антон Колб, всё дело в том, что у летучей мыши есть альтернативные способы ориентироваться в такие моменты: она может либо свистеть сквозь зубы, либо, если добыча слишком толстая, издавать сигнальные звуки через нос.

Даже при такой степени утончённости возможно множество вариаций, и они действительно существуют. Например, летучая мышь подковонос посылает не короткие залпы ультразвуковых импульсов, а серии более длительных, чистых и неискажённых ультразвуковых лучей; опять же, каждая летучая мышь посылает свои звуковые колебания определённой частоты. Примечательной особенностью этой системы является то, что продолжающий испускаться ультразвук мог бы заглушить возвращающийся звук, если бы не уши летучей мыши, которые, как обнаружил Ф. П. Мёерс, совершают движения до шестидесяти раз в секунду, постоянно сканируя окружение точка за точкой, явно для того, чтобы определить угол отражения эхо-сигнала.

(Такого рода чувство, настолько легко приспосабливаемое как для восприятия, так и для обмена информацией, стало бы интригующим испытанием для читателя, отправляющегося в воображаемое путешествие в другой мир. В качестве движущей силы бытия живого существа, меняющей его анатомию, указывающей на тот образ жизни, который сформировал его облик, и в качестве основы для прогрессивного разума оно могло бы стать краеугольным камнем очень сложного творческого здания.)[16]

Мы вряд ли сможем попрощаться с эхолокационным чувством, если не упомянем ночную бабочку, для которой данные, получаемые посредством эхолокации, являются настолько важной частью её мира, что у неё выработалась физическая защита от восприятия её другими существами вроде летучих мышей, которые обладают чувством, схожим с её собственным. В процессе эволюции ночная бабочка приобрела строение крыльев, устраняющее воздушную турбулентность — и, следовательно, звук — вдоль краёв крыльев во время её полёта. Биофизик Генрих Гертель обнаружил, что это достигается за счёт тонких бахромок вдоль зоны турбулентного потока на крыле. Конечно, это не полностью устраняет уязвимость бабочки перед летучей мышью, поскольку эхолокационный аппарат летучей мыши по-прежнему может обнаружить её присутствие, но это устраняет, как минимум, одну опасность — звук её полёта.

У ночных бабочек также есть уши, чувствительные к ультразвукам. Эти уши, расположенные по обеим сторонам грудного отдела тела вблизи брюшного перехвата, позволяют бабочке ощущать присутствие летучей мыши на расстоянии ста футов — это значительное расстояние относительно размеров самой бабочки, которое даёт ей время для снижения, уклонения и манёвров, чтобы не оказаться пойманной.

Как мы уже отмечали, чувство, показывающее такую высокую степень точности, как эхолокация, вполне могло бы быть инструментом эволюционирующего разума в каком-нибудь другом уголке Вселенной. В ходе эволюции разумных существ звуковое чувство такого рода могло бы найти исключительно изящное применение.

Если начать представлять то, какого рода существа, окружающая среда и культура могут возникнуть при данных обстоятельствах, перед нами сразу же открываются многочисленные возможности. Способность к эхолокации может быть лишь одним из нескольких хорошо развитых чувств, как у дельфинов, и в этом случае есть вероятность того, что умственные способности этого существа потенциально могут оказаться выдающимися. Или же это может быть разумное существо, которое летает и из-за скорости своего движения нуждается в точности такого восприятия.

В качестве альтернативы или в дополнение к сказанному, это может быть существо, ведущее ночной образ жизни, которое пережидает во сне жару и ослепительное сияние дня и проявляет свою созидательную энергию ночью. Представьте себе социальную среду, в которой множество таких существ живёт и взаимодействует друг с другом. Ещё более сложной задачей будет попытка создать сценарий нашего вступления в контакт с подобными существами. Какие трудности возникнут при этом, и какие препятствия для общения придётся преодолеть? Мы оставляем эти вопросы для размышлений читателю, чтобы он мог добавить к ним свои собственные и составить представление о другом типе разума и мира, — с которым вполне возможно было бы столкнуться где-то в другом месте Вселенной.

ОСЯЗАНИЕ

Информация, поступающая в мозг человека через осязание, иногда отличается по своей природе от информации, поступающей от большинства других чувств, поскольку осязание может быть активным или пассивным. Когда нечто касается нас — будь то покрытая листвой ветка, другое существо, порыв ветра или тепловое излучение костра, — мы ощущаем это пассивно или непроизвольно, и наша кожа сообщает нам о его присутствии и природе. Но если мы хотим узнать что-то о форме или текстуре находящегося поблизости предмета, мы также можем активно дотянуться до него и намеренно исследовать его природу на ощупь.

Разумеется, животное может почуять что-то пассивно или же намеренно искать другое, вынюхивая его, но в случае с тактильными ощущениями это более выражено. Многие органы осязания выражают это поисковое качество восприятия своей формой; не только кончики пальцев, но и вибриссы, усики, щупальца и тому подобные структуры, которые скорее «ищут сами», чем «ждут получения» информации, отслеживаемой этим чувством, и тянутся от тела в стороны, иногда довольно далеко.

Осязание — это, вероятно, самое примитивное из всех чувств, поскольку нет такой живой материи, какой бы простой она ни была, которая не реагировала бы каким-либо образом на прикосновение. В этом отношении осязание является дополнением к любым другим чувствам, которые может породить эволюция. Ни одно сложное, и уж тем более разумное существо не может эволюционировать, полагаясь лишь на одно чувство. В этом смысле осязание, несомненно, сопровождает и поддерживает любые другие виды ощущений. Тем не менее, на Земле мы видим некоторые весьма примечательные усовершенствования осязания, и мы можем представить себе обстоятельства, при которых их усложнение может стать основным признаком развитых умственных способностей.

В противоположность большинству органов осязания, которые в первую очередь являются рецепторами близкого взаимодействия, существует один рецептор, который является дистанционным: это орган боковой линии рыб. Мы уже описывали, как пучки нервов в этих бороздках ощущают перепады давления окружающей воды и тем самым позволяют рыбе воспринимать объекты, находящиеся в пределах её досягаемости. Мы могли бы предположить, что такой орган мог бы также быть полезным для существа, живущего на воздухе, позволяя ему ощущать перепады давления воздуха. Если бы такое существо было разумным, оно, разумеется, должно было бы обладать способами передачи и получения информации. Хотя у большинства видов способы передачи и приёма информации отличаются друг от друга, можно представить себе возможность очень сложной коммуникации посредством беззвучного испускания потока воздуха с разной силой давления.

Возможно, с помощью механизма, напоминающего дыхало кита, можно было бы выпускать воздух с помощью очень тонко настроенных дыхательных движений лёгких таким способом, чтобы можно было донести смысл до чувствительного к давлению воздуха существа напрямую. Наше собственное восприятие различий в давлении воздуха достаточно грубое. Мы ощущаем разницу между дуновением воздуха, выдыхаемого человеком в нашу сторону, и лёгким сквозняком из открытой двери, между лёгким дуновением бриза и резким ударом штормового ветра.

Если бы у нас был орган, способный точно различать все степени упругости от дыхания до дуновения и взрыва, то для нас этот фактор давления воздуха содержал бы элементы полезной коммуникации. Не имея такого органа естественного происхождения, мы могли бы получить его приблизительный аналог путём использования существенно усовершенствованного анемометра — прибора, который наши метеорологи используют для измерения силы ветра.

Идея языка, основанного на потоке воздуха, весьма привлекательна. Можно представить себе оттенки, сравнимые с оттенками запаха, или даже превосходящие их, и, несомненно, превосходящие оттенки отдельных звуков речи. Это может быть очень поэтичный или музыкальный язык, который является прекрасным средством выражения эмоций.

В противоположность этому, прямое прикосновение к поверхности кожи, ещё одно проявление тактильных ощущений, может стать очень точным и в то же время универсальным средством коммуникации. Превосходный пример использования возможностей этой формы обмена информацией мы можем найти в жизни Хелен Келлер, которая научилась интерпретировать всю информацию, которую люди обычно передают с помощью зрения, звука и речи, посредством системы прямых прикосновений. Таким образом, можно создать систему символов, точных, как буквы алфавита, используя не только разницу в давлении, но и ту часть тела, к которой прикасаются.

Наш алфавит из двадцати шести букв можно легко заменить двадцатью шестью точками касания и получить точный эквивалент нашего родного языка, и количество этих точек касания можно было бы увеличить так же легко, как мы расширяем свой алфавит такими символами, как знаки плюс и минус, знаки препинания и так далее. И если тактильная коммуникация посредством различий в давлении воздуха кажется в высшей степени подходящей для поэтического самовыражения, то прямая тактильная коммуникация такого рода была бы весьма пригодной для нужд науки, техники и точных искусств, работая так же успешно, как устная речь.

Предлагая эти возможности культурной эволюции, основанной на чувстве осязания, полезно помнить, что где бы человечество ни изобретало оборудование вроде радара или гидролокатора для расширения возможностей наших чувств или для замены тех чувств, которыми мы не обладаем, эти приспособления оказывались очень грубыми по сравнению с их эквивалентами, которыми эволюция наделила живые организмы естественным путём. Какими бы невероятными ни казались нам идея или изобретение, мы можем быть уверены, что если они действительно возникли где-то во Вселенной естественным путём, то они наверняка будут более универсальными, более утончёнными и более невероятными, чем всё, что мы способны придумать, отталкиваясь от нашего собственного опыта.

Богатый потенциал осязания, наблюдаемый в природе, проявляется в одной из многих способностей пчел. Они обладают абсолютным архитектурным чутьём и строят соты с шестиугольными ячейками с неизменной точностью до одной десятой миллиметра. Эта способность основана на тактильных сигналах, передаваемых некоторыми из их многочисленных чувствительных щетинок.

Другие органы осязания, обнаруженные на Земле, которые представляют интерес, но совсем по другой причине, — это пигментированные пятна на выпуклых участках тканей вокруг рта и нижней челюсти аллигаторов. С их помощью аллигаторы ощущают присутствие съедобной рыбы в иле на дне своих рек. Высказывалось предположение, что покрытые волосами родинки, которые нередко появляются вокруг или возле рта человека, ведут своё происхождение от этой особенности. То, что из этих родинок часто вырастают волоски, один или несколько, — возможно, остатки чувствительных вибриссов — могло бы подтверждать это предположение.

Вероятно, самый высокий интеллект, который эволюционировал на Земле главным образом на основе высокоразвитого чувства осязания (в данном случае в сочетании с отличным зрением), присутствует у осьминога. Вся поверхность его тела чрезвычайно чувствительна к прикосновениям, но основными органами осязания являются его щупальца с продольными рядами присосок.

Щупальце осьминога одновременно способно и хватать, и исследовать, и, хотя у него нет пальцев и противопоставленного большого пальца, это инструмент, который, как минимум, настолько же полезен и развит, как и кисть руки. Оно способно и обвиваться вокруг объекта или захватывать его, и прилипать к нему, демонстрируя то, что называют «ужасающей эффективностью». Кончик каждого из щупальцев чувствителен, словно антенна: с их помощью осьминог может манипулировать мельчайшими кусочками пищи; он может извлечь мясо из панциря омара до последней крошки через один надрез. Кроме того, щупальце чрезвычайно прочное; например, осьминог может волочь груз, в двадцать раз превышающий его собственный вес, тогда как человек может тащить груз лишь вдвое больше своего собственного веса.[17]

Щупальца осьминога не одинаковы. Два щупальца, расположенные по оси глаз и называемые дорсальными, осьминог использует для ощупывания и схватывания, а следующие два также для работы — ловли крабов, поднятия предметов, строительства своего «дома» и тому подобного. Более того, осьминог способен одновременно координировать различные действия разными щупальцами — например, он может схватить краба одним щупальцем, одновременно отводя от себя опасный предмет другим. (Следует отдать должное сложности нервной системы и мозга, которые позволяют животному делать это. Многие люди испытывают трудности, выполняя одновременно различные действия каждой из своих двух рук.)

Третья рука у самцов осьминога отличается от остальных анатомически, поскольку она преобразована в совокупительный орган. Им он вначале ласкает тело самки (дотрагивается до неё), и если она не против его приближения, он проникает им в полость её тела.[18] У самца также есть два очень крупных специализированных присасывательных диска.

Наблюдатели отметили, что осязание у осьминогов развито значительно лучше, чем у людей, и что оно связано с химико-вкусовым чувством, которое нам сложно осмыслить — возможно, это что-то вроде ощущения запаха, вкуса и тактильных свойств объекта с помощью единого чувства.

Кроме того, осьминог обладает отличным зрением. У него почти человеческие глаза — необычайно высокоразвитые и совершенно необычные для беспозвоночных, с веками, радужной оболочкой, хрусталиком и сетчаткой. Они подвижны, могут подниматься вверх, как перископы, и поворачиваться, чтобы смотреть в разные стороны. Дайверы, наблюдавшие за осьминогами в их естественной среде обитания, были особенно впечатлены ясностью и выразительностью их глаз, которые выдают в животном настороженность и любопытство.[19]

У жизни без скелета есть кое-какие преимущества, которым мы могли бы позавидовать. Осьминоги могут растягиваться, как резиновые, и разворачивать глаза наискось, так что даже самые крупные из них могут проскальзывать в едва заметные щели и отверстия. Они могут удлинять свои щупальца, вытягивая их вперёд; при необходимости меняет форму даже голова. Благодаря этой способности и своей силе осьминог получил прозвище «лучшего мастера побега».

Жак-Ив Кусто описал, как он поместил осьминога в аквариум на палубе своего исследовательского судна «Калипсо», где тому удалось приподнять и снять крышку, которую он утяжелил несколькими 20-фунтовыми грузилами, чтобы предотвратить его побег. «Мы увидели, как одно за другим появились его щупальца, затем глаза, затем на палубу соскользнуло тело, — пишет он. — Мы не пытались его остановить. Море было всего в нескольких футах от нас, и мы уже чувствовали себя виноватыми за то, что лишили свободы это животное — великолепное животное, созданное для свободы».

Осьминоги живут в «домах». Они могут воспользоваться готовыми убежищами, такими как расщелины в скалах и норы под большими камнями, или жить в созданных человеком предметах на затонувших судах или выброшенных в воду с поверхности. Их находили обосновавшимися в амфорах с затонувших кораблей древности, а также в выброшенных горшках или консервных банках. В иных случаях они могут строить собственные дома, используя камни, гальку, ржавые консервные банки, бутылки, сандалии и даже старые шины — в ход идёт всё, что они находят на морском дне. Более того, они просто помешаны на чистоте жилища. Они содержат свой дом в чистоте, пользуясь щупальцами, чтобы выбрасывать крупные предметы, и воронкой, словно шлангом, для удаления песка или грязи струями воды.

Как и следовало ожидать от существа с такой сложной нервной системой, осьминог очень эмоционален. Его эмоции невозможно скрыть, поскольку внешне они выражаются изменением цвета. Из своего «нормального» светло-коричневатого цвета осьминог может побледнеть и стать белым или перейти через оттенки розового к насыщенному тёмно-красному цвету, выражая страх, раздражение, гнев, возбуждение или любое другое чувство.

Обладая уязвимыми и чувствительными телами, они любят, чтобы их гладили. Ныряльщики и исследователи, которые работают с ними, говорят, что им, судя по всему, «нравятся» одни люди и «не нравятся» другие, и что им, похоже, нравится сотрудничать с людьми, если с ними играют, ласкают их и, самое главное, обращаются нежно.

Однако, помимо всего этого, основное впечатление, которое осьминоги производят на тех, кто имеет с ними дело, — это их живое любопытство и сообразительность. Команда Кусто провела множество экспериментов, чтобы проверить их изобретательность, и они с честью прошли их все. В ходе одного из этих экспериментов живого омара поместили в наполненную водой большую прозрачную банку со стеклянной пробкой. Ныряльщик опустил банку на морское дно и оставил перед домом осьминога.

Ныряльщик рассказал, что осьминог открыл дверцу своего жилища, сделанную из выброшенной бутылки от средства для загара, и какое-то время разглядывал омара. Затем внезапно щупальце, словно хлыст, метнулось вперёд и схватило банку, после чего его на мгновение парализовало удивление. Было совершенно очевидно, что невидимая стена между ним и его добычей была чем-то новым для его опыта. Он изменил цвет, покраснев, когда на его пигментацию повлияли недоумение, удивление и гнев. Ныряльщику показалось, что осьминог задумался, приглядываясь, а затем решил для начала испробовать метод, который раньше всегда работал в отношении ракообразных размером с омара.

Кусто рассказал, что его ныряльщик сообщил, что осьминог обвил банку щупальцами, забрался на неё сверху и накрыл своей мантией.[20] В обычных обстоятельствах можно было бы парализовать добычу ядом из слюнных желёз. Омар зашевелился внутри банки, но это лишь усилило нетерпение осьминога. Затем он попытался унести банку к себе в дом.

Не сумев это сделать, он медленно исследовал банку одним щупальцем за другим, ощупывая её сверху донизу. Когда щупальце дошло до пробки, он остановился и продолжил ощупывать ещё тщательнее, пока не обнаружил просверленное в ней маленькое отверстие. Кончик щупальца пролез в отверстие и коснулся омара. Казалось, что от этого прикосновения и хищник, и жертва получили удар током, и омар сильно дёрнул хвостом. Осьминог убедился, что омар жив. Его дыхание участилось; он постоянно менял цвет. Внезапно пробка вылетела. Щупальце осьминога оставалось приклеенным к ней лишь на мгновение. Два других щупальца уже были внутри банки и доставали омара. Осьминог поднёс омара ко рту, немедленно обездвижил его, а затем потащил к себе домой.

Наблюдатель Фредерик Дюма отметил:

Всего лишь с третьей попытки осьминог вытащил пробку так, словно делал это всю свою жизнь. Когда задумываешься о том, сколько времени требуется, чтобы научить собаку таким простым вещам, как сидеть или подавать лапу, приходится признать, что осьминог обучается очень легко; и что он, прежде всего, учится сам. Мы не показывали ему, что нужно делать. Он разобрался с этим самостоятельно и нашёл решение проблемы. В случае с собакой требуются месяцы терпеливой работы, прежде чем животное начнёт делать то, чего от него хотят.

В другой раз команда экспериментировала с зеркалом. Когда зеркало показали груперу, рыба приняла отражение за соперника, бросилась на зеркало и разбила его. Но когда своё отражение в зеркале увидел осьминог, он сначала пристально разглядывал его, затем вытянул щупальце и положил его на зеркало. Затем он «начал медленно протирать поверхность зеркала, словно стеклоочиститель, как будто хотел стереть отражение». Когда ничего не изменилось, он остановился, взглянул ещё раз, снова принялся вытирать и, наконец, остановился, словно задумавшись, выражая своим видом расстройство, после чего вернулся в свою нору и отказался вылезать.

Другой исследователь, М. Дж. Уэллс, показал, что осьминог способен различать размеры предметов и выбирать между сложными формами, состоящими из линий и узоров, даже если они находятся в наклонном или вертикальном положении. Эндрю Паккард отметил, что один осьминог умел отличать вертикальный прямоугольник от горизонтального и что он не забывал этот навык в течение нескольких недель. Петер Шиллер сообщал об осьминогах, способных передвигаться по коридору в поисках прохода и делать обходные манёвры, чтобы добраться до краба, которого они видели через стекло.

Другие эксперименты показали, что слепые осьминоги только с помощью своего осязания могли определять, смогут ли они передвигать предметы. Более того, для их восприятия и осознания окружающей среды очень важны чувства вкуса и обоняния, а также химико-тактильное чувство, хотя людям, которые слабо наделены аналогичными чувствами, трудно правильно интерпретировать опосредованные ими реакции животных.

Наконец, когда люди работают с осьминогами, у них возникает ощущение дружеского сотрудничества. Катарина Мангольд, которая двадцать лет занималась разведением осьминогов и наблюдениями за ними в лаборатории Банюль-сюр-Мер (Франция), говорит: «Они очень хорошо меня знают. Нельзя отрицать, что между осьминогом и наблюдателем складываются отношения… Но интерпретировать наблюдаемые реакции очень сложно… по той простой причине, что с осьминогами у нас значительно меньше сходства, чем с млекопитающими».

Жак-Ив Кусто в своём комментарии относительно этого согласился, что «головоногие моллюски действительно живут в другом мире. Я имею в виду не только то, что они обитают в море, которое теперь открыто людям для исследований, но и то, что они населяют мир ощущений и восприятий, который не таков, как наш собственный». Но он добавил: «Эволюционный путь, который довёл головоногих моллюсков до высокой степени совершенства, — не тот же самый, что преодолел род человеческий. Тем не менее, он параллелен нашему; и он может повести их ещё дальше». Он также написал:

Если, несмотря на свои таланты, высокоразвитые нервные клетки, способность запоминать и делать выводы, осьминог не является повелителем морей, то это, возможно, из-за того, что состав его крови таков, что переносит кислород не так успешно, как железо, содержащееся в человеческом гемоглобине, поэтому более крупные виды легко устают. Кроме того, что ещё важнее, продолжительность жизни осьминога составляет всего лишь около трёх лет… Интересно было бы порассуждать о том, кем мог бы стать осьминог, если бы жил дольше. Тогда его более богатый опыт сделал бы его мудрецом моря.

Не исключено, что для нас это возможность ещё раз подумать обо всех иных формах разума и иных мирах, которые мы проектировали до настоящего момента. Вначале мы склонялись к тому, чтобы не рассматривать форму осьминога как основу для разума высокого уровня; сейчас нам кажется, что это суждение было поспешным. При рассмотрении альтернативного разума уклон в антропоморфизм очень силён; даже при сознательном стремлении не поступать таким образом человек почти неизбежно попадает под его влияние.

Осьминог — это в своём роде живой пример того, что мы пытаемся сделать в этой главе вместе с нашими читателями: собрать воедино, как мозаику, фрагменты известных нам проявлений жизни и попытаться представить их в ином виде. И действительно, у осьминогов есть щупальца и присоски, которые отличаются от когтей, лап или рук, но по рабочим качествам они не уступают рукам[21]; у них клювы, как у птиц, яд, как у змей, хроматофоры, как у некоторых рыб, глаза, как у млекопитающих; они ходят и плавают, и они одарены высокими умственными способностями. Но они — беспозвоночные. Они совершенно не похожи ни на одну другую знакомую нам форму разумной жизни. Осязание и зрение — это всё, что у нас есть общего.

И всё же осьминоги уже обладают многими особенностями, которые были характерными признаками движения к культуре самого человечества. Их тела уязвимы, поэтому они вынуждены строить убежища; у них есть полезные хватательные щупальца, и они обладают элементарными умениями пользоваться инструментами. У нас есть такое чувство, что, если они получат долгие века дальнейшего эволюционного развития, в течение которых, возможно, продолжительность их жизни возрастёт, а запас энергии пополнится, то накопленный в результате опыт мог бы подсказать им способы компенсации отсутствия защитной брони на теле.

В любом случае, они игривы и любопытны. Вполне возможно, что со временем они превратят свою склонность к собиранию мусора и поиску применения всему, что попадается им на пути, в более продуманное использование инструментов и в конце концов откроют возможность видоизменять некоторые из этих предметов, чтобы с их помощью было удобнее создавать искусственные объекты в соответствии со своими потребностями. Ни одна из этих возможностей не простирает наше воображение слишком далеко, и если бы они реализовались, мы увидели бы все основания для потенциального развития культуры и цивилизации.

Ранее мы упоминали, что одним из необходимых условий для возникновения высоких умственных способностей является продолжительное детство под защитой. У осьминогов, какими мы их знаем в настоящее время, в течение их короткой жизни, продолжающейся в среднем три года, этого просто нет. Но мы видим, что они проявляют огромную заботу о своих яйцах. Самки осьминогов не бросают их, как только отложат, а прикрепляют в защищённых местах и держатся рядом с ними и охраняют, пока не вылупится потомство, погибая после этого от голода.

На данном этапе уязвимость осьминогов накладывает на их естественную жизнь отпечаток нелюдимого одиночества, но во время контакта с людьми они демонстрируют способность к дружескому социальному взаимодействию. Чувства контакта у высших существ ассоциируются с тёплой общительностью — формой семейной жизни, которую ведёт умный землекоп с усатой мордой — барсук, живущий со своей спутницей и выводком в чисто убранном гнезде и часто совершающий вылазки вместе с потомством, чтобы нанести дружеские визиты барсучьим семьям, живущим по соседству. В более широком смысле мы могли бы представить себе высокую культуру наших разумных существ, живущих осязанием, важную роль в которой играла бы общительность. Мы пришли к такому выводу, потому что тактильные взаимодействия имеют такое большое значение в жизни такого большого числа живых существ, включая человечество, что они воспринимаются как нечто само собой разумеющееся и обделяются вниманием. Мы замечаем лишь ужасные результаты, которые появляются, когда их не хватает.

Поскольку сейчас наша тема — получение и отправка информации тактильными средствами, мы не будем вдаваться в подробности социальной значимости прикосновений, но мы не можем говорить о тактильном общении, не упомянув об огромном значении взаимного ухаживания в социальном устройстве приматов и о том жалком состоянии, в которое впадают те, кто лишён этого; о «пробуждении к жизни» многих новорождённых млекопитающих путём их вылизывания матерями; и о далеко не последней вещи среди всего этого, об огромной важности той роли, которую играют любящие прикосновения рук для человеческих младенцев в их здоровом эмоциональном развитии.

Облизывание, прикосновения и ощупывание у детёнышей млекопитающих сразу после рождения, а у приматов ещё и продление межличностных тактильных контактов на весь период детства, вероятно, представляет собой механизм, который стимулирует способность периферической нервной системы нового существа реагировать на окружающую среду в качестве отдельного существа и осознавать, таким образом, своё окружение и самого себя как организм. Таким образом, тактильное восприятие пробуждается тактильными методами, и это прокладывает путь для дальнейшего развития всех прочих чувств и вызываемых ими эмоций в нормальной последовательности и в полной мере.

Самоосознание — возможно, в данном контексте нам следует называть его «самоощущением» — играет важную роль в развитии разума. У нас нет возможности узнать, на какой стадии эволюционного процесса проявляется самоощущение. Мы знаем, что мышь или осьминог обладают умственными способностями, которые позволяют им сотрудничать в эксперименте, и что осьминог может научиться распознавать отдельных людей и играть с ними, но знает ли мышь, что она мышь, или осьминог, что он — осьминог? Мы не можем этого сказать.

