Ольга Романова

Протокол. Чистосердечное признание гражданки Р

© Ольга Романова, автор, 2020

© «Захаров», 2020

* * *

Немного того

…Ночью снова орёт птеродактиль, прямо под окнами. Знаю я его — старый, довольно облезлый и длинноногий, как будто степной. Я иногда вижу его вечером, если вдруг сподоблюсь мусор вынести или, как в старое доброе время, пропустить перед сном рюмочку в кафе в соседнем подъезде. Но давно уж нет ни рюмочек, ни кафе, остался только мусор. Всё заколочено, замуровано, как будто война. Но дома есть запас самогона, продержимся до подхода красных, белых или ещё каких всадников Апокалипсиса.

А хорошо, что удалось дожить до конца света. Посмотрим теперь, какой он — конец света.

Да, птеродактиль. Никто не знает, как он орёт, но если вы погуглите «как орёт лиса», вы насладитесь, только сразу потише сделайте. Был бы с нами птеродактиль, он делал бы ровно так, как мой облезлый лис. Видимо, у него гон. Лисицу зовёт. Поженятся где-нибудь в парке Гёрлиц, расплодятся, будут тут прыгать, непуганные человеком. Мы к тому времени, наверное, в основном вымрем. «Корона-вирус, корона, уходи с нашего раёна!» — звучит в моих наушниках весёлая дагестанская песня. Что-то мне не верится, что дагестанцы вымрут. И что я вымру, мне не верится, хотя кашляю подозрительно. Лечиться не буду. Чай, мёд, лимон, самогон. Под конец оставлю только самогон на тархуне, хорошая вещь.

А пока всеобщий карантин, можно и о жизни подумать. Какая она была? Мне чуть за полтинник, и жизнь всё время только начинается. Последний раз она началась, когда я сходила тут в Берлине к психиатру. За полтора года до COVID-19.

— Это психогенная амнезия, дорогуша. Диссоциативное расстройство идентичности.

Красиво. Пора подписаться на журнал «Ярбух фюр психоаналитик», как советовали бухгалтеру Берлаге в сумасшедшем доме. Пожилая и очень стильная немецкая докторша смотрела на меня участливо, как положено. А я начала ржать. Три месяца назад у меня была ровно та же реакция на вдруг поступившие новости.

Чёрт его знает, почему некоторые люди начинают ржать, когда им сообщают нечто, переворачивающее их жизнь. Новости были из разряда невозможных, этого не могло со мной случиться, но случилось. Было положено рыдать, резать вены или уйти в монастырь, а я тогда тоже начала хохотать. Вот ровно как сейчас. Ну да, я же сумасшедшая, теперь уже и со справкой.

— У вас раздвоение личности, вот что. Одна живёт в прошлом и не хочет принять настоящего, вторая живёт в настоящем и отрицает прошлое. Ваши личности пока не встречаются, отсюда и то, что вы называете автописьмом.

Да, именно это я и обнаружила. Начала встречать тексты, явно мною написанные. Хорошие тексты, я бы не правила. Но я не помню, как я их писала.

— Доктор, а ничего, что так реагирую? Надо же как-то иначе реагировать?

— Послушайте, вы совершенно здоровы. У вас нет депрессии, но был сильный стресс, попьёте сейчас таблеточек и успокоитесь. Смех — это хорошо, это позитивно, он у вас не истерический, вы просто смешливая, похоже. Кстати, я лично вообще считаю очень подозрительными людей, у которых только одна личность. Хотя встречаются, конечно, пациенты, у которых десятки разнополых личностей, им, конечно, тяжело живётся. Хорошо, когда личности дружат. Дружный коллектив вообще хорошо.

Что называется, ебанулась на отличненько. Внутри меня, значит, отстающий коллектив индивидуалистов. А мне надо их принять в колхоз. Вот тогда-то и развернём баян пошире.

Кстати, о баяне.

— Доктор, а эти ваши таблетки несовместимы с алкоголем?

— Ну так. Вы их пейте утром, а алкоголь вечером, но без энтузиазма, пожалуйста.

Хороший доктор. Но не будем заниматься самострелом и спрашивать у доброй фрау, сколько грамм, согласно достижениям немецкой научной мысли, укладывается в такую добрую рекомендацию.

— Слушайте только себя и делайте только то, что хотите. У вас незакрытая ситуация, вы можете выбрать любой путь. Выбирайте мудро.

— А можно не выбирать?

— Можно.

А могла бы и к цыганке сходить.

Цыгане

У цыган, конечно, свой дуализм. Земфира и Алеко, и табор уходит в небо непосредственно за цыганской звездой кочевой, и очи страстныя и прекрасныя. Такие невозможно прекрасные цыгане живут на широких экранах, что прямо жалко — не выкрали тебя ребёнком у безутешных родителей, не воспитали в таборе на вольном выпасе и не пройти тебе дерзкой Эсмеральдой в широкой юбке мимо церкви, чтобы выходящий под руку с дебелой невестой жених долго провожал тебя тоскливым влажным взглядом.

Где-то живут такие небесные цыгане, гонят по голубому белых коней, пляшут на радуге и с удивлением наблюдают, как на заплёванной платформе в Люберцах толстые усатые тётки в каких-то кофтах, в шлёпанцах на шерстяной носок, с чёрными ободками вокруг ногтей пристают к прохожим насчёт погадать. Говорят, могут загипнотизировать и вытянуть все деньги. А потом ещё отведут тебя под гипнозом в твою квартиру и вынесут оттуда всё. Очнёшься — ан нет ничего, и не помнишь, что и как.

Цыган в Люберцах много, нам, русопятым детям, положено их бояться, в разговоры не вступать, ничего не покупать. Никто впрямую этого не говорит, но все почему-то знают. Взрослые обходят цыганок на платформе подчёркнуто брезгливо, цыганки ясно это видят и демонстрируют какое-то своё особое презрение. Кого они отлавливают, зачем стоят здесь, сколько можно заработать на гадании, когда никто не гадает, — загадка. Мы никогда не встречаем цыган-мужчин, только цыганок и детей лет примерно до десяти. Что происходит с цыганскими мальчиками после десяти, непонятно и очень интересно. Ну откуда-то же взялся огневой красавец Яшка-цыган из «Неуловимых мстителей». Все знают новый панельный квартал на окраине Люберец, у леса за полем, которое почему-то называется Опытным, даже автобусная остановка называется так же. Вот там живут цыгане, это их квартал, и там школа есть с плохой репутацией, туда ходят цыганские дети. Никто из наших там никогда не был, но учителя и родители время от времени грозят кому-то: «Не будешь учиться — переведём в сорок четвёртую!»

В школу, где, говорят, учатся цыганские дети.

Жалко, что меня туда никогда не переведут, я хорошо учусь. Мне бы хотелось встретить Яшку-цыгана. Я ещё не могу сформулировать, зачем.

Когда я стану взрослой, я встречу цыганских мужчин. Сначала я встречу их на Люберецком кладбище в виде удивительных надгробий: для цыганских захоронений выделен отдельный участок, самый видный, при входе, бандиты — чуть дальше и правее, Герои Советского Союза и прочие условно-почётные в системе ценностей могильщика граждане — в глубине. Цыганские надгробия огромны, черны и монументальны и предполагают обязательное изображение усопшего в полный рост. Здесь есть авторитетные бабушки в платках, ста юбках и с красивой трубкой в руке, но в основном это мужчины, ни одного из которых я бы пожилым не назвала. Бывают лысые, с обвисшими усами, отдалённо напоминающие основателя «Песняров» Мулявина; но в основном это довольно молодые несимпатичные мужчины, полностью лишённые мужского магнита, — хотя жанр надгробий, наверное, того и не предполагает. Но ведь часто смотришь на такой памятник — особенно в бандитской части кладбища — и живо представляешь себе женщину, которая любила его живого, пела с ним в караоке «Я куплю тебе дом у пруда в Подмосковье», ревновала к бывшей, ждала со стрелок и однажды не дождалась.

А тут нет. В цыганской старой колдунье с трубкой больше секса, чем во всех рядом похороненных цыганских мужиках, вместе взятых.

Эх, Яшка, Яшка.

Потом были цыгане Эмира Кустурицы и Горана Бреговича. И я стала больше понимать надгробия на Люберецком кладбище — не, мужики, я не сразу разобралась, вы уж простите, так вот вы какие были, эх, поболтать бы нам. Что-то вашего полку, я смотрю, прибыло тут.

Не знаю, но почему-то с цыганами связана вся моя жизнь. Я немного пою на цыганском (романи чиб), вот любимая про ручеёк, незатейливая:

А маре гошае чая,

Шепни богала огния,

Ромалэ лэ лэ тэ чава лэ лэ.

А пре капуста приняли,

Меняют чай полопаны, ромалэ.

Лэ лэ тэ чава лэ лэ ромалэ,

Лэ лэ тэ чава лэ лэ.

Если надо, сумею сделать «чёрное яйцо», меня в тюрьме цыганки научили — не знаю, зачем мне это знание, но червяка в желтке вы увидите, конечно, для этого мне достаточно вашей внушаемости и маленького кусочка резиночки — такой, какими деньги перевязывают. А ещё я могу поставить на вашей жизни крест, а потом снять сглаз. Для этого мне потребуется маленький кусочек воска или парафина под ногтем, чтобы было незаметно. Я попрошу у вас лист белой бумаги и самую мелкую денежную купюру. Купюру я сожгу, а пепел развею над белым листом. И пепел ляжет в отчётливый крест. О-о-о-о, вас сглазили, проклятье на деньгах, тащите сюда всё. На самом деле я незаметно расчертила бумагу ногтем, под которым воск. А могла бы и сердечко нарисовать. Собственно, я его всегда и рисую, когда показываю цыганские фокусы.

Да, про тюрьму. Тюрьма — здоровенный кусок моей жизни, очень занимательный. Я спасала мужчину, с которым на тот момент рассталась. Скорее, расставалась. Алексея посадили в 2008-м, и довольно быстро стало понятно, что скелеты в его шкафах не будут им заниматься, пришлось впрягаться. То, что я увидела в тюрьме, потрясло меня. К тому времени я была журналистом с большим стажем и всякими ненужными регалиями, и я была самонадеянной и глупой — думала, что хорошо знаю страну, в которой живу и которую люблю.

Это было безумием — так думать. Тюрьма — это и есть Россия. Не в смысле тюрьмы народов, а в смысле быта, культуры, традиций, повадок, понятий. Мы — страна тюремной культуры, где любая учительница младших классов допоёт вам с начала до конца «Гоп-стоп, мы подошли из-за угла» и любой охранник в супермаркете ознакомит вас с творчеством Михаила Круга.

Тюрьма принесла мне много знаний и многие печали. Мужчину, которого я почему-то стала считать своим, я вытащила. Два раза.

Потом он меня предал. Сильно, внезапно и исключительно не вовремя, когда я и сама была ёжиком, которого расправили животом наружу. Не успела перегруппироваться, удар был сильный. Вот до той самой психогенной амнезии.

Нормально, справилась. Мне сказала это в тюрьме цыганка, с которой я как-то пересеклась на длительном свидании в тюремном общежитии, КДС (комнаты длительных свиданий), — они пришли табором и почти испортили моё хрустальное настроение, но мы справились и почти подружились. Старшая цыганка сказала: «Дай погадаю». Я ответила: «Давай я сама тебе погадаю», и она протянула руку. Я рассказала ей всё, водя пальцем по её буграм и линиям: вот твой дом, вот твой мужчина в казённом доме, вот здесь свобода, а здесь новый срок, а вот тут другая женщина, моложе, тоже цыганка, он уйдёт и забудет тебя, но можно приготовиться сейчас и немного поворожить. Не знаю, зачем я всё это ей сказала, я к тому времени видела, как это бывает. Цыганки — отличные психологи, и та, неграмотная тётка сильно средних лет, прекрасно меня поняла.

— А ты хорошо гадаешь, родное сердце.

— Прости.

— Твой мужчина от тебя не уйдёт.

— Нет.

— Но он предаст тебя.

— Нет.

— Да, родное сердце. Я поколдую, чтобы тебе не было больно. А ты помолись за меня.

Похоже, она сделала это. А я нет. Я не умею.

Юра и Фидель

Я давно сообразила, что главное влияние на мои отношения с окружающим миром оказали три человека: Фидель Кастро, Юрий Гагарин и моя бабушка. Ну вот представьте себе: вам шесть лет и вы уже начали соображать. Самый страшный хулиган в детском саду Вадик Жабин (да, как можно забыть это имясочетание) не даёт проходу — причём только тебе, и ты уже соображаешь, что это неспроста. Даже он ещё не понял — а ты уже начинаешь догадываться. Просыпаются зачатки сексуальности и ощущения мира — такого счастливого, потому что ты живёшь в Советском Союзе: ну вот повезло, а африканские дети недоедают, а в Америке вообще чёрт-те что (правда, они там такие странные, в «Международной панораме» показывают зловещих хиппи, и ты понимаешь, что они манят тебя куда как сильнее, чем Иванушка из «Морозко», который сразу — слащавый придурок); и вдруг в этот момент приезжает Принц.

И ты отчётливо понимаешь, как он должен выглядеть.

Это он, это он, моего сердца чемпион.

Нашла в сети на каком-то комми-сайте, что это было: «Его визиту в Советский Союз в 1972 году предшествовало то, что Люберецкому заводу сельхозмашиностроения им. Ухтомского было поручено разработать конструкцию тростниковоуборочного комбайна, изготовить опытные образцы и провести их испытания на плантациях Кубы».

Я жила на одной улице с заводом, почти напротив. Сначала я увидела это с балкона: кортеж небывалых и невиданных лимузинов, вокруг них красиво ехали мотоциклисты. А в открытом первом лимузине стоял брюнет в берете, во френче с распахнутым воротом, молодой, белозубый и невероятно непохожий на всех мужчин вокруг. На толстых некрасивых советских мужичков. Рядом с главным красавцем была ещё парочка очень даже ничего, и я мгновенно пропиталась духом революции — как потом оказалось, навсегда. Да ну неужели: революция — это не скучные утренники в детском саду, не тошнотворные программы в телевизоре «Горизонт», а как раз то, что так похоже на Яшку-цыгана и его революционные подвиги под песню «Спрячь за высоким забором девчонку — выкраду вместе с забором». Один из них, безусловно, когда-нибудь меня выкрадет, и мы уйдём в революцию. Тот партизан, и этот. Остров зари багровой. Барбудос. А позже на моих первых сигаретах — Лигерос, порке муй херос.

Эль пуэбло унидо

Хамса сырая рыба

Это я уже пела через пару лет в школьном хоре: «Чили тоже Куба, Чили, мы с тобой». Очень грозно пела, сильно была взволнована борьбой с империализмом. Вообще борьба мне понравилась, и в школе её одобряли. «Так жизнь скучна, когда боренья нет», «К борьбе за дело Коммунистической партии будь готов!», «В борьбе обретёшь ты право своё» — в каждом классе школы висело что-то такое героическое над доской.

И почему-то в этой люберецкой Валгалле никак не присутствовал Юрий Гагарин. Это до сих пор для меня загадка — почему. Юрий Гагарин в Люберцах учился, причём рядом с моей школой, в ПТУ № 10. Не на космонавта учился, а на литейщика. И работал потом литейщиком на том самом заводе сельхозмашиностроения имени Ухтомского, куда спустя двадцать лет приезжал Фидель Кастро. Как-то об этом не принято было поминать, особенно в школе. Вот Александр Матросов — да. Или Зина Портнова. Или там Валя Котик. Но про них было так скучно и занудно, так бездарно и казённо, что на такие подвиги не тянуло. А про Гагарина ни слова, хотя вот он, здесь, рукой подать, через дорогу на литейщика учился.

И уж казалось бы — Гагарин. Абсолютно положительный герой.

Но само ПТУ в 70-х и 80-х пользовалось дурной славой. Учителя не считали зазорным повторять: «Будешь плохо учиться — пойдёшь в ПТУ».

В то самое.

А потом зачитывали нам что-то скучное про гегемона, во что сами не верили ни разу. Учителя были — типа офицерская косточка. Школа стояла напротив большого военного гарнизона, нам преподавали офицерские жёны, и в классе мы делились примерно пополам: дети из гарнизона и дети из города. Я из города. А в гарнизон просто так не пойдёшь, пропуск нужен. Голубая картонка с печатью. Зайти в гости к однокашнику в гарнизон — целое дело. Гарнизонные держались особняком, хотя никак это вроде и не подчёркивали. Просто это важно: гарнизонный ты или нет. Каста. Не лучше, не хуже — просто другая.

А в этой касте были свои тонкие различия: чей ты. Дочь полковника не могла дружить с дочкой прапорщика. Если один папаша получал подполковника, а другой продолжать ходить в майорах, это сильно всё осложняло. Наши учителя отлично это знали, они сами были оттуда. А нам, городским, детям пролетариата с Ухтомского завода и подмосковной интеллигенции, всё это было — и осталось — непонятным.

Я сейчас думаю, что отношение к Гагарину в нашей школе было именно гарнизонным. Он был чужак для них — как и мы. Из другой касты. С одной стороны — пролетарий, пэтэушник, на нашем заводе работал. Таких в нашей школе вслух считали конченными неудачниками. С другой стороны — герой, космонавт, офицер. Красавец, в конце концов. Но чужой, нутром они как-то чуяли.

Я сейчас рада, что чувствовала это тогда, и полюбила Гагарина взрослой, когда никто мне не мешал.

В 1984 году у того люберецкого ПТУ, где учился Гагарин, поставили памятник. Он почему-то очень понравился англичанам. И через 27 лет после открытия памятника в Люберцах точно такой же памятник появился в Лондоне, на аллее Мэлл, ведущей к Букингемскому дворцу, напротив Британского совета. Там он простоял полтора года, а потом переехал к королевской обсерватории в Гринвич.

Гуляла там как-то — нет, вообще не похоже на Люберцы.

Гарнизон

Люберецкий гарнизон был очень странным явлением природы. Город в городе: такие же дома, магазины, парикмахерские, стадион, кино в Доме офицеров, музыкальная школа и бальные танцы — только за забором: три проходных, пропуска, патрули, «стой-кто-идёт». Чтобы попасть туда простому люберецкому смертному, принимающей стороне нужно было сообщить в комендатуру о вашем визите — дата, время, цель, сколько пробудете, — и тогда вам выписывался пропуск. На пропуске нужно было расписаться — и вам, и принимающей стороне, а на выходе сдать дежурному солдатику, который внимательно всю эту хренотень сверял с вашим паспортом. Солдатики были из стройбата, и в основном из туркменских или узбекских кишлаков, читали они медленно, ничего не понимали, но им было скучно, поэтому они выспрашивали дополнительно: кто, что, зачем. Впрочем, попадались и мажоры — чьи-то сынки, загремевшие в армию, которых могли пристроить служить рядом с Москвой. Эти ничем не интересовались, разве что нами, школьницами.

Впрочем, школьницами на проходной интересовались абсолютно все. Класса с пятого проблема «как спокойно проскользнуть через проходную, чтобы на тебя никто не напал» встала в полный рост. Проще всего было дождаться взрослого и пройти вместе с ним, но часто никто не шёл, а тебе надо. Был вариант договориться с двумя-тремя подругами и пройти вместе, или сделать лицо кирпичом, но это не всегда помогало.

Вообще нападения на нас, девочек-девушек, были нормой. Мы все довольно рано научились эффективно отбиваться и передавали знания о мужских болевых точках подрастающим поколениям школьниц. У меня произошёл случай. Мне было лет 14, когда меня резко затащил в тёмный подъезд полузнакомый парень, и он был юным отморозком из банды. Это сильно осложняло мою ситуацию: действующие и подрастающие бандиты были моими одноклассниками или учились на класс-два постарше, и я всегда могла назвать нападающему пару громких имён — к их носителям я могла обратиться за защитой. Это действовало на нападавших «из города» и обычно предупреждало серьёзное нападение, а на сексуально озабоченных солдатиков подействовать никак не могло. Зато, в отличие от люберецких парней, солдатики были совершенно не обучены защищать мужские слабые места и всё ж были ограничены возможностью проходной, куда в любую секунду мог войти кто угодно.

В общем, шансов у меня не было. Когда меня поволок в подъезд под лестницу Миша-Лом, я уже понимала, что не отобьюсь. Лом был самым отмороженным бандитов из всех, о ком я знала, не было никакого смысла взывать к Фантому или Вове-Рыжему. А болевых точек у Лома не было вовсе, об этом ходили слухи, да и сама я тут же убедилась.

Сейчас-то я не сомневаюсь в том, что меня тогда спасло: я ему нравилась. Не имея вообще никаких навыков нормального человеческого общения, он действовал так, как привык. Но тогда я этого не осознавала. Он мог бы свернуть мне шею или просто отключить, но он этого не сделал. Сейчас я понимаю, что он, чёрт возьми, и не думал меня обижать, он просто по-другому не умел. И мне удалось изобразить порыв страсти и увести его ближе к двери квартиры на первом этаже. И нажать звонок. Он, конечно, услышал, но его это не смутило. Квартира могла оказаться пустой, или жильцы не открыли бы дверь, или открыла бы старушка-божий-одуванчик, которая была бы послана на хуй.

Но случилось другое: дверь тихо и внезапно приоткрылась и чья-то рука схватила меня за шкирку и резко втянула внутрь. Дверь захлопнулась. Передо мной стояла семейная пара лет сорока, они не суетились и не причитали. Люберецкие, чё.

— Ты нормально?

— Да.

— Воды дать?

— Да.

— Патруль вызвать?

— Нет.

Патруль имелся в виду гарнизонный, два солдата и офицер, они в окрестностях гарнизона исполняли функцию военной полиции или что-то вроде того. Позвонить в обычную милицию никто и не помышлял, в начале 80-х с этим всё всем было ясно. Но и патруль патрулю рознь, можно и нарваться. Тогда вместо одного Лома я буду иметь троих сексуально озабоченных защитников отечества. Вернее, они меня. А два раза мне может и не повезти.

И я позвонила подруге, она жила неподалёку. Она пришла за мной с мамой, и они проводили меня до подъезда. Подруга Ленка и её мама, тётя Зина, прекрасно поняли, что произошло, и особо не спрашивали, кроме, конечно, одного: трахнул он меня или нет? В смысле нужно ли предпринимать дополнительные меры.

Ну и отлично, раз не нужно.

— Ты маме будешь говорить?

— Нет.

Никто и не сказал. Большого впечатления на меня всё это не произвело — на нас нападали так часто и с такого раннего детства, что нам всё это казалось в порядке вещей. Хотелось бы, конечно, чтобы первый раз это случилось с любимым мальчиком, который немедленно женится, но не всем везёт. Мне, кстати, в итоге повезло, и хотя потом в ночных электричках пару раз ещё нападали, но отбивалась.

Произвело впечатление другое. Лет через семь после этого я прочитала о деле Лома в криминальной хронике. Под заголовком «Смертный приговор приведён в исполнение» (тогда ещё не было моратория). Много за ним к тому времени подвигов накопилось, отморозком он был редким, без тормозов. Я так понимаю, его свои же и сдали, банда сдала — ментам ни тогда, ни сейчас ловить никого не хотелось. Сдали его за жестокие и бессмысленные убийства. Судя по тому, что я прочитала, особенно его бесили беременные женщины. Убивал с особой жестокостью. Его расстреляли.

Ладно, у всех есть своё MeToo.

Но была же и чистая любовь! Правда, пока ещё не наша.

Именно в гарнизоне мы могли наблюдать вблизи бушующие страсти. Главным и неиссякаемым источником страстей была музыкальная школа в гарнизонном Доме офицеров. Из-за неё-то мы все, городские, и ходили в гарнизон три-четыре раза в неделю, а когда и чаще.

Школа была действительно хорошая: городская стояла куда как ближе, но репутация у неё была так себе. Я не помню, работали ли в музыкальной школе мужчины — мне кажется, ни одного, — но мужчины всегда заполняли коридоры. Там были разновозрастные, но в основном мелкие дети с музыкальными папками, и разновозрастные, но в основном молодые мужчины нездешнего вида.

Они точно не были военными, но и на городских особо не походили. Не бандиты, не работяги, и вообще что-то другое. «Жигули» цвета «коррида», песочного цвета замшевый пиджак, тюльпаны. Не знаю, как они проникали на особо охраняемую территорию военного гарнизона, в центре которого, в Доме офицеров, обитали нимфы. А наши музыкальные учительницы, безусловно, ими и были. Не знаю, как трудовому коллективу удалось не привлечь туда ни одной грымзы. Но удалось.

Мне казалось, да и сейчас я в этом твёрдо убеждена, что самой красивой учительницей по классу фортепьяно была моя Галина Евгеньевна. Ей тогда было лет тридцать, и больше всего на свете она походила на Нефертити. Подведённые чуть раскосые глаза, прямой, не короткий нос, и длинная, как у египетской кошки, шея. И такая вся изящная, такая по повадкам немножечко японка. Ласковая до невозможности, но без сюсюканья.

Никакого музыкального таланта она во мне не видела (он внезапно прорезался чуть позже), но я была старательной и хорошенькой, и я понимала, что она искренне меня любит. Хорошо ко мне относился и её муж Володя, немного моложе неё, модный парень на «жигулях», который подвозил меня домой, если у него было время, а у Галины Евгеньевны ещё один урок после меня. Володя интересно со мной разговаривал в машине, мы вместе пели какие-то шлягеры, а потом он возвращался назад к своей королеве Галине Евгеньевне, которую явно обожал до полусмерти, как и все вокруг.

Мой постоянный портфеленосец Игорёк учился по классу баяна. Игорёк был красавцем, им и остался (мы виделись недавно в Брюсселе), но кого интересуют красавцы, если они всю жизнь таскают твой портфель, а женщины всегда женщины, даже если им семь лет. Игорёк довольно сильно злил меня, уверяя, что самая красивая учительница вовсе не моя Галина Евгеньевна (хотя он отдавал ей должное), а дирижёр нашего хора Любовь Васильевна с подходящей её занятиям фамилией Хорева. Любовь Васильевна была моложе Галины Евгеньевны лет на десять и, на мой взгляд, сильно попроще и в другом стиле — похожа на Каролу из моднейшего тогда спектакля Театра сатиры «Проснись и пой», в смысле на актрису Нину Корниенко. Такая вся задорная блондинка с высоким хвостом и локонами, с талией и повсеместными ямочками от щёк до коленей и локотков.