Мы знаем, что, когда шимпанзе впервые видит себя в зеркале, он исследует всё вокруг и в итоге приходит к выводу, что видит самого себя. В ходе экспериментов было замечено, что шимпанзе безошибочно узнают себя. Некоторые животные, особенно собаки и выдры, когда воспитываются людьми с рождения, похоже, действительно идентифицируют себя с человеком, который растит их, берёт на руки и постоянно прикасается к ним, поглаживает, треплет или пошлёпывает. Такие животные конкурируют за внимание с собственными детьми хозяев-людей, хотят сидеть у них на коленях или в креслах, спать на их кроватях и даже есть их пищу — пищу, которая не подходила бы им в диком состоянии.

Конечно, такое поведение во многом обусловлено врождёнными умственными способностями этих животных, но тактильный контакт с человеком с самого рождения изменяет представление животного о себе как о живом существе. У человеческих младенцев, как и у детёнышей прочих приматов, отсутствие прикосновений с рождения приводит к нарушению эмоционального развития, а у людей — к аутизму.

В этой главе мы пишем о самых разнообразных чувствах, существующих в мире, и считаем их кусочками мозаики, которые можно соединять различными способами, чтобы составить в нашем сознании картины других возможных видов жизни во Вселенной. Тактильное чувство не является чем-то особенным, и оно не первое, что мы замечаем среди этих кусочков, но оно очень важно, и его не следует упускать из виду.

ТЕПЛОВОЕ ЧУВСТВО

Если говорить о лучистой энергии, то таких понятий, как «горячее» или «холодное» в чистом виде не существует. Они составляют непрерывную последовательность, которая простирается от абсолютного нуля до неизвестных верхних пределов. Наше собственное переживание ощущения тепла или холода зависит от температуры нашего тела, и это справедливо для всех прочих теплокровных животных. В целом мы можем сказать, что нечто с температурой, превышающей температуру нашего тела, ощущается как горячее, и аналогичным образом всё, что ниже этой температуры, чувствуется как холодное. У человека, в отличие от некоторых других видов, тепловое восприятие неточно. Потребности нашего организма не требуют точного определения температуры, поэтому данное чувство не эволюционировало до какой-то степени совершенства.

Если быть более точным, то у нас, как, вероятно, и у других теплокровных животных, за реакцию на колебания температуры отвечает не одно чувство. У нас есть две различные системы рецепторов: одна — для тепла, другая — для холода. Если точечно проверить исследуемый участок кожи металлическим контактором, температура которого значительно ниже температуры тела, то можно обнаружить множество чувствительных «точек». Некоторые точки вызывают сильное ощущение холода, тогда как другие вызывают лишь ощущение умеренной температуры или прохлады.

На 1 квадратном сантиметре кожи можно обнаружить около полудюжины таких «холодных пятен», а в некоторых областях, например, на кончике носа, губах и лбу, их гораздо больше (до 13). Если повторить эксперимент с нагретым контактором, мы можем получить один или два сигнала о тепле, но, вполне возможно, что ни одного.

Объяснение тому факту, что у нас значительно больше точек, чувствительных к холоду, чем к теплу, можно найти в том, что у нас на коже также есть болевые точки, которые вступают в работу, когда нагрев (или холод) слишком сильный. Предполагается, что чрезмерный нагрев представляет большую опасность для человеческого организма, чем холод, поскольку в этом направлении болевые точки начинают работать быстрее. (Интересно отметить, что у человека на 10 квадратных сантиметров кожи на лбу приходится 80 холодовых точек на каждые 6 тепловых, на кончике носа 130 холодовых на каждые 10 тепловых рецепторов и 190 холодовых точек — на верхней губе, где тепловых точек нет вообще. Очевидно, чрезмерный нагрев верхней губы опасен настолько, что в этой области его фиксируют только болевые точки.)

Чувствительные элементы для тепла и холода в наших телах можно сравнить с термометрами, которые показывают лишь очень значительные изменения. У других земных существ термометры гораздо чувствительнее наших. Например, комар может уловить разницу всего в одну пятисотую градуса Цельсия — невероятно малую разницу — на расстоянии 1 сантиметра. Некоторые рыбы, в частности, морской язык, реагируют на изменение температуры воды всего на 0,03 °C. Обладая способностью ощущать изменения температуры воды настолько точно, они могут распознавать смену времён года и корректировать своё расписание миграций. Ещё одним известным примером удивительной чувствительности к теплу является постельный клоп. Ползая по потолку спальни, он безошибочно ощущает единственный открытый участок кожи спящего и сваливается прямо на него.

Не менее примечательной способностью, отсутствующей у людей, является абсолютная температурная чувствительность. Для многих обитателей Земли различные значения температуры обладают абсолютным качеством; они воспринимаются так же отчётливо, как мы способны различать цвета спектра. Чтобы донести это до нашего сознания, нам нужно представить, что для некоторых существ цвета радуги могут выглядеть просто как свет различной интенсивности: такие животные были бы не в состоянии выделить какой-то участок спектра среди прочих достаточно отчётливо, чтобы дать ему название — красный, жёлтый, синий, — как это делаем мы.

Если речь заходит о тепле, то мы видим, что мы так же нечувствительны к интенсивности тепла, как эти существа — к цвету. Однако не все живые существа таковы, и у тех, кто воспринимает тепло так же точно, как мы воспринимаем цвет, обладай они разумом и языком, существовали бы понятия и, возможно, названия для различных областей сплошного теплового спектра. Космический путешественник будущего, столкнувшийся с цивилизацией, возникшей на основе формы жизни, обладающей абсолютной температурной чувствительностью, наверняка был бы сильно озадачен её понятийным аппаратом, даже если бы овладел её языком.

Для таких существ объекты одинаковой формы, но разной температуры могут иметь разное значение, как, например, для нас красный флаг — это сигнал предупреждения, белый — сигнал подчинения, а флаги разных цветов символизируют национальный суверенитет, азбуку Морзе, морские конвенции и так далее. Различия в температуре также могут стать основой для создания художественных форм, как это происходит в нашем случае с оттенками цвета, и не только в живописи, но и в визуальном восприятии окружающей среды и во многих других глубоко эмоциональных аспектах. В таком мире мы могли бы пройти мимо монументального сооружения или какого-то пространства и лишь смутно заметить незначительные, на наш взгляд, различия в температуре отдельных их частей; но для представителей этой цивилизации такое пространство могло бы представлять собой объект искусства, выражающий богатый эмоциональный и эстетический опыт.

В нашем мире таким чувством обладают многие насекомые, некоторые птицы, грызуны и рыбы. Герберт Херан исследовал тепловую чувствительность медоносных пчёл, а С. Дейкграф сделал захватывающие открытия, касающиеся этого чувства у рыб. Среди прочего, он продемонстрировал, что рыбу можно научить распознавать определённую температуру, скажем, 58°F, с точностью до 1 градуса, независимо от того, находилась ли рыба до этого в более тёплой или более холодной среде.

Другие зоологи продемонстрировали аналогичные способности у грызунов и пчёл, но ещё сильнее поражает наше воображение пример австралийского кустарникового большенога, также известного как сорная курица. Он насыпает огромные холмы куполообразной формы высотой от 2 до 3 футов из любых доступных растительных материалов над своим гнездом и яйцами. Примечательно здесь то, что в центре гнезда, где лежат яйца, птица поддерживает постоянную температуру 33 °C (91,4°F) независимо от непрерывно меняющейся температуры в австралийском буше.

Чтобы добиться этого, птица выкапывает вентиляционные отверстия или закрывает их и дополнительно нагребает сверху песка для теплоизоляции, снимая или добавляя их в зависимости от того, что требуется по обстоятельствам — совсем как инженер-человек, которому приходится получать информацию о температуре с помощью сложных датчиков и следить за приборной панелью, регистрирующей их показания, для поддержания постоянной температуры сложного чувствительного оборудования, проведения химических процессов или для нагрева и кондиционирования воздуха в зданиях. Разумеется, в наше время автоматические системы с обратной связью вроде термостатов воспроизводят для нас то, что птица может делать по собственному пониманию, за счёт собственных способностей, без каких-либо искусственных приспособлений.

Австралийский зоолог Г. Дж. Фрит встроил в сооружение кустарникового большенога три электронагревателя, включая и выключая их случайным образом. Несмотря на это вмешательство, он не смог менять температуру в камере для яиц быстрее, чем птица успевала её корректировать. Каждые несколько минут птица проверяла насыпь, втыкая в неё клюв в разных местах и доставая небольшие образцы песка или почвы. Всё выглядело так, словно она оценивала эти образцы, пробуя их языком или нёбом — примерно так же, как человек-дегустатор перекатывает вино во рту, а затем даёт ему вытечь. Чувствительность птицы к изменениям температуры была настолько велика, что ощущения её языка были сравнимы с показаниями термометра с точностью до десятой доли градуса, и птица действовала, опираясь на полученную информацию, так же успешно, как если бы она была человеком, экспертом в области термодинамики.

Теоретически, именно это чувство представляет собой довольно сложную задачу, когда речь заходит о том, чтобы представить технологию, а особенно архитектуру разумных существ, наделённых этим чувством и способностью регулировать внешние условия для достижения определённой температуры. Если строго придерживаться биологических параметров таких существ, то их художественное изображение могло бы стать настоящей сокровищницей для начинающего писателя-фантаста и в то же время оставаться в высшей степени реализуемым.

Восприятие точных значений температуры, хотя у одних существ оно необычайно точно, а другие уступают им в этом, можно сравнить, как мы уже говорили, со встроенным термометром. А сейчас мы переходим к радикально иному тепловому чувству. Это тепловое восприятие змеи, которое работает по принципу инфракрасной камеры.

Орган, с помощью которого отслеживается это восприятие, представляет собой мембраны в форме отражателя, расположенные в углублениях под глазами. В каждой мембране находится 150 000 чувствительных к теплу нервных клеток на той площади, где у человека есть лишь примерно три тепловых точки. Однако разница между тепловым чувством рептилий и теплокровных животных заключается не только в степени чувствительности. Она имеет иную природу.

Словно камера, он даёт обобщённое изображение существа, температура которого может быть всего на 1 градус выше, чем у окружающей среды. Это позволяет змее не только охотиться за добычей в темноте, но и обходить защитный камуфляж добычи при дневном свете. Для разумного существа, обладающего таким чувством, это было бы эквивалентом встроенной инфракрасной камеры и давало бы картину мира, во многом похожую на нашу, но в чём-то заметно отличающуюся от той, что видим мы.

Например, если мы сфотографируем инфракрасной камерой кровать, с которой ушёл человек, спавший на ней, на снимке отчётливо проступят очертания этого человека. Аналогичным образом разумное существо, чувствительное к инфракрасному излучению, могло бы ясно видеть с помощью такого зрения недавнее прошлое, что во многом сходно с тем, как специализированное на обонянии существо воспринимает его посредством обоняния. Тепло сохраняется подобно запаху, и совершенство чувств такого рода могло бы определять форму разума и восприятия мира разумным существом, наделённым этим свойством. Каким образом — это, несомненно, зависит от других факторов, таких как конкретная окружающая среда, строение тела самих этих существ и другие внешние факторы. В этих аспектах мы можем позволить взять верх нашему воображению.

МАГНИТНОЕ ЧУВСТВО

Чувства, связанные с восприятием магнетизма, поддаются осмыслению сложнее всего. У нас, людей, нет абсолютно никакого способа зафиксировать характеристики магнетизма физически, и мы не можем представить себе, какие ощущения они могут вызывать в живом организме. Всё, что мы можем себе представить, — это то, что оно, возможно, работает по аналогии с теми рыбами, которые пронизывают электричеством своё непосредственное окружение и чувствительны к искажениям создаваемого ими электрического поля. Возможно, существа, ощущающие магнетизм, включили в состав тела железо в органической форме, которое сконцентрировано в одном из их органов в количестве, достаточном для создания магнитного поля низкой интенсивности. Эта мысль не слишком надуманна, поскольку у теплокровных существ, в том числе у человека, есть орган, богатый железом, — это селезёнка. Селезёнка является основным органом, в котором разрушаются пережившие свой век красные кровяные тельца, высвобождая железо, связанное в гемоглобине. В качестве альтернативы мы могли бы представить это ощущение как восприятие силы, которая благодаря своему неодинаковому проникновению может создавать изображение, похожее на рентгеновский снимок.

Однако магнитное чувство, которое мы фактически наблюдаем на Земле, несколько отличается от этого. Здесь немногие виды, обладающих им, судя по всему, чувствительны к магнитному полю Земли и ориентируются по нему, вместо того, чтобы генерировать своё собственное поле. Таким образом, можно представить разумных существ, обладающих этим чувством как дополнительным, особенно если поведение, связанное с миграцией, придаёт особое значение способности к ориентированию.

По всей видимости, на Земле эволюция наделила особенно сильной способностью ощущать магнитные силы некоторые мигрирующие виды живых существ; похоже, что это чувство идёт в ход в тех случаях, когда другие указатели или знаки, помогающие ориентироваться, оказываются скрытыми. Эту идею проверил и признал обоснованной зоолог Ф. В. Меркель из Франкфуртского университета.

Всем было известно, что в период осенней миграции малиновки в окрестностях Франкфурта становятся беспокойными и стремятся двигаться на юго-запад: именно этим путём они должны были бы лететь, чтобы добраться оттуда до Испании. Но когда малиновок поместили в стальную камеру, в значительной степени задерживающую магнетизм, они летали во все стороны, пока были внутри камеры, хотя их миграционное беспокойство не изменилось. Как только стальная дверь была открыта, они возобновили свои перелёты преимущественно в юго-западном направлении. Таким образом, было ясно, что, какая бы сила ни направляла их, её задерживал стальной барьер. Хотя вполне справедливо то, что это могла быть какая-то неизвестная нам сила, гораздо вероятнее, что это был земной магнетизм, для которого, как известно, сталь является преградой.

Последующие эксперименты показали, что эти птицы реагировали не на грубые искажения магнитного поля (как, например, когда им на шею надевали магнитные полоски), а на едва заметные изменения. Например, франкфуртские малиновки реагировали на земную магнитную индукцию в 0,41 гаусс. Внутри стальной камеры эта индукция уменьшилась до 0,14 гаусс. По прошествии нескольких дней, в течение которых малиновки были дезориентированы, они постепенно возобновили свои движения в целом в юго-западном направлении, очевидно, приспосабливаясь к гораздо более слабой индукции, подобно тому, как человеческий глаз через некоторое время приспосабливается к темноте.

Похоже, что у некоторых млекопитающих также есть магнитное чувство. Тюлени Уэдделла ныряют под паковые льды Антарктики и безошибочно преодолевают значительные расстояния до свободных ото льда мест на антарктических побережьях. Ж. Бове обучил диких мышей следовать в определённых направлениях по компасу, когда все остальные чувства были блокированы.

Говоря о способности реагировать на физические силы, помогающие ориентироваться, возможно, нам следует упомянуть органы равновесия, чувствительные к силе притяжения планеты. Чувство равновесия у млекопитающих сосредоточено в лабиринте внутреннего уха, а другие существа обладают соответствующими органами в других анатомических зонах. Однако основная функция всех этих органов — просто информировать организм о том, где верх, а где низ. Вполне очевидно, что это важный признак, но он не даёт информации об особенностях окружающей среды. Он должен присутствовать, но не может способствовать развитию разума.

КОЛЛЕКТИВНЫЙ РАЗУМ

Разум, который включает в себя способы восприятия, понимания и действия, является проявлением сложности. Конечно, в самом широком смысле термин «разум» можно использовать на всех уровнях, начиная от простейшего восприятия единственного раздражителя наподобие света и заканчивая невероятной сложностью человеческого мозга. Но наши знания о ходе эволюционного развития разума на Земле показывают нам, что на каждом этапе этого пути, с добавлением каждого нового фактора, прогресс заключается не в простом приращении; скорее, становятся возможными радикально новые способности.

Если представить это в крайне упрощённом виде, то отдельный нейрон любого мозга способен выполнять только стереотипные функции. Тысяча нейронов работают не просто с тысячекратным увеличением возможностей одного нейрона, но и на экспоненциально ином уровне, потому что наряду с простым сложением их количества начинают играть роль многочисленные взаимодействия между ними. Таким образом, мозг объёмом, допустим, 800 кубических сантиметров — это мозг иного порядка, чем мозг объёмом 400 кубических сантиметров; он не просто выполняет те же самые функции в два раза лучше.

То же самое справедливо для мозга или равноценного нервного образования любого отдельного живого существа. Сложность, однако, может возникать как благодаря объединению сравнительно простых отдельных элементов, так и благодаря увеличению количества компонентов одного из них. Если мы возьмём, к примеру, живое существо с относительно несложной нервной структурой, то его собственные возможные достижения будут ограниченными; но если такое существо интегрировано в крупную популяцию своего вида — в популяцию, внутри которой возможно формирование отдельных групп, каждая из которых выполняет специализированную функцию, — то может возникнуть образ жизни на совершенно ином уровне. Его можно рассматривать как результат «коллективного разума» или «множественного мозга». Во всех биологических системах единое целое неизбежно экспоненциально превосходит сумму своих частей.

Если с нашей ориентированной на индивидуальность точки зрения это кажется чуждой концепцией, нам стоит всего лишь оглянуться вокруг, чтобы увидеть, как этот принцип работает в той или иной степени. В своей самой низкой степени это явление присутствует в любом обществе, включая наше собственное, где благодаря различным навыкам членов общества оно в целом выполняет такие работы, которые ни один индивид в его составе не смог бы выполнить в одиночку. Не имея навыков архитектора, каменщика или сантехника, электрик или плотник смогли бы возвести здание сами; но если архитектор спланирует общий дизайн, скоординирует усилия всех этих мастеров, а также выберет строительные материалы нескольких производителей и проконтролирует их использование, то в результате получится здание, которое ни один человек не смог бы построить в одиночку. То же самое происходит в любой другой сфере деятельности и, разумеется, в обществе в целом.

Конечно, во многих человеческих обществах, если бы оккупант захватил и устранил ключевых членов общества, это привело бы к его распаду. Но этот распад был бы лишь временным, потому что со временем появились бы новые люди, способные взять на себя функции тех, кого устранили. Однако в прошлом существовали и, возможно, по-прежнему существуют в настоящее время такие общества, в которых элемент «коллективного разума» действует на более высоком уровне.

Например, в цивилизации инков в древнем Перу, а также у майя, сапотеков и многих других замечательных цивилизаций Центральной Америки способность направлять специализированные навыки людей была сконцентрирована благодаря наследственным задаткам и обучению в головах элитной группы, небольшого числа высокообразованных священников-вождей. Население, разделённое на специализированные касты, каждая из которых могла заниматься лишь теми конкретными задачами, выполнение которых предопределялось её членам от рождения, лишалось возможности выжить как единая группа, если удары судьбы в виде войны или стихийных бедствий уничтожали небольшую элитную группу.

Цивилизации, создавшие Мачу-Пикчу, Чичен-Ицу и Монте-Альбан, распались, а их творения превратились в руины или были захвачены разрастающимися джунглями. Создаётся впечатление, что жреческая элита действовала как неокортекс группового мозга этих обществ; когда она выпадала из процесса, у социальных групп не оставалось возможности инициировать и координировать сложные функции, которые они были способны выполнять.

Организация, которая срыла вершину горы Монте-Альбан без использования электроинструментов или вообще каких-либо металлических инструментов, которая спланировала город-храм на этом рукотворном плато и контролировала сведение воедино материалов, навыков, искусства — всей культуры, — использованных в процессе строительства его пирамид, храмов, обсерваторий, дворцов, площадок для игры в мяч и мест для проведения ритуалов — всё это исчезло. Всё общество стало похоже на человека с повреждённым мозгом, который больше не может координировать сложную мыслительную деятельность, а может лишь выживать на примитивном уровне функционирования. Разница заключается в том, что человек с повреждением головного мозга страдает органической потерей функций, тогда как деятельность социальной группы, возглавляемой элитой, определяется наличием культурно взращённого элемента.

Подобно инкам и майя, другие народы также создавали великие архитектурные шедевры, используя в качестве добавки к мускульной силы человеческого тела очень немногие инструменты. В одной из древнейших и величайших человеческих культур, древнеегипетской, господство немногочисленной элиты определяло порядок и направление приложения физического труда множества людей, позволяя осуществлять работы, которые до сих пор поражают нас своими масштабами и техническим совершенством, с использованием лишь немногочисленных инструментов в дополнение к мускульным усилиям.

В гробнице Сети I, где до сих пор можно любоваться украшенными потолками и стенами, сложными переходами и камерами, и восхищаться богатством и мастерством культуры, которая так давно уже умела возводить подобные саркофаги и окружать их произведениями искусства, археологи увидели, что на песке всё ещё сохранились отпечатки ног рабов, которые принесли мумию на место её упокоения три тысячи лет назад.

Некоторое представление об огромном количестве рабочей силы, задействованной при постройке этих памятников силе и мастерству людей, можно почерпнуть у Геродота, который переписал надпись, найденную им на одной пирамиде, где было подробно указано количество редиса, лука и чеснока, съеденных сотнями тысяч рабов, трудившихся в течение двадцати лет на её строительстве. Накопленное богатство, результат успеха общества, также стало фактором, позволившим организовать перевозку огромных многотонных камней на расстояние в 600 миль и поднятие некоторые из них на высоту в 500 футов. Другой древний историк, Диодор Сицилийский, писал, что «надпись на большой пирамиде… говорит, что за овощи и слабительные средства для рабочих было уплачено более 1600 талантов» — сумма, которая в 1930-е годы, по расчётам, была эквивалентна шестнадцати миллионам долларов и которая, выраженная в долларах на настоящий момент, должна превышать эту сумму более чем вдвое.[22]

Эти грандиозные предприятия могли быть осуществлены исключительно за счёт человеческого труда ровно таким же образом, как у майя и сапотеков. У египтян, как и у народов Центральной Америки, организующую функцию, эквивалентную неокортексу отдельно взятого человека, по отношению ко всей социальной группе выполняла подготовленная элитная каста.

А теперь мы продвинем эту идею о «множественном мозге» ещё на один шаг вперёд, к той стадии, когда эволюционные процессы придали телам индивидов специализированные формы, приспособив их исключительно для выполнения специализированных задач. Сформировались такие типы индивидуальной нервной системы, которые реагируют на потребности группы, побуждая данные тела выполнять эти и только эти задачи. Таким образом, «множественный мозг» становится органичным и полностью работоспособным.

Разумеется, мы имеем в виду чрезвычайно сложные сообщества насекомых, где каждый индивид способен только на стереотипные и ограниченные действия, но общество в целом демонстрирует упорядоченность и функционирование на таком высоком уровне, что создается впечатление, будто оно организовано общим «коллективным разумом». Такое общество выживает, даже если из него изымается большое количество его ключевых членов, потому что оно регулируется органически, а пропавшие особи возникают вновь. На этот раз мы возьмём в качестве нашей парадигмы термитов.

Вероятно, самой основной потребностью любого сообщества живых существ является приведение плотности его населения в соответствие со способностью среды обитания поддерживать его существование, и для удовлетворения этой потребности во всех сообществах животных в ходе эволюции сложились автоматические, саморегулирующиеся механизмы. Однако в обществах, где функции индивидов специализированы, существует ещё один императив: в них должно появляться ровно столько солдат, столько нянек, столько плодовитых самок (маток) и так далее, сколько им необходимо, и не более того.

Человеческие общества склонны полагаться на законы спроса и предложения. Если это не удаётся, они ожидают, что их видные деятели объединят усилия и, используя различные формы правления, направят свои интеллектуальный потенциал и организаторские способности на исправление разного рода аномалий. Насколько нам известно, результаты действия этой системы в некоторой степени случайны. У общественных насекомых природа сама регулирует такие вопросы и не оставляет никакой возможности выбора.

Все особи термитов, вылупляясь из яиц, начинают жизнь как недифференцированные нимфы, и все они потенциально могут по мере прохождения дальнейших стадий развития приобрести специализацию размножающихся особей, либо солдат, либо членов других каст. У каждого из двух тысяч известных видов термитов[23] есть не меньше трёх форм, различающихся строением, которые живут вместе как касты, выполняя различные функции в колонии; у некоторых из них есть целых шесть или семь каст.

Хотя каждая каста обладает своей собственной специализированной моделью поведения (своими «инстинктами»), которые соответствуют той форме тела, которую она в конечном счёте приобретает, эти кастовые различия в форме и в поведении всё же не передаются по наследству: специализированное развитие происходит только в том случае, когда это нужно, и если это нужно.

Количество особей, которые фактически проходят все потенциальные стадии своего развития, автоматически контролируется с помощью феромонов. Как и некоторые виды муравьёв, термиты образуют и обеспечивают уходом особую касту солдат, чьи тела оснащены оружием для защиты своего сообщества. Но для них очень важно, чтобы они не выращивали слишком много солдат — это могло бы, если так можно выразиться, перегрузить их экономику, — но, тем не менее, они выращивают достаточное их количество, чтобы удовлетворительно держать оборону. Этот сложный баланс поддерживается благодаря достигшему совершенства использованию их языка запахов. Те, особи, которые развиваются в солдат, постоянно выделяют это пахучее вещество, и когда количество имеющихся в наличии солдат становится достаточным для удовлетворения потребностей колонии, запах солдат достигает определённого уровня интенсивности, что приводит к подавлению роста желёз у развивающихся нимф нового поколения. Вместо того чтобы продолжать превращаться в огромных термитов, тела которых снабжены оружием, они остаются мелкими и становятся рабочими.

Таким образом, критическая концентрация феромона действует как инструкция, предписывающая отключить выработку гормонов роста у незрелых особей, а комплектование колонии солдатами, которые не могут прокормить себя сами, проводится на уровне общих интересов колонии.

Однако, если армия термитов потерпит поражение и потеряет большое количество своих бойцов, снижение интенсивности запаха солдат приведет к тому, что соответствующее число карликовых нимф, которые находились на пути превращения в рабочих, продолжит развиваться далее, превращаясь в великанов-солдат. У других каст термитов есть свои собственные запаховые регуляторы, и пополнение их рядов осуществляется таким же образом, поэтому сообщество оказывается в достаточной степени обеспеченным необходимыми специалистами, а термитное государство в целом — населённым адаптивно.

Все остальные аспекты жизни термитного сообщества также упорядочены, словно это работа планирующего разума. Например, некоторые термиты, в частности, калифорнийский вид, наряду со своим очень гибким языком запахов используют звуковые сигналы. Получив информацию об угрожающих событиях снаружи, они стучат головами о потолки своих галерей, предупреждая остальных, чтобы те отступили в камеры ближе к центру термитника. Чтобы это постукивание не было ошибочно принято за случайные удары или толчки, они используют код из двух или трёх ударов со строго определёнными интервалами между ними.

Одним из самых впечатляющих аспектов планирования жизни в городах термитов является их удивительно удачная инженерия. Профессор Мартин Люшер из Берна, Швейцария, описал поразительную аналогию между системами центрального отопления, созданными человеком, и кондиционированием воздуха в гнёздах термитов, которые он изучал на примере термитов вида Macrotermes natalensis, которых обнаружил на Берегу Слоновой Кости в Африке.

У представителей этой разновидности колония среднего размера состоит примерно из двух миллионов особей, которым для хорошего самочувствия необходим устойчивый «тепличный» климат с температурой 86°F (30 °C). Чтобы защитить себя от колебаний климатических условий вне гнезда, они используют накопленное тепло, вырабатываемое в ходе обмена веществ и жизнедеятельности каждого из этих маленьких существ, и управляют им с помощью невероятно сложной системы вентиляции и «кондиционирования», которую они встраивают в свои термитники.

Стены термитника тверды, как бетон; в них нет отверстий, которые можно было бы легко открывать или закрывать, как окна и двери человеческого жилья, чтобы регулировать температуру внутри гнезда и приток воздуха. Однако миллионы насекомых, которые живут в них, должны дышать, и для этого им требуется более 260 галлонов свежего воздуха в день.

Чтобы получить его, термиты сооружают внутри каждого из примерно дюжины гребней, различимых на поверхности их гнезда, около десяти узких вентиляционных шахт, которые тянутся по всей высоте термитника сверху донизу, прямо под внешней поверхностью его стены. Они соединяются наверху в камере чуть ниже крыши и внизу — в своеобразном подвальном помещении.

Таким образом, внутренняя часть термитника вентилируется с помощью системы из более чем сотни проходов, встроенных в наружные стенки и соединённых камерами в подвале и под крышей, которые образуют идеальную систему циркуляции воздуха. Застойный горячий воздух поднимается и скапливается в камере под крышей, откуда попадает в верхние части вентиляционных шахт. Там он вступает в контакт с воздухом из атмосферы снаружи, который просачивается сквозь мельчайшие поры твёрдого материала стен, и в процессе этого очищается от избытка углекислого газа и насыщается свежим кислородом. Эти участки получили название «лёгких» термитника.

Из камеры на крыше освежённый воздух опускается в подвал, расположенный примерно в 3 футах ниже уровня земли. Оттуда он вновь направляется вверх по всем камерам термитника.

На протяжении всего срока службы система никогда не остаётся без присмотра. Рабочие термиты, словно находящиеся при исполнении люди-инженеры, контролируют и корректируют систему вентиляции, поочерёдно сужая вентиляционные отверстия, превращая их в аналоги клапанов, или расширяя их, или полностью закрывая или открывая вентиляционные шахты в зависимости от времени дня и ночи, смены времён года или чтобы отрегулировать внутренний климат в соответствии с колебаниями температуры и содержанием кислорода внутри гнезда.

Исключительную точность действий термитов демонстрирует тот факт, что идеальная для них температура поддерживается без каких-либо отклонений прямо в сердце гнезда, в камере матки. Этот замечательный контроль температуры, достигаемый совместными усилиями, подчёркивает один из необычных аспектов существования общественных насекомых: хотя по отдельности они являются холоднокровными животными, вся колония как единое целое обладает способностью регулировать и поддерживать свой внутренний климат на постоянном уровне, подобно теплокровным существам.

Что же это за «иной способ получения информации», благодаря которому термиты «знают», что они должны делать и когда они должны этим заниматься? Посыльные не могут доставлять им инструкции достаточно быстро, поскольку расстояния внутри термитника слишком велики. Нет никаких заметных средств коммуникации, которые мы могли бы обнаружить.

Как мы видим, «цивилизация» термитов — это немалое достижение. Действительно, до появления человечества монолитные города, возведенные термитами — некоторые из них больше 18 футов в высоту и диаметром до 100 футов — представляли собой величайшее изменение природного ландшафта, произведённое какой-либо высокоразвитой формой животной жизни. Если сравнивать их с размерами строителей, то они просто огромны. Здание сопоставимых размеров по отношению к росту человека должно было достигать высоты около 4000 футов — это высота горы приличных размеров. Мы, люди, со всеми нашими технологиями, не достигли таких высот.[24] Термит, у которого нет никаких инструментов, кроме собственного, естественным образом модифицированного тела, добился этого.

Работа «множественного мозга» — это не только альтернативный способ организации жизни группы и возведения архитектурных сооружений, приспособленных для этой жизни. В природе совсем не редкость, когда коллективный мозг функционирует как инструмент принятия решений, поразительно напоминая разумный индивидуальный мозг.

Как, например, принимает решение колония муравьёв?

Тот же натуралист Чарльз Хог, который рассказывал о своём восхищении люминесцентными жуками, бактериями и грибами, обитающими в тропических лесах Коста-Рики, также задался этим вопросом после многих месяцев наблюдений за бродячими муравьями в тех местах. Он писал, что когда колония бродячих муравьёв находится в скоординированном движении, становится ясно, что ей приходится принимать ряд решений. Важнейшее из них — «Где мы будем устраивать свой бивуак сегодня вечером?» Хог объяснил, что колония, находящаяся в мигрирующей фазе, должна каждый день покидать свой бивуак и каждую ночь устраиваться на ночлег в другом месте. Как типичную он привёл следующую последовательность действий: высылается рейдовая колонна, разведчики выходят из бивуака и отрабатывают свои рейдовые действия, а также предположительно находят на маршруте в определённое время дня подходящее бревно, нависающую ветку или другое укрытие. Это место должно быть исследовано и оценено как место для бивуака на следующий день или на предстоящую ночь.

Подумайте о логике, заложенной в этой сложной цепочке событий. Место должен найти и распознать один из членов колонии, или двое, или больше, и его следует оценить. После этого необходимо принять решение. Принимается ли решение в колонии после получения сообщений от разведчиков, или же разведчики сами принимают решение и возвращаются с ним обратно в колонию? Здесь более ста тысяч муравьёв, и все они к концу дня должны добраться до одного и того же места назначения. Они должны сотрудничать в принятии одного и того же решения. Кто же принимает решение, когда оно принимается и как оно принимается? Далее, когда оно будет принято, как оно будет передано и объяснено всем членам колонии, чтобы каждый знал, как действовать?

Хог пишет: «Я думаю, что за счёт большого количества актов обмена информацией и интерполяции этих фрагментов информации и таких раздражителей и сигналов из окружающей среды, как время суток, количество света, падающего на лесную подстилку, температура и, возможно, другие факторы, формируется своеобразная статистическая оценка». Он предполагает, что «так или иначе колония принимает решение почти так же, как гигантский компьютер формирует ответ на сложную математическую задачу посредством отдельных, но взаимодополняющих действий тысяч электрических цепей… Такая сложность должна также присутствовать в индивидуальных составляющих и коллективном комплексе нервных систем муравьёв».

Высказывались предположения, что муравьи общаются с помощью своего рода языка антенн. Ещё в 1810 году Юбер в своей книге «Жизнь и смерть местных муравьёв» (изданной в Париже и Женеве) выдвинул идею о том, что они «разговаривают» путём касаний усиками, и эта идея стала довольно популярной. Недавно были предприняты попытки дискредитировать её, но современные полевые работники считают, что, вероятно, у муравьёв действительно существует какая-то форма общения с помощью антенн и, возможно, также с помощью движений передних ног.

Известно, что в дополнение к своему самому важному языку, химическому языку феромонов, муравьи также общаются, хотя и не очень часто, с помощью звуков — посредством стрекотания. Тем не менее, ни один из их языков не кажется подходящим для почти мгновенных взаимных переговоров и принятия решений, связанных с такими объединёнными действиями десятков и сотен тысяч отдельны особей.

Матка не может принять решение — у неё не было бы возможности узнать, наглядно представить и оценить местность, находящуюся на расстоянии многих ярдов от неё; также невозможно поверить, что существует своего рода совет муравьёв, отвечающий за принятие решений для колонии. Компьютерная модель также не является адекватной. Мы бы скорее предположили, что принятие решения — это не свойство чего-то, физически существующего в репертуаре муравьёв, но что это эмерджентное свойство сложных взаимодействий между множеством разумных особей, во многом напоминающее то, как мысль является продуктом сложного взаимодействия миллиардов отдельных нервных клеток, но она не является свойством ни одной из них.

Все эти примеры — инки, майя и древние египтяне, а также термиты, муравьи и другие общественные насекомые — представляют не иные чувства, а скорее иные способы организации труда существ, обладающих знакомыми нам чувствами. В ходе раздумий о том, с какой разумной жизнью мы могли бы встретиться, когда однажды отправимся в путешествие по другим солнечным системам, они наводят нас на новые мысли.

Цивилизация древних египтян просуществовала дольше, чем любая другая человеческая цивилизация. Сохранились свидетельства её развитости ещё в 4500 году до н. э., и она, защищённая пустынями со всех сторон, кроме севера, где преградой для неё было Средиземное море, просуществовала, хотя и с разрывом между Древним и Новым царствами, до первого века нашей эры, когда, успокоенная долгими веками свободы от нападений извне, она пала перед горсткой римских солдат.

Если бы такая цивилизация возникла на другой планете в отсутствие воинственных соседей, она, возможно, просуществовала бы ещё долгие века, и мы увидели бы там сказочный образ жизни, роскошь, великолепную архитектуру и непревзойдённое искусство при почти полном отсутствии технологий, за исключением простейших инструментов — огня, колеса, брёвен-катков, платформ, рычагов и некоторых режущих инструментов.

Древние египтяне потеряны для нас — они были поглощены мусульманским миром арабов через завоевания и браки. Лишь их памятники сохранились, чтобы рассказать нам о тех чудесах, которых они достигли. Их искусство и умения, а также многие из их идей попали на Крит и в Грецию, и в этих местах были преобразованы в формы, которые со временем легли в основу наших современных законов и искусств. Однако сами люди исчезли с лица земли.

С термитами и другими общественными насекомыми дело обстоит совсем иначе. Муравьи, например, не менее успешно, чем люди, приспосабливаются к различным климатическим условиям и средам обитания. Их колонии процветают на холмах и равнинах, в пустынях и лесах, на всём пространстве от границы лесов в Арктике до Огненной Земли, крайнего юга Южной Америки, и до Тасмании; их можно найти практически на любом океаническом острове от Исландии и Алеутских островов на севере до Тристан-да-Куньи и Кэмпбелла на юге.[25] Численно они — самая богатая группа: они насчитывают больше родов и видов, чем все другие общественные насекомые вместе взятые, а их экологические и социальные адаптации просто поразительны. Среди форм их пищевой специализации можно найти питание равноногими ракообразными, яйцами членистоногих, другими муравьями, семенами, выделениями других насекомых, которых они одомашнивают и «доят», или особыми грибами, которые они выращивают на экскрементах насекомых или растительной массе — это эквиваленты наших мяса, яиц, зерна, молока и урожая культурных растений.

Сложные сообщества муравьёв эволюционировали на ранних этапах истории жизни и оказались настолько идеально приспособленными и стабильными, что существовали практически без изменений на протяжении сотен миллионов лет.[26] Уже из одного этого факта очевидна их совершенная успешность, заставляющая нас задуматься о возможности того, что на других планетах, независимо от того, какие чувства там преобладают и какие существа ими пользуются, их разум может быть организован таким же образом: то есть, он возникает органично как следствие сложности их групповой жизни и вовсе не является свойством отдельных особей, как мы привыкли думать о нём.

Вид живых существ, организованный таким образом, не обязательно должен быть похож на термита или муравья. Теоретически, отдельная особь могла бы иметь любой облик, при условии, что он развивался бы в свою окончательную форму, проходя через ряд этапов, на которых тело этой особи могло бы подвергнуться модификации в соответствии с потребностями группы, а её нервная система была бы не такого типа, который однажды мог бы эволюционировать в индивидуальный мозг.

Если бы всё случилось именно так, то, разумеется, если бы мы попали в такой мир, у нас не было бы никакой возможности общаться с его обитателями. Каждый индивид обладал бы строением, предназначенным для выполнения только своих собственных задач, не обладая особым пониманием ни своей собственной деятельности, ни её значимости для группы. «Разум» группы заключается не в умах «лидеров», которые ею руководят, а в органичном функционировании единого целого.

ПРЕДЕЛЫ ЧУВСТВИТЕЛЬНОСТИ И ГЛУБИНЫ

Создавая образы других возможных цивилизаций, возникающих на основе иных видов разума, отличных от нашего, мы должны также иметь в виду, что возможно — и даже вероятно, — что те чувства, которые нам знакомы, могут возникнуть вновь в других мирах, но с расширенными пределами чувствительности или с большей глубиной. В этом случае чувства были бы не просто острее, чем те, что мы знаем, но и приобретали бы иное качество.

Мы уже давали некоторое представление об этих возможностях: пчёлы, например, воспринимают часть спектра, отличную от видимой нами, так что для них «реальность» окружающего мира полностью отличается от нашей «реальности». Мы также говорили о том, что мир собак — это мир запахов, совершенно не похожий ни на что из того, что мы знаем. Разумеется, по интегрирующей способности нервная система пчелы не может сравниться с нашей из-за её небольшого размера; поэтому, если брать её как индивидуума, а не как группу, то её возможности ограничены. Ограничения собаки заключаются в том, что у неё нет рук. Но эти примеры дают представление об «иных мирах», открывающихся путём расширения привычных чувств.

Если мы расширим это понятие и предположим, что любое из известных нам чувств, вероятно, простирается за пределы нашего нынешнего понимания как по диапазону, так и по глубине, то сможем увидеть, как перед нами открываются новые неизведанные области действия чувств, позволяющие нам проявить воображение. Например, зрение, которое приобрело более широкие возможности, может включать не только более острое зрение, но и способность видеть другие вещи — слишком малые, чтобы их можно было увидеть нашими глазами, движущиеся слишком быстро, или слишком прозрачные, либо слишком тёмные, чтобы их можно было зафиксировать нашими органами чувств.

Ещё мы не должны забывать о дизъюнктивном зрении глубоководных рыб, уже описанном нами ранее, когда мозг собирает информацию из характерных сочетаний цвета и света, а «реальность» выводится из абстракции, несколько напоминающей азбуку Морзе; или об инфракрасном зрении, с помощью которого можно физически увидеть прошлое. Всё это формирует визуальные представления о мире подобно тому, как это делает наш собственный фотографический тип зрения, однако они совершенно иные не только по способу восприятия, но и по его конечному результату. А разнообразие и пределы чувствительности, возможные для зрения, возможны также и для всех прочих чувств.

Прежде чем завершить эту главу и предоставить читателю возможность самому рассортировать эти «кусочки мозаики», не забудем отметить, что, какими бы экзотическими, высокоспециализированными или замечательными ни были какие-то из описанных нами чувств, все они без исключения в конечном счёте являются производными от чувствительных потенциалов простейшей живой клетки.

Самый примитивный одноклеточный организм реагирует на такие основные раздражители, как свет, прикосновение или тепло. Из этого изначального свойства живой клетки со временем развиваются все остальные сложные чувства и органы чувств. Как мы уже упоминали, характер окружающей среды является основным определяющим фактором в том, какое чувство оказывается значимым для того или иного организма.

Также следует подчеркнуть, что ни одно прогрессивно разумное существо, обладающее лишь одним чувством, не достигнет такого уровня сложности. Одного чувства, каким бы совершенным оно ни было, было бы недостаточно для получения всей исходной информации, необходимой для снабжения мыслительного аппарата достаточным количеством данных для их разумной оценки. По необходимости, дополнительные чувства, также хорошо развитые, должны поддерживать, подтверждать, модифицировать и дублировать основное.

Нам никогда не следует недооценивать важность избыточности в эволюции разума. Далее мы вернёмся к этой мысли, но здесь мы делаем остановку, чтобы осознать, что мы «знаем» объект не только по тому, как он выглядит, но и по тому, каков он на ощупь, как пахнет, а иногда в некоторой степени по нашей эмоциональной реакции на него.

Воображать другой мир — это сложная игра. Кроме того, она чрезвычайно увлекательна. Более того, как мы предположили в начале этой главы, одна или несколько наших фантазий могут оказаться реальностью. В любом случае, это упражнение полезно для вида, который поставил перед собой цель исследовать другие уголки Вселенной.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Иные способы передачи информации

НЕЗАВИСИМО ОТ ТОГО, учёные мы или обычные люди, при размышлениях о возможности контакта с разумными существами из другого мира одной из наших первых мыслей будет такая: как мы будем понимать их язык? Как они поймут наш?

Само собой разумеется, что способы выражения мыслей не обязательно должны совпадать (и редко совпадают) со способами восприятия. Хотя мы, люди, воспринимаем мир посредством зрения, слуха, обоняния, звуков и так далее, мы общаемся с миром голосом. Как и все животные, мы дополнительно используем множество форм невербального общения, но наше сознательное или произвольное выражение мыслей происходит с помощью разговорной речи.

По этой причине — и ещё, возможно, потому, что многие другие виды животных также пользуются разными формами вокальной экспрессии, — мы начинаем считать это почти необходимым условием для общения. Обычно мы встречаем неявно звучащее предположение о том, что другое разумное существо, независимо от того, насколько сильно его форма может отличаться от нашей, будет выражать свои мысли голосом, как и мы сами.

Это предположение безосновательно. Люди обрели способность пользоваться речью потому, что существо, ранее передвигавшееся на четырёх ногах, начало бегать, а затем ходить только на двух ногах и в итоге положение его тела стало полностью вертикальным. Этот удачный путь развития, вызвавший перестройку структуры голосовых органов по отношению друг к другу, стал средством, которое сделало физически возможным воспроизведение гораздо большего количества звуков большей сложности. Без изменения позы никакое изменение умственного развития само по себе не могло бы привести к усложнению человеческой речи.

Почему мы должны предполагать, что этот случай, совпавший с другими обстоятельствами, благоприятствовавшими развитию мозга (использование освободившихся рук и последующее увеличение объёма мозга) для формирования совершенной речевой коммуникации, также должен был случиться у другого разумного организма, сформировавшегося при совершенно ином стечении обстоятельств? В нашем собственном мире средства информационного обмена невероятно разнообразны. Каждое живое существо получает из окружающей его среды необходимую ему информацию и обладает средствами для использования этих знаний и передачи любого рода информации, необходимой для достижения его собственных целей.

Почти каждое из чувств, посредством которых различные существа получают новости о своём мире, при добавлении модуляции также представляет собой возможный канал передачи информации — для общения. Приведём такой пример, экзотический с нашей точки зрения: существо, получающее информацию через органы чувств, отслеживающие инфракрасное излучение, может также посылать сообщения путём выделения тепла различной интенсивности или в виде импульсов, обеспечивающих достаточную модуляцию, чтобы это оказалось полезным для общения. Всё, что нужно для создания символического языка, подобного нашему собственному, — это система, насчитывающая от пятнадцати до тридцати различимых элементов любой модальности, распознаваемых при помощи прикосновений, запахов, электричества или любым иным образом, которые можно располагать в различных сочетаниях, как буквы нашего алфавита.

Однако, какими бы богатыми возможностями для общения ни обладали чувственные модальности, здесь мы хотели бы остановиться на гораздо более простом средстве общения, которое многие из нас сильно недооценивают. Это язык жестов и поз.

На земле такие коммуникационные системы высоко развиты у человекообразных и прочих обезьян; они формируют основу их способности выражать мотивацию у отдельных особей и облегчать социальные взаимоотношения. Без этой способности выражать настроение обезьяны не смогли бы участвовать в тонких и сложных социальных взаимодействиях, которые являются характерной особенностью их адаптации.

Тот факт, что в течение долгих лет человеческий язык считался непременным условием разумности, оказался препятствием, когда впервые были предприняты научные попытки межвидового общения, в частности, с шимпанзе. (Перспективная работа по межвидовому общению также проводилась с дельфинами.) Шимпанзе действительно обладают набором голосовых сигналов, и, вероятно, именно это ввело в заблуждение первых исследователей, заставив их полагать, что обезьян можно обучить звукам и значениям человеческой речи.

Одна супружеская пара предприняла попытку воспитывать шимпанзе Вики с младенчества, словно человеческого ребёнка, в своём собственном доме. Несмотря на то, что между ними установилась значительная привязанность и началось взаимное обучение, лингвистические достижения Вики не шли дальше «ма-ма» и «па-па» человеческого младенца, и с этой точки зрения эксперимент следовало признать неудачным.

Эти усилия потребовали многих лет и большой самоотдачи, а когда они оказались безрезультатными, был сделан неверный вывод. Было высказано предположение о том, что шимпанзе, в конце концов, не настолько умны, как нам казалось по некоторым признакам их поведения, и как можно было судить по размеру их мозга.

Совсем недавно стало ясно, что, хотя анатомически шимпанзе чрезвычайно близки к людям, их голосовые структуры, в том числе гортань и нёбо, расположены таким образом, что воспроизведение звуков человеческой речи становится невозможным — примерно как у англичанина, который пытается повторить последовательность согласных из славянского языке и не может этого сделать, даже несмотря на то, что распознаёт их и понимает их значение. У англичанина и славянина одинаковый голосовой аппарат, и трудности, с которыми сталкивается каждый из них, произнося звуки чужого языка, представляют собой всего лишь результат тренировки и использования этого аппарата. Однако для шимпанзе с их голосовым аппаратом, отличным от нашего, упражнение, трудное для людей иной языковой принадлежности, невозможно физически.

То, что неспособность шимпанзе произносить звуки человеческой речи не обязательно отражает ограниченность их интеллекта, стало очевидным лишь совсем недавно. Наблюдения за ними в их естественной среде обитания в течение длительного периода времени показали, что их вокальный репертуар составляет лишь часть их систем коммуникации, причём меньшую часть. Более важная и неочевидная часть их социального общения выражается посредством системы жестов, которая имеет широкий диапазон, может изменяться в зависимости от обстоятельств и регулирует сложную социальную жизнь, которая проще нашей, но в некоторых отношениях похожа на неё.

После этого, имея в своём распоряжении эти знания, исследователи смогли применить к общению с шимпанзе другой, гораздо более плодотворный подход. В процессе этого они осознают, что эти животные способны мыслить и, вероятно, действительно мыслят в том же ключе, что и люди.

В настоящее время разработаны различные методы для создания альтернативных символов, выражающих слова нашего родного языка. Некоторые исследователи научили своих шимпанзе использовать пластиковые кусочки различной формы и цвета для обозначения слов и представлений; они обнаружили, что, имея в своем распоряжении эти «инструменты», животные смогли понимать человеческую речь и реагировать на неё.

Другие исследователи добились ещё более впечатляющих результатов путём использования собственных способностей шимпанзе к жестикуляции и обучения их языку жестов вроде того, которым пользуются между собой глухонемые люди. Получив в своё распоряжение этот лингвистический инструмент, шимпанзе помогли нам добиться больших успехов в облегчении межвидового общения.

В настоящее время в дело вступают человеческие технологии. Шимпанзе обучают пользоваться языковыми пультами, на которых они узнают, что на определённые кнопки выводятся символы, имеющие определённое значение; всё, что им нужно сделать, это нажать на соответствующие кнопки, и между человеком и животным может начаться диалог. «Образование» шимпанзе идет быстрыми темпами.

Лана — это шимпанзе, которую обучает докторант Тимоти В. Гилл в Исследовательском центре приматов Йеркса в Атланте, штат Джорджия, и которая выучила модифицированный английский в достаточном объёме, чтобы ей можно было общаться с людьми с помощью компьютерной клавиатуры. Она занимается уже два года, и сейчас ей четыре года — физически это соответствует человеческому первокласснику. Недавно сообщалось, что она вышла за рамки разговоров, в которых используются только те слова, которым её обучили специально, и достигла уровня, чем-то похожего на уровень человеческого ребёнка, который внезапно осознаёт, что названия есть у всех вещей, и начинает спрашивать: «Как это называется?» и «Что это такое?»

Лана самостоятельно придумала понятие во время сеанса, когда Гилл проверял, как она назовёт миску и металлическую банку, спрашивая: «? как название-этого?». Используемый модифицированный английский называется йеркиш, и разговор на йеркише ведётся при помощи электрической клавиатуры, что позволяет шимпанзе с её ловкими руками использовать слова, которые она не смогла бы произнести вслух. При нажатии клавиш слова последовательно выводятся на панель дисплея над клавиатурой, и Лана и её учитель должны прочитать выведенные изображения, чтобы понять смысл сообщения. Слова, которые она использует, проецируются в виде геометрических образов, которые она научилась читать как осмысленные слова и предложения. То же самое, кстати, делают и её учителя.

Лана выучила названия «миска» и «банка» всего лишь за несколько дней до этого. Каждый раз, когда она правильно отвечала на вопрос, например, «миска название-этого», ей разрешалось взять из коробки конфету. В тот день Гилл вошёл в комнату Ланы с миской, банкой (новым предметом) и коробкой конфет. Лана подошла к своему пульту и нажала шесть кнопок следующим образом:

Лана:? Тим дать Лана эта банка.

Тим: Да. (Он отдаёт ей пустую банку.)

Лана: (Отставляет банку в сторону.)? Тим дать Лана эта банка.

Тим: Не банка.

Лана:? Тим дать Лана эта миска.

Тим: Да.

Лана: (Отставляет миску.)? Шелли.

Тим: Нет Шелли. (Шелли, ещё один техник, при этом не присутствовала.)

Лана:? Тим дать Лана эта миска. (Прежде чем Тим смог ответить, Лана напечатала другое предложение.)? Тим дать Лана название-этого.

Тим: Коробка название-этого.

Лана: Да.? Тим дать Лана эта коробка.

Тим: Да. (После этого Лана вскрыла её и достала конфету.)

Позже в тот же день, когда Гилл принёс в комнату Ланы чашку, она вновь спросила название нового предмета.

Этот разговор (как сообщалось в «Старз энд Страйпс» от 6 декабря 1974 года) со всей очевидностью показывает, что у человекообразных обезьян присутствует способность к формированию в уме понятий, аналогичная человеческой, но из-за того, что у них нет анатомических особенностей, необходимых для речи, ранее люди отказывали им в этой способности. В настоящее время, когда учёные осознали это и переключили своё внимание на разработку нескольких невербальных методов общения, достигнут значительный прогресс. Доктор Дуэйн Рамбо, заведующий кафедрой психологии Университета штата Джорджия, который руководит исследованиями Ланы, в восторге от них. «Нам совершенно очевидно, что мы всегда недооценивали интеллектуальные способности шимпанзе, — прокомментировал он. — Теперь ясно, что мы совершенно не оказываем давление на Лану. Она может научиться гораздо большему, если только мы придумаем, как её учить».