Я прощала Игорьку его увлечение хорошенькой простушкой Любовью Васильевной — я уже тогда поняла, что у мужчин плохо со вкусом и чувством прекрасного, им лишь бы ямочки. В общем, поклонники класса фортепьяно, класса баяна и уж тем более хора слетались в наш тесный коридор, как нынче осы слетаются на просекко. Дети всё видят. Мы сплетничали о романах и романчиках своих учительниц, и особенно на их фоне выделялась Любовь Васильевна, девушка свободная, незамужняя и яркая. Нам казалось, что мы знали всё. Всё видели, потому что кто же считает детей за людей, при чужих детях можно особо и не стесняться. Никто и не стеснялся, а мы привыкли быть как бы немного собачкой, при которой можно украдкой незаконный поцелуйчик произвести.

Но мы всё прохлопали. Позорно проморгали. И не только мы.

Любовь Васильевна вдруг резко подурнела и стала часто брать больничный. Вместо неё стала появляться строгая (и, как у нас водилось, красивая) брюнетка Майя Иосифовна. Она потом перешла на сольфеджио и навсегда влюбила меня в Гайдна, Моцарта, Баха и Бетховена, и я до сих пор помню, что из чего проистекает. Но сейчас не об этом. Моя Галина Евгеньевна сделалась вдруг особенно пронзительной и нежной. И особенно грустной. В этот свой период она открыла мне Родиона Щедрина, и я с упоением разучивала «Конька-Горбунка».

Муж моей прекрасной Нефертити, Володя на «жигулях», продолжал ходить на наши отчётные концерты и неистово аплодировать юным талантам, но что-то изменилось. Для меня и сейчас вселенская загадка, как и зачем это происходит. Как хороший, заботливый и любящий муж вдруг разворачивается на объект поблизости и даже успевает сделать его беременным. Володя, который встречал Галину Евгеньевну у кабинета № 4, плавно переместился встречать Любовь Васильевну к кабинету № 1. Галина Евгеньевна выходила вечером из своего кабинета, улыбалась, здоровалась с Володей, даже чмокала его в щёчку и красивой японской походкой шла на выход. Он не смотрел ей вслед, а мы смотрели, открыв рот: очень уж изящно она шла, и похорошела, и платья такое, как в кино. А Володя ждал Любовь Васильевну, резко погрузневшую и подурневшую, и бережно вёл её в свои «жигули» цвета «коррида».

Любовь Васильевна после родов так и не вернулась к прежним формам, как-то очень резко махнув на себя рукой. Мой дружочек Игорёк так и не простил ей этого — мы недавно виделись в Брюсселе, он там работает лет уж как тридцать русским балалаечником. Теперь Игорёк признаёт, что любил ту былую хоровую дирижёрку всю жизнь — патологической любовью маленького мальчика. Старался следить, как складывается её жизнь. А складывалась она скучно и предсказуемо: красавец Володя вскоре повстречал стройную скрипачку и исчез — она была не из нашей школы. После школы Игорёк пришёл к Любови Васильевне с букетом и юношеским признанием, но та, похоже, вообще не поняла, о чём это он.

А Галина Евгеньевна пережила ещё несколько ярких романов, которые мы наблюдали уже в подростковом возрасте — с пониманием, и в конце концов сделала выбор и вышла замуж за очень красивого парня, сильно моложе. У него был ДЦП, она жила на третьем этаже хрущёвки, и ему было непросто. Они ухаживали друг за другом и, похоже, были очень счастливы.

Помимо любви, в гарнизоне случались и другие приключения. Хотя, конечно, Дом офицеров сгорал в огнедышащей лаве: здесь было всегда свежее кино, которое показывали чуть раньше, чем в городе, и старшеклассники рассаживались по задним рядам и не то чтобы целовались, но уверенно шли в этом направлении, любовное напряжение чувствовалось и в средних рядах. А раз в месяц по воскресеньям в большом зале устаивались конкурсы бальных танцев, и приезжали какие-то гастролёры в невиданных перьях, и дамы были чертовски хороши в разноцветных расшитых платьях, и нездешней жизнью шибало от аргентинского танго — хотя эти страсти мы уже понимали.

Но существовала и другая нездешняя жизнь: в Доме офицеров имелся один длинный коридор с рядами учебных классов для каких-то там офицерских занятий. Они обычно пустовали, и там обустроили курсы английского языка. Наверняка существовали ещё курсы макраме и мягкой игрушки, но не припомню — может, и не было такого, в городе-то макраме было навалом, как и мягкой игрушки, а вот с английским языком не очень.

Примерно раз в год, по какому-то неведомому расписанию, нас собирали и приводили в этот коридор, заводили в класс на 45 минут. Это называлось «внеклассная работа»: учителя на это время обычно сматывались, и нас опекали пионервожатые. В класс приходил невыносимый дядька с серым лицом, в сером костюме с серой перхотью на плечах и серыми полосками на когда-то белом воротнике, доставал вырезки из газеты «Правда» и клеймил врагов. В основном, конечно, американцев, но несильно отставали враги в ФРГ и Великобритании, остальные страны упоминались в жалостливом контексте. Разве что кроме Китая: Китай время от времени обострялся, там правил страшный Мао Цзэдун, и в воздухе там отчётливо попахивало войной.

Иногда нас пугали очень сильно, и я начинала переживать за мир во всём мире, на ночь глядя. Мой папа быстро это уловил, понял, что со мной происходит, и провёл со мной другую политинформацию. Он рассказал мне про политику и пропаганду просто и доходчиво, никак этих слов не употребляя. Рассказал, кто такой Мао Цзэдун и как он пришёл к власти, и как он был большим другом Советского Союза, а потом парни разошлись. И вот то же самое было с югославским Иосипом Броз Тито. И вообще в политике нет вечных союзников, есть только вечные интересы — но разные. У кого-то — стабильность системы и незыблемость традиций, у кого-то — победа коммунизма во всём мире. А у самых глупых и дешёвых — тупо карманы набить и отвалить. А почему правды не говорят? — Ну почему, говорят иногда. Просто сопоставлять надо разрозненные картинки из мозаики. Вот про переворот в Чили нам сейчас правду говорят? Конечно, правду — но только с одной стороны. Если к этой правде добавить другую правду, с другой стороны, то будет что-то более или менее похожее на жизнь.

Интернета тогда не было (странно себе такую жизнь представить, но да), обычно на политзанятиях в Доме офицеров играли в морской бой. На особо пафосных местах отвлекались, конечно. К тому же двум хорошим девочкам и одному хорошему мальчику полагалось задавать вопросы после лекции. Мне это дело поручали традиционно, я считалась хорошей девочкой — если меня плохо знали.

На второй или на третий раз я задала лектору невинный вопрос, после чего меня и здесь хорошо узнали и поручать такое ответственное дело перестали. На политинформации тогда речь зашла о трудном детстве американских и европейских сверстников, наверняка и по китайским прошлись. Но на китайских я особенно не фокусировалась, там было понятно, что дело это тёмное. А вот про то, что в Америке дети не ходят в школу, если у их семей нет денег, было интересно. Я сформулировала свой вопрос так:

— Если в американской семье нет денег или если родители не хотят платить за школу, где ничему не учат, а только пихают детям в голову антисоветскую пропаганду, означает ли это, что в такую школу можно официально не ходить и тебя не будут ругать ни в школе, ни дома, ни в гороно?

Я тут физически ощутила, как наступает полная тишина. Морской бой отложили, а двоечники-троечники-хулиганы навострили уши, потому что ответ был для нас для всех принципиально значимым.

В плохую школу можно не ходить? И не будет репрессий? Что за райское место эта Америка.

Лектор завизжал. Я почему-то густо покраснела, хотя именно в тот момент осознала правильность вопроса. Меня отправили в длинный коридор ознакомиться с политинформацией на его стенах. Хотя я её знала наизусть, она мне нравилась. Она меня завораживала. По стенам плотными рядами висели фотографии с расширенными подписями про иностранных шпионов и про устройство их замысловатых приспособлений. Здесь были ручки со встроенными микрокамерами, чтобы снимать советские военные заводы, радиопередатчики, замаскированные под ракитовый куст, и, конечно, шпионские камни, а в них секретные записочки.

Всё это было очень интересно, но круче всего было с вражеской литературой. Рассматривать книги и воображать себе, что ж там такое написано, было нечеловечески увлекательно. Библия в разных видах, какие-то журналы, названия и имена: «Доктор Живаго», «Собачье сердце», «Архипелаг ГУЛАГ» — всё это жадно запоминалось, и по каким-то крупицам из газетных сводок составлялось туманное представление, что ж там внутри такое страшное написано. Но особенно интересовала Библия, потому что нас водили в Третьяковку, а дома были художественные альбомы. Что происходит на всех этих картинах? Кто все эти люди? Откуда явился в пустыне Христос, какому народу и зачем? Насчёт чего раскаивается Мария Магдалина? Что за Юдифь, какая такая Эсфирь, что за мужики толкутся вокруг Сусанны?

Это было странно: картины есть, пионеров водят на них посмотреть, а что там происходит, знать не надо, и за это ловят шпионов и вешают их на стену в Люберецком Доме офицеров. Как с жопой: она есть, а слова нет.

Бабушка

Спросить про всё это было решительно не у кого. Родители сами толком ничего не знали, а бабушку вырастил и воспитал советский детдом.

Бабушка Клавдия Петровна была та ещё штучка… Её дочь — моя мама — женщина строгих, консервативных правил, явно в противоположность бабушке. А та была цветком душистых прерий, непонятно как выросшим в наших широтах.

Бабушка и сама не знала, откуда она. Помнила себя в детдоме, куда попала вместе с братом — оба кудрявые, чернявые. Им повезло, им дали человеческие имена: брата назвали Анатолием Петровичем, в честь Луначарского (он погиб в первые дни войны), а бабушка стала Клавдия Петровна — это сокращённо КП, коммунистическая партия, и дату рождения ей определили от ленинского комсомола, 29 октября. Бабушкиным друзьям из детдома с именами повезло меньше. Я помню бабушкиных друзей, они дружили всю жизнь, бабушка и близняшки из детдома, тоже брат с сестрой — дядя Рева и тётя Люция. Я не сразу сложила это вместе: Рево-Люция. Эка.

Бабушка была зубным протезистом, характер имела зажигательный, глаз завлекательный, её муж, как и брат, погиб в первые дни войны, но это были уже 60-е, бабушка двадцать лет как вдова. Впрочем, в 50-е она вышла замуж, только мужа быстро прогнала; когда об этом замужнем периоде жизни бабушки нечаянно заходила речь, моя мама и мой дядя становились похожи на избалованных кошек, которые зачем-то трогают лапой воду. Никогда они его сами не поминали — инициатором всегда была бабушка. Мне кажется, ей нравилось немного дразнить своих взрослых детей. Не знаю, как при вулканической живости характера и свободе воззрений бабушке удалось воспитать двух невероятно консервативных детей, проповедовавших (в том числе на собственном примере) догму «Одна жизнь — один брак» (и единственный партнёр, разумеется — такие вещи прилагались сами собой). Никаких поцелуев без любви. Никакого секса до свадьбы. Зарплата в дом, коньяк по праздникам.

Я отчётливо помню день, когда на моём детском горизонте появился третий бабушкин муж. Я была сражена. Вся средняя группа моего детского сада была сражена — да что средняя, даже старшая группа впечатлилась.

Конечно, сам по себе мужчина за пятьдесят никак заинтересовать нас не мог, а лично меня никак не удивлял факт, что бабушки могут крутить романы — во всяком случае, с моей бабушкой удивляться тому не приходилось. Но воспитательницы! Но нянечки! Если бы я знала тогда смысл выражения «вытянулись во фрунт», то я его и употребила бы. Стало понятно, что пришёл кто-то важный. Причём не санэпидемстанция, не отдел райобразования и дошкольного воспитания (чёрт его знает, в каком возрасте нам прививали привычку улавливать бессмысленные смыслы), а что-то другое.

Бабушка была как бабушка, она часто заходила за мной в детский сад — в летящих крепдешиновых платьях, в соломенных шляпках с крупными цветами по полям, сверкала тёмными глазами и некрупными бриллиантами, всегда улыбалась и чуть что норовила хохотнуть. Ничего не изменилось, но рядом с ней появился некрупный движущийся объект в зелёных штанах с красными лампасами. Шли они под руку, и характер их отношений, равно как и совместное явление в детский сад не вызывали сомнений ни у кого, а уж тем более у такого опытного наблюдателя за бабушкой, как я.

— Илья Степанович, — представила бабушка своего кавалера моей воспитательнице, которая зачем-то сделала книксен. Я знала, что такое книксен, бабушка просветила.

— Очень приятно, товарищ генерал, — ответствовала почему-то зардевшаяся Валентина Ивановна, исключительной красоты воспитательница, моя любимая. Но Илья Степанович был поглощён только бабушкой, и когда он вычислил стратегический объект в моём лице, то переключился на меня, явно понимая ответственность момента.

— Я дедушка Илья.

Это был неудачный заход. Сколько себя помню, я всегда считала себя взрослым человеком, но до времени помалкивала про это. Первый раз лет в пятнадцать я сказала маме во время подросткового скандала, что не надо, мол, меня учить всяким глупостям, потому что я взрослая женщина, и была поражена эффектом, которое это сообщение произвело на мою бедную мамочку. Пришлось помалкивать про этот очевидный факт ещё пару лет. Впрочем, мама поверила в итоге в мою взрослость только тогда, когда я убедилась, что до взросления мне ещё очень далеко, то есть когда мне стукнуло лет сорок пять. Зато сейчас мне легко согласиться с любым незнакомым мужчиной лет пятидесяти, который настаивает, что его зовут дядя Серёжа или дедушка Вася, что его именно так и зовут: ок, дядя Серёжа, очень приятно, дедушка Вася. А я просто Оля. Кстати, когда с дядей или дедушкой безропотно соглашаешься, всегда читаешь в глазах некоторое разочарование: мол, никто с тобой уже и не спорит, что ты дедушка, сам себя так назвал, старый ты козёл. Тоже мне, дядюшка нашёлся: ну охота тебе, так на доброе здоровье.

Но тогда, когда мне было пять, это был другой случай.

«Дедушка Илья» был невозможен по стилистическим соображениям. Бабушка называла своего спутника «Илья Степанович», красотка Валентина Ивановна тоже так сказала, а я-то с какой стати записываюсь в другие?

Руководствуясь всеми этими соображениями, я ответила твёрдо и убедительно:

— Здравствуйте, Илья Степанович.

Никаких фамильярностей. Генерал так генерал.

Так я окунулась в океан страстей, с которым до сих пор не могу разобраться.

Моя мама и мой дядя, мамин младший брат, невзлюбили Илью Степановича с первого момента, открыто и яростно. Я всецело была на его стороне. Илья Степанович, как я сейчас понимаю, бабушке не очень соответствовал: он был генералом мирным, сухопутным и тыловым, тогда как бабушке, конечно, больше подошла бы шашка и конная армия. Илья Степанович был округлым и мягким, природа наделила его приятными, но неяркими чертами, я отчетливо помню его залысины и небольшой рост, но человеком он, пожалуй, был неплохим.

В нашей небольшой семье приняла его только я. Бабушка металась между новым мужем и взрослыми детьми, у которых были свои дела и свои семьи, но которым почему-то было дело до бабушкиной личной жизни. Через некоторое время я спросила свою маму:

— Почему ты не любишь Илью Степановича?

— Вырастешь — поймёшь.

Это было сказано безапелляционно и довольно злобно. Я затаилась и запомнила. Почти через пятьдесят лет я спросила маму:

— Ты помнишь Илью Степановича? Ты помнишь мой вопрос? Я выросла. Скажи мне сейчас, почему вы с братом его невзлюбили.

— Я не знаю.

Мама тоже повзрослела. И она тоже запомнила мой тогдашний вопрос. И не удивилась, когда я снова задала его через пятьдесят лет. Мне показалось, что сейчас она приняла бы Илью Степановича. Но тогда, пятьдесят лет назад, судьба его была предрешена — бабушкины взрослые дети взъелись не на шутку. Однако он тоже приложил некоторые усилия к бабушкиному разочарованию. Дело в том, что Илья Степанович был ревнив. Не так чтобы болезненно и маниакально — но ревнив.

Не знаю, стал бы он ревновать без повода. Но моя бабушка, безусловно, дала бы повод для ревности хоть и фонарному столбу. Она была кокетка. Слишком старорежимна, чтобы изменять мужьям, — нет, для этого она была слишком моногамной, и вообще ей было некогда: она работала, вертелась как белка в колесе, обеспечивая зубоврачеванием и частным протезированием три семьи — свою (генерал всё ж был временный), семью сына-инженера (пропащие в материальном смысле люди при совке) и медицинскую семью дочери (мои папа и мама были врачи, что в то время приравнивало их к инженерам). Изменять ей было и некогда, и лень, но вот кокетничать она любила — ей нравилось нравиться мужчинам.

В общем, Илья Степанович закатил пару скандалов. Уж не знаю, в каком пафосном месте, но Клавдия Петровна схватила табуретку и прицельно метнула в Илью Степановича. Попала, конечно. Она попала в челюсть и вышибла Илье Степановичу бо́льшую часть зубов. Потом вставила, конечно — она же была зубным протезистом, — и наверняка лучше прежних. Но это уже никакой роли не играло. Илья Степанович был изгнан с чемоданами. Я страдала. Меня никто не понимал, даже бабушка. Илья Степанович с горя перевёлся служить генералом в Монголию или что-то в этом духе — позже бы я сказала, что он ушёл в свою Внутреннюю Монголию.

А бабушка завела белую французскую болонку Джульетту (и протестовала, когда её называли Жулькой), которая сильно скрасила моё детство. Отличная была собакенция, как две капли воды похожая на мою бабушку, только белой масти.

Летом — на следующий год после прощания с Ильёй Степановичем — бабушка взяла меня на каникулы к морю. Меня и Джульетту, они не расставались. Это был Новороссийск, и он запомнился мне повсеместными шпалами, обильно пропитанными мазутом и креозотом — этим адским составом была пропитана и галька на пляже, и её было очень трудно отскоблить от пяток, — и двумя деликатесами. Во-первых, тогда в Новороссийске только что открылся завод по производству пепси-колы, и это был сногсшибательный напиток. Говорили, что он делается из настоящего американского концентрата и из-за местной воды получается даже лучше американской. Рассказывали, что завод открывал Брежнев, который приезжал на Малую Землю, и что американский завод — это такой подарок внукам однополчан. Я потом много читала про это легенд и десятилетиями искала и пыталась найти тот самый вкус, но тщетно. Это была амброзия, мечта и загадка. Совершенство. Никогда кока-коле не удалось это повторить.

А во-вторых, я месяц питалась какой-то потрясающей розовой пеной под названием «Ласточкино гнездо», запивая это, конечно, пепси-колой. Розовая пена состояла из нескольких сложносочинённых частей. На дне металлической креманки, в каких в ресторанах подавали мороженное, покоилось нечто, по консистенции напоминающее плотное желе, но при этом непрозрачное, с застывшими пузырьками, вроде сыра с мелкими дырками. Выше по креманке это нечто плотное постепенно превращалось в лёгкую пену и переходило в ярко-розовые сливки, куда, похоже, добавляли кубинского рому. Сейчас бы я назвала это нечто «ягодное суфле с забайон», но то было лучше, чем какое-то там приземлённое суфле, хоть бы и с забайоном.

Конечно, счастье свалилось на меня не просто так. Я отчётливо помню картинку, которая предшествовала моему счастью. Первые дни наших с бабушкой и Джульеттой каникул, море, пляж, закат, пирс. Я с Джульеттой сижу на пляже и, видимо, играю с камушками или щурюсь на закат. На пирсе стоит бабушка, на ней серое с сиреневым и розовым цветочным узором крепдешиновое платье «с крылышками», то бишь с такими вот рукавами соблазнительными, и широкополая шляпа с душистым горошком по полям. К ней неспешно подходит мужчина в образе капитана дальнего плавания. Он весь в белом и в фуражке с кокардой. Он неотразим, бабушка — тоже. Бывалый морской волк начинает беседу с бабушкой, указывая ей куда-то на горизонт, бабушка задумчиво кивает.

Мне нет дела до того, что было дальше. Потому что мы с Джульеттой отлично пристроились в главном прибрежном ресторане Новороссийска — капитан дальнего плавания оказался его директором. Когда вас снабжают десертом «Ласточкино гнездо» с пепси-колой, а собачке подают свежую вырезку, вы никогда не спрашиваете, куда делась ваша бабушка, если вы, конечно, честный человек.

Мой первый обыск

Конечно, моя бабушка стала моими университетами. Школа и институт — ну что про них скажешь? Всё как у всех. А вот жёсткие Люберцы и жёсткая, на самом деле, жизнь бабушки — это да, это настоящие уроки.

Бабушка была добытчиком. Детдомовская, выучилась на зубного врача до войны, вышла замуж, бежала из горящего Смоленска беременной и с годовалым ребёнком на руках, пока там, в Смоленске, догорали архивы и её документы. Муж — мой дедушка Гаврила, железнодорожный инженер — погиб в первый год войны, под Ленинградом, но военкомат посчитал его пропавшим без вести, а потому как бы второго сорта.

Бабушку с двумя младенцами приютила некая Агафья, пустила в свою избу в Семхозе, в пятидесяти километрах от Москвы. Святой, судя по всему, был человек — Агафья Ефимовна Кузнецова. Из раскулаченных. Работы она не боялась, но круга общения у неё, похоже, особенно не было: местные побаивались связываться с заклеймённой тёткой почти буржуазного происхождения. Агафья хлопотала по дому и огороду и занималась с детьми, то есть дала бабушке возможность работать. Они вместе — совершенно вроде чужие друг другу люди, заброшенные в Семхоз вихрями русской истории — пытались выжить. Я выросла на рассказах об Агафье Ефимовне, человеке простом, честном и бесконечно заботливом, мы часто ездили ухаживать за её могилой — она умерла незадолго до моего рождения.

Кажется, её могила была первой в моей жизни, и это было моё первое кладбище. Обычно летнее или весеннее (на Пасху всегда ездили, так почему-то считалось правильным, хотя какая разница?), маленькое, деревенское, с серым дощатым забором, который всегда томно пах пылью и по которому ползали мелкие улиточки. В детстве многое успеваешь заметить: и какой рисунок на лепестках деревенских цветов, и какие у них семена, похожие на барашкины рожки, и чем раскрашены крылья мотылька, и вот этого рыжего ты называешь Павлом, как соседа — интересного парня, он старше на год и на сикилявок ноль внимания, — а этот бледный мотылёк пусть будет Андреем, он старше года на три, но неинтересный, однако надо ж как-то мотылька назвать.

Бабушка Агафья была похоронена совсем рядом с жёлтой деревенской церковью, мне нравилась её могила с завитушечным металлическим крестом, на который замысловатым образом проволочкой прикрепили милую овальную эмаль с торжественным портретом Агафьи. На нём она нестарая, сосредоточенная, и я почему-то всегда была уверена, что она знала, для чего старался фотограф, — вот чтобы на могилке приличный был портрет. Мне тоже хотелось иметь такую овальную эмальку с моим портретом: на таких штуках люди всегда выглядят по-особенному, но я как-то понимала, что такого хотеть нельзя, нехорошо.

Бабушка, моя мама, мой папа и мой дядя, мамин брат, красили оградку в голубой цвет, сажали цветочки и вспоминали бабушку Агафью — и по дороге туда, и по дороге обратно, и на кладбище. Мне нравились эти рассказы, потому что они повторялись раз за разом, из года в год, как это любят дети — чтобы наизусть заученную книжку прочитали ещё раз, и канонически, без отсебятины, пожалуйста. Бабушка прекрасно осознавала, чем мы все обязаны этой женщине. Моя мама и мой дядя, кажется, воспринимали Агафью так, как дети воспринимают собственную бабушку, хотя она была ненамного старше их матери. А для меня Агафья была существом глубоко залегендированным и в этом смысле мало отличалась от Красной Шапочки, Снегурки или Василисы Премудрой. Скорее, я относилась к бабушке Агафье как к дедушке Ленину — вот его портрет, все любят дедушку Ленина и он лежит на Красной площади, а ещё он добрый, сажает детей на колени и щекочет бородой щёки. Впрочем, борода выглядела довольно противно, но в таких случаях бабушка Агафья, как гласила легенда, говорила, что с лица воду не пить. Впрочем, от этой загадочной фразы тоже подташнивало.

Серьёзная разница между бабушкой Агафьей и дедушкой Лениным вскрылась существенно позже. Но сейчас не об этом, а об обысках и нелегальной работе, что всегда роднило мою семью с Ильичём.

Только-только наладили Агафья Ефимовна и Клавдия Петровна хозяйство после войны, как началось дело врачей. Бабушка, чернявая-кудрявая-весёлая-одинокая, со сгоревшими в зоне оккупации документами, недавно устроившаяся на работу в кожно-венерологический диспансер в Москве, явно входила в группу риска и понимала это. И она сделала ход конём: уволилась из КВД и пошла в исправительно-трудовой лагерь, врачом, разумно рассудив, что из лагеря в лагерь не сошлют.

Это был разумный ход. Зарплата больше, работа ближе к дому: зеки тогда строили бетонку вокруг Москвы, сейчас она, кажется, называется Третьим кольцом. Клавдия Петровна проработала в лагере лет пять и вспоминала это время с удовольствием. Мне кажется, что и заключённые относились к ней хорошо: во всяком случае, некоторых из них я явно встречала потом в её квартире, она вставляла им зубы. И по тому, как они отличались от других бабушкиных пациентов, и по тому, что бабушка не любила их мне представлять (хотя представляла, конечно, но как-то по особенному, не говоря лишних слов), я понимала, что это люди «оттуда», и это серьёзные люди.

Политических в лагере не было и быть не могло — слишком близко к Москве, — там сидели обычные уголовники. Бабушка говорила, что за все годы работы в лагере она не услышала ни одного матерного слова или разговора на фене. Когда она рассказывала о своей работе в лагере, казалось, что она описывает будни пансиона для престарелых выпускниц института благородных девиц.

Но были у бабушки и другие пациенты. Вот с ними она меня никогда не знакомила, и правильно делала. Я была уже довольно взрослой и могла бы сообразить то, чего она не хотела, чтобы я сообразила. Бабушка вставляла зубы ОБХСС. Отделу по борьбе с хищениями социалистической собственности.

Никакой социалистической собственностью бабушка никак не распоряжалась и доступа к таковой не имела, но она была надомником. В пятиметровой кухне её кооперативной — естественно, кооперативной: кто бы ей дал бесплатную социалистическую квартиру, а стоять в квартирной очереди сорок лет у бабушки не было времени, — так вот, в кухне кооперативной хрущёвки был оборудован полноценный стоматологический кабинет, который завораживал меня своим блеском и премудростью.