В настоящее время Лана стала ещё одним первопроходцем среди шимпанзе, наряду с Уошо, которая научилась использовать язык жестов в Университете Невады, Сарой, которая общалась, манипулируя фигурными кусочками пластика, и другими, которые помогают людям найти мостик для общения между видами.

Они также чрезвычайно интересны для обсуждаемой нами темы. Они учат нас помнить, что если в космосе, равно как и на Земле, мы обнаруживаем существ, неспособных разговаривать с нами вслух, мы не обязательно должны делать вывод об их неспособности формировать понятия, думать или воплощать мысль в действие.

Молодая самка японского макака начала мыть сладкий картофель и в конце концов научила этому культурному новшеству всех членов своей стаи. В дальнейшем она научилась убирать песок с зёрен пшеницы, просеивая их с помощью воды, приучив обезьян, которые подражали ей, играть в воде, пока не произошла культурная революция (обезьяны начали плавать и передавать это умение другим). А сейчас мы можем порассуждать о том, каким был бы результат, если бы некоторые из получивших обучение шимпанзе были возвращены в свои родные места обитания и смогли передать другим свои новые языковые навыки. В частности, язык жестов, похоже, настолько хорошо соответствует их физическим возможностям и естественной привычке общаться с помощью жестов, что мысль о том, что образованные обезьяны могут разговаривать между собой так же, как и с людьми, больше не кажется надуманной.

Какие эволюционные тенденции это может запустить? Возможно, поколение за поколением может эволюционировать всеобщий язык жестов, в противоположность звуковым сигналам и знакам. Также может оказаться полезным задуматься о том, насколько много информации передаётся невербальными средствами не только у обезьян, но и у нас, людей. Помимо спонтанно придуманных знаков и жестов, которые мы используем, чтобы донести смысл наших слов до тех, с которыми мы не разговариваем на одном языке, существуют также наши собственные обычные жесты, которые усиливают и заменяют наши слова.

«Язык тела» передаёт огромную смысловую нагрузку через позу, походку, выражение лица, степень оживлённости, насыщенный или побледневший цвет кожи, смех, слёзы, притопывание ногами, сжатие кулаков, съёживание, постукивание по столу и так далее, и тому подобное. Существуют также общепринятые жесты приветствия и прощания, триумфа, согласия или отрицания, которые понятны почти всем, независимо от того, какой именно язык является для человека средством речевого выражения мыслей.

Однако какими бы ни были наши рассуждения о языке или любом другом виде коммуникации, мы всегда должны напоминать себе, что когнитивный процесс протекает так же избирательно, как восприятие. То, как существо будет понимать воспринимаемые им обстоятельства и какую информацию оно будет передавать, будет соответствовать всему его образу жизни, точно так же, как его чувственное восприятие приспособлено учитывать те аспекты окружающей среды, которые важны для его существования или, в случае человека, представляются важными в сложившихся обстоятельствах.

Совершенно очевидно, что мы не всегда одинаково ясно видим все окружающие нас предметы, которые теоретически являются видимыми. Наш мозг выделяет из окружающей обстановки те её части, которые кажутся ему значимыми, точно так же, как ухо посетителя «коктейльной вечеринки» выделяет из общего шума те голоса, которые хочет услышать его обладатель. Именно эта избирательность, в свою очередь, определяет материал, который оказывается доступным когнитивным процессам для, если так можно выразиться, «переваривания», и который в итоге определяет содержание информационного обмена, который будет осуществлять некое существо.

Даже внутри нашего собственного вида — и даже если в экспериментальных целях в одну и ту же обстановку будет помещено сразу много людей из разных уголков мира — люди, принадлежащие к одной культуре, будут наблюдать, оценивать и действовать в соответствии с ней, и общаться о её аспектах, отличных от аспектов другой культуры. Язык часто даёт ключ к пониманию когнитивных процессов представителей определённой культуры. Например, в английском языке, как и в большинстве европейских языков, есть лишь одно слово, обозначающее «снег». Эскимос был бы удивлен нашей нечувствительностью к различным видам или степеням выраженности этого явления; в его языках для него есть множество слов, каждое из которых описывает снег определённого рода. Очевидно, что снег — это аспект окружающей среды, который для эскимоса важнее, чем для европейца; поэтому его чувства настроены на более тщательное наблюдение за его более тонкими отличиями, и у него есть слова, чтобы их выразить.

Человечество демонстрирует культурные различия в восприятии мира человеком не только в устной, но и в письменной форме. Например, иероглифы китайской письменности представляют собой скорее идеи, чем звуки. Изгиб над прямой линией (солнце над горизонтом) означает «утро»; солнце и луна вместе означают «свет»; рот и птица вместе означают «пение»; женщина под крышей означает «покой».

Эти символы-идеи совершенствовались веками, а на изобразительный элемент накладывались дополнения, предназначенные для более точного определения этого термина, так что сегодня многие из них представляют собой очень сложные символы. Так, есть знак для обозначения лошади, другой для «гнедой лошади с белым животом», и ещё один — для «лошади с белым пятном на лбу».

Тем не менее, многие иероглифы остаются относительно простыми и обладают тем большим преимуществом, что корейцы и японцы могут понимать и читать письменность так же легко, как и китайцы, даже несмотря на то, что в разных местностях символы читаются как разные слова. Это также обеспечивает стандартное средство общения для всех жителей самого Китая, где многочисленные диалекты большей частью непонятны носителям иного диалекта.

Как отметил Уилл Дюрант в своей монументальной «Истории цивилизации»,

это преимущество сохраняется как во времени, так и в пространстве; поскольку письменность осталась практически неизменной, тогда как разговорный язык разделился на сотни диалектов, литературу Китая, которую записывали этими иероглифами на протяжении двух тысяч лет, в наши дни может читать любой грамотный китаец, хотя мы и не можем сказать наверняка, как древние писатели произносили слова или излагали идеи, которые олицетворяли эти знаки.

Действительно, среди предметов, найденных в захоронениях в Хонане, были документы, предположительно относящиеся ко времени правления династии Шан (1766–1123 гг. до н. э.), которым, таким образом, около 3500 лет; они написаны знаками, которые практически идентичны тем, что всё ещё используются в наше время, и которые по-прежнему легко понять по прошествии многих веков. Ещё раз процитируем Дюранта:

Эта система письменности была высоким интеллектуальным достижением во всех смыслах: она классифицировала весь мир — объектов, видов деятельности и качеств — на несколько сотен корневых или «основных» знаков, объединяя с этими знаками около полутора тысяч отличительных отметок и заставляя их представлять в своих законченных формах все идеи, используемые в литературе и жизни. Мы не должны быть слишком уверенными в том, что наши собственные разнообразные способы записи наших мыслей превосходят эту, на первый взгляд, примитивную форму… Такой язык знаков объединяет сотни поколений и четверть всех жителей Земли

несмотря на их естественное разнообразие и изменчивость в пространстве и времени, возможностью выражать свои идеи взаимно понятным способом.

В нашем контексте этот тип письменности имеет значение ещё по одной причине. Это ещё одно внешнее выражение иного когнитивного восприятия окружающего мира. Он отражал глубокий консерватизм и непревзойдённую преемственность китайской цивилизации и в то же время вносил свой вклад в это. Умы людей, использовавших его для письма, приобрели непревзойдённую степень чувственного восприятия в искусстве, но не придавали значения науке или промышленности. Они «предпочли [говорит Дюрант] спокойное и учтивое правление традиций и учёности волнующему и выводящему из равновесия росту науки и плутократии».

Такие вербальные и лингвистические различия, которые отражены в этих двух примерах, указывают на глубинные когнитивные различия между представителями нашего собственного вида. Но они являются лишь пресловутой вершиной айсберга по сравнению с тем, что мы должны ожидать обнаружить, приступая к изучению межвидовой коммуникации. Даже если нам удастся найти язык, который мы сможем использовать в качестве моста для общения с другими видами нашей планеты вроде человекообразных обезьян, это общение неизбежно выявит глубокую пропасть между нами и ими, когда речь зайдёт о восприятии, понимании и использовании ими того, что они воспринимают.

Человекообразные обезьяны — это наши близкие родичи. И они, и мы происходим от общих предков; наше строение тела сходно; у их и наших мыслительных процессов общие корни. Однако между их и нашими когнитивными способностями существует пропасть. То, что мы обнаружим, встретив совершенно чужой разум, порождённый совершенно чуждым типом жизни на планете, непохожей на нашу собственную, неизбежно будет отличаться от наших собственных процессов мышления и коммуникации ещё более радикально, чем всё, что мы можем себе представить заранее. И это та вероятность, о которой нам следует помнить, чтобы не думать слишком легкомысленно о возможностях общения с другими разумными существами из других миров во время космических путешествий.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Иные цивилизации

ВПЕЧАТЛЯЮЩИЕ УСПЕХИ, достигнутые нашей собственной высокотехнологичной цивилизацией за последние сто лет, заставляют нас поверить в то, что научная смекалка является отличительной чертой развитых цивилизаций. Мы начали думать, что постепенное накопление знаний на протяжении поколений должно привести к созданию всё более замечательных устройств, и что по мере того, как мы будем получать больше информации о процессах, из которых складывается жизнь, мы сможем разрабатывать все более эффективные средства управления ими. Мы верим, что все высшие цивилизации должны стремиться приобрести эти способности и достичь этих целей, и мы предполагаем, что высокие цивилизации других миров проделали, как минимум, такой же, если не больший путь в схожем направлении.

Однако история человеческих цивилизаций не подтверждает это представление. Все народы во все времена впадали в заблуждение, полагая, что тип общества, в котором им довелось жить, — его ценности, достижения и цели — является лучшим или самым передовым из всех, что возникали до этого времени, и они могут представлять себе будущее только в свете ценностей их собственного общества.

Если бы волей судьбы мы перенеслись назад во времени, в древнеегипетское сообщество, мы, несомненно, думали бы о будущем прогрессе в виде более крупных и совершенных речных барж, более величественных дворцов, храмов, гробниц и памятников, ещё большей роскоши домашней обстановки, более глубокого понимания жизни богов и движения небесных тел по небосводу — и, может быть, о возможности получения неисчерпаемого запаса рабов, которые помогли бы нам в достижении этих целей. Если бы мы оказались частью финикийского сообщества на рубеже нынешней эры, мы, вероятно, представляли бы себе будущее с точки зрения возможностей постройки более быстроходных кораблей и осуществления более дальних путешествий. Вероятно, если бы, оказавшись в такой среде, мы вообще задумывались о жизни на других планетах, то наши рассуждения развивались бы в похожем направлении.

Если мы говорим о других цивилизациях, то нам, разумеется, следует определить значение используемых терминов. Для некоторых это слово обозначает эпохи, когда определённые группы людей в определённых местах за определённые периоды времени достигали высокого уровня развития искусств, умений и комфорта жизни. Для других цивилизация означает более общее понятие: совокупность образа жизни какой-то группы людей, объединённой общими обычаями и законами в данной местности в тот период времени, в течение которого этот свод обычаев и законов служит для объединения их в идентифицируемую группу.

Но как бы мы ни определяли предмет нашего разговора, когда мы просматриваем записи о прошлом Земли с высоты птичьего полёта взглядом историка, с учётом нашего собственного взгляда на «прогресс» как на нечто связанное с наукой и техникой, нас удивляет, что среди всех великих цивилизаций, которые его достигли, очень немногие были основаны на технологиях, хотя люди в этих обществах были такими же ловкими и изобретательными, как и мы сами, и не менее умными. Чтобы убедиться в этом, достаточно взглянуть на наследие их творчества и прочитать их труды.

Мы говорим себе, что эти древние цивилизации не достигли таких технических чудес, как наша, потому что в их распоряжении не было достаточного объёма информации. Тем не менее, в некоторых случаях мы видим изобретение технологий, эквивалентных некоторым из наших, которые были отвергнуты и не получили развития — но не потому, что не было возможности сделать это, а потому, что идеалы и цели того общества не придавали значения их развитию. Там, где человечество стремилось достичь технических целей, эти цели достигались при помощи сложной технологии или без неё. Если взять разумное существо, то этот разум не будет автоматически заниматься технологиями; он будет занят достижением целей, которые его общество считает значимыми.

Самый яркий пример способности изобретать практически любые артефакты, позднее повторно открытые в западных обществах, а также почти небрежного отношения к таким изобретениям и безразличия к их использованию, — это, конечно же, ранняя и необычайно развитая цивилизация Китая. Бумага и чернила, типография, а позже и наборный шрифт, книги, бумажные деньги, словари и энциклопедии, а также порох — всё это было впервые изобретено и изготовлено в Китае задолго до того, как западный мир заново открыл способы их изготовления, что свидетельствует об изобретательности и мастерстве этого народа. Однако уникальная цивилизация Китая с самых ранних дней своего существования была пронизана идеями «добродетельного правления», достижения гармонии между человеком и природой, с опорой на философию, искусство и образование. Те изобретения, которые не способствовали достижению этих идеалов, оказывались в пренебрежении как неважные или излишние, просто курьёзы или интересные «игрушки».

Периоды существования цивилизаций, как и жизни отдельных людей, преходящи. В настоящее время мы видим признаки упадка нашей собственной цивилизации и не имеем чёткого представления о том, какие новые способы существования и системы ценностей придут ей на смену. Вполне возможно, что преклонение перед технологиями исчезнет, а новые взгляды и новые амбиции придут ему на смену раньше, чем мы думаем. Если мы оглянемся на ход истории человечества в прошлом, то увидим, что некоторые цивилизации из числа самых долгоживущих и многие среди самых высоких по любым стандартам были наименее технологичными. Давайте кратко рассмотрим некоторые другие формы уклада жизни, которые направляли энергию и формировали мышление людей в разные времена и в разных частях нашего собственного мира.

В основе шумерской цивилизации лежала ирригационная система, которая ещё шесть тысяч лет назад отводила в каналы воды Тигра и Евфрата. Здесь выращивались обильные урожаи пшеницы, ячменя, полбы, фиников и многих овощей. Плуги, запряжённые волами и уже оснащённые трубчатой сеялкой, помогали этим людям обрабатывать землю. Они обмолачивали собранное зерно, таская по нему большие деревянные салазки, к которым прикрепляли кремнёвые зубья, чтобы отделять солому и освобождать зерно.

Металлы у шумеров были редкостью, предметом роскоши. У них было немного меди и олова, и иногда их смешивали, получая бронзу. Изредка они изготавливали крупные орудия труда из железа. Но многие шумерские орудия были сделаны из кремня и других легко добываемых и обрабатываемых материалов вроде глины, слоновой кости и костей. Тем не менее, на основе таких простых материалов и орудий труда возникла самая ранняя человеческая цивилизация, о которой нам известно. Записи на глиняных табличках сообщают нам о завоеваниях, победах, жизни и деяниях их царей, которые в разное время, начиная с 4500 года до нашей эры, брали под свой контроль большую часть Западной Азии.

В их клинописных документах, сделанных путём нанесения оттисков клиновидного стилуса на мягкую глину, мы читаем об их жрецах и царях, об их указах, налогах и законах. Мы узнаём о таких монархах, как Уракагина, царь Лагаша, который «дал свободу своему народу», запретил эксплуатацию бедных и ввёл самый древний и справедливый, хотя и самый краткий свод законов в истории; о Гудеа, посвятившем себя религии, литературе и добрым делам, который строил храмы, покровительствовал изучению древности (!), обуздывал власть сильных и проявлял милосердие к слабым; а также о таких кровавых завоевателях и величественных правителях, как Саргон, чей портрет был найден на монолите в Сузах, а также о других великих царях, таких как Ур-Энгур, который провозгласил: «По законам праведности Шамаша я навеки установил справедливость».

Мы обнаруживаем, что возраст поэзии — около 4800 лет, и узнаём о ткацком производстве, организованном в больших масштабах и контролируемом назначенными царём надсмотрщиками, о товарах, перевозимых в основном по воде, но также и по суше в такие отдалённые места, как Египет и Индия. Контракты оформлялись в письменной форме и были должным образом засвидетельствованы; существовала система кредитования, при которой товары, золото и серебро можно было брать взаймы под согласованные проценты; изготавливались золотые и серебряные сосуды, украшения и оружие; общество было разделено на множество классов и ступеней; медицина, хотя и была по-прежнему связана с теологией, процветала, и от определённых болезней предписывались определённые снадобья; был разработан календарь; права собственности были священными.

Система законов, лежащая в основе знаменитого свода Хаммурапи, регулировала коммерческие и сексуальные отношения, а также кредиты и контракты, всю торговлю, все случаи усыновления и удочерения, а также наследование. Существовали суды, в которых председательствовали профессиональные судьи, а также священники. Если было возможно, люди избегали судебных разбирательств, передавая каждое дело сначала на рассмотрение общественного арбитра, в обязанности которого входили попытки достичь мирового соглашения без обращения в суд.

Шумеры поклонялись многим богам, но их жрецы занимались не только теологией, но и образованием: мальчикам и девочкам преподавали письмо и арифметику, патриотизм и благочестие, а также готовили их к получению профессий. Школьные таблички дошли до нас и по-прежнему содержат таблицы умножения и деления, квадратные и кубические корни, а также упражнения по геометрии, которые были частью учебных программ школьников в те давние времена.

Многочисленные законы регулировали брачные отношения: невеста распоряжалась своим приданым; она одна распоряжалась его наследованием; у неё и её мужа были равные права на детей; в отсутствие мужа и взрослого сына она распоряжалась семейным имуществом, а также домом; она могла заниматься предпринимательством независимо от своего мужа и могла содержать собственных рабов или распоряжаться ими. Иногда, как в случае с Шубад, которая правила своим городом роскошно и властно, женщина могла возвыситься до статуса царицы.

Частью обихода были косметика и украшения. Профессор сэр Чарльз Леонард Вулли нашёл в могиле царицы Шубад маленькую косметичку из голубовато-зелёного малахита с золотыми булавками с головками из ляпис-лазури. В ней лежали крошечная ложечка для набирания румян, металлическая палочка для ухода за кутикулой и пинцет, чтобы придавать форму царственным бровям. Кольца царицы были из золотой проволоки, одно из них украшено ляпис-лазурью; её ожерелье было сделано из рифлёного ляписа и золота.

Более богатые горожане строили дворцы на холмах, возвышавшихся иногда на сорок футов над равниной. Поскольку камня было мало, их возводили из кирпича, стены богато украшали; оштукатуренные и покрашенные внутренние стены окружали тенистые внутренние дворики. Воду брали из колодцев. Мебель была изготовлена со вкусом; некоторые кровати были инкрустированы металлом или слоновой костью, некоторые кресла украшены ножками, вырезанными в виде когтистых львиных лап. (Бедняки строили свои дома из сырцового кирпича на каркасе из тростника — техника, не слишком отличающаяся от той, что используется в южном Марокко в наше время. Возможно, в этих домах было меньше удобств, чем в современном загородном коттедже, но они, безусловно, были приятнее, чем многоквартирные дома в современных городских трущобах.) В самых ранних захоронениях в Уре, возраст которых иногда достигает 4000 года до н. э., были найдены грубые керамические сосуды и изящно обработанные сосуды из алебастра и золота, а также декорированные кинжалы в украшенных драгоценными камнями ножнах, печати из драгоценных металлов или камня с рельефами, красиво вырезанными на их небольших поверхностях.

К 2700 году до нашей эры шумеры основали огромные библиотеки; в одной из них (в Телло) было найдено собрание из более чем тридцати тысяч табличек, расставленных в логическом порядке. К 2300 году до нашей эры шумерские историки начали вести хронику своего прошлого и настоящего.

Но эти артефакты, свидетельствующие о роскоши и комфорте этой нетехнологической цивилизации, — ничто по сравнению с уровнем сложности их письменности, которая смогла донести до нас их обычаи в торговле и юриспруденции, их мысли в поэзии и религии, а также сведения об их правительстве и повседневной жизни. Располагая простейшими средствами — треугольный клин, укреплённый на рукояти, — без использования чернил, бумаги или пергамента, эти древние люди изобрели метод записи сложностей человеческой мысли и сохранения на протяжении тысячелетий знаний о тех первых государствах и империях, о которых мы знаем.

Если мы так подробно остановились на этой древнейшей из цивилизаций, то лишь потому, что, по нашему мнению, она бросает вызов нашим усилиям по созданию мысленных образов цивилизаций других планет. Мы, всё ещё находясь под сильным впечатлением от чудес нашей сложной техники и электроники, нашей сложной промышленности и науки, вынуждены задуматься над тем, представляют ли эти современные чудеса прогресс, или же просто какие-то изменения.

По-видимому, жизнь в Шумере шесть тысяч лет назад предлагала гражданам привилегии и подневольный труд, роскошь и простоту, науку, искусство, философию, ремёсла и труд, просвещённых или деспотичных правителей, судей, жрецов, работников сельского хозяйства и ремесленников примерно в тех же пропорциях и с теми же удовольствиями или трудностями, какие предлагает нам современное общество. Мы не можем поручиться за то, что передовые технологии представляют собой необходимый или даже полезный атрибут более высокоразвитых цивилизаций.

Это сомнение укрепляется ещё сильнее, когда мы вновь обращаем внимание на достижения Древнего Египта, наследника культуры, созданной шумерами. Там, во времена, отдалённые от эпохи классической Греции ещё больше, чем Греция Софокла от нас, цивилизация Египта, по словам Уилла Дюранта, «расцвела в особую и неповторимую цивилизацию, одну из самых богатых и великих, одну из самых могущественных и в то же время одну из самых изящных культур в истории. По сравнению с ней Шумер был лишь грубым началом; даже Греция или Рим не смогли бы её превзойти».

Прежде всего, потрясает ум и захватывает дух качество древнеегипетской архитектуры. То, что эти великолепные храмы и дворы, величественные портики и обелиски, целый лес колоннад и статуй, антаблементов и барельефов, которые до сих пор сохранились в Карнаке и Луксоре, могли быть построены в таком виде во времена царицы Хатшепсут и её преемника Тутмоса III, за шестнадцать и пятнадцать веков до Рождества Христова, с использованием минимума механических приспособлений, которыми в те времена располагало человечество, разрушает наши представления о «прогрессе». За долгие века до того, как в Греции были воздвигнуты дорические колонны, их появление было предвосхищено здесь. Когда после завоевания Египта Наполеоном Шампольон открыл Карнак, он воскликнул: «Там мне открылось всё великолепие фараонов, всё, что люди могли представить себе и воплотить в жизнь с величайшим размахом… Ни один народ, ни древний, ни современный, не создавал архитектурное искусство в таком величественном, таком великом, таком грандиозном масштабе… Они мыслили как люди ростом в сто футов».

Одним из самых первых людей, известных истории как личность, был Имхотеп, который был предтечей человека эпохи Возрождения во всех отношениях. Он был художником, архитектором и царским советником (царя Джосера, около 3150 г. до н. э.). Он сделал для медицины так много, что впоследствии его почитали как бога знаний, и в то же время он основал архитектурную школу, которая обеспечила мастерами-строителями следующую династию. Под его руководством впервые были построены каменные дома, и именно он спланировал самую старую из пирамид. В его время производилась многоцветная глазурованная глиняная посуда, которая могла соперничать с фаянсом (декорированной глиняной посудой) средневековой Италии. Такие изделия не стали бы изготавливать, если бы стандарты роскоши в домашней жизни, как минимум, некоторых людей, не создавали спроса на них.

Полторы тысячи лет спустя, но всё ещё за четырнадцать веков до нашей эры, во времена царя Аменхотепа III его столица, Фивы, описанная Адольфом Эрманом в книге «Жизнь в Древнем Египте»,

превосходила по великолепию все древние и современные [города], её величественные дворцы получали дань от бесконечной цепочки вассальных государств, её рынки были полны товаров со всего мира, её храмы были «целиком усыпаны золотом» и украшены произведениями искусства, просторные виллы и дорогие особняки, а также тенистые набережные и искусственные озёра служили местом для пышных показов мод, предвосхитив императорский Рим.

Древние египтяне добывали медь, железо и золото даже в Аравии и Нубии. Их металлурги сплавляли медь и олово, чтобы получить бронзу; вначале их оружейники изготавливали из этой бронзы оружие, шлемы и щиты, но позже их кузнецы делали из неё разные приспособления — колёса, катки, рычаги, шкивы, лебёдки, клинья, токарные станки, винты, свёрла, способные сверлить самый твёрдый камень — диорит, пилы, которыми отрезали массивные плиты из скальных пород и мрамора. Их рабочие делали кирпичи, цемент, штукатурку; они производили глазурованную керамику, выдували стеклянные изделия и варили цветное стекло; их плотники мастерски выполняли резьбу по дереву, а также строили лодки и делали носилки, мебель и гробы, настолько красивые, что они и по сей день вызывают наше восхищение. Их кожевники изготавливали кожаную одежду, сёдла, колчаны и щиты; их ремесленники делали из волокон папируса верёвки, циновки, сандалии и бумагу. Другие мастера совершенствовали искусство нанесения эмали и лака, применяли химию в промышленности и четыре тысячи лет назад ткали одни из самых изысканных тканей, которые когда-либо производили, — лён был настолько тонким, что его можно было отличить от шёлка только с помощью увеличительного стекла.

Египетская инженерия превосходила всё, что было известно грекам, римлянам или, если уж на то пошло, всей Европе до промышленной революции; её смогли превзойти только в наши дни. При Сенусрете III (2099–2061 гг. до н. э.) была построена стена длиной 27 миль чтобы отвести воды из Фаюмского бассейна в Меридово озеро и таким образом отвоевать 25 000 акров болотистой местности для возделывания. Были построены огромные каналы, некоторые из них вели из Нила в Красное море; использовались кессоны; на большие расстояния перевозились обелиски весом в тысячу тонн. Всё это делалось без применения сложного оборудования.

Общественный порядок регулировали суды; существовала регулярная почтовая служба. По реке курсировали плавсредства всех размеров и степеней роскоши, от простых лодок бедняков до огромных судов, управляемых десятками гребцов, которые использовались для перевозки обелисков или демонстрировали великолепие правителей. По улицам богачи передвигались в паланкинах или на колесницах, фараоны — в экипажах из серебра и золота.