Основой композиции был стул, в смысле стоматологическое кресло. В дни, свободные от приёма страждущих, кресло стояло в кладовке, накрытое кипенно-белым и жёстко накрахмаленным чехлом. Это было самое настоящее кресло с подлокотниками, подголовниками и какими-то держалками, и бабушка относилась к нему как к живому существу. Не знаю, где она его взяла — купить такую штуку было невозможно, — но уверена, что это была специальная войсковая операция по добыванию списанного из поликлиники стоматологического кресла в более чем приличном состоянии. Перед креслом, когда оно стояло на посту на кухне, располагался специальный столик, который в мирное время задвигался под подоконник. Столик тоже был настоящий, белый, на колёсиках, с несколькими стеклянными поверхностями, на которых лежали эмалированные лотки с инструментами: к ним мне было запрещено прикасаться, да не особо-то и хотелось. Не хотелось по двум причинам: там же на столике стояла специальная эмалированная плевательница, которую я периодически видела наполненной кровавой ватой и слюной, а вторая причина — иногда бабушка поручала мне скручивать ватные тампоны при помощи какого-то хитрого зубоковырятельного инструмента, и мне это занятие не нравилось; к тому же искусство сворачивания тампонов не давалось моим умелым рукам. В общем, этот столик был для меня местом страданий, и явно не только для меня.

Но если доброе кресло было основой стоматологической кухонной композиции, а столик — сосредоточением зла, то центром и движущей силой зубной вселенной была бормашина. Я относилась к ней с большой опаской. В принципе она была похожа на космическую ракету своим блеском и сложностью механизма. Бормашина не была самостоятельной, она жила в белом шкафу, прикрученная к дверце, а из шкафа её выдвигал хитрый механизм. А ещё у неё была ножная педаль, что делала принципы её функционирования неподвластными уму. Я ведь уже говорила, что она сатанински блестела? Ну да. Хотя при этом ворчала довольно по-домашнему, без поликлинического надрыва.

Я любила наблюдать за превращением бабушкиной обычной вроде бы хрущёвской кухни с крохотной плитой и раковиной в блистательный, белоснежный стоматологический кабинет. Превращение это занимало от силы пять минут, но всегда ставило меня в тупик. Вот тут же, вот же только что на плите медленно пузырилось варенье из чёрной смородины, пенилась густая пенка и мне разрешали её снимать в блюдце, она застывала как океанская волна в смешном голливудском фильме про заморозки на почвах, «Послезавтра». При этом оставаясь пушистой, душистой, пористой — но недолго, терпения у меня хватало не так чтобы больше, чем на пять минут.

Меня сдвигали с вареньем и пенкой в гостиную, а кухня тем временем преображалась. Раковина закрывалась накрахмаленным белым полотном в виде пирамиды, плиту накрывал белый эмалированный поддон, и на нем выстраивались пузырьки и склянки. Из-под подоконника выдвигался столик, из кладовки доставалось стоматологическое кресло, с него аккуратно снимали чехол. Никаких следов кухни не оставалось, даже намёка. Пациент заходил довольно спокойно и садился в кресло. Дверь плотно закрывалась, но я знала, что бабушка лёгким движением мыска приоткроет дверцу шкафа, и в нужный момент появится она, богиня — бормашина. Чего заранее людей-то пугать, это было разумно, пока они надеялись на лучшее. Дальше я слышала слабое жужжание, часто стоны, иногда крики, но к этому я привыкла с рождения.

Да, так вот — ОБХСС. Вставлять людям зубы частным образом в совке было нельзя. Зубы не считались предметом первой необходимости, можно же и без зубов прекрасно прожить, это ж не сломанный палец, когда вам на фрезерном станке работать. В поликлиниках зубы вставляли плохо, и на это дело надо было записываться почти как на квартиру. В поликлинике можно было вставить стальные зубы взамен утерянных, но люди хотели золотые (не спрашивайте, тогда так носили) или белые, как натуральные — это особо продвинутые хотели. Но и для них всё равно приходилось делать какую-то золотую основу, потому что других нормальных металлов не было, а золото во рту (в агрессивной, кстати, среде, особенно у некоторых) хорошо себя ведёт. Поэтому, конечно, в работе у бабушки было золото, что строго воспрещалось. Непосредственно с золотом работали зубные техники, бабушка только делала слепки с зубов и принимала у техников работу, но всё равно же золото было — в виде зубов или в виде золотых серёжек, например, или николаевских червонцев, которые бабушка принимала у пациентов как давальческий материал.

Но у сотрудников ОБХСС тоже были зубы, и иногда в процессе нелёгкого труда и жизненных невзгод они их тоже теряли. Сотрудники ОБХСС знали, к кому пойти с этой бедой, и они шли к бабушке. Не знаю, платили ли они бабушке и техникам за работу, но все стороны процесса понимали необходимость симбиоза.

Однако в силовых структурах — как везде и как у нас всегда — царила внутривидовая борьба. Кто-то зубастый хочет прийти к бабушке с металлоискателем, найти золотые коронки, конфисковать и упечь бабушку в лагерь, а кому-то ещё там зубы лечить и лечить, потому что у каждого сотрудника ОБХСС есть жена, тёща и племянник из Воронежа. Поэтому тот, у кого тёща, племянник и вставные зубы, забегает накануне к бабушке и предупреждает: мол, плановый обыск у нас. То есть у вас. Обычно по таким случаям не звонили — телефонам я с детства приучена не доверять, бабушкой же и приучена, — именно забегали на огонёк. А чаще подходили, когда она гуляла с собачкой. Прежде всего в таких случаях бабушка эвакуировала меня, поэтому я никогда ничего не видела, но догадывалась, конечно, по небольшому семейному волнению.

Но однажды случилась драматическая история с комическим оттенком, или наоборот. Её я очень хорошо запомнила: я заканчивала школу и понимала уже абсолютно всё устройство жизни. К бабушке не забежали, а позвонили — предупредить. Уже пошли, уже с металлоискателем, у вас есть минут пять, ну десять от силы. Бабушка соображала быстро. В её квартире был балкон, но бабушка не любила сушить бельё на верёвках, на балконе их и не было: она любила на балконе пить чай, а бельё развешивалось за периметром балкона. Ну, знаете, умельцы делали такое: к балкону снаружи приделывались кронштейны и верёвки натягивались там.

Когда бабушке позвонили, никакого белья там не сушилось, и бабушка схватила шубу. Это была огромная беличья шуба, которую бабушка никогда не носила, потому что терпеть не могла, а зачем купила, знает наука, которая называется «я-женщина-и-тогда-я-это-хотела-отстаньте». Бабушка схватила шубу, потому что там были карманы, подкладка и большие отвороты на рукавах. И, кажется, муфта тоже была. Бабушка обернула готовые коронки и что там у неё ещё было из давальческого сырья в тряпки-кулёчки и распихала всё это дело по шубе. В карманы и муфту. И вывесила шубу за балкон. Обычное дело летом — хозяйки проветривают шубы.

После чего бабушка на всякий случай отключила мозг. Она умела это делать. Она отключала память о том, о чём нельзя было думать в текущий момент. Потому что память выдаёт. Может выдать взгляд на шубу и беспокойство. Бабушка умела делать delete. И сделала.

В дверь позвонили, пришёл обыск. Спец с металлоискателем тоже пришёл. Ну стоматологическое кресло в чулане — так списанное же, вот документы. Стульев в доме не хватает, когда гости, вот и пригодится. Ну столик под подоконником — так это как в фильмах про заграничную жизнь, типа сервировочный, на колесиках, там виски с кофе в постель привозят, виски с кофе у нас нет, но чай с водкой имеются. Бормашина в шкафу? Так это на память о профессии, тоже ведь списанная: у охотника есть чучело медведя, у чертёжника под подушкой лежит любимый циркуль, а вот у бабушки бормашина. Что ещё? Да ничего. Сервиз югославский «Мадонна». Два японских парика в бигудях. Коньяк армянский, пять звёзд. Собственно, на этом и закончили.

Они ушли. А у бабушки залипла кнопка. Её компьютер в голове завис. Она слишком хорошо стёрла память. И искренне забыла про шубу. Вернее, про то, что́ она туда положила. Когда они ушли, бабушка вызвала семью и прибиралась в квартире после обыска. Она была задумчива. С одной стороны, хорошо, что ничего не нашли. С другой стороны — ну а куда золото-то делось? Его нигде нет. Шуба была упакована в чехол и водворена в чулан, у бабушки ничего не ёкнуло. Всё разобрали, сложили — ну нет ничего. Эти ничего не нашли, так и мы тоже. Никто ничего не нашёл. А ведь было.

И теперь это проблема. Золото не бабушкино. Клиентское. Готовые зубы и давальческое сырьё. Пациентам нужны зубы, им про обыск не расскажешь, форс-мажоров в бабушкином деле не бывает. Значит, надо самим доставать, покупать, делать заново. В общем, семья попала. Семья постановила, что металлоискатель золото нашёл и молча спиздил: так бывало с бабушкиными коллегами. Ну не в милицию же идти. Надо выкручиваться.

Года два семья выкручивалась и экономила всерьёз. Нормально, вырулили. Прошла зима, наступила ещё одна, и тут бабушку позвали в Большой театр. Бабушка отнеслась к походу со всей подобающей случаю серьёзностью и достала чёртову шубу. Она помнила, что шуба была тяжёлая, но тут оказалась совсем неподъёмной. Бабушка решила, что обойдётся пальтишком, шубу скинула, и тут из кармана выпал кулёчек.

И бабушкин компьютер — развис. Она вспомнила всё.

…Впрочем, семейных дел это не поправило. Бабушка верила в кэш (и правильно делала), но кэш был тогда исключительно рублёвый. Через пару лет всё это сгорело в огне павловской реформы и инфляции — наступали новые времена.

Две Анжелы и Рабинович

Кроме бабушки, меня немножко воспитали школа и двор. Воспитали своеобразно. Двор научил меня принимать роды у кошки, пристраивать котят, прыгать с крыши, перелезать через заборы, отличать ужа от гадюки, делать чуингам из смолы вишни, а также шоколад из какао-порошка, сахара и сухого молока — а позже научил делать «Бейлис» и ликёр «Адвокат». Но тут уже институт помог, конечно — в этом деле без высшего образования трудно обойтись.

Чему меня не научила школа, так это выжимать тряпку. Процесс обучения этому искусству продолжался десять лет, но безуспешно. С первого класса учителя, оставляющие нас дежурить по классу, тщательно следили, чтобы дети хорошо стирали и отжимали половую тряпку, когда-то бывшую мешком. У меня не получалось, да я не особо и старалась, чтобы получалось, — я не могла взять в толк, каким образом это искусство пригодится мне в жизни. Мальчикам в таких случаях говорили, что им будет тяжело, невыносимо тяжело в неминуемой казарме, если они не научатся хорошо выжимать тряпку. Девочкам учителя обещали страшные кары в семейной жизни — если до неё вообще дойдёт. Но скорее всего, не дойдёт, ибо будущий муж и свекровь обязательно протестируют невесту на выжимание тряпки и я провалю этот экзамен.

Я не могла взять в толк, зачем мне муж, которому важно, как я выжимаю тряпку. Мне терпеливо объясняли. Выговаривали маме на родительском собрании — мол, дочь-то балуете. Она краснела и обещала за меня взяться, но дома тоже ничего не выходило, потому что с уборкой маме помогал папа, а скорее наоборот, и вообще был пылесос, и мама тоже не очень-то отжимала. Железный аргумент про необходимость тренироваться на тряпках имела, конечно, бабушка. Она твердила, что стоматологу нужны очень сильные руки и особенно пальцы, чтобы вырывать коренные зубы, и показывала мне на орехах крепость своих довольно тонких, надо сказать, пальцев: орехи и правда вели себя в бабушкиных руках как картонные. Однако я твёрдо не собиралась в стоматологию, а для орехов мною лично, на личные карманные деньги был приобретён в гастрономе тяжёлый и страшный орехокол в виде Змей-Горыныча. Больше аргументов у родителей не оставалось, и за меня взялась школа.

Один раз меня даже заставили выучить молдавскую сказку «Сливы за сор» и торжественно продекламировать её на уроке чтения. Выучить и продекламировать? Да запросто. Это ж не тряпку выжимать. Я сейчас эту чёртову сказку погуглила, благо до сих пор её помню наизусть — она, кстати, оказалась болгарской, хотя я готова поклясться, что в книге для внеклассного чтения было чётко написано: молдавская. Ну да ладно, проникновение культур.

Вот она, наслаждайтесь народной мудростью:

У человека был сад и дом. В саду росли сливы, а в доме — сын. Стукнуло сыну двадцать лет — захотел сын жениться.

Отец думает: «Сын добрый, трудолюбивый. Надо женить его на хорошей девушке, чтобы во всём была ему ровня. А где такую найдёшь?»

Думал, думал, потом придумал: нагрузил на телегу сливы и повёз продавать по сёлам. Едет, едет, коня подгоняет, а сам кричит очень громко:

— Кому сливы? Берите сливы! Отдаю сливы за сор!

Сбежались бабы:

— Вот невидаль! Рехнулся старик — за сор предлагает сливы!

Женщины, девушки, невесты бросились по своим домам и давай сор мести. Метут, спешат, стараются — кто наметёт больше copy и больше слив получит. Ну и copy же намели! Одна тащит мешок, другая кринку, у третьей полный передник.