Личный туалет фараонов и лиц высокого ранга требовал услуг прачек, отбельщиков, хранителей гардероба, брадобреев, парикмахеров, мастеров по маникюру, парфюмеров, косметологов, изготовителей париков. Тем, кто мог себе это позволить, после смерти в могилы клали семь кремов и два вида румян, подводку для глаз, краску для губ и ногтей, масло для волос и рук, туалетные принадлежности, зеркала, бритвы, бигуди, заколки для волос, расчёски, косметички, тарелки и ложки, изготовленные из слоновой кости, алебастра, дерева или бронзы. Одежда благоухала ладаном и миррой. Мужчины и женщины всех сословий украшали драгоценностями шею, грудь, руки, запястья, лодыжки и уши.

Обучение было в почёте, и для детей состоятельных людей существовали школы. Ученики старших классов могли пользоваться бумагой и чернилами, а листы бумаги подклеивали друг к другу и получали книги. Со временем из более ранних иероглифических знаков сложился алфавит из двадцати четырёх согласных, который вместе с египетской и финикийской торговлей распространился по всему Средиземноморью. Через Грецию и Рим они дошли до нас — вероятно, наше самое ценное наследие.

Сами египтяне использовали в своей письменности пиктограммы, иероглифы и слоговые знаки до самого конца своей цивилизации, но без их алфавитных знаков (которые впервые появляются в надписях, оставленных в шахтах Синая, возраст которых по разным оценкам составляет 2500 и 1500 лет до н. э.) немыслима наша собственная цивилизация. Литература процветала; были найдены библиотеки папирусов, свёрнутых в свитки и упакованных в футляры, подписанные и расставленные на полках. Одна из древнейших историй — это предшественник «Синдбада-морехода» или истории о Робинзоне Крузо, и уже была обнаружена самая ранняя версия истории о Золушке, включающая в себя изящную ножку, потерянную обувь и королевскую свадьбу. Известны многочисленные короткие рассказы, а также сказки о привидениях и чудесах, романтические истории о принцах и принцессах, басни о животных и множество песен о любви, гимнов и других религиозных произведений, рассказов о богах, записей о великих деяниях царей и цариц, исторических повествований и великих поэтических произведений.

Мы поражены удивительным сходством личной жизни этих древних людей и повседневной жизни граждан любой более поздней цивилизации, в том числе нашей собственной. Когда мы узнаём о том, как украшали себя древние египтяне, о занятиях и развлечениях, которые мы видим на их фресках, о литературе, которая их интересовала и развлекала, нам приходится почти насильно напоминать себе, что эти люди жили от шести до двух тысяч лет назад и что их цивилизация была едва ли не древнейшей высокоразвитой цивилизацией и, следовательно, не имела практически никаких более ранних примеров для подражания.

Похоже, что люди, наделённые таким же разумом, как и все мы, находят схожие способы занять своё время, заинтересовать и развлечь себя, независимо от места или времени их жизни и, что примечательно, от развития технологий или их отсутствия. Разумный мозг, подобно любому другому органу, должен быть постоянно занят, чтобы оставаться здоровым, и если просто оставаться живым ему недостаточно, то он будет изобретать занятия и увлечения, развлечения и головоломки, поводы для размышлений и исследований, проекты и игры, и просто должен делать это, чтобы всегда оставаться занятым и, следовательно, пребывать в хорошем рабочем состоянии. Когда мы обнаружим разумную жизнь в других мирах, мы почти наверняка обнаружим те же или очень похожие закономерности.

Среди наук, которые мы обнаружили, математика достигла высокого развития уже на раннем этапе истории Египта. Неустойчивый характер подъёма и спада уровня воды в Ниле, от которого зависела вся жизнь людей, требовал тщательного ведения записей и постоянного проведения повторных измерений земли и определения границ наделов землемерами. Очевидно, именно это измерение земель привело к возникновению геометрии. Начав всего лишь с этого, более четырёх тысяч лет назад математики научились измерять окружности и кубы, а также площади, и ещё объём сфер и цилиндров. Они пришли к заключению, что значение числа π (пи) составляет 3,16, что очень близко к значению 3,1416, до которого мы уточнили эту величину четыре тысячи лет спустя.

В астрономии египтяне, похоже, достигли меньшего прогресса, чем их современники в Вавилоне, но они знали достаточно, чтобы уметь предсказать день, когда поднимется уровень воды в Ниле, и ориентировать свои храмы на ту часть горизонта, где солнце появится утром в день летнего солнцестояния. Они различали планеты и неподвижные звёзды и вели непрерывные записи о движении планет на протяжении тысячелетий. В своих каталогах они отмечали звёзды пятой величины (почти невидимые глазу). На основе этих наблюдений они составили календарь — ещё один важный вклад Древнего Египта в развитие человечества.

Величайшим достижением египетской науки была медицина. Хотя их понимание функций органов тела казалось нам фантастическим, они точно описывали крупные кости и внутренние органы и понимали функцию сердца. Их выдающиеся врачи и хирурги специализировались на акушерстве и гинекологии, желудочных расстройствах или офтальмологии, оставляя врачам общей практики лишь заботу о бедных.

В папирусе длиной около 15 футов, написанном около 1600 года до нашей эры, но обобщающем гораздо более ранние работы, подробно описаны сорок восемь случаев клинической хирургии, от переломов черепа до травм позвоночника. Каждый случай представлен в логическом порядке под заголовками: «предварительный диагноз», «обследование», «симптоматика», «диагностика», «прогноз», «лечение», и даны определения используемых терминов. Автор отмечает, что управление нижними конечностями локализовано в «головном мозге» — это слово, которое впервые используется в литературе в этом документе.

В распоряжении египетских врачей была обширная фармакопея (в папирусе Эберса перечислено семьсот средств от такого же количества заболеваний, а в гробнице царицы Одиннадцатой династии находится аптечка, наполненная сосудами, лекарствами, кореньями и ложками), но они не полагались исключительно на эти средства. Они пытались укрепить здоровье с помощью общественной санитарии, обрезания, рвотных средств, клизм и голодания. Геродот называет их «самыми здоровыми людьми в мире после ливийцев».

Было бы слишком самонадеянно описывать искусство Древнего Египта в нескольких абзацах. Вплоть до наших дней оно так и не было превзойдено, и с ним может сравниться только искусство Греции. Благородными по замыслу и совершенными по мастерству исполнения были не только основные виды искусства — архитектура, скульптура и барельефы — но и второстепенные виды искусства, связанные с украшением дома и тела, а также радости жизни, которые демонстрировали такое же утончённое мастерство и вкус. Удивительная роскошь проявляется в богатой мебели, тканях, изделиях из серебра и золота, хрустале, сосудах из алебастра и диорита, отшлифованных настолько тонко, что они пропускают сквозь себя свет, а также в изобилии украшений изысканного исполнения из драгоценных камней и металлов. Оркестры и хоры исполняли музыку в храмах и дворцах, а живопись достигла высочайшего уровня искусства. Философия была глубокой, а идеи, выраженные в ней, часто оказывались поразительно современными. Вполне возможно, что эта древнейшая цивилизация была самой прекрасной и величественной из всех, которые когда-либо возникали на Земле.

В ходе межпланетных путешествий мы можем ожидать встретить цивилизацию любого типа вообще, от биологически заложенного потенциала социальной организации общественных насекомых до любой из самых разнообразных форм групповой жизни людей, в основе которых лежат культурные факторы.

Существует большая вероятность того, что, когда мы однажды попадём на другую планету, где есть разумная жизнь, существа, живущие там, могут жить в такой культурной среде, где нет ни малейшего интереса к космическим путешествиям или технологическим достижениям — подобно древним китайцам, которые знали о свойствах пороха, но использовали его (если вообще использовали) скорее как развлечение, чем как оружие, и которые расценивали всех приезжих, принадлежащих к другим культурам, как недостойных «варваров», обмениваться идеями с которыми им было бы совершенно неинтересно.

В этом отношении особенно интересно то, что именно две самые долгоживущие человеческие цивилизации, египетская и китайская, были в числе наименее заинтересованных в техническом прогрессе, хотя у них была возможность достичь любых усовершенствований жизни, каких можно только пожелать. Они сосредоточили свои усилия на совершенно разных вещах: египтяне — на роскоши в настоящей жизни и вечной жизни после смерти, а китайцы — на совершенствовании искусства и мышления, выраженных в ремёслах, живописи, писательском труде, поэзии, а также на утончённости манер, формализации межличностных отношений и тому подобных проблемах.

Таким образом, высокоразвитые цивилизации не обязательно будут экспансионистскими. Напротив, они могут быть ксенофобами или, подобно египтянам, интересоваться другими культурами лишь в том плане, достаточно ли многочисленно их население, чтобы обеспечить удобный источник рабов для их собственных целей, но не для приобщения их к своей культуре.

С другой стороны, мы должны учитывать, что на некоторых планетах может существовать больше, чем один вид, достигший высокого уровня интеллекта, и, следовательно, что в одном и том же мире сосуществуют цивилизации с совершенно разными укладами жизни. Чтобы представить себе это, мы могли бы попытаться вообразить наш собственный мир, в котором существуют цивилизации не только приматов вроде нас, но также, допустим, китообразных или какой-либо прогрессивной формы куньих (отряд[27], в который входят выдры и барсуки), и представить, как бы всё это могло выглядеть, если бы между такими совершенно разными цивилизациями в одном и том же мире существовал какой-то взаимный обмен.

Другой альтернативой может быть мир, в котором высшая форма разумной жизни использует для выполнения своей работы другой высокоразвитый, но не настолько разумный вид — как если бы, например, вместо того, чтобы сосредоточить свои усилия на создании роботизированных механизмов, которые взяли бы на себя наш утомительный рутинный труд, мы изучили бы и в полной мере использовали для этих целей потенциал высших человекообразных обезьян. Если бы всё было именно так, то к настоящему времени мы стали бы цивилизацией этологов, биологов, психологов и зоологов, а не цивилизацией, состоящей главным образом из технологов.

Конечно, остаётся возможность и даже вероятность того, что где-то ещё во Вселенной действительно существуют цивилизации, технологически столь же развитые или даже более передовые, чем наша. Наше Солнце — одно из примерно 250 миллиардов в нашей галактике, а наша галактика — одна из миллиардов других галактик. В них число звёзд с планетами, способными поддерживать жизнь, должно быть огромным.

Однако, если мы возьмём за основу нашу собственную планету, то увидим, что цивилизации, подобно жизням отдельных людей или видов, рождаются или возникают с нуля, но также и гибнут, когда истощается их жизненная энергия. Одни дают начало новым цивилизациям, другие уходят в небытие. Некоторые из них обладают кратковременным запасом энергии; другие, хотя и реже, выживают на протяжении нескольких тысяч лет. Однако последующее вымирание было общей судьбой всех цивилизаций и, по-видимому, является законом для культурных коллективов, как и для любой другой формы жизни.

Таким образом, вопрос, который мы можем задать себе, заключается в следующем: насколько далеко нам или подобным нам существам в других частях Вселенной удастся продвинуться по пути технологического прогресса, прежде чем нас уничтожат наши собственные разработки, или прежде чем линии технологического развития, на которые мы встали, исчерпают себя, придут в упадок, и будут ждать обновления в виде перерождения в иные формы?

В настоящее время наши астрономы мечтают о межгалактических путешествиях, физики стремятся открыть первичную частицу материи, биологи работают над генной инженерией и созданием совершенных умом и телом людей, исследователи-медики надеются победить болезни, а идеалисты ищут пути к долгосрочному миру. Опыт человечества показывает, что всё, о чём мы можем мечтать, когда-нибудь и где-нибудь кто-нибудь из нас в конце концов сможет воплотить в жизнь. Вполне возможно, что все эти мечты однажды осуществятся на нашей планете, и вполне возможно, что они уже осуществились на какой-то другой планете. Но вполне вероятно, что у времени любого культурного развития существует естественный предел, как существует естественная продолжительность жизни не только отдельных индивидов, обществ и видов, но и миров и всей Вселенной.

Однако, если мы ещё раз взглянем на эту цепочку смертей, то увидим в них не полное вымирание, а положительный элемент. Хотя жизнь отдельно взятых существ подходит к своему концу, их гены сохраняются в виде их потомков, которые принимают новые формы, мыслят по-новому и ведут новую жизнь. Точно так же цивилизации дают животворные ростки, которые вновь пускают корни там, где почва для них созрела. Шумер канул в лету, но многое из того, чему шумеры научились, и о чём думали на протяжении своей истории, попало в Египет, где стало семенем для новых форм и расцвело в цивилизацию, совершенно отличную от той, которая её породила.

В своё время гибель Египта оказалась настолько полной, что от его достижений не осталось и следа, пока в девятнадцатом веке военные события не привели на его землю вслед за армией Наполеона историков и археологов. С тех пор целые поколения учёных откапывали его реликвии и вновь открывали его былую славу. Однако прежде чем исчезнуть, Египет передал семена своей цивилизации Криту, где они слились с местным гением и пережили новый энергичный расцвет; Крит, в свою очередь, обогатил Грецию, а Греция через Рим — весь Западный мир. Каждая вновь воплощённая цивилизация отличалась от своей прародительницы так же сильно, как Афины отличались от Фив, или как Нью-Йорк, Лондон, или современные Афины — от древних Афин, и всё же каждая из них в значительной степени является продуктом той, что существовала до неё.

Если мы будем рассуждать с точки зрения технологических обществ из других миров, которые могут развиваться путями, сходным с пройденным нами, то простое расширение или продолжение того, что мы знаем, не даст нам ответ. Единственное, в чём мы можем быть уверены, это в том, что какую бы форму такое общество ни приняло, оно будет переходным. Представлений о том, какой может быть цивилизация на нашей планете, пришедшая нам на смену после того, как исчезнет наша цивилизация, у нас может быть не больше, чем у самого искушённого древнеегипетского жителя Луксора или Карнака о жизни и достижениях современных Токио или Парижа. Наши технологии будут идти вперёд настолько далеко, насколько это возможно, и после этого совершенно определённо сложится иной образ жизни, который для нас окажется настолько новым и непредсказуемым, что окажется за пределами всего, что мы можем представить себе в настоящее время.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Природа разума

РАЗУМ И ЭВОЛЮЦИЯ

Любое исследование природы разума — это рискованное предприятие. Прежде чем начать, мы должны знать, что мы ищем, а общепринятого определения разума не существует. Объяснить, где начинается разум и из чего он состоит, так же трудно, как и дать определение самой жизни.

Нет единого мнения о той точке на пути эволюционного развития, о которой можно было бы сказать, что именно здесь зародилась жизнь, и даже провести точную границу между жизнью и не-жизнью. Зародилась ли жизнь, когда молекулы аминокислот впервые образовали самовоспроизводящиеся цепочки? Где проходит граница между воспроизведением кристаллических образований, с одной стороны, и углеродных соединений — с другой? Разумеется, границы нет. Жизнь — это поток. Она берёт начало в неорганическом материале и постепенно складывается в процессе движения в направлении сознания и разума.

То же самое можно сказать и о разуме. Он начинается с простейшей осведомлённости об ограниченном наборе элементов окружающей среды и постепенно переходит к осознанию самого себя, а затем и к абстрактному мышлению. Мы можем исследовать и анализировать его в любой точке этого континуума, но никто ещё не смог обобщить его в целом так, чтобы это удовлетворило кого-либо другого.

Прежде чем мы продолжим, нам следует пояснить, что наше исследование относится не к качествам особенно выдающихся достижений мыслительной деятельности человека и не к природе ума тех одарённых индивидуумов, которых мы называем «светлыми», «великими умами» или «гениями», а к разуму как выражению самой жизни. Каким образом организм «узнаёт» своё окружение и что он должен делать, чтобы существовать в нём? Каков механизм, посредством которого он принимает решение выбрать именно этот путь, а не тот? Что, собственно, такое «мысль»?

Мысль нематериальна. Мы не можем ни потрогать её, ни увидеть, ни измерить. Однако в самом начале она возникает из материального органа, из живой ткани мозга, и в итоге направляет определённые действия. В этом и есть тайна процесса мышления. Он возникает в чём-то определённом и заканчивается в чём-то определённом, но сам по себе неосязаем.

Если мы проследим процесс мышления до его истоков в мозге, то вновь окажемся у истоков жизни. Чувствительность к внешним раздражителям — это свойство каждой живой клетки. На протяжении веков силы эволюции способствовали объединению отдельных клеток в более сложные организмы, и некоторые клетки приобрели специализацию к выполнению определённых функций внутри этих организмов. Получение ответов на внешние раздражители сосредоточилось в специализированных для этой цели клетках, нейронах, — вначале в чрезвычайно простых, но далее в постепенно усложняющихся нервных системах.

В конце концов, по мере того, как условия окружающей среды и растущая сложность организмов придавали всё большее значение развитию координационного центра для сообщений нервной системы, участок самой нервной системы начал специализироваться на выполнении этой функции и со временем эволюционировал в тот орган, который мы называем мозгом. Таким образом, мозг является результатом чувствительности к раздражителям — самого примитивного и базового качества самой жизни.

Другое фундаментальное свойство жизни заключается в химических свойствах углеродных соединений, в их склонности образовывать цепочки, полимеризоваться и размножаться. Жизнь проявляет себя в изобилии, а из этого изобилия, или избыточности, вытекает неизбежность отбора. Зародышевые клетки образуются миллионами, тогда как хватило бы и одной. Образуется множество семян и плодов, но лишь немногие находят подходящую почву и приживаются. Животные рожают потомство в количестве, намного превышающем потребности вида в поддержании своего существования, и выживают лишь наиболее приспособленные.

Разумеется, предположение о том, что изобилие существует для того, чтобы создать возможность для отбора, является образцом телеологического мышления и в любом случае будет неточным. Дело обстоит как раз наоборот. Отбор происходит из-за того, что существует изобилие, и этот принцип действует во многих проявлениях жизни, не в последнюю очередь в мозге.

В человеческом мозге насчитывается десять тысяч миллионов клеток — по многим показателям это больше, чем может потребоваться для осуществления любого действия, необходимого организму. Поскольку мышление возникает лишь тогда, когда мозг становится более сложным, мы должны предположить, что оно является результатом именно этой избыточности. Точно так же, как миллионы зародышевых клеток, тысячи семян, сотни потомков позволяют дать начало лишь нескольким биологическим объектам, или даже одному-единственному, который окажется жизнеспособным, мы должны предположить, что требуются миллионы клеток мозга, которые каким-то образом активируются и управляются получаемыми ими нейронными сообщениями, чтобы родилась мысль.

Мы осознаём мысль как единичную, часто мимолетную сущность, но вполне возможно, что прежде чем мысль выйдет на уровень сознания, её элементы воспроизведутся в таком же изобилии, как зародышевые клетки. Зародышевая клетка — это не отдельный элемент, это чрезвычайно сложная совокупность элементов. Тем не менее, в соответствии с методами живой материи, она воспроизводится миллионы раз, чтобы жизнь могла продолжиться.

Один-единственный нейрон не будет генерировать мысль, равно как и сотня, и даже тысяча. Явление мышления становится возможным только при наличии почти бесконечного числа возможных взаимодействий между миллионами клеток мозга и мириадами их аксонов и дендритов (волокон, которые отрастают от клеток, соединяя их с другими клетками). Этот вопрос до сих пор не понятен, но в любом случае мысль — это качество, складывающееся из огромного количества взаимодействующих нервных клеток, и одну мысль можно представить как их многократное эхо.

Но даже на этом процесс не заканчивается. Если использовать зародышевые клетки как парадигму, то вполне вероятно, что даже эта масса элементов которая породила мысль, сама по себе скопирована тысячи раз. А как ещё мы можем объяснить тот феномен, что, когда какая-то часть мозга повреждена или даже полностью выведена из строя, другие части мозга берут работу на себя и мыслительные процессы организма продолжаются?

Луи Пастер, например, в последние годы жизни перенёс обширное кровоизлияние в мозг, которое разрушило большую часть его мозга, однако его память сохранилась, и в дальнейшем он выполнил некоторые из своих лучших работ. Кроме того, после психохирургического вмешательства, при котором перерезаются важные пути мозга, нарушения умственной деятельности не проявляются.[28] Очевидно, что функция мозга — это всего лишь ещё одна из составляющих избыточности, которая господствует повсюду в природе и, судя по всему, является важным элементом жизни.

Однако даже такая концептуализация лишь описывает, но не объясняет возникновение неосязаемой мысли из осязаемой массы живой материи. Но хотя мы не можем объяснить тот механизм, посредством которого возникает качество, которое мы называем мышлением, мы можем увидеть этот принцип непосредственно в действии, наблюдая за формами жизни. На низшем уровне одноклеточный организм вроде инфузории-туфельки предсказуемым образом реагирует на определённые раздражители. На следующем этапе несколько более сложные существа демонстрируют рефлекторные ответы на более широкий спектр раздражителей. На ещё более высоком уровне мы видим нервную систему, генетически запрограммированную реагировать на условия окружающей среды всё более усложняющимся поведением, и, наконец, мозг, состоящий из достаточного количества клеток, позволяющего проявлять альтернативные, а не стереотипные реакции. Именно в этот момент можно сказать, что на первый план выходит истинный разум, в высшем смысле этого слова для животных и человека, потому что там, где становятся очевидными альтернативные решения, необходимо делать выбор, а способность выбирать между альтернативами лежит в основе разума в его высших проявлениях.

Из лабораторных экспериментов, проведённых на искусственно выделенных нейронах, следует, что отдельные нервные клетки действуют по простому принципу выбора между «да» и «нет». Они либо передают действие раздражителя, либо нет. Но из поведения живых существ также очевидно, что по мере увеличения объёма мозга и количества и размера (арборизации) его клеток результатом суммы решений «да» или «нет» каждой из клеток больше не является простое решение большинства — «да» или «нет». Вместо этого по мере увеличения количества «да» и «нет» возникают наборы комбинаций и возможностей, предлагающие альтернативы, среди которых можно выбрать направление действий; по мере увеличения числа возможных альтернатив конечный результат становится всё более неопределённым или непредсказуемым.

Теперь мы сделали шаг от разума к разуму высокого уровня и даже к гениальности. Разум выбирает между альтернативами, которые становятся очевидными. Разум высокого уровня или гениальность работает на основе такого количества предполагаемых альтернатив, что невозможно предвидеть или предсказать, какая из них будет выбрана.

До самого недавнего времени в истории человечества, да и в наши дни тоже, считалось, что разум, логика, способность рассуждать или как бы там ни называлась высшая психическая функция, является тем самым фактором, который решительно отделяет человечество от остального животного мира. Считалось, что сила разума — это дар, присущий лишь нашему виду, данный нам Создателем, и что с ним связаны особые прерогативы: мы — хозяева мироздания. В настоящее время нам ясно, что разум, как и любой другой признак нашего биологического вида, является этапом непрерывного процесса. Мы видим, что элементы разума проявляются в той или иной степени у многих видов высших животных всех классов. Это не свойство, присущее исключительно млекопитающим, а качество, к которому тяготеют и иные формы жизни.

Более того, по мере того как выживание живых существ становится всё более зависимым от их умственного развития, возникает давление отбора, которое приводит к нарастанию той части мозга, которая способствует этому. Пользование разумом и его физическая основа в мозге, которая способствует этому, воздействуют друг на друга по круговой схеме поколение за поколением, усиливая возможности друг друга. Мы являемся наследниками всей жизни, которая была до нас, и мы передадим наши характеристики, как физические, так и умственные, для использования, дальнейшего изменения и усовершенствования всем тем, кто придёт нам на смену.

Знание о том, что ни сами люди, ни их мозг, ни какие-либо иные их свойства не являются уникальными явлениями, а представляют собой лишь один из аспектов жизни и часть её потока, помогает нам распознавать общие закономерности жизни. Мы видим, что в основе этих закономерностей, судя по всему, лежат определённые структуры, повторяющиеся во многих самых фундаментальных процессах жизни. Это вполне может быть связано с тем, что вся жизнь в конечном счёте основана на соединениях углерода, и поэтому свойства соединений углерода неизбежно влияют на процессы жизнедеятельности. Принципы избыточности, отбора и предельных ограничений действуют как в эволюции, так и в мозге.

Какой бы фантастичной ни казалась эта идея на первый взгляд, мы обнаруживаем, что методы работы мозга повторяют методы эволюции. Нервная система получает из внешнего мира множество избыточных раздражителей, но она устроена так, что отфильтровывает всё, кроме некоторых из них, и в итоге фиксирует лишь те, которые организм может использовать — по сути, она выбирает из всего многообразия; она сохраняет информацию, которая полезна, и отбрасывает всю прочую информацию.

Эволюционный процесс также основан на избыточном изобилии. Тысячи и десятки тысяч особей объединяют и перетасовывают возможности своего генетического фонда, пока, в конце концов, не появится одна или несколько особей, обладающих некими незначительными изменениями, дающими некоторое, зачастую бесконечно малое преимущество перед другими представителями своего вида. Потомство этих немногих особей неизбежно становится объектом слепого естественного отбора до тех пор, пока их потомство со своими новыми характеристиками не насытит популяцию, в которой оно возникло, и в конце концов не заменит её. Таким образом, каждый крошечный шаг к переменам проходит своё испытание на жизнеспособность, и либо отвергается, либо проходит отбор и включается в непрерывный поток жизни.

Эти модели функционирования — изобилие (избыточность); сохранение или отбрасывание (отбор) — настолько близки, что мы могли бы назвать разум своего рода ускоренной эволюцией, или эволюцию — кропотливым и медленным, но неумолимым разумом.

РАЗУМ КАК ИНФОРМАЦИЯ

Разум универсален, потому что нервная ткань, из которой состоит любой мозг, может воспринимать только закодированные сигналы. Ни один мозг не воспринимает визуальное изображение так, как кусочек фотоплёнки фиксирует характер распределения света и тени; это визуальное изображение должно быть преобразовано нервами-посредниками в электрохимические сигналы, чтобы получить возможность передать информацию о нём в мозг. Для фиксации информации не только изображение, но и звук, прикосновение, запах или любая другая информацию, которую доносят до нас чувства, будь то на Земле или на любой другой планете, должны быть закодированы.

Различные чувства будут отфильтровывать и передавать разные фрагменты информации, но, как только информация достигает нерва, уже неважно, будет ли кодировка результатом восприятия зрительного, химического, электрического или любого другого чувства: конечным результатом является совокупность энграмм в мозге, которые после этого обрабатываются.

Все эти сообщения, которые передаются нервной системой в мозг из мира, находящегося как снаружи, так и внутри организма, мы назвали информацией, потому что такова, по сути, их природа. На самом деле протекают два масштабных процесса фильтрации. Первый осуществляется, когда из множества доступных стимулов чувства отбирают те фрагменты информации, для восприятия которых они приспособлены по своей природе, а второй — когда всё ещё огромная масса предварительно отфильтрованных новостей попадает в когнитивные центры мозга, где она должна быть каким-то образом упорядочена, классифицирована, из неё должно быть извлечено смысловое наполнение, имеющее отношение к организму, и при необходимости должны быть инициированы соответствующие реакции на него.

Разумеется, этот поток информации редко попадает в когнитивные центры мозга в чистом виде. В ходе обработки информация модулируется — либо ослабляется, либо усиливается — а также уточняется с учётом таких факторов, как опыт, внимание, ожидания, удовольствие, потребность, мотивация, или их отсутствия. Полученная информация становится предметом оценки, которая включает в себя масштабное сопоставление с предыдущим опытом, а затем, в зависимости от интерпретации полученной информации, организм либо действует в соответствии с ней, либо игнорирует её, сохраняет в памяти, чтобы добавить к суммарному опыту организма, либо стирает из памяти и забывает.

Есть ещё одна возможность, которую предоставляют процессы, происходящие в мозге, — это так называемая кратковременная память. Это нечто среднее между запоминанием и забыванием, поскольку она представляет собой метод работы с информацией, полезной лишь в течение ограниченного времени. Нам не нужно всю жизнь помнить, куда мы вчера положили ключ, или напоминать молочнику, чтобы он принёс молоко, или содержание немецкого предложения, которое мы должны удерживать в уме, пока не доберёмся до его глагола; таким образом, подобного рода вещи хранятся в месте, которое можно было бы назвать временным хранилищем, но лишь до тех пор, пока в них есть необходимость, после чего они отбрасываются в процессе забывания. В противоположность ей, долговременная память накапливает информацию и превращается в постоянно действующую библиотеку, которую мы называем опытом и к которой можно обращаться на протяжении всей жизни.

Долговременная память, по сути, является основой, которая позволяет живому существу жить в окружающей среде, избегая перегрузки своей когнитивной системы, постоянно исследуя и оценивая заново каждое сенсорное ощущение. Она позволяет живому существу автоматически сопоставлять поступающие ощущения с ранее полученными. Новая информация активизирует все механизмы оповещения животного и приводит его в состояние тревожной готовности к любым неожиданностям, но сигналам, с которыми оно сталкивалось ранее и которые были сопоставлены с предшествующими, нужно уделять внимание лишь в той степени, которой они заслуживают. Поскольку долговременная память позволяет проявлять скорее адекватные ответные реакции, чем неадекватные, она образует один из элементов разума.

Недавние исследования указывают на большую вероятность того, что долговременная память кодируется посредством изменений в структуре нуклеиновых кислот клеток головного мозга. Если это действительно так, то между памятью мозга и памятью генов существует нечто большее, чем просто семантическая аналогия. Разумеется, память мозга эфемерна. Если она не зафиксирована в культуре и не передаётся таким образом, оно умирает вместе с человеком, тогда как генетическая память, заложенная в зародышевых клетках, может передаваться из поколения в поколение до тех пор, пока наша планета поддерживает существование жизни.

Возможно, мы сможем указать ещё один аспект этой концепции на примере знакомых нам вымышленных персонажей. В случае героев басни «Стрекоза и муравей» мы имеем дело с двумя насекомыми, которые оба обладают генетическими системами, в одинаковой степени способными к почти бесконечной адаптации к обстоятельствам в случае необходимости. Жизнь, которую обычно ведёт стрекоза на протяжении всего существования своего вида, не требует от её генетических данных такого сложного и гибкого программирования поведения, как у муравья. Она не участвует в жизни сотрудничающих сообществ, в труде в составе специализированных каст, не строит туннели и камеры, не участвует в войнах, не одомашнивает тлей, не выращивает растительную пищу и не выполняет никаких других сложных задач интегрированной социальной жизни, которые являются обычным делом для муравьев.

Тем не менее, гены стрекозы не отличаются по своим методам от генов муравья; окружающая её среда не раскрыла весь потенциал её способности вести столь сложный способ существования. Вполне возможно, что, обладай мы достаточным количеством времени и знаний, мы могли бы при помощи генной инженерии в конце концов создать стрекозу, которая смогла бы создавать общества подобным образом. С другой стороны, муравей, похоже, претворил в жизнь весь потенциал генетической информации, который возможен для такого крохотного существа.

Аналогичным образом, как нам известно в настоящее время, приматы, не являющиеся людьми, также обладают большим незадействованным потенциалом интеллектуальных достижений — не на генетическом, а на ментальном уровне, — который не пробудили обстоятельства их существования в природе. Среди приматов лишь наш вид находится в процессе использования возможностей информации, хранящейся в памяти, в полном объёме.

Здесь мы вновь видим единство жизненных процессов. В основе как памяти, так и генетической наследственности лежит система хранения информации, вероятно, очень схожая, в мозге или в зародышевой субстанции, которая содержит доступные для извлечения информации схемы, необходимые для продолжения жизни. Таким образом, разум не является запоздалым дополнением к эволюционному репертуару. Он не возникает, как Афина из головы метафорического Зевса, внезапно и без биологической основы; напротив, он является частью и сутью жизни. Генетический код, сам по себе является формой разума, как и память, а поскольку жизнь поддерживает своё существование посредством кода сохранённой информации, разум должен рассматриваться как неизбежный конечный результат.

РАЗУМ И КЛЕТКА

В этой главе мы, по сути, заняты разглядыванием чего-то огромного из нескольких окон, и через каждое из них мы видим его с иной стороны; поэтому в итоге мы можем лучше понять его природу в целом, чем если бы мы разглядывали его лишь с одной стороны.

Поразительно здесь то, что чем больше углов обзора, под которыми мы наблюдаем объект, тем очевиднее становится существование движущей силы, общей для них всех. Мы можем прояснить это для себя, вообразив самое разнообразное оборудование, которое производит самые разные конечные продукты — скажем, установку по розливу молока, тостер для поджаривания хлеба к завтраку, трамвай, муниципальную систему освещения. Хотя эти совершенно разные устройства служат совершенно разным целям (если не считать того, что все они обеспечивают человеку удобную жизнь), все они в итоге приводятся в действие одной и той же силой — электричеством; принципы использования электрической энергии являются общими для всех них.

Теперь мы подошли к тому, что можно было бы назвать «внутренним знанием», которое встроено посредством химии в каждую клетку живого организма и позволяет им взаимодействовать друг с другом и влиять друг на друга чрезвычайно сложным путём. Это особенно заметно на примере эмбриона, где каждая клетка словно «знает», когда ей размножаться, а когда прекращать размножение, насколько далеко и в каком направлении она должна мигрировать, чтобы занять своё место в организме в качестве специализированной единицы одного из органов, а также когда начинать или прекращать какие-то происходящие в теле изменения и процессы, которые должны осуществиться в нём на пути к достижению зрелости и в ходе его жизни.

Мы думаем, что лучше всего сможем проиллюстрировать этот аспект собственного «разума» жизни, описав ещё одну из многочисленных функций клетки — её способность к иммунной защите. Ни одна из форм жизни не является неуязвимой для вторгающихся в неё организмов; поэтому, чтобы некая форма жизни выжила, она должна обладать определённого рода защитным механизмом. И действительно, это проявляется на многих уровнях: в таком защитном оружии растений, как жалящие волоски, шипы или яды; в способности животных отбиваться от хищников или скрываться от них; или в моделях поведения, которые способствуют выживанию более изощрённым образом.

Вполне возможно, что на заре зарождения жизни, в период, когда одноклеточные организмы начали эволюционировать в многоклеточные, между простейшими формами существовали симбиотические отношения, и это были факторы, способствующие усложнению органического мира. Со временем, возможно, из-за мутаций или чисто химических факторов, некоторые из этих симбиотических отношений могли преобразоваться в отношения паразита и хозяина, при которых потребности паразита начинали наносить ущерб потребностям хозяина.

Сегодня мы не можем быть уверены в точном происхождении инвазии и инфицирования одних организмов другими, вроде вирусов или бактерий, приводящего к снижению жизнеспособности организма-хозяина. Но мы знаем, что в ходе эволюции живые организмы приобрели определённые клеточные образования, которые обеспечивают защиту почти невероятного уровня сложности от таких вторжений. Это именно то, что мы имеем в виду, когда говорим об иммунной защитной системе.

У наиболее развитых высших животных иммунный механизм бывает двух типов. Один из них связан с вилочковой железой, которая вырабатывает так называемые Т-лимфоциты. Клетки другого типа образуются в костном мозге и селезёнке и называются В-лимфоцитами. При микроскопическом исследовании клетки этих двух типов на первый взгляд кажутся идентичными, но мечение радиоактивными изотопами демонстрирует различные поверхностные метки.

Т-клетки реагируют на грибки, вирусы, опухоли и чужеродные ткани. Их метаболическая активность позволяет им напрямую взаимодействовать с этими захватчиками и предотвращать их размножение таким способом, который в настоящее время ещё находится в стадии интенсивного изучения. Это и есть клеточный иммунный ответ.

Процессы, происходящие с В-лимфоцитами, изучены лучше. Они реагируют на бактериальные инфекции, повторные вирусные заражения и аллергены. Когда что-то из всего этого попадает в организм, В-лимфоциты превращаются в плазматические клетки, вырабатывающие антитела, которые секретируются и разносятся по кровотоку в составе гамма-глобулиновой фракции сыворотки крови. Это называется гуморальным иммунным ответом.

После того, как В-клетка завершает свою окончательную дифференциацию и превращается в плазматическую, до момента своей гибели (в течение трёх-четырёх дней) она вырабатывает около двух тысяч идентичных антител в секунду. Каждая В-клетка вырабатывает антитела только одного класса. На более поздней стадии взаимодействия между захватчиком и организмом-хозяином сохраняющееся присутствие антигена стимулирует свободные лимфоциты к образованию дополнительных В-клеток, называемых «клетками памяти». Это позволяет организму, который однажды подвергся воздействию определённого захватчика, в случае последующих столкновений реагировать быстрее и энергичнее.

В составе всей иммунной системы каждая клетка способна «узнавать» определённый антиген. (Антиген — это вещество, которое попадает в организм хозяина и содержит характерный белок, принадлежность которого безошибочно определяется, и который, по сути, представляет собой «визитную карточку». Таких антигенов буквально миллионы, и столько же существует иммунологически активных клеток, способных распознавать их и взаимодействовать с ними.)

Таким образом, изучая функционирование самой клетки, в иммунной системе мы находим тесную аналогию с памятью мозга и генетической структурой. Каждая из этих систем получает буквально миллионы битов информации, из которых она способна выбрать то, что имеет отношение к её собственной функции, закодировать выбранную информацию и сохранить закодированную выборку в памяти своего собственного типа. Более того, мозг, гены и клетки способны обращаться к этим хранилищам памяти и использовать их, когда возникает повод или необходимость.

Фундамент, лежащий в основе всех этих проявлений «разума», заключён в химической природе углеродных соединений — строительных блоков и источника жизни. Сама жизненная сила проистекает из их склонности к самовоспроизведению и образованию длинных цепочек. Независимо от того, насколько мало количество молекул, составляющих исходную углеродную цепочку, эта цепочка размножается (если этому не препятствуют) и образует массу, состоящую либо из миллионов клеток тела во всём их возможном разнообразии, либо, внутри этого разнообразия, из специализированных клеток мозга, миллионы которых фиксируют стимулы и рождают мысли, либо из специализированных генных клеток, которые фиксируют эталонную схему организма и воспроизводят её, либо из специализированных клеток иммунной системы, которые фиксируют «память» об антигенах и вырабатывают антитела, которые будут бороться с ними.

Мы вновь приходим к принципу избыточности, и, фиксируя его, вынуждены повторить: процесс жизни — это процесс, связанный с мышлением. Где бы мы ни обнаружили жизнь какого угодно типа, какой бы примитивной она ни была, разум, как мы его понимаем, постоянно совершенствуемый процессами самой жизни, рано или поздно обязательно сложится в усовершенствованных до предела формах мышления, рассудка и суждений.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

За гранью человеческого разума

ПОСКОЛЬКУ ЖИЗНЬ САМА ПО СЕБЕ является составляющей или проявлением разума, где бы мы ни находили жизнь во Вселенной, на каком-то из этапов её эволюционного пути мы неизбежно обнаружим разум на одной из стадий его развития. Поскольку жизнь возникает из неживой материи, то её процессы, как в том мире, так и в нашем собственном, неизбежно должны находиться в тесной связи с закономерностями, обусловленными природой составляющих её материалов, углеродных соединений, когда увеличивается их количество и проявляются тенденции к их усложнению. Те закономерности, которые вплетаются в ткань жизни, являются одновременно закономерностями, которые порождают разум и представляют собой его структуру.

Глядя на жизнь на Земле с нашей нынешней точки зрения, мы наблюдаем обширный и непрерывный процесс. Жизнь начинается с малого, и в своей простейшей форме разум, который она содержит или выражением которого она является, проявляется лишь в минимальных реакциях этой частицы живой материи на такие элементарные раздражители, как свет или тепло.

Отдельная живая клетка «учится». Повторение определённого опыта заставляет её реагировать на него более предсказуемо — иными словами, она становится более разумной — и по мере своего течения этот процесс влияет на изменения физического тела, в котором происходит это «обучение». На протяжении целых геологических эпох благодаря простому автоматическому процессу отбора взаимодействие между окружающей средой и наделённой чувствами клеткой циклически способствует совершенствованию органов, воспринимающих раздражители, и в то же самое время усложнению организма, который реагирует на них.

Эта сложность тела проявляется во множестве обличий. Появление любой из всех форм, которые возможны, в то же самое время будет неизбежным. Любая жизнеспособная совокупность клеток проходит испытание в жизни, и те из них, функционирование которых даёт им хотя бы малейшее преимущество, выживают, чтобы продолжить процесс движения в сторону улучшения умственных способностей, тогда как прочие доживают свой век и либо вымирают, либо сохраняются в виде «живых ископаемых» — промежуточных этапов в путешествии, которое проделала жизнь.

В конце концов, эволюционирующая и постоянно возрастающая сложность, которую приобретает совокупность клеток — организм — в ответ на раздражители окружающей среды, достигает предела возможностей, предоставляемых этой формой. После этого, подобно своим менее успешным организмам-предшественникам, она также остаётся в состоянии застоя или вымирает. Когда это случается, мы обнаруживаем, что развитие разума переходит к другой линии, обычно менее специализированной и более гибкой, чем ранее существовавшая «высшая форма».

Создаётся впечатление, что в такие моменты разум сделал несколько шагов назад, чтобы найти новую основу, оттолкнувшись от которой, можно было бы вновь сделать рывок вперёд, к ещё большим достижениям. Например, когда первые земноводные покинули моря, более сложные и лучше приспособленные к окружающей среде существа, рыбы, остались там, но в рамках этих форм и в этой среде обитания жизнь и разум достигли почти всего, что было возможно. Дальнейший процесс сместился в сторону и оказался перенесённым в менее приспособленную на тот момент единицу жизни — но в такую, что предоставляла больше возможностей для дальнейшей адаптации — дальнейшего совершенствования реакций на большее количество более разнообразных раздражителей — и более сложные тела и органы внутри них, позволяющие как получать большее количество раздражителей, так и реагировать на них более разнообразными способами.

С амфибий главная магистраль жизни на Земле свернула, в свою очередь, в сторону рептилий, которые достигли максимальных возможностей, доступных холоднокровным существам, в великую и чрезвычайно долгую эпоху динозавров, в период продолжительностью около 150 миллионов лет, когда разум живых существ оттачивался через реакции их тел. Достигнув, в свою очередь, пределов возможностей своей формы, они погрузились в состояние застоя, что в итоге привело к их вымиранию.[29] Затем жизнь и разум вновь начали с линии, на тот момент более отсталой, чем предыдущая, но обладающей более гибкой восприимчивостью к изменениям, — на этот раз с линии млекопитающих.

Мы, человечество, на данный момент представляем собой вершину линии млекопитающих в плане сложности мозга и развития разума. Мы вполне можем задаться вопросом о том, будут ли наследниками нас самих и наших потомков ещё более сложные формы жизни и виды разума, или же мы представляем собой очередной «тупик» этой линии, из-за чего неизбежные и неумолимые дальнейшие доработки и усовершенствования будут вынуждены искать новое вместилище, способствующее процессу движения вперёд.

После этих слов можно подумать, будто «жизнь» и «разум» — это осязаемые сущности, которые должны где-то разместиться, тогда как они, разумеется, представляют собой качества. Однако эти качества в каком-то смысле обладают свойствами такой осязаемой субстанции, как вода, которая неизбежно находит доступные ей русла и течёт по ним. Вероятно, это отождествление таких качеств, как жизнь и разум, с такой субстанцией, как вода, возникает из-за того, что все они, по сути, являются лишь внешним проявлением потенциала материалов жизни.

Современное вместилище непрерывно протекающих процессов разума, человеческий мозг, состоящий из живой ткани, не может развиваться сверх определённых возможностей, не опережая тело, в котором он находится. И если мозг управляет телом, тело одновременно должно питать мозг — и то, и другое является частью единого целого и не может существовать по отдельности. Простая потребность в питании за счёт притока крови, вырабатываемой в других органах тела, накладывает на мозг принципиальные ограничения.

Конечно, одним из способов обойти это ограничение было бы заставить тело расти всё больше и больше, чтобы приспособиться к продолжающемуся росту мозга. Более крупный организм не только предоставил бы ему лучшее вместилище и обеспечение потребностей; вместе с этим он обеспечил бы поступление большего количества значимых стимулов, побуждающих и делающих необходимым его дальнейший рост, причём каждый из компонентов воздействовала бы на другой и обратно в соответствии с обычными для жизни циклами причинно-следственных связей.

Предлагая эту модель в качестве возможного направления будущей эволюции, мы должны напомнить себе, что наши знания о том, каким образом наш мозг формирует мысли, находятся в совершенно зачаточном состоянии. Это одна из наименее изученных областей биологии. Факты свидетельствуют о том, что увеличенная масса мозговой ткани обеспечивает избыточность, которая является важнейшим элементом повышенного интеллекта. С другой стороны, сама природа показывает нам, что существуют способы, позволяющие обойти потребность в большом количестве мозговой ткани. Общественные насекомые — это живое доказательство того, что огромное количество совместно работающих крошечных мозгов также обеспечивает необходимую избыточность и позволяет совершать массовые действия, которые выглядят разумными.

С другой стороны, природа показала нам, что само по себе увеличение размеров тела отдельного существа в ходе эволюции не обязательно влечёт за собой равный или аналогичный рост доли мозговой ткани этого существа. Самым ярким примером этого факта были динозавры. Ни один орган не получает стимулов к дальнейшему росту и развитию, если не возникает необходимость в его улучшении, которая подталкивает естественный отбор в направлении этого дальнейшего роста. Очевидно, размеры тела гигантских динозавров были достаточными для их выживания в своё время, поэтому у них не возникало давления отбора в сторону дальнейшего развития мозга.[30]

Была выдвинута гипотеза, что эволюция фактически привела к появлению второго мозгового центра в виде отдельной массы вдоль путей нервной системы некоторых их видов. Ископаемые остатки указывают на то, что у стегозавра была очень маленькая полость головного мозга, но также довольно большое расширение позвоночного канала в поясничной области. Ганс Кайзер цитирует Бранку, высказавшего предположение о том, что это, возможно, был второй мозг. Сам Кайзер склонен согласиться с этим. Он считает, что потребности чрезвычайно крупных тел ящеров «не мог в полной мере удовлетворять крошечный мозг, и потому следует предположить, что должна была произойти децентрализация нервных тканей». Он предполагает, что, поскольку гипофизарный карман — орган тела стегозавра — довольно крупный, он вполне мог взять на себя некоторые функции мозга, регулируя периферические органы и, возможно, выработку гормонов. Но даже если эта гипотеза верна, очевидно, что изменения были либо слишком незначительными, либо слишком запоздалыми, чтобы адаптивно управлять этими гигантскими телами и поддерживать их жизнеспособность; в конечном счёте, это их не спасло.

Конечно, есть ещё одна альтернатива развитию более крупного тела ради снабжения ресурсами и обеспечения жизнедеятельности более крупного мозга: изменение пропорций между ними. Если бы эволюционные процессы направили отбор в сторону размера головы, скажем, в одну пятую, а не в одну шестую от общего размера тела, то тело, хотя оно неизбежно стало бы мощнее, располагало бы некоторой свободой действий при размещении более крупного мозга, поскольку у него было бы пропорционально меньше собственных тканей, жизнедеятельность которых необходимо поддерживать.

Мы, люди, являемся в какой-то степени свидетелями и образцами такого процесса. Совсем недавно мы достигли понимания механизма, посредством которого это происходит.

Это состояние, которое получило несколько названий, но чаще всего его называют неотенией. Мы сами назвали его инфантилизацией, поскольку, по сути, это восстановление ювенильного состояния в эволюционной линии, достигаемое путём замедления индивидуального развития до тех пор, пока взрослая форма вида в итоге не начнёт сохранять признаки, которые у взрослых предков были ювенильными и переходными стадиями. Этот процесс осуществляется путём естественного отбора генов, контролирующих скорость развития, которые навязывают развитию индивидуума замедленный темп.

У представителей нашего собственного вида наблюдается замедление и удлинение всех этапов жизни по сравнению с жизнью других приматов: более продолжительный внутриутробный период; более продолжительное детство; латентный период и более продолжительная юность; и, наконец, более продолжительная взрослая жизнь и пострепродуктивный период, который не встречается у других живых существ.[31] Результатом этого продления является отсрочка появления и неизбежное исчезновение признаков, которые были специализированными чертами взрослых форм наших предшественников, и закрепление новой взрослой формы, которая остаётся сравнительно неспециализированной и легко приспосабливающейся.

Поэтому у людей больше не развиваются волосатая шкура, крупные зубы, тяжёлые кости, наклонная поза и многие другие признаки взрослой обезьяны, и люди на протяжении всей жизни остаются в том состоянии, которое для приматов (включающих и нас), по сути, представляет собой ювенильную форму. В своём поведении мы также сохраняем особенности, которые присущи другим приматам только в молодом возрасте — любопытство, склонность к исследованию, способность к обучению.

Побочным продуктом этого процесса является относительная пропорция головы, в частности, черепа, к общему размеру тела. Точно так же, как у младенцев нашего вида череп крупнее по отношению к остальным частям тела, чем у взрослых, так и у взрослых особей Homo sapiens структуры, вмещающие головной мозг, пропорционально крупнее по отношению к телу, чем у человекообразных обезьян, и, следовательно, обеспечивают рост более сложного мозга на протяжении более длительного периода, доступного для развития.

У нас нет оснований полагать, что процесс, ведущий к нашей неотении, или сохранению ювенильной формы, должен был достичь своего апогея в нашем биологическом виде. Напротив, мы должны считать, что этот процесс действует бессрочно. Но и у этого процесса существуют свои естественные пределы. В конце концов, размер головы при рождении ограничен способностью костных структур родового канала подстраиваться под него, а адаптация строения таза женщины к большей голове ограничена необходимостью сохранять способность ходить. Это ограничение может быть преодолено (и действительно, было преодолено) за счёт рождения более незрелого плода, но, опять же, незрелость при рождении не может зайти так далеко, чтобы вернуться к кладке яиц, иначе все преимущества адаптации млекопитающих были бы утрачены.

Тем не менее, несмотря на итоговые ограничения, прогрессивное движение в направлении ещё большей неотении не зашло бы слишком далеко, прежде чем среди наших потомков появится новый вид — совершенно новый вид живых существ, отличающийся от нас не только анатомией, но и умственным развитием настолько же, насколько мы отличаемся от человекообразных обезьян. Например, объём нашего собственного мозга в кубических сантиметрах превышает объём мозга обезьян не более чем вдвое, но рост его умственных способностей — экспоненциальный.

Дальнейшего увеличения размера нашего мозга даже в небольшой степени, сопряжённого с увеличением не только количества клеток мозга, но и степени разветвлённости каждой из клеток и, следовательно, с её геометрически возросшими возможностями для усложнения взаимодействия между ними, было бы достаточно для возникновения разума, настолько превосходящего наш собственный, что он был бы равносилен выходу в иное измерение. Мы назвали этот новый вид, ставший результатом наших рассуждений, Homo neocorticus!

Но чтобы вернуться от рассуждений к биологическим реалиям, мы должны помнить о том, что непрерывный рост и развитие мозга, как и увеличение размера или развитие в особом направлении любого другого органа, стимулируются исключительно биологическими потребностями, необходимыми для выживания организма в любой конкретной среде обитания.

Когда орган функционирует идеально или организм в целом оказывается идеально приспособленным к окружающей среде, не может быть никаких обстоятельств, которые способствовали бы отбору в сторону появления каких-либо изменений. В таких условиях изменения могут быть только вредными, и отбор устранит их. Дальнейшая эволюция происходит лишь тогда, когда внешние обстоятельства изменяют окружающую среду настолько, что для поддержания приспособленности населяющих её существ становятся необходимыми новые изменения.

Таким образом, как ни странно, разум возникает в результате адаптации жизни к окружающей среде, но продолжает развиваться лишь до тех пор, пока эта адаптация не окажется совершенной; трудности и даже сбои в работе, если они не приводят к летальному исходу, в итоге стимулируют отбор в сторону ещё большего разума. Взаимодействие между окружающей средой и поведением живых существ при этом опосредуется нервной системой, и в итоге именно в этом взаимодействии оттачивается разум.

Разумеется, сам по себе мозг ничего не может сделать. Это студенистая масса, которой нужны исполнительные органы. Если его исполнительных органов недостаточно для защиты всего существа, то животное либо вымрет, либо, как это бывало в некоторых случаях, в том числе у нашего собственного вида, развитие мозга стимулирует использование орудий труда. В последнем случае неизбежным будет то, что использование орудий труда, в свою очередь, стимулирует дальнейшее развитие мозга в рамках постоянно подкрепляемого цикла.

Высокий уровень индивидуального умственного развития, наблюдаемый у людей, можно рассматривать, по сути, как компенсаторный механизм, функция которого заключается в преодолении тех недостатков, которые присущи нашему организму из-за отсутствия специализации. Поскольку у нас нет клыков или когтей, на самозащиту призывается наш разум, и мы изобретаем и делаем оружие. Не имея шерсти или толстой шкуры, мы должны искать или строить убежище, или мы умрём.