Несут старику, одна перед другой хвалятся:

— Гляди, гляди, кумушка, сколько copy я наскребла! Целый год его по углам топтали. Хорошо, что такой чудак приехал, — всё ему за сливы отдам!

— А ты не смотри, что у меня мало. Ещё столько же притащу: чего другого, a copy у меня в доме хватает!

Третья смеётся:

— А мне год собирать — всего не собрать. Столько его набралось, сору-то — мети, сколько сердце хочет. Смотри-ка, на скорую руку мела, а уже полный мешок. Пускай ребятишки сливами лакомятся!

Собирал старик сор да похваливал, всех сливами оделил. Сам смеётся, и бабы смеются. Все довольны — не могут нарадоваться. Полный воз copy набрал, слив почти совсем не осталось.

Тут идёт к нему девушка, молодая, красивая — меньше всех copy собрала: несёт его в носовом платочке.

— Эх, красавица, — говорит старик. — Уж очень мало ты copy насобирала. Каких тебе ещё слив за одну щепотку сора!

— Ой, дядо, — девушка отвечает. — Не жалко мне для вас copy, да негде взять. Нет его у меня. И этот-то вот соседи дали за то, что помогала им подметать.

Как услышал об этом старик, обрадовался. Видит — работящая девушка, чистоплотная, раз у неё в доме нет ни соринки.

«Ну, — думает, — будет она сыну доброй хозяйкой!» Посадил красавицу на воз и погнал коня в свою деревню. Как приехал, так и свадьбу справили. Оженил сына на красавице и не пожалел; до сих пор не может своей снохой нахвалиться!

Так я впервые задумалась о сокровищнице народной мысли и сочла собственные соображения по этому поводу глубоко антинародными, но поскольку к тому времени у меня уже был опыт политических выступлений, я оставила их при себе.

За этот мой первый политический опыт меня чуть не исключили из октябрят. Впрочем, во внучатах Ильича меня в итоге оставили, а с высокой административной должности командира октябрятской звёздочки всё-таки попёрли. В принципе могли бы и родителям на работу настучать, и у них были бы неприятности, но, как я понимаю, моя первая учительница взяла зубами, она ещё долго посещала мою бабушку после моей диссидентской выходки.

Дело было так. Папа мой слушал разные вражьи голоса ночью, но начинал всё же с вечера. А говорили там про интересное, про что нигде больше не говорят. Иногда это обсуждалось, но тихо и не при мне, но если дитя заинтересовалось, оно найдёт способ услышать. В общем, кое-что я улавливала, но интуитивно понимала, что про это надо помалкивать.

Однажды я заболела и попросила умного и хорошего мальчика Вову Рабиновича из моей октябрятской звёздочки дать мне на вечер тетрадку с какими-то там упражнениями. Добрый Вова дал, а тетрадка была — как сейчас помню — чёрная, коленкоровая, за 44 копейки, и в таких тетрадках никогда нельзя было понять, где у неё начало и где конец, пока не откроешь. Я открыла не с той стороны. Прочитала всего полстранички, там больше и не было. Почерк взрослый, но что написано, непонятно. Много сокращений. Я уловила страну и фамилию: Израиль и Щаранский. Мне этого было достаточно, чтобы понять: родители Володи тоже слушают голоса. Значит, с ним можно иметь дело. И я развернула среди Володи пропаганду и агитацию.

Я не помню, какие слова и выражения я тогда употребляла. Но помню смысл. Чёрт его знает, как я тогда называла дряхлеющего Брежнева, выжившее из ума Политбюро, финансирование братских людоедских компартий, преследование инакомыслящих и всё прочее, но я точно именно это всё имела в виду. Володя слабо отбивался:

— Нет, дедушка Брежнев хороший! Он ребятам детские садики строит!

Это единственное твёрдое возражение, которое он смог мне сформулировать. Мы сидели в школьном вестибюле на низенькой и длинной лакированной лавочке для переобувания сменки, над нами стоял бюст другого Ильича на постаменте, обёрнутом кумачом. И я была неумолима.

— Какие детские садики, Вова? Их строители строят, народ, на народные деньги. А Брежнев только Менгисту Хайле Мариам целует и ещё Самора Машелу. И этого ещё, из ГДР, Хоннекера.

Я была политически подкованным октябрёнком и регулярно выступала с политинформацией. К тому же мне всегда нравились заковыристые имена.

Вова Рабинович был раздавлен, сопротивления дальше не оказывал, и мы тут же, не сходя с лавочки для сменки, создали организацию с гордым именем «ДБ». То есть «Долой Брежнева». Организация была создана с целью борьбы с режимом.

Долго она не продержалась. Нас раскрыли примерно тут же — я пошла агитировать дальше и сильно увлеклась. Наша первая учительница по фамилии Бубнова, чьё имя-отчество я напрочь забыла, потому что она, старая сталинистка, говорила о себе в третьем лице «товарищ Бубнова», собрала класс, вызвала меня к доске и перечислила мои преступления, сильно их смягчая — как я сейчас понимаю, уже имея в виду свой новый мост через рот, что и было исполнено бабушкой впоследствии. Я держалась гордо, вполне воображая себя Че Геварой или в крайнем случае Анджелой Дэвис. Мы все тогда боролись за свободу Анджелы Дэвис, и я тоже, к тому же «чёрная пантера» — это красиво, это как Багира из мультика про Маугли.

Мой расстрел перед классом ни на кого большого впечатления не произвёл, ибо от товарища Бубновой кровопролитьев ждали, а она чижика съела — и просто попёрла меня из командиров. Разжаловала. Впрочем, сопроводила разжалование словами, которые я надолго запомнила: «Рыба гниёт с головы».

Это было почему-то унизительно, но я не понимала, почему — просто запомнила это чувство. Родители меня не ругали — вообще ни слова не сказали, как и бабушка. И моё разложение продолжилось постепенно дальше.

Второе серьёзное унижение у меня тоже связано с именем Анжела. Не Анджела, как Дэвис — я и сейчас испытываю к ней глубочайшие тёплые чувства, и до сих пор, чуть что, требую свободу Леонарду Пелтиеру, он сидит почти 50 лет, кстати, и все уже забыли требовать его освобождения, а ведь вырезали из «Пионерской правды» купоны, заполняли их и слали в проклятую Америку, уж не знаю, куда они попадали в итоге, хотя догадываюсь. Были в нашей школьной жизни ещё две Анжелы, уже без буквы «д» в серединке. Во-первых, конечно, Анжелика, которая маркиза ангелов, французское кино с Мишель Мерсье. Во-вторых, Анжела Лещук, которая училась с нами в школе и была на год нас старше.

Обе Анжелики вызывали во мне глухое раздражение. Мишель Мерсье была так хороша, что даже не очень большим девочкам становилось понятно: хоть умри, а такой не вырастешь, такой надо родиться, причём лучше во Франции, чтоб уж наверняка. Причём вторая Анжелика, которая предпочитала звать себя Анжелой, раздражала примерно тем же. Она была самой красивой девочкой школы, это было очевидно и безусловно, и вот она запросто могла потягаться с француженкой Мишель, хоть и была дочерью прапорщика, которого перевели к нам служить из Херсона.

Но Анжела была сильно опаснее Анжелики, маркизы ангелов. Маркиза была в кино, а Анжела даже не рядом, она вообще училась в классе, в котором учились мальчики. Те самые, которые нам всем нравились.

Надо сказать тем не менее, что с мальчиками у нас получалось найти общий язык. У нас — это у меня и моей подруги Ленки, с которой мы родились в одном роддоме с разницей в неделю, жили в одном дворе, ходили в одни ясли, а потом в детский сад, и дружим до сих пор. Хорошо, что нам нравились разные мальчики. Мне Олег, а ей Вася. Вот вчера мы с Ленкой выпили бутылочку и обсудили нашу школьную проблему. Оказывается, обе Анжелы Ленку тоже раздражали.

И мы вспомнили: школьный полуподвал, раздевалки у спортзала, заканчивается перемена, у нас начинается чёртова физра. А у того самого класса, где Анжела, Вася и Олег, физра заканчивается. Мы стоим в коридоре, эти выходят, мы должны войти. Вася и Олег уже вышли — и задержались в коридоре. Так бы нам это польстило, но не в ситуации с Анжелой. Она стояла в дверях физкультурного зала, как статуэтка, как совершенство, как богиня — пожалуй, даже получше Мишель Мерсье. Анжела стояла в дверях, опершись ладонью одной руки о дверной косяк, как бы в задумчивости. А на самом деле предполагая, что девочки нашего класса — и прежде всего мы — должны под этой рукой поднырнуть, чтобы пройти в чёртов спортзал. Потому что никто бы не осмелился попросить её уйти с дороги.

А наш ебливый физрук смотрел на Анжелу из зала очень внимательно, тем более что она стояла, пикантно повернув в его сторону очень красивую задницу.

Физрука мы с Ленкой за бутылочкой тоже нынешним вечерком обсудили: сейчас-то нам понятно, кем он был и чем интересовался. Смазливый подтянутый мужик лет сорока, тогда, может, меньше, очень увлекался женским волейболом, и было круто попасть в его секции. Он занимался по вечерам с особо одарёнными, и в его лачуге под лестницей всегда была какая-нибудь юная прелестница из старшеклассниц, нынешняя фаворитка, которых он довольно быстро менял. Мы тогда ничего не слышали про педофилию, но это была она.

Был ещё физик, он был умнее и интересней и брал не смазливостью (за её отсутствием), а умением поговорить про умное и научить играть в бильярд — не знаю, где он его взял и почему бильярдный стол стоял в физической лаборатории средней школы, но он там был. Без скандала не обошлось, его всё-таки застукали со школьницей, но он ушёл тихо, «сор из избы выметать» никто не стал.

Как мы с Ленкой не стали жертвами школьных педофилов, науке неизвестно, но они нами почему-то не заинтересовались. Сейчас я предполагаю, что не было в нас врождённой блядинки, которая с детства даёт манок. На нас нападали взрослые незнакомые педофилы, но мы уворачивались, а позже научились бить; были десятки вуайеристов, но мы равнодушно поворачивались к ним спиной и продолжали свои девичьи разговоры, инстинктивно чуя, что игнор — это то, что они меньше всего хотят получить. А вот то, что в школе два взрослых популярных дяденьки нами не интересовались, было, помнится, немного обидно. Но совсем немного, потому что свои мальчики, на год-два старше, всё же были гораздо интереснее.

Куда смотрела женская педагогическая общественность, я понятия не имею. Мне кажется, наши пуританские училки тоже мало что знали про педофилию, если вообще знали. И вообще тогда же были какие-то кампании: возродим родное Нечерноземье, построим БАМ и вернём мужчину-учителя в школу.

Кроме физика и физкультурника вернули ещё двоих: как полагается, трудовика и военрука. Но то были классические случаи: алкаш и идиот. Трудовика с остекленевшим взглядом мы периодически встречали около школьных мастерских, он учил мальчиков делать табуретки — я не знаю, как. Но точно не приходя в сознание. Девочек на трудовом воспитании учили шить фартучки и ночнушки. А военрук был настолько беспросветным и злым идиотом, что запомнился только этим: беспросветностью и злобой.

Когда в институте на первом курсе всех мальчиков, кроме совсем блатных и откровенно неслуживых, забрали в армию (год был такой), то всех девочек призвали на военную кафедру — раз в неделю целый день мы посвящали себя нелёгкому ратному делу. И все пять лет на военной кафедре я блаженствовала и записывала за нашими военруками мудрые армейские афоризмы (да вы их все знаете, так, для памяти скорее запишу: «Товарищ майор, разрешите доложить, дело сделано, дура замуж выдана!», «…И здесь сигнальный должен дать три длинных зелёных свистка», «Не хочешь ждать лифта, поезжай на такси» и так далее до бесконечности). Так вот: наш начальник военной кафедры полковник Гнидкин и куратор нашей группы майор Кутузов были, конечно, сокровищницей мысли по сравнению со скучным школьным военруком. Всё-таки высшее образование — это высшее образование, как ни крути.

Да, что-то я далековато отошла от задницы красотки Анжелы Лещук. Мы не любили её не потому, что она была самой красивой. Из нашей и из соседней параллели вышли потом в свет несколько вполне состоявшихся красавиц, и они начали подозревать о своей красоте ещё в школе. А из Анжелы красавицы всё-таки не получилось. Сразу после школы она выскочила замуж за самого красивого мальчика в школе, они как-то сразу родили ребёнка и годам к девятнадцати ушли в эшелон тёток и дядек. Я встретила их через год после школы. У обоих в невидимых бородах колыхались остатки капусты, и всё это выглядело так, что намертво отбивало охоту к семейной жизни. В которую я тоже окунулась примерно тогда же. Но мне не понравилось.

Песенник

Ну какая песня без баяна. Это, кстати, была такая подлая рифма в старой советской песне:

Какая песня без баяна?

Какая Марья без Ивана?

Простите? То есть Марья без Ивана — никакая? Нет Марьи, если без Ивана. Впрочем, там, в этом советском песенном творчестве много чего интересного. Песня, например, на слова Николая Доризо «Давно не бывал я в Донбассе». Про то, как один юноша любил одноклассницу, потом уехал в столицы, вернулся через годы на каникулы, встретил старушку, которая стирала бельё на крылечке — ба! Да это ж она. Та самая одноклассница, а он-то ещё ого-го, жених. И вот он встал перед ней и говорит: «Прости за жестокую память о тонких косичках твоих, за то, что мужчины бывают с годами моложе ровесниц своих».