И вновь мы обнаруживаем, что причинно-следственные связи взаимодействуют без начала и конца: более крупному мозгу требуется более крупный череп — потребность в более крупном черепе способствует появлению более незрелых тел — более незрелым телам требуется более высокоразвитый интеллект в целях защиты и поддержания жизнедеятельности — и мы, таким образом, возвращаемся к началу, вновь нуждаясь в более развитом мозге, способном породить этот необходимый разум.

Человеческий разум используется в полной мере во всех типах культур, будь то технологически ориентированные общества западного мира или родоплеменные общества в тех местах, где они ещё сохранились. Технология — это всего лишь одно из внешних проявлений тех навыков, которыми наделяет свои исполнительные органы высокоразвитый мозг. Реальные биологические механизмы мышления у жителя тропического леса и учёного западной культуры ничем не различаются. Дикарь проявляет такую же изобретательность в поиске звериных троп и следовании по ним, охоте и принятии всех решений, необходимых для удовлетворения потребностей существования в так называемом примитивном обществе, как и инженер, имеющий в своем распоряжении накопленные бесчисленными поколениями технические знания, в создании самых сложных машин. Внешние результаты различны, но процессы, происходящие в мозге, одни и те же.

Самую наглядную демонстрацию этого явления мы видим на примере детей самых примитивных племён, скажем, Австралии или Новой Гвинеи, которые за одно поколение смогли совершить прыжок из мира каменного века в мир знакомства с современными знаниями. То, что кажется нам большим шагом вперёд по сравнению с самыми ранними орудиями труда, изготовленными нашими предшественниками, — обтёсанными камнями и отщепами, которые они использовали в качестве ручных топоров и режущих инструментов, — на самом деле представляет собой один непрерывный ряд.

Разум начинается с чувствительности отдельной клетки и путём процесса биологического накопления и отбора, передаваясь генетически, достигает своей нынешней кульминации в сложности человеческого мозга. Точно так же, как первый обтёсанный кремень через процесс культурного накопления знаний, передаваемых устно и подвергшихся отбору опыта, достигает своей нынешней кульминации в космических аппаратах, циклотронах и спутниковом телевидении. В то же время естественная и необходимая игривость молодых млекопитающих, когда они исследуют окружающую среду и учатся жить в ней, с течением времени, а также благодаря культурному процессу подражания, запоминания и передачи знаний и навыков от поколения к поколению, достигает ещё одного апофеоза в высоких культурах и изящных искусствах.

У сравнительно слабого существа, которое должно успешно взаимодействовать с окружающей средой и справляться с любой ситуацией или погибнуть, ресурсы умственных способностей используются в первую очередь для решения самых неотложных задач. Самое раннее применение разума было связано с созданием орудий труда, используемых как оружие; последующие достижения способствуют повышению качества жизни; и уже в самом конце появляются религия, философия и искусство.

Тип изготавливаемых орудий будет зависеть от материала, который окажется под рукой, будь то листья, ветки, камни, глина или наличие или отсутствие полезных ископаемых. Следовательно, существует взаимодействие между окружающей средой и живыми существами, которое влияет на развитие орудий труда и культуры, а также чувств и умственных способностей.

Например, в Древнем Египте наличие папируса привело к изготовлению верёвок, циновок, сандалий и, в конце концов, бумаги; наличие льна позволило в итоге в совершенстве овладеть искусством ткать тончайшее полотно. В Центральной Америке доступность лавы привела к появлению режущих инструментов из обсидиана. Однако когда культурная традиция оформилась, всё равно невозможно предсказать ни путь, которым она последует, ни конечный результат. Кто бы мог предвидеть, что привычка мыть сладкий картофель, возникшая у членов знаменитой колонии японских макаков, и последующее отделение песка от зёрен в море настолько приучит этих лесных животных к играм в воде, что они в конце концов начнут плавать? И в свете такого маловероятного результата недавно сформировавшейся модели поведения, кто осмелится предсказать, к чему может привести свежеприобретённая способность плавать?

И всё же, как ни странно — или, возможно, не так уж удивительно, в свете фундаментального единообразия механизмов работы мозга у человечества, — независимо от того, где (с точки зрения географии) или когда (на протяжении всей истории человечества) местные культуры превращались в развитые цивилизации, мы обнаруживаем, что величайшие мысли человечества, изложенные в трудах философов, демонстрируют поразительное сходство. Некоторые взгляды на природу и ценность знаний, интеллект и разум, выдвинутые мудрецами Китая, которые так далеки от нас по месту и времени, до сих пор поражают своей современностью и актуальностью.

Говорят, что в туманных истоках долгой культурной истории Китая Лао-цзы, излагая свою концепцию Дао, Пути (природы и мудрой жизни), настаивал на том, что знание — это не добродетель и не мудрость, поскольку ничто так не далеко от мудреца, как «интеллектуал». Говорили, будто он утверждал, что худшим правительством было бы правительство философов, ибо они портят теорией все естественные процессы; их способность произносить речи и множить идеи как раз и является признаком их неспособности действовать!

В более поздний период философ Чжуан-цзы, живший около 370 года до нашей эры, продемонстрировал уровень сложности мышления, который нам трудно соотнести с теми давними временами. Он писал, что проблемы возникают не столько из-за природы вещей, сколько из-за ограниченности нашего мышления; что не стоит удивляться тому, что попытки нашего лишённого свободы мозга понять космос, мельчайшими частицами которого они являются, должны в итоге привести к противоречию.

Он говорил о границах разума; попытка объяснить целое, оперируя его частью, была чудовищной нескромностью, простительной лишь за то веселье, которое она доставила, поскольку юмор, как и философия, — это взгляд на часть с точки зрения целого, и существование одного без другого невозможно. Разум, говорил Чжуан-цзы, никогда не пригодится для того, чтобы понять первопричины или какие-либо таинства, вроде роста ребёнка. Чтобы понять Дао, следует «сурово подавлять свои знания»: мы должны подавлять свои теории и чувствовать факты. Образование никак не поможет в достижении такого понимания: самое важное здесь — не сопротивляться течению природы. А Ван Янмин, живший с 1472 по 1528 год, практически резюмировал наше нынешнее утверждение, когда написал: «Сам разум является воплощением законов природы. Есть ли во Вселенной что-либо, существующее независимо от разума? Существует ли какой-то закон помимо разума?»

Эксперты уверены, что человеческий мозг не претерпел каких-либо существенных биологических изменений со времён неандертальцев, которые, как свидетельствуют раскопки в пещерах Шанидар высоко в горах Курдистана на севере Ирака, разводили костры, ухаживали за своими больными, проводили похоронные обряды и возлагали цветы к телам своих мёртвых. Из археологических находок как исторического, так и доисторического периодов мы знаем, что на протяжении последних двадцати-тридцати тысяч лет интеллектуальные достижения высокого уровня были в равной степени представлены у всех ветвей нашего вида на протяжении всего времени его существования. Приведённые нами краткие выдержки из рассуждений древних китайцев о мышлении, несомненно, подтверждают это мнение.

Однако есть один результат кумулятивной природы культуры, который мы не должны упускать из виду. По мере того, как разум всё больше приспосабливает живое существо к окружающей среде с помощью искусственных изделий и посредством передачи знаний в рамках культуры, живое существо и окружающая среда преобразуют друг друга с экспоненциальной скоростью. Совершенная адаптация порядка той, что присуща муравьям или термитам, которые существовали в неизменном равновесии между собственным бытием и средой обитания на протяжении сотен миллионов лет, невозможна для человечества.[32] Стремительность изменений в нашей культурной среде обитания даёт постоянный стимул для физической и, прежде всего, умственной адаптации, которая неизбежно требует от нового мозга разработки стратегий приспособления во всё большем объёме, и в процессе этого одновременно подстёгивает и темп изменений, и потребность в новых изменениях.

Итак, хотя мы признаём, что ошибались, полагая, что технический прогресс человека западной культуры может указывать на новые возможности человеческого мозга, мы также должны признать, что эти технологии быстро создают совершенно новую среду обитания для нашего вида. В итоге эта новая среда обитания вполне может оказать влияние на будущее развитие нашего вида; именно эта технология может оказаться поворотным моментом, преодолев который, мы можем встать на путь вымирания в качестве Homo sapiens, и на путь перехода к Homo neocorticus.

Конечно, найдётся слишком много непредсказуемых факторов, чтобы можно было с уверенностью предсказывать будущее нашего вида. В их числе — развитие самих технологий и то, насколько далеко они могут увести нас от естественных процессов, прежде чем окажутся под влиянием своих собственных ограничений. Существует также проблема плотности человеческой популяции и того, будет ли она скорректирована естественным образом или может быть адаптирована культурными или социальными средствами к биосфере, которая является нашей средой обитания. Возникает вопрос о медицинском сохранении «неприспособленных» и о том, сможем ли мы вообще оставаться жизнеспособными как биологический вид в условиях растущего дезадаптивного размывания нашего генофонда. И существует вероятность того, что экологическое вмешательство может в конечном счёте сделать существование человечества невыносимым.

Возможно, наше эволюционное развитие подходит к концу по биологическим, если не по культурным причинам, но мы сами склонны сбрасывать это со счетов. Мы считаем, что действуют какие-то неуловимые биологические факторы, которые пока ещё не очевидны, но которые можно будет распознать в ретроспективе. Ещё один фактор, такой простой и вероятный, как, например, наступление очередного ледникового периода, может действенно изменить и заново установить равновесие между человеком и природой, и его также следует учитывать как возможный.

Мы считаем, что сохраняется возможность и даже вероятность истинного эволюционного прогресса в анатомической и физиологической конфигурации мозга, во многом сходного с тем прогрессом, который имел место при переходе от обезьян к человеку. В этом случае изменение стало бы таким же радикальным, и его следствием стали бы новые модели поведенческих реакций, которые на данный момент мы и представить себе не можем, и о которых можем только догадываться.

Предполагать, что этот новый сверхразум начал бы заниматься созданием новой, странной и замечательной технологии, — это наивное упражнение человеческой фантазии. В конце концов, технологии существуют для того, чтобы обеспечивать людям больший комфорт, и сверхразум вполне может найти иные средства достижения этой цели. Так что, если бы в какой-нибудь другой планетной системе обнаружился такой сверхразум, мы могли бы столкнуться с чем-то совершенно чуждым нашему пониманию, и даже нашему воображению.

Нам представляется, что в качестве следующего шага мы можем предсказать продолжение имеющей место и наблюдаемой в настоящее время тенденции. Мы видим, что у человечества сохраняется функция мозга, которая утратила своё первоначальное назначение. Эта функция заложена в так называемой лимбической системе мозга — в областях, которые управляют нашими эмоциями. Эта по-прежнему активная часть нашего мозга отвечает за все те встроенные и полуавтоматические реакции, которые способствовали выживанию в нашем далёком животном прошлом. Она вызывает эти реакции, создавая у животного (и, возможно, у нас самих) эмоциональное состояние, которое способствует выполнению необходимых действий. Неотъемлемым свойством моделей поведения животных является их связь с управляющими эмоциями.

Как человеческие существа, мы склонны рассматривать наши собственные эмоции вкупе с нашими социальными предрасположенностями как особенно возвышенный и благородный аспект нашего поведения, и вполне возможно, что это так, однако мы должны предположить, что у животного чувства и страсти гораздо более специфичны, чем те, что знакомы людям, поскольку любому действию, которое оно предпринимает, должно предшествовать общее «настроение». Конрад Лоренц цитирует слова Хейнрота: «Животные — это эмоциональные люди с низким интеллектом», и он сам заметил следующее: «Мы должны предположить, что в сфере человеческих чувств должен происходить сходный процесс упрощения и уничтожения дифференциации, аналогичный известному в инстинктивном поведении человека».

Лимбическая область нашего мозга продолжает регулировать наши эмоции, поэтому она, по сути, является средоточием нашей «человечности». Благодаря ей мы испытываем родительские и сексуальные чувства, испытываем удовольствие или страдаем, ощущаем страх или гнев, вздрагиваем при странных звуках, чувствуем неприязнь к незнакомым образам и запахам, испытываем любовь и ненависть и весь комплекс эмоций, на которые способны человеческие существа. Совершенно очевидно, что лимбическая система продолжает активно функционировать; тем не менее, мы обнаруживаем столь же очевидную тенденцию к тому, что многие из её функций захватывает и узурпирует новейшая часть нашего мозга — неокортекс.

Неокортекс — это центр наших мыслительных способностей. Он опосредует нашу способность к суждению, к принятию решений на основе логического мышления, к решению проблем, к оценке и выбору. У людей наблюдается растущее стремление неокортикального разума покушаться на биологически более древние лимбические эмоции, определяя наше конечное поведение. И действительно, едва ли найдётся такая область человеческой деятельности, которая в настоящее время не находится под контролем неокортекса хотя бы отчасти.

Если мы чувствуем прилив гнева, мы можем, если захотим, сдержать его и задаться вопросом о том, является ли эта реакция оправданной. Дело доходит до того, что наш разум может видоизменить такие базовые функции, как секс и размножение. Даже когда мы чувствуем биологическое влечение к человеку противоположного пола, наш разум задаётся вопросом: понравится ли ему или ей то, что нравится нам? Впишется ли он в нашу социальную схему? Будет ли она настолько же интересной как компаньон, насколько она приятна внешне? И то, поддержим ли мы это изначальное влечение приглашением к дальнейшему знакомству, или нет, зачастую определяется нашими ответами на эти подсказки разума.

Чтобы наглядно представить сосуществование двух конфликтующих основ функционирования мозга современного человека и проиллюстрировать этот момент, нам достаточно взглянуть на наше научное сообщество. С одной стороны, те, кто занимается так называемыми чистыми науками вроде математики, физики или астрономии, строго исключают участие эмоций в процессе работы и делают упор на логику в формулируемых ими выводах и в каждом аспекте своей работы. С другой стороны, специалисты в области психологических наук, особенно те, кто занимается вопросами психического здоровья, придают чрезмерное значение «освобождению» эмоций от оков рассудочного разума, полагая, что рассудочный разум является виновником и главной причиной слабой адаптации человечества.

Двойственные и зачастую противоречивые интеллектуальные мотивации подбираются даже к той конечной цели, на достижение которой ориентирована наша природная жизнь, — это рождение, выращивание и воспитание нового поколения: в наше время это также находится под влиянием разума. Мы задаёмся такими вопросами, как, например, сколько детей мы можем позволить себе вырастить и хотим ли мы иметь детей вообще. Продолжение рода уже определяют не только наши эмоции.

Разумеется, среди огромного разнообразия человеческих существ есть много тех, кто всё ещё руководствуется в своих действиях скорее эмоциями, чем разумом; те, у кого контрольные функции обеспечивает неокортекс, по-прежнему составляют меньшинство среди нас. Между этими крайностями существует целый спектр переходов, но любой из аспектов функционирования старого мозга, за исключением чисто автономных, в той или иной степени подвержен влиянию и доминированию нового мозга.

Таким образом, наиболее вероятный следующий этап развития разума у представителей нашего вида — это полный контроль над нашими эмоциями посредством неокортекса, то есть посредством рассуждений, рассудка и логики. Такой процесс в конечном счёте полностью устранил бы такие поведенческие реакции, как любовь, ненависть, материнские чувства, тревога, а также многие производные психологические последствия этих эмоций, как, например, восторг, радость, воодушевление, а также депрессию, психосоматические заболевания и тому подобное. Если этот шаг будет сделан, то всё, что делает нас такими, какие мы есть, исчезнет, и наши потомки будут казаться нам бесчувственными автоматами. С другой стороны, они, со своей точки зрения, расценивали бы нас как примитивных предшественников собственного вида, во многом аналогично тому, как мы относимся к обезьянам.

Естественно, когда мы говорим, что неокортекс ликвидирует наши основные эмоции, это не означает, что все эмоции обязательно будут вычеркнуты из репертуара наших потомков. В мозге есть центры удовольствия, и если они лишатся стимула в виде старых эмоций, то, несомненно, найдут новый материал в чисто неокортикальных реакциях. Тогда центры удовольствия мозга могли бы обрести новую функцию в совершенствовании таких удовольствий неокортикальной природы, как эстетическое восприятие, научные исследования и теоретизирование, особая радость от решения головоломок и подобного рода удовольствия для склонного к суждениям и логическому мышлению ума.

Вполне возможно, что когда неокортекс, наконец, полностью возьмёт верх и будет играть важную роль в формировании нашего гипотетического нового вида, его представители будут приспособлены к жизни лучше, чем мы, — освобождены, как и должны были бы, от неослабевающего внутреннего диссонанса между чувствами и разумом, довлеющего над человечеством. Человекообразные обезьяны превосходно приспособлены к условиям своей жизни благодаря работе своей лимбической системы и практически не нуждаются в ресурсах многообещающего неокортекса, которым они обладают; эта будущая раса аналогичным образом ощутит преимущества наличия лишь одной доминирующей мозговой функции — в их случае способного к рассуждению неокортекса. Возможно, весь ход человеческой истории был всего лишь сравнительно коротким этапом переключения между этими двумя состояниями равновесия.

У всех остальных видов нет иного выбора, кроме как чувствовать себя непринужденно в той жизненной нише, в которой они оказались: обезьяна не задаётся вопросом о смысле своего существования или о своём предназначении — она просто живёт, — и будущая раса вряд ли будет испытывать такие смешанные чувства, какие знакомы нам. В конце концов, Homo sapiens можно определить не по «мозгу» и «культуре», а как существо, которое знало неудовлетворённость, которое жило в «божественном недовольстве» именно потому, что в нашей родословной линии именно у нас формирующийся неокортекс достиг такой стадии, когда он бросает вызов старому мозгу и в некоторой степени контролирует его, но у него ещё нет собственной области деятельности. Наш разум и всё наше существо в основе своей двойственны, и это, не считая каких-то наших технических достижений, является отличительной чертой Homo sapiens.

Вопрос о том, существует ли подобная линия развития в других частях Вселенной, где эволюционировал разум более высокого уровня, остаётся открытым для рассуждений. Может случиться так, что это направление развития характерно исключительно для нас самих, но мы не склонны теоретически допускать уникальные явления и считаем более вероятным то, что стадия, подобная нашей, неизбежна в развитии любого разума очень высокого уровня в любом месте Вселенной. В любой линии эволюции переходные фазы неизбежны, и поэтому мы считаем, что нам следует ожидать появления стадий, подобных нашей, везде, где возникают высшие формы жизни и разум.

Любая переходная стадия по своей природе не очень стабильна и потому, вероятно, будет не слишком долгоживущей. Именно по этой причине, если не по какой-то другой, геологическая летопись не содержит массовых свидетельств существования связующих форм. Отсюда и долгие поиски переходных форм (так называемого «недостающего звена»), которые перебросили мост через пропасть между человекообразными обезьянами и нашим видом, — пробел, который только в наши дни заполняется благодаря совсем недавним открытиям в Африке австралопитеков и других связующих форм.

Однако если мы окинем взглядом всю историю развития приматов с менее антропоцентричных позиций, то нам или нашим потомкам, возможно, всё же удастся обнаружить, что австралопитеки были относительно стабильной формой, если сравнивать их с нами, Homo sapiens. Будущее вполне может показать, что мы, наряду с неандертальцами, кроманьонцами и другими сравнительно недавними предшественниками, были «пробным этапом» в движении природы к более стабильной форме, способной стать носителем разума высокого уровня. Сам факт того, что мы обнаруживаем у себя конкурирующие системы мышления в пределах одного мозга, должен нас насторожить: вероятно, мы сами являемся своего рода «переходной формой» между человекообразными обезьянами и будущим, более гармонично адаптированным Homo neocorticus.

Разумеется, это создаёт огромные проблемы в ходе планирования установления межпланетных сообщений. Возможно, что лишь на переходной стадии, свойственной нашему виду, и то лишь на коротком этапе его развития, у нас вообще возникает какое-то ощущение потребности куда-то добраться и что-то исследовать. Это та склонность, которая характеризует наш прогресс. И если другие существа нашли определённую среду обитания и приспособились к ней, человечество столкнулось с вызовом в виде новых горизонтов и постоянно стремилось к ним, будь то на кораблях из стволов папируса, на плотах из бальсового дерева, на парусных судах, самолётах или межпланетных ракетах.

Сейчас, начиная проникаться необъятностью Вселенной, мы чувствуем себя запертыми в одиночестве в её дальнем уголке на нашей крохотной планете. Но для того, чтобы установились межпланетные сообщения, нам, вероятно, нужно будет ловить редкий шанс того, что в другом мире появился другой биологический вид, который достигнет нашей стадии развития примерно в то же время, что и мы сами, или, скорее, в то время, за которое позволило бы добраться до них то расстояние, которое нужно преодолеть. Не исключено — более того, вполне вероятно, — что такие миры существуют на просторах Вселенной.

Куда же мы отправимся дальше? Каков будет мозг, который заменит наш?

Супермозг Homo neocorticus, как мы уже говорили, не обязательно должен быть заметно крупнее нашего, чтобы породить разум совершенно иного качества. Однако для того, чтобы это изменение случилось, он должен несколько превосходить наш как по количеству своих нейронов, так и по количеству соединений аксонов и дендритов между ними — и, следовательно, в определённой степени по абсолютной массе.

На материале уже работающей лаборатории, которая находится у нас на Земле, мы можем наблюдать, как при переходе от мозга обезьяньего образца к человеческому, прежде всего, в более полной мере используются возможности мозга меньшего размера. Например, у австралопитеков — так называемых обезьянолюдей — размеры мозга были не больше, чем у современных человекообразных обезьян, однако они изготавливали примитивные орудия труда и на протяжении долгих веков делали первые шаги к человеческому образу жизни ещё до того, как условия окружающей среды потребовали ещё большего развития интеллекта. Лишь после этого появились виды с более крупным мозгом. Если же брать нас самих, представителей нашего собственного вида, то мы вполне наслышаны о заметной разнице в работе мозга на всём пути от тупого до среднего, очень умного и гениального, хотя объективно все эти мозги обладают одинаковыми размерами и потенциально способны работать наравне с мозгами гения.

Возможно, было бы полезно взглянуть на другой орган или систему органов, а не на мозг, чтобы понять, насколько далеко можно зайти в использовании того, что уже существует, прежде чем возникнет необходимость увеличивать размер ради повышения производительности. Например, мышцы доходяги весом 90 фунтов при рождении физически ничем не отличаются от мышц 200-фунтового штангиста, и обладают ровно таким же потенциалом для развития. Разница в итоге заключается в том, что тяжелоатлет использует свою мышечную силу в полной мере, тогда как доходяга не сумел этого сделать.

В этом отношении мозг ничем не отличается от любого другого органа. Его постоянное использование и тренировка способствуют улучшению работоспособности в нарастающем темпе. И поэтому мы должны представить себе обстоятельства, при которых требования, предъявляемые к возможностям человеческого мозга, будут способствовать полному использованию уже имеющихся в нашем распоряжении тканей — фактически, наступит такое время, когда тот, кого мы сейчас считаем «очень умным» или «гениальным», превратится в «среднего», — прежде чем придётся думать о каком-то увеличении размера ради обеспечения ещё больших способностей. Если мы сможем представить себе общество, в котором то, что мы в настоящее время считаем гениальностью, становится нормой интеллектуальной деятельности, и попытаемся представить себе гениев уже из этого общества, то сможем увидеть, каким будет первый шаг в сторону Homo neocorticus.

Мы также можем получить ещё одно представление об этом далёком от нас существе в лаборатории-Земле наших дней благодаря ещё одной объективной тенденции, о которой мы упоминали: направление усиленного развития и роста мозга наверняка продолжит нынешнюю тенденцию расширения функций неокортекса за счёт лимбической системы. В конце концов, что представляет собой наш нынешний образ «цивилизованного» человека в противоположность человеку «дикому»? Речь идёт о человеке, который контролирует свои эмоции, проявляет здравый смысл и рассудительность и который не позволяет личным страстям «затянуть» себя. Опять же, если мы сможем представить себе общество, в котором поведение самых «цивилизованных» из нас превратилось в норму, и в котором начали появляться новые, гораздо более цивилизованные избранные, то сможем дополнить нашу картину того будущего, что ожидает разум.

Мы можем предположить, что ствол мозга — та часть нашей мозговой экипировки, что управляет автономными функциями организма (такими, как дыхание, кровообращение и пищеварение) — вполне может взять на себя некоторые из самых примитивных в настоящее время моделей реагирования лимбической области, тогда как неокортекс берёт на себя её высшие «эмоциональные» функции. Таким путём Homo neocorticus пришёл бы к состоянию полного доминирования неокортекса — состоянию, которое в настоящее время проявляется лишь частично, но процесс развития которого можно наблюдать у Homo sapiens.

Если уж у нас есть такой мозг, давайте рассмотрим его поподробнее. Его колоссальная способность интегрировать информацию в конце концов должна сделать наши обычные языки практически устаревшими. Наши слова и структура предложений стали бы слишком громоздкими, чтобы выразить возросшую скорость потока мыслей, и слишком неточными, чтобы отразить возросшее совершенство восприятия.

Мы не думаем, что язык нашего нынешнего типа когда-нибудь полностью устареет, потому что считаем его важным элементом связи между матерью и ребёнком и, следовательно, тем этапом, через который придётся пройти ребёнку из будущего, но мы предсказываем, что по мере взросления ребёнка его польза будет снижаться. Мы можем представить себе учёных будущего, изучающих язык своих младенцев как ключ к пониманию психологических процессов своих далёких предшественников, подобно тому, как мы изучаем эмбриологию, чтобы подтвердить наши представления об анатомической эволюции.

Мы предполагаем, что в будущем общение взрослых людей будет осуществляться с помощью «языка» нового типа, гораздо более сжатого, чем наш язык, а также более точного — возможно, чего-то вроде нашей нынешней математической символики, расширенной и ставшей более универсальной. В конце концов, наш нынешний мозг — то есть, мозг Homo sapiens — эволюционировал для удовлетворения потребностей нашего вида во времена, предшествовавшие появлению письменности. Одной из его важнейших функций в нашем развитии была способность «упаковывать» знания в форму, которую можно было бы сохранить, и таким образом дать нашим предшественникам возможность передавать опыт своей жизни каждому подрастающему поколению. Сегодня количество доступной нам информации само по себе стало настолько огромным, что ни один разум не в состоянии охватить её целиком за всю жизнь ни по объёму, ни по точности. Мы предполагаем, что мозг Homo neocorticus сможет это сделать.

Это означает, что их возросшие умственные способности будут задействованы в работе, охватывающей объём знаний, растущий в геометрической прогрессии с каждым новым поколением. Вероятно, это будет достигнуто не за счёт увеличения объёма памяти, поскольку значительное увеличение объёма памяти в конечном итоге должно стать обременительным и в любом случае будет ограничиваться физическими факторами. Мы думаем, что это станет возможным скорее за счёт усиления способности обрабатывать значительно больший объём данных и мгновенно принимать решения.

В настоящее время нам приходится запоминать большие объёмы информации, чтобы увидеть в них взаимосвязи и сопоставить с опытом для правильного их использования, будь то в разговоре или в общественной деятельности. С другой стороны, Homo neocorticus, вероятно, сможет вновь и вновь без особых усилий переоткрывать всё то, что было создано совместными усилиями бесчисленных учёных умов нашего типа на протяжении всех их жизней. Ему не нужно будет заучивать наизусть, допустим, теорию относительности, но он сразу же совершенно отчётливо поймёт принцип и будет располагать средствами, позволяющими выразить его в любой момент, когда это может понадобиться. Вообще, это понятие было бы для них таким же самоочевидным, как для нас тот факт, что роза — это роза.

Всё это мы в какой-то степени можем видеть по тому, как работает наш собственный мозг. Но даже в этом мы должны проявлять осторожность. Например, обезьяны, которых тестируют в лабораториях, демонстрируют огромные резервы интеллекта и способностей, которые им никогда не пришлось бы использовать в своей естественной среде обитания. Они также продемонстрировали удивительную приспособляемость, когда учёные в ходе экспериментов перенесли их в другие естественные среды обитания, сильно отличающиеся от их собственной.

В ходе одного из таких экспериментов наблюдатели вывезли пятерых шимпанзе на необитаемый остров на озере на северо-западе России — в местность, которую они описывали как «холодные джунгли». Хотя ночные температуры там часто снижались до 10 градусов выше нуля, наблюдатели сообщали, что они адаптировались настолько хорошо, что «с таким же успехом могли бы вернуться домой, в Африку». Они соорудили уютные укрытия из веток, похожие на кресла и гамаки, сообщил Леонид Фирсов, директор центра антропоидов Института физиологии им. И. П. Павлова Академии наук СССР в Ленинграде. Температура в «постелях», согретых их телами, доходила примерно до 97°F. Они обнаружили, что половина из 180 видов растений оказалась съедобной, и питались листьями, семенами, грибами, муравьями и стрекозами. И что ещё более замечательно, эксперименты показали, что шимпанзе умело использовали палки, ветки и камни в качестве рабочих инструментов, и что у них была богатая ассоциативная память.

Человекообразная обезьяна никогда не могла бы знать, какие из её собственных возможностей окажутся полезными и будут экспоненциально развиваться в более высокоразвитую форму. Точно так же мы сами вряд ли можем знать, при каких обстоятельствах появится на свет новый мозг, обладающий более широкими возможностями, и каким целям он в итоге послужит. Мы можем лишь осознавать огромный резервный потенциал, который заложен в нас, и строить предположения о направлении его развития.

Мы принимаем как аксиому, что орган редко развивается и никогда не сохраняется, если функция, для выполнения которой он может использоваться, отсутствует или не очевидна. На данный момент мы знаем, что орган будет выполнять какую-то функцию, которую он способен выполнять, и что его использование улучшит его работу. Вообще, эта резервная способность, которая словно дремлет у некоторых видов до тех пор, пока окружающая среда не задействует её потенциал, получила у антропологов название преадаптации. В линии приматов именно дремлющий потенциал обезьяньего мозга позволил осуществиться эволюции человека.

Тем не менее, поскольку нам нравится строить предположения, мы можем справедливо предположить, что, возможно, некоторые из экстремальных интеллектуальных достижений, которые наблюдаются у людей в настоящее время, у нашего вида-потомка могут, в свою очередь, достичь своего апофеоза. То, что сейчас кажется нам довольно бесполезным пристрастием, допустим, к философии или так называемой «чистой науке», для них в итоге может оказаться основой совершенно нового образа жизни, и в этом контексте они вполне могут воспринимать это явление как преадаптацию. Таким образом, человек-гений наших дней может оказаться авангардом или воплощением преадаптации, которая уже сейчас прокладывает путь к будущему Homo neocorticus. Среди представителей этого будущего вида тот уровень умственной активности, который в настоящее время мы считаем наивысшим и даже нецелесообразным, будет совершенно обычным явлением.

В этом контексте небезынтересно отметить, что и в наше время существует культурная практика, которая, безусловно, должна демонстрировать эффект усиления за счёт полового отбора тех тенденций, которые мы считаем обусловленными естественным отбором. Этой практикой является всеобщее образование и его распространение среди всё большего числа молодых людей, которые продолжают своё общее образование в школе и далее поступают в университеты, передовые центры технической подготовки и другие высшие учебные заведения.

В этих местах тех наших молодых людей, которые проявили выдающиеся умственные способности, собирают вместе и отделяют от остальных на несколько лет как раз в тот период их жизни, когда они физически и эмоционально готовы к размножению, так что естественным результатом этой социальной практики является содействие образованию размножающихся пар из особей, которые в определённом смысле были предварительно отобраны по признаку развития интеллекта. На протяжении сравнительно небольшого числа поколений это «чистое разведение» наших самых одарённых молодых людей должно оказать определённое влияние на умственные способности, проявляемые последующими поколениями их отпрысков. Таким образом, две мощные силы — естественный отбор (благодаря которому всякий раз, когда возникает конкуренция между размножающимися группами, выживает пропорционально больше тех, кто обладает наибольшими адаптивными способностями) и половой отбор (благодаря которому самцы и самки в процессе выбора партнёров склонны останавливать свой выбор на тех признаках противоположного пола, которые они находят желательными и привлекательными) внутри нашего собственного вида и в наше время демонстрируют признаки взаимного усиления друг друга.

Все ли это выводы, что мы можем сделать на основе того, что нам стало известно в лаборатории-Земле, предпринимая попытки заглянуть в наше собственное будущее или в другие миры?

Вообще, далеко не все. Бросить взгляд на ещё более отдалённых возможных потомков — это во власти нашего разума и воображения.

Мы видим, что в природе успешные решения часто появляются в результате так называемой конвергенции — это означает, что они возникают независимо в разных родословных линиях, зачастую разделённых временем и пространством и никоим образом не связанных друг с другом родством, потому что эти линии сталкивались со схожими экологическими проблемами, и справлялись с ними схожим образом, потому что это успешно работающее решение. Например, цепкие хвосты возникли у многих видов обезьян (хотя и не у всех), у обыкновенного опоссума и нескольких родственных ему видов, у настоящего хамелеона и у нескольких более мелких родов, а также у рыб — морских коньков. Сходные потребности у этих очень различных живых существ породили сходный ответ в строении и функциях хвоста.

На предыдущих страницах мы время от времени писали о том, что составляет коллективный мозг, существующий у общественных насекомых Земли, который принимает разумные решения, хотя отдельные особи, составляющие их группы, по отдельности способны выполнять лишь сравнительно стереотипные действия. А что, если бы эволюция породила такой коллективный мозг, в котором все индивидуумы обладали бы таким супермозгом и суперразумом, которые мы приписываем Homo neocorticus?

Воспользовавшись понятием конвергенции, мы видим, что общественные насекомые благодаря использованию феромонов, химических веществ, которые дают характерные запахи, добились возможности почти мгновенного обмена информацией, что является важным элементом их совместных действий. Для коллективного мозга, состоящего из взаимодействующих супермозгов, которые могли бы эволюционировать из Homo neocorticus, мы могли бы представить себе возникновение абсолютно нового типа информационного обмена, уже не вербального и даже не более утончённо символического. Это может быть передача информации от мозга к мозгу напрямую, обеспечиваемая электрическими зарядами мозга каждого индивидуума, которые могут быть усилены или модифицированы таким образом, чтобы обеспечить мгновенную передачу без использования какого-либо языка, механизмы восприятия которой эволюционируют внутри самого мозга.

Чтобы представить себе эту мысль наглядно, мы посетили современную лабораторию, где в течение всего дня записываются и обрабатываются электроэнцефалограммы пациентов, проходящих тестирование на наличие нарушений в работе мозга. Мы увидели там лаборантку средних лет, которая всю свою трудовую жизнь записывала и интерпретировала «закорючки», нанесенные точками чернил на длинные рулоны бумаги, когда они тонко реагировали на электрические токи мозга пациентов. В дальнейшем эти бумажные ленты складывались в переплетённые тома.

Эта женщина-специалист могла открыть любую из тех записей и прочитать её, понимая всё, что они означали, так же легко, как мы читаем какую-нибудь страницу, напечатанную на нашем родном языке, и она учила этому своих молодых ассистентов. Иными словами, полученные напрямую электрические излучения из полудюжины различных областей мозга пациента одновременно, с соответствующими периодами возбуждения и покоя, для неё обладали совершенно явным смыслом, и она могла читать, словно книгу, любой из томов большой библиотеки записей мозговой активности, которые были собраны на полках её кабинета.

Если мы сможем представить себе, что эти чернильные линии электроэнцефалограммы в виде закорючек являются чрезвычайно примитивной и грубой формой того, что в конечном счёте может эволюционировать как форма прямого информационного обмена от мозга к мозгу, то мы полагаем, что у нас есть правдоподобная модель, которая может послужить основанием для наших предположений о нашем последующем виде-потомке. Такая мгновенная коммуникация легко могла бы охватить целую группу и сделать возможным разумное массовое действие такого порядка, который мы уже не в состоянии представить себе или даже просто предположить.

Открытым остаётся один вопрос: зачем нужен такой мозг? Какие возможные экологические обстоятельства могли бы вызвать его возникновение?

А ответ заключается в том, что, когда на сцене природы появляется высший разум, он создаёт свою собственную окружающую среду. Нам не составляет труда наблюдать в повседневной жизни, что каждый человек оставляет отпечаток своей индивидуальности на окружающей обстановке. Индивидуальность хозяйки дома можно определить по тому, в каком состоянии находится её дом — по порядку или беспорядку, в котором он содержится, по тому, как он обставлен и декорирован, по инструментам и приспособлениям, которыми она пользуется. Поле или сад, офис, мастерская или рабочий кабинет человека также многое говорят о нём.

Похоже, что в обстановке, которую мы создаём для себя, находит отражение что-то от мозга, а возможно, и от всей нервной системы каждого из нас. Даже маленькая птица-шалашник раскрывает свою индивидуальность в тех маленьких предметах, которые она использует для украшения своей беседки, и в том, как она их раскладывает. И потому мы считаем себя вправе предположить, что по мере того, как работа мозга будет усложняться, этот процесс, несомненно, будет сопровождаться всё большим усложнением окружения.

Изначально человеческие существа жили в той же «природе», что и все остальные животные, и многие из них до сих пор живут в тесной связи с ней. Если мы разбиваем лагерь в лесу, нам фактически не нужны наши превосходные умственные способности — тот факт, что другие существа проживают в этом лесу всю свою жизнь, будет тому доказательством. Но в большинстве своём мы больше не живём в естественной обстановке, и даже те, кто всё же живёт так, изменяют её с помощью таких искусственных объектов, как огонь, оружие и орудия труда.

В наши дни всё человечество, — кто-то в меньшей степени, но большинство в значительных масштабах, — создаёт свои собственные среды обитания, и наша искусственная окружающая среда становится всё сложнее. Более того, в процессе приспособления к нашему всё более искусственному окружению мы становимся всё менее и менее приспособленными к жизни в естественных условиях, поэтому гораздо вероятнее, что путь, на который мы встали, продолжится, а не повернёт вспять. Для Homo neocorticus мы можем спроектировать среду обитания невероятной (на наш взгляд) сложности, и мы можем представить, что это послужит тем толчком, который в итоге приведет к появлению neocorticus с коллективным мозгом, которого мы больше не сможем называть Homo.

С этого момента мы передаём свой проект нашему читателю, чтобы он воспользовался своим воображением и представил себе встречу Homo sapiens и neocorticus с коллективным мозгом или его прототипа, который может существовать где-то на просторах Вселенной.

Источники

Amoure, John E., Johnson, James W., and Rubin, Martin. "The Stereochemical Theory of Odor," Scientific American, 210:42–49 (February 1966).

Beebe, William. Half Mile Down. New York: Duell, Sloan and Pearce, 1951. (Русское издание: В. Биби «На глубине километра», М., Л.: Издательство детской литературы, 1937.)

Bennett, M. B. L. "Electric Organs." In W. S. Hoar and D. J. Randall (eds.), Fish Psychology, Vol. 5. New York: Academic Press, 1951.

Bovet, J. "Ein Versuch wilde Mäuse auf Hemmeisrichtungen zu dressieren," Zeitschrift für Tierpsychologie, 22:839–859 (1965).

Bullock. T. H. "Species Differences in Effect of Electro-Receptor Input in Electric Fish," Brain, Behavior & Evolution, 2:85-118 (1969).

Capart, Jean. Thebes. London: Allen & Unwin, 1926.

Clarke, Arthur C. Profiles of the Future. London: Gollancz, 1962. (Русское издание: Артур Кларк «Черты будущего», М.: Мир, 1966)

Cooper, Max D., and Lawton, Alexander R., III. "The Development of the Immune System," Scientific American, 231 (November 1974).

Cousteau, Jacques Yves, and Diole, Philippe. Octopus and Squid: The Soft Intelligence. Garden City: Doubleday, 1973.

de Vries, A. L., and Wohlschlag, D. E. "Weddell Seals," Science, 145:292 (1964).

Dijkgraaf, S. "Honeybees," Zeitschrift für vergleichende Physiologie, 30:252 (1943).

Dolhinow, Phyllis (ed.). Primate Patterns. New York: Holt, Rinehart & Winston, 1972.

Dröscher, Vitus. The Magic of the Senses. New York: Dutton, 1969.

Durant, Will. The Story of Civilization, Vol. I. New York: Simon & Schuster, 1935.

Erman, Adolf. Life in Ancient Egypt. Trans. H. M. Tizard. London: Macmillan, 1894.

Estes, R. D. "The Role of the Vomeronasal Organ in Mammalian Reproduction," Mammalia, 36,3:315–341 (1972).

Frisch, Karl von. Aus dem Leben der Bienen. Trans. Dora Ilse. London: Methuen, 1954. (Русское издание: Фриш К. «Из жизни пчёл», М.: Мир, 1980.)

Frith, H. J. "Incubator Birds," Scientific American, 201:52–58 (August 1959).

Geldard, Frank A. The Human Senses. New York: Wiley, 1953.

Griffin, Donald R. "Echo-Ortung der Fledermäuse," Naturwissen schaftliche Rundschau, 15 (1962): 169–173.

Grüner, Hans-Eckhard. Leuchtende Tiere. Wittenberg: Neue Brehm Bücherei, 1964.

Heran, Herbert. "Untersuchungen über den Temperatursinn der Honigbienen," Zeitschrift für vergkichende Physiologie, 34:179–206 (1952).

Hertel, Heinrich. "Struktur, Form, Bewegung," in Biologie und Technik Mainz: Krausskopf Verlag, 1963.

Hoffer, A., and Osmond, H. "Olfactory Changes in Schizophrenia," American Journal of Psychiatry, 119:72 (1962).

Hogue, Charles L. The Armies of the Ant. New York: World, 1972.

Hopkins, Carl. "Sternopygus," reported by Jane E. Brady, The New York Times, July 6,1972.

Kaiser, H. E. Das Abnorme in der Evolution. Leiden: Brill, 1970.

Kellogg, W. N. Porpoises and Sonar. Chicago: University of Chicago Press, 1961.

Kolb, Anton. "Wie orientieren sich Fledermäuse während des Fressens?" Umschau, 65:334–335 (1965).

Jonas, David, and Jonas, Doris (Klein). Man-Child: A Study of the Infantilization of Man. New York: McGraw-Hill, 1970.

Jonas, Doris, and Jonas, David. Young Till We Die. New York: Coward, McCann & Geoghegan, 1973.

Lilly, John C. Man and Dolphin. London: Gollancz, 1962. (Русское издание: Лилли, Дж. К. «Человек и дельфин», М.: Мир, 1962)

----. The Mind of the Dolphin. Garden City: Doubleday, 1967.

Lissman, H. W. "On the Function and Evolution of Electric Organs in Fish," Journal of Experimental Biology, 35:156–191 (1958).

Lorenz, Konrad. Studies in Animal and Human Behavior. Vol. 1. Methuen, London, 1970.

Lüscher, Martin. "Air Conditioned Termite Nests," Scientific American, 205:138–145 (July 1961).

Mangold-Wirz, Katharina. "Quelques problemes actuels de la teuthologie mediterranee," Rapport et Proces-Verbaux des Reunions de la Commission Internationale pour I'Exploration Scientifique de la Mer Mediterranee, 14:1959. Paris.

Marshall, N. B. Tiefseebiologie. Jena: Fischer, 1957.

Merkel, F. W., and Wiltschko, W. "Magnetismus und Richtungsfinden in zugunruhigen Rotkehlchen," Die Vogelwarte, 23:71–77 (1956).

Milne, Lorus, and Bolle, Fritz. Knaurs Tierreich. Munich: Drömersche Verlaganstalt, 1960.

Moehrer, F. P. "Bildhören — ein neuentdeckte Sinnesleistung der Tiere," Umschau, 60:673–678 (1960).

Moller, P. "Communication in Weakly Electric Fish (Gnathonemus niger)," Animal Behavior, 18:768–786 (1970).

Packard, Andrew. "The Behavior of Octopus vulgaris," Bulletin de l'Institut Oceanographique de Monaco, Special ID (1963).

Roeder, K. D. "Moths and Ultrasound," Scientific American, 212:135–148 (April 1965).

Romanes, George J. Mental Evolution in Animals. London: Kegan Paul, 1885.

Scheich, Henning. "Neuronal Analysis of Wave Form in the Time Domain: Midbrain Units in Electric Fish during Social Behavior," Science, 185:365 (1974).

Seton, Ernest E. Thompson. Life Histories of Northern Animals. London: Constable, 1909.

Solecki, Ralph S. Shanider. New York: Knopf, 1971.

Wells, M. J. Brains and Behavior in Cephalopods. London: Heinemann, 1962.

Wilson, E. O. The Insect Societies. Cambridge, Mass.: Belknap Press, Harvard, 1971.

Woolley, Sir Charles Leonard. The Sumerians. Oxford: Oxford University Press, 1928.

Дополнение к русскому переводу:

Акерман, Дженнифер «Эти гениальные птицы», М.: Альпина нон-фикшн, 2018

Годфри-Смит, Питер «Чужой разум. Осьминоги, море и глубинные истоки сознания», М.: Издательство АСТ, 2020

Кершенбаум, Арик «Путеводитель по Галактике для зоолога», М.: Альпина нон-фикшн, 2022

Марков, Александр «Эволюция человека. Кн. 2: Обезьяны, нейроны и душа», М.: Астрель: CORPUS, 2012

Монтгомери, Сай «Душа осьминога», М.: Альпина нон-фикшн, 2018

Тауц, Юрген «Феномен медоносной пчелы», М.: Азбука-Аттикус, КоЛибри, 2018

Трефил, Джеймс, Саммерс, Майкл «Воображаемая жизнь. Мысленное путешествие по экзопланетам в поисках разумных инопланетян, ледяных существ и животных из миров со сверхвысокой гравитацией», Smithsonian books, 2019 (перевод П. Волкова).

Ссылка на оригинал книги Биба, насчитывающий 344 страницы.

Примечания

1

Имеется в виду стихотворение Роберта Фроста «Другая дорога». — прим. перев.

2

У пчелы открыты органы, обеспечивающие восприятие звуков, передающихся по воздуху. — прим. перев.

3

Это называется «эмерджентное свойство». Подробнее об этом, а также о жизни медоносных пчёл и их чувствах можно прочитать в книге Юргена Тауца «Феномен медоносной пчелы. Биология суперорганизма» М., «КоЛибри», 2017 г. — прим. перев.

4

Хвост исчез ещё у древесных человекообразных обезьян, причём у некоторых из них он редуцирован даже сильнее, чем у человека. Причиной, скорее всего, является способность к лазанию в вертикальной позе, делающая его бесполезным в качестве балансира и хватательного органа. — прим. перев.

5

В английском языке есть пословица «слеп, как летучая мышь», хотя на самом деле слепых видов летучих мышей нет, и у многих из них глаза развиты достаточно хорошо. — прим. перев.

6

Среди морских рыб электрические виды принадлежат к семействам звездочётов, электрических и ромботелых скатов. Все они не живут на больших глубинах. — прим. перев.

7

Разумеется, Венера — не звезда, но так написано в оригинале. А ещё одной альтернативой являются планеты-бродяги, или планеты-сироты, не обращающиеся вокруг материнской звезды. На момент написания книги они не были известны. — прим. перев.

8

В процессе дыхания растения исправно поглощают кислород и выделяют углекислый газ, как и животные. Выделение кислорода происходит в процессе фотосинтеза. — прим. перев.

9

Глубина эуфотической зоны — всего лишь до 200 метров в самой прозрачной части океана, обычно меньше. Растительная жизнь способна существовать лишь в ней. Эти первые сотни метров — далеко не «океанские глубины». — прим. перев.

10

Вряд ли авторы знакомы с советской фантастикой той эпохи, но описанный ими мир весьма напоминает планету у железной звезды из книги И. А. Ефремова «Туманность Андромеды», написанной за двадцать лет до данной книги. Фауна и флора, упомянутые там, тоже немного подходят под это описание. — прим. перев.

11

У ямкоголовых змей есть по одной ямке на каждой стороне головы — между глазом и ноздрёй. — прим. перев.

12

Находки, сделанные после выхода в свет этой книги, однозначно показывают, что динозавры заботились о потомстве, и иногда подолгу. — прим. перев.

13

До исследования размеров мозга стенонихозавра и выдвижения гипотезы о разумном динозавроиде (1982) оставалось шесть лет. — прим. перев.

14

Эта книга была издана в СССР в 1937 году. Ряд фрагментов оригинального текста в ней был сокращён или опущен, поэтому перевод отсутствующих в ней цитат сделан заново. В оригинальной книге 344 страницы, в советском издании — 112. — прим. перев.

15

Вспомним русскую пословицу «Из песни слов не выкинешь» — прим. перев.

16

Один такой проект уже существует в настоящее время и получил широкую известность. Книга Уэйна Барлоу «Экспедиция» (1990) описывает вымышленную планету Дарвин IV и её причудливую фауну, которая ориентируется преимущественно при помощи эхолокации. — прим. перев.

17

Справедливости ради отметим, что обычно осьминоги значительно мельче человека, а закон куба-квадрата применительно к весу и силе мышц ещё никто не отменял. — прим. перев.

18

Всё же в мантийную полость, которая анатомически не является полостью тела. У кальмаров бывает, действительно в полость тела, через разрез покровов. — прим. перев.

19

Глаз осьминога устроен даже несколько совершеннее, чем глаз человека: у него отростки нервных клеток сходятся в зрительный нерв под светочувствительными клетками сетчатки, а у позвоночных — поверх них, задерживая часть света, попадающего на сетчатку, и образуя в ней «слепое пятно» в месте выхода зрительного нерва из глаза. — прим. перев.

20

Перепонка между щупальцами осьминога — это не мантия. Складка мантии образует мантийную полость, окружая тело животного за головой, и не разрастается на щупальца. — прим. перев.

21

С этим утверждением можно поспорить: бескостные щупальца прекрасно тянут, но толкать не умеют совершенно. Поэтому бороться с силой земного притяжения осьминог тоже не в состоянии. — прим. перев.

22

Книга была написана в 1976 году, и доллар того времени равен 5,49 доллара 2024 года. — прим. перев.

23

В настоящее время известно почти три тысячи видов термитов. — прим. перев.

24

1220 метров. Башня «Бурдж Халифа» достигла примерно двух третей этой высоты. — прим. перев.

25

На многих океанских островах муравьёв не было. Например, на Гавайские острова и остров Рождества они попали лишь с людьми. — прим. перев.

26

Муравьи появились на Земле в меловой период, и на их счету всего лишь одна полная сотня миллионов лет (термиты, предположительно, могли отделиться от тараканов в юре или триасе). На протяжении эволюционной истории муравьи переживали несколько периодов расцвета и упадка, как и все прочие группы живых организмов. — прим. перев.

27

Семейство отряда хищных. — прим. перев.

28

Данное утверждение достаточно спорно. Как минимум, последствия лоботомии могут быть достаточно тяжёлыми. — прим. перев.

29

Гипотеза Альвареса о вымирании динозавров вследствие падения астероида была сформулирована через четыре года после издания этой книги, а гипотеза о теплокровности динозавров на тот момент ещё не получила широкого распространения. — прим. перев.

30

Работа по реконструкции внешнего вида и строения черепа стенонихозавра, следствием которой было выдвижение гипотезы о разумном «динозавроиде», была проведена в 1981 году. — прим. перев.

31

Такой период в настоящее время обнаружен у косаток и некоторых других китообразных, а также у шимпанзе, слонов и жирафов. — прим. перев.

32

Здесь следует помнить о том, что колонии этих насекомых кишат видами-симбионтами, для которых они являются средой обитания, и которые сами являются часть. Среды обитания вида общественного насекомого. Поэтому окружающая этих насекомых среда исправно меняется, и довольно значительно. — прим. перев.

Content

Дорис Джонас и Дэвид Джонас
Иные чувства, иные миры

ГЛАВА ПЕРВАЯ Где начинаются предположения

ГЛАВА ВТОРАЯ Иные миры: Обоняние

ГЛАВА ТРЕТЬЯ Ольфаксы

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ Восприятие поляризованного света

ГЛАВА ПЯТАЯ Пчеловзоры

ГЛАВА ШЕСТАЯ Плутоняне и гидронийцы

ГЛАВА СЕДЬМАЯ Иные способы познания

ЭХОЛОКАЦИЯ

ОСЯЗАНИЕ

ТЕПЛОВОЕ ЧУВСТВО

МАГНИТНОЕ ЧУВСТВО

КОЛЛЕКТИВНЫЙ РАЗУМ

ПРЕДЕЛЫ ЧУВСТВИТЕЛЬНОСТИ И ГЛУБИНЫ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ Иные способы передачи информации

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ Иные цивилизации

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ Природа разума

РАЗУМ И ЭВОЛЮЦИЯ

РАЗУМ КАК ИНФОРМАЦИЯ

РАЗУМ И КЛЕТКА

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ За гранью человеческого разума

Источники

Дополнение к русскому переводу:

Примечания