Прелесть что такое. Особенно хорошо я помню эту песню в телевизоре в исполнении певца Юрия Богатикова, на которого трудно было позариться в голодный год и старушке с корытом. Когда он проникновенно пел в телевизоре строчки про старую седую ровесницу, тактичные операторы показывали задумчивых тёток в зале, понимающе кивающих в такт, — ну да, годы-то то идут, никто не молодеет, надо дать дорогу более свежему мясу, да… Хотя, судя по контексту задушевной песни и тогдашнему возрасту самого Богатикова, седой старушке должно было лет сорок пять быть. Да хоть семьдесят пять, какого чёрта.

Гораздо интересней и честнее были песни дворовые и вагонные. В электричках пели в основном инвалиды, как я сейчас понимаю — инвалиды войны, пожилые дядечки, кто без руки, кто без ноги. Их в 50-х выселили из Москвы, чтобы не портили своим видом похорошевшую столицу, но я-то жила в Подмосковье, да и времена были уже другие, в 70-е их уже не гоняли. Те, кто был совсем без ног, собирали по вагонам милостыню, громыхая подшипниками тележки и отталкиваясь от пола деревянными колодками. Да, пили в чёрную. А как не пить? Никому не нужные, больные, социально, что называется, неблагополучные.

Пели что-то вроде вот такого или по мотивам:

Я был батальонный разведчик,

А он — писаришка штабной,

Я был за Россию ответчик,

А он спал с моею женой…

Ой, Клава, родимая Клава,

Ужели судьбой суждено,

Чтоб ты променяла, шалава,

Орла на такое говно?!

Забыла красавца-мужчину,

Позорила нашу кровать,

А мне от Москвы до Берлина

По трупам фашистским шагать…

Шагал, а порой в лазарете

В обнимку со смертью лежал,

И плакали сёстры, как дети,

Ланцет у хирурга дрожал.

Дрожал, а сосед мой — рубака,

Полковник и дважды Герой,

Он плакал, накрывшись рубахой,

Тяжёлой слезой фронтовой.

Гвардейской слезой фронтовою

Стрелковый рыдал батальон,

Когда я Геройской звездою

От маршала был награждён.

А вскоре вручили протезы

И тотчас отправили в тыл…

Красивые крупные слёзы

Кондуктор на литер пролил.

Пролил, прослезился, собака,

А всё же сорвал четвертак!

Не выдержал, сам я заплакал,

Ну, думаю, мать вашу так!

Грабители, сволочи тыла,

Как носит вас наша земля!

Я понял, что многим могила

Придёт от мово костыля.

Домой я, как пуля, ворвался

И бросился Клаву лобзать,

Я телом жены наслаждался,

Протез положил под кровать…

Болит мой осколок железа

И режет пузырь мочевой,

Полез под кровать за протезом,

А там писаришка штабной!

Штабного я бил в белы груди,

Сшибая с грудей ордена…

Ой, люди, ой, русские люди,

Родная моя сторона!

Жену-то я, братцы, так сильно любил,

Протез на неё не поднялся,

Её костылём я маленько побил

И с нею навек распрощался.

С тех пор предо мною всё время она,

Красивые карие очи…

Налейте, налейте стакан мне вина,

Рассказывать нет больше мочи!

Налейте, налейте, скорей мне вина,

Тоска меня смертная гложет,

Копейкой своей поддержите меня —

Подайте, друзья, кто сколь может…

Кстати, вот конкретно эта песня, реально исполнявшаяся в электричках, имеет авторов: в 1950 году её написали три приятеля — Алексей Охрименко, Сергей Кристи и Владимир Шрейберг. Я потом читала, что пели её интеллигентные люди — как пели «Окурочек», лагерную вроде бы песню, да не совсем. Уже в 70-е песню про батальонного разведчика записал Аркадий Северный, и Высоцкий тоже её пел. Но в электричках — пели либо её вариации, либо что-то очень похожее.

Ещё была назидательная песня про трёх красавиц. Она была и в электричках, и в репертуаре очень приличных людей:

Три красавицы небес

Шли по улицам Мадрида:

Донна Клара, донна Рэс

И красавица Пипита.

Вдруг на площади пустой

Руку с робким ожиданьем

Бедный нищий молодой

Протянул за подаяньем.

За реал, что подала,

Помолился он за Клару,

Донна Рэс щедрей была

И дала реалов пару.

А Пипита — та бедна,

У Пипиты нет реалов.

Вместо золота она

Бедняка поцеловала.

В это время проходил

Продавец букетов пышных,

И его остановил

Просветлённым взором нищий.

За букет из алых роз

Отдал он все три реала,

И красавице поднёс,

Что его поцеловала.

У нас во дворе все знали эту песню, особенно её ценили девочки. Мы, помнится, даже играли в Клару, Рэс и Пипиту, но все хотели быть Пипитой. И, конечно, нам вечно недоставало нищего: мальчики не хотели играть с нами в глупые девчачьи игры, но, кажется, мы научились обходиться и без нищего. Тут главное было — красиво выйти на площадь Мадрида.

Лет через тридцать после всего этого Аркадий Арканов научил меня другой версии песни про трёх красавиц:

Раз в вагоне нищий пел,

Но никто не дал копейки.

Видно, петь он не умел:

Так решили три еврейки.

Нищий взял на грудь стакан —

Пропотела телогрейка.

В самогонку хлеб макал,

Ползал, поц, на четвереньках.

Вот одна из них дала

Захудалых две копейки.

И решили: «Ну дала!» —

Остальные две еврейки.

Вот другая, подобрев,

Тоже вынула копейку —

Весь вагон рычал, как лев,

На богатую еврейку.

Ну а третья, что смогла,

То дала ему еврейка —

Ну а что она дала,

Знает лишь одна скамейка.

Тронут нищий всей душой

Теплотою той еврейки.

Джентльмен он был слепой —

Отдал ей все три копейки.

Это всё электричечное и вариации электричечного. Общей с электричкой была разве что песня про трёх красавиц, но мой люберецкий двор пел другие песни, в основном про несчастную любовь — исключительной душевности произведения. Юрка Коршунов, двоечник, второгодник и завсегдатай комиссии по делам несовершеннолетних, гроза всего района, брал в руки гитару и превращался в нежного романтичного цыплёнка.

В доме восемь на Тверском бульваре

Ясно было даже детворе,

Что из сто седьмой квартиры парень —

Самый симпатичный во дворе.

Тщательно приглаживая чёлки,

Вздохами тревожа тишину,

Самые красивые девчонки

Сообща вздыхали по нему.

Там ещё куплетов восемь. Исполнялось трагически. Но это всё про любовь. Были же и не про любовь, вполне себе социально-политические куплеты. Нам они страшно нравились, и мы в них играли — хотя многое было непонятно: ведь куплеты явно писались лет за пятнадцать до нашего рождения и слова «стиляги», например, в нашем обиходе уже не водилось, приходилось спрашивать старших. Старшие (то есть мои родители) были недовольны нашим репертуаром — как я сейчас понимаю, сами были из повзрослевших стиляг.

Мы все четыре братца, четыре тунеядца,

Работать мы не любим, а любим пить и есть.

Мы к коммунизму рвёмся и ждём мы не дождёмся,

Когда нам путь укажет туда партийный съезд.

Я братец номер первый, поберегите нервы.

Я с детства не приучен буквально ни к чему.

Раз есть мамаша с папой, у них побольше хапай,

Ведь не откажут предки младенцу своему.

Второй по счёту братец — я тоже тунеядец,

У бедного стиляги совсем отшибло ум.

Не надо мне «столичной», мне только заграничной

С клеймом на видном месте, любовь к «шурум-бурум».

Я братец номер третий, из прошлого столетья,

Зовусь я спекулянтом и всё достану вам.

Вам куртку из нейлона, вам брюки шик-фасона,

А если надо душу — за полцены отдам.

Четвёртый во Христе я, карман мой не пустеет,

Я поп в соседней церкви, имею свой приход.

Зайди во имя Бога, я оберу любого,

Крещенья и моленья приносят мне доход.

Не знаю, зачем это всё осталось в моей голове завёрнутым во влажную тряпицу. Откуда всё это бралось, и почему любилось.

И вот ещё одна удивительная штука про песни и романсы. Моя бабушка как-то взяла меня в гости к своей дальней подруге — они вместе выросли в детдоме. Дело было в курортном городке на море, тётя Роза (сейчас готова поспорить, что в честь Розы Люксембург) была одинока и усата, жила в розовом домике с розовым садом, всё как полагается. У тёти Розы была гитара с шёлковым бантом (угадайте цвет), и она знала миллиард душераздирающих песен про любовь.

Мне не было скучно с бабушкой и тётей Розой, я, что называется, приникла к сокровищнице народной песенной культуры. Но взрослым я не мешала, сидела тихо и пыталась запомнить тексты — видимо, в смутной надежде, что когда-нибудь изобретут интернет и я их нагуглю всласть. В какой-то момент тётя Роза спросила:

— Клава, а как, говоришь, твою внучку зовут?

Я сидела рядом на табуреточке, ручки на коленочках. Но кто вообще считает детей за людей, я это хорошо знала.

— Оля. Олей зовут.

— Ога.

Тётя Роза задумчиво прошлась по гитарным ладам.

— Я тогда для неё песню спою. Про Олю.

Надо ли говорить, что я замерла и впитала каждое слово? Слова, кстати, были прекрасны.

Ах, васильки, васильки,

Сколько их выросло в поле!

Помню, у самой реки

Я собирал их для Оли.

Оля цветочек сорвёт,

Низко головку наклонит:

«Милый смотри, василёк

Твой поплывёт, мой потонет».

Долго ходили они,

Он предложил ей кататься.

К речке когда подошли,

В лодку помог ей взобраться.

Олю он на руки брал,

В глазки смотрел голубые

И без конца целовал

Алые щёчки худые.

«Я ли тебя не любил,

Я ли тобой не гордился,

След твоих ног целовал,

Чуть на тебя не молился.

Но лучшие дни унеслись,

Время пошло по-иному:

Я умирал от тоски —

Ты отдавалась другому».

Милый тут вынул кинжал,

Низко над Олей склонился.

Оля закрыла глаза,

Труп её в воду свалился.

Утром пришли рыбаки,

Олю нашли у прилива.

Надпись была на груди:

«Олю любовь погубила…»

Не надо с любовью шутить,

Не надо с любовью смеяться.

Любовь не умеет шутить,

Любовь не умеет смеяться.

Хотелось бы, конечно, посмотреть на это со стороны и увидеть собственное выражение лица. Но уверена, что я была серьёзна и сосредоточена. Уж и не знаю, почему, но эта незатейливая коробушка стала моей жизненной стратегией и девизом. Сохранять серьёзную мину, когда демонически хохочешь внутри. Любовь и измена, жизнь и смерть, труп свалился, рыбаки и цветочки! Да-да, очень интересно, продолжайте.

Как мать говорю и как женщина

Скакну немножко в далёкое от жестокого романса про Олю будущее. Берлин, конец 2019 года. И мне прямо вот здесь и сейчас до зарезу нужно узнать, помнит ли кто-то про Анджелу Дэвис. Нет, здесь-то помнят. Портрет Анджелы Дэвис и сейчас висит в парадном вестибюле Берлинского университета имени Гумбольдта на Унтер ден Линден — как заходишь, слева наискосок, а зайти туда может каждый.

А вот знает ли что-то об Анджеле Дэвис чудесная девушка Алина.

Мне всегда казалось, что выражение «тургеневская девушка» — оно такое, утешительное. Не от мира сего, коса через плечо, томик Баратынского в безвольно повисшей руке, услышав слово «жопа», уходит в комнаты и тихо стреляется. Не плачь, девчонка. Ты просто тургеневская, как Му-Му.

Алина приехала в Берлин из Москвы. Она очень хорошо училась в МГУ, а теперь не менее хорошо учится здесь. На вид совершенно тургеневская, но нет. Умная и своя. Может быть человек двадцати лет своим человеку за полтинник? Может, вот своя Алина.

Мы тут в Берлине с ней часто пересекаемся. И по делу, и просто так, с ней интересно. И вот встречаемся мы с ней на большой адвокатской конференции. Стоим, что называется, в кулуарах и изучаем работу шведского автомата по производству оладушек. Мощная вещь.

Подходит адвокат Илья Новиков, хороший человек.

— Оль, как вы книги в СИЗО передаёте?

— Смотря какой регион. Где-то через другие фонды или местную власть, если та в адеквате, или через местные медиа. Проще по интернету заказывать.

— А как в «Лефортово» передать?

— Да так же.

— А на английском?

— Ну ты задачи задаёшь. Никак. На иностранных языках — никак. Тюремщики же, типа, прочитать сначала должны, не содержится ли там крамолы или зашифрованного плана побега.

— А через посольство?

— Забудь. Хотя… Слушай, а давай они Анджеле Дэвис позвонят?

Черная пантера Анджела Дэвис, борец за мир и друг всех советских детей, скворечников и тюремщиков, охваченная ностальгией, передаёт свою библиотеку в дар СИЗО «Лефортово». Пусть попробуют послать подальше Анджелу Дэвис, проклятые прислужники империализма.

— А она жива?

— Да как огурец, я вчера её фотки смотрела, огонь! Модный левацкий профессор истории развития разума в Калифорнии — что бы это ни значило. Вот пусть посмотрит на развитие разума на отдельной взятой части суши.

— …А давай попробуем.

И тут мы оба внимательно посмотрели на умную Алину. Правда, умную.

— Алина, а ты знаешь, кто такая Анджела Дэвис?

Мы ж не просто так спросили, не ради интеллектуального превосходства, крайне сомнительного, кстати. Если мы сейчас для важного дела завяжемся с Анджелой Дэвис, это же надо публике всех возрастов объяснять, кто она такая. И сейчас мы как бы начали изучение целевой аудитории — я по крайней мере.

Алина густо покраснела, прижала к груди блокнот и чуть поддалась вперёд:

— Мне так стыдно, но я не знаю. Я обязательно прочитаю! Я вам обещаю!

Это, конечно, было совершенно необязательно, но очень мило. В общем, когда Алина начала отвечать, я уже полностью погрузилась в мрачные раздумья. Кто мы такие? Куда мы идём? Для кого я всё это пишу?

А, да, у меня есть справка. Это психогенная амнезия, дорогуша. Я просто всего этого не помню. Ничего, кроме Анджелы Дэвис и Фиделя Кастро, но они тоже много плутали и всё спрашивали примерно то же.

И если до этого я периодически вспоминала, как боролась за мир, то теперь пора вспомнить, как я боролась против.

Против дела мира, социализма и ненаступательного разоружения я выступила как-то внезапно для себя, но мне понравилось. Начало конца первой трети падения (правда, красиво? если вы вдруг задумались над этой формулировкой, не делайте этого) я встретила в Московском финансовом институте. К тому времени моё сознание было полностью разрушено творчеством Высоцкого и Галича и лицезрением первых клипов Майкла Джексона по видеомагнитофону. До перестройки оставалось совсем чуть-чуть, но кто ж знал, чего нам ждать. Умер Брежнев, умерли Андропов и Черненко, пришёл Горбачёв, и это было грустно — он был молодой. В общем, если б не ушёл в 1991-м, и в 2020-м мог бы нами править — чисто теоретически. Но мы пока ничего не знали про перестройку и привычно боролись за дело мира.

Галича мы знали хорошо. Боролись за дело мира, как положено, как и описал это наш дорогой классик:

О том, как Клим Петрович выступал на митинге в защиту мира

У жене моей спросите, у Даши,

У сестре её спросите, у Клавки,

Ну ни капельки я не был поддавши,

Разве только что — маленько — с поправки!

Я культурно проводил воскресенье,

Я помылся и попарился в баньке,

А к обеду, как сошлась моя семья,

Начались у нас подначки да байки!

Только принял я грамм сто, для почина

(Ну не более чем сто, чтоб я помер!),

Вижу — к дому подъезжает машина,

И гляжу — на ней обкомовский номер!

Ну, я на крылечко — мол, что за гость,

Кого привезли, не чеха ли?!

А там — порученец, чернильный гвоздь,

«Сидай, — говорит, — поехали!»

Ну, ежели зовут меня,

То — майна-вира!

В ДК идёт заутреня

В защиту мира!

И Первый там, и прочие — из области.

Ну, сажусь я порученцу на ноги,

Он — листок мне,

Я и тут не перечу.

«Ознакомься, — говорит, — по дороге

Со своею выдающейся речью!»

Ладно — мыслю — набивай себе цену,

Я ж в зачтениях мастак, слава Богу!

Приезжаем, прохожу я на сцену

И сажусь со всей культурностью сбоку.

Вот моргает мне, гляжу, председатель:

Мол, скажи своё рабочее слово!

Выхожу я

И не дробно, как дятел,

А неспешно говорю и сурово:

«Израильская, — говорю, — военщина

Известна всему свету!

Как мать, — говорю, — и как женщина

Требую их к ответу!

Который год я вдовая,

Всё счастье — мимо,

Но я стоять готовая

За дело мира!

Как мать вам заявляю и как женщина!..»

Тут отвисла у меня, прямо, челюсть,

Ведь бывают же такие промашки! —

Этот сучий сын, пижон-порученец,

Перепутал в суматохе бумажки!

И не знаю — продолжать или кончить.

В зале вроде ни смешочков, ни вою…

Первый тоже, вижу, рожи не корчит,

А кивает мне своей головою!

Ну и дал я тут галопом — по фразам.

(Слава Богу, завсегда всё и то же!)

А как кончил —

Все захлопали разом,

Первый тоже — лично — сдвинул ладоши.

Опосля зазвал в свою вотчину

И сказал при всём окружении:

«Хорошо, брат, ты им дал, по-рабочему!

Очень верно осветил положение!»…

В институте мы тоже всё это уже умели, конечно. Это был Финансовый институт. Собственно, любые рассказы про картошку, сачки, сдачу экзаменов на шару и институтские пьянки сродни дембельским рассказам, то есть похожи один на другой как две капли воды. Когда это всё рассказывают свежачки свежачкам, это понятно и простительно. Потом им надоест, в их жизни случатся новые занимательные события, а ещё через несколько лет они обнаружат, что другое поколение рассказывает точно такие же истории. А друг другу они уже всё рассказали. Самый занудный человек в мире — кто не понял этого годам хотя бы к тридцати пяти.

Поэтому никаких институтских рассказов. Пропущу всё, кроме Жмурика. Жмуриком я назвала своего любимого кота, найденного в младенчестве на помойке в полудохлом состоянии. Зачумлённый котёнок вырос в справного кота, он прожил со мной долгую и счастливую кошачью жизнь. Назван он был Жмуриком по причине своего состояния в момент обретения нами друг друга и в честь морского кота из рассказов писателя Виктора Конецкого, коим я тогда увлекалась. И в какой-то момент моей жизни Жмуриков вдруг стало сразу два. И один из них был вовсе не симпатичный кот.

Называть старого институтского доцента Жмуриком было, конечно, жестоко и нетолерантно. Но тогда о толерантности ничего не слышали. На самом деле жестокосердные студенты, поколениями звавшие Жмурика Жмуриком, были виноваты в том не меньше, чем институтское руководство, которое было вынуждено держать в штате и отдавать сотни часов преподавания важнейшей дисциплины человеку крайне неумному и никак к тому не подготовленному. А что делать? Доцент Жмурик был старым и убеждённым коммунистом, а также старым контуженным солдатом. Он всегда ходил с крепко зажмуренными глазами и мог на несколько секунд открыть их примерно раз в полчаса, чтобы увидеть, кто списывает. Списывали примерно все, потому что к третьему курсу мы уже кое-что поняли. Мы поняли, что есть реальность, о которой мы мало что знаем, но о которой рассказывать нельзя. Жмурик преподавал предмет «Финансы капиталистических стран». Он не знал никаких языков и ни в одной стране сроду не был, но упорно всё это преподавал, поэтому все и списывали нужные ему ответы с лекции какого-нибудь особо усердного дружественного студента из Ганы: у всех остальных не находилось сил конспектировать горячечный бред. Даже в разоблачительной телепередаче «Международная панорама» можно было почерпнуть куда больше смысла.

Уволить его было нельзя, отбирать у себя часы он никому не давал, учеников не готовил, всю поросль вокруг себя уничтожал, молодые аспираты опасались связываться с темой, зная Жмурика. Поэтому спец он был один. Монополист. Он никогда не был женат, жил в многонаселённой коммунальной квартире в малюсенькой комнатке, где вместе с ним жило шестнадцать кошек. Их он последовательно называл именами президентов США вне зависимости от пола. Рубашек, костюмов (явно) и исподнего (с чего бы делать исключение) не менял, ибо рабочему человеку не пристало стесняться естества. Пах соответственно, причём издалека. Ему сто раз выделяли отдельную квартиру, но он отказывался по принципиальным соображениям — нас водила молодость в сабельный поход, вот и незачем на старости лет вводить в расход государство. Практически всю свою зарплату, удерживая себе на жизнь крохи, он ежемесячно торжественно переводил в Фонд Мира.

В общем, его послали нам всем за грехи наши. Прежде всего, я думаю, за многолетнюю дискуссию московской научной финансовой школы с ленинградской научной финансовой школой о природе функции тезаврации[1]. Московскую школу в моё время особо рьяно отстаивал профессор Соломон Аронович Раппопорт по прозвищу Самолёт Аэропортович Аэрофлот, а ленинградскую — товарищ Бирман, чьего другого имени я так и не узнала по причине приверженности московской школе (по месту прописки). В чём заключался спор о тезаврации, я тогда отлично помнила и разбиралась в тонкостях, мне было интересно — сейчас забыла, а гуглить лень, поскольку мой собственный жизненный опыт нынче говорит мне: «Оля, главное в тезаврации — кэш. Держи его поближе к телу и не делай резких движений». Точно помню, что ни московская, ни ленинградская школа мне такого не советовали, жизнь научила.

Кстати, Соломон Аронович Раппопорт задолго до славного конца родной советской власти научил нас одной важной штуке:

— Детки! — Дальше он сильно понижал голос: — Запомните. У вашего поколения не будет пенсий. — Дальше он научно объяснял почему и добавлял: — И не забудьте сказать своим детям, что у них тоже не будет.

Нам уже было понятно почему.

Кстати, ленинградская школа в лице товарища Бирмана была тихо солидарна в этом вопросе с позицией товарища Раппопорта.

Сейчас у меня будет тут очередная антирусская выходка. Даже сионистская. Хотя наш декан Борис Ефимович Супрунович очень осуждал сионистские выходки, я всё-таки скажу. У Жмурика была простая русская фамилия. Коротков, Кротов или что-то в этом духе, но он предпочитал, чтобы его называли «товарищ доцент». Товарищ доцент как-то сразу почуял во мне классового врага. Именно чутьём почуял, ибо наше общение я усердно сводила к минимуму.

Меня страшно интересовали финансы капстран — во-первых, потому, что туда ужасно хотелось попасть и было понятно, что вряд ли. Поэтому это даже во-вторых. Во-первых же было то, что я до Жмурика на лекции у кого-то молодого и продвинутого услышала историю про пластиковые деньги. Может, даже это был Самолёт Аэропортович, он был вечным кладезем мудрости, а также автором сборника задач по бюджетному учёту и отчётности — преинтереснейшая, надо вам сказать, и заковыристая штучка был этот сборник. Я помню этот полушёпот — а всё самое важное Самолёт Аэропортович рассказывал именно так:

— Дети, в некоторых капиталистических странах появились пластиковые деньги. То есть у вас в кошельке ничего нет. Только маленький кусочек пластика. В магазине вы можете им расплатиться, прикладывая к специальной кассе, и настоящих денег никто у вас не попросит. А если вдруг они вам нужны — подхо́дите к стене, там такое специальное маленькое окошечко, в нём прорезь. Суёте пластик, и вам выдают наличные, сколько нужно.

Ну нет, не может такого быть. Да, он долго и подробно объяснял про банковские счета, привязки, учёт и кэш, но это уже было не понять. Как это? Кусок пластика вместо денег. А главное — зачем? И хоть бы краем глаза такую волшебную стенку с прорезью увидеть. Такого даже в «Международной панораме» не показывали.

Но на тайных знаниях о пластиковых деньгах далеко не уедешь. «Финансы капстран» сдавать надо, и время пришло. Готовиться было бесполезно, Жмурик спрашивал не по учебнику — тонкому и бессодержательному, — а по своим лекциям, уловить смысл которых не удавалось ещё никому. Но сценарий был понятен: разоблачай и клейми.

Это, в общем, мы все уже умели.

Билет мне достался лёгкий — что-то там про бюджет США. Как отвечать, было понятно: «Американская военщина известна всему свету, как мать говорю и как женщина, требую их к ответу…» Хорошо бы добавить к Галичу немного актуальных цифр из газеты «Правда», откуда черпал свои знания Жмурик, и вперёд. Даже списывать не надо.

Кто бы мог подумать, что Жмурик на этом зарубит светивший мне красный диплом и все оставшиеся мне студенческие годы будет требовать исключить меня из комсомола, института и советской жизни, а отказать Жмурику в такой малости было сложно и никому не нужно, даже мне.

Это был отличный опыт, с тех пор всегда так делаю. Он бы, конечно, добился своего, просто всем внезапно стало уже не до него. Я провалила жмуркин экзамен через месяц после начала перестройки, а когда пришла пора меня распять, оказалось, что некому да и не за что вроде.

…В общем, начала отвечать я бойко, строго по Галичу. Но Жмурик хотел чего-то другого.

— Какая главная черта американского бюджета?

— Он милитаристский и дефицитный.

— А по сравнению с советским бюджетом?

Вот зря он это спросил. Мы уже знали правду. Не то чтобы нам её прямо говорили. Но мы начинали понимать всякие там соотношения.

— Советский бюджет направлен на развитие советского государства.

Это максимум, что я могла сказать. Но Жмурик хотел, чтобы я произнесла все слова про бездефицитность и мирную направленность советского бюджета. И здесь нашла коса на камень. Я почувствовала себя пионеркой на допросе в гестапо. Или даже так — пионеркой Валентиной перед смертью.

Смерть пионерки

Грозою освежённый,

Подрагивает лист.

Ах, пеночки зелёной

Двухоборотный свист!

Валя, Валентина,

Что с тобой теперь?

Белая палата,

Крашеная дверь.

Тоньше паутины

Из-под кожи щёк

Тлеет скарлатины

Смертный огонёк.

Говорить не можешь —

Губы горячи.

Над тобой колдуют

Умные врачи.

Гладят бедный ёжик

Стриженых волос.

Валя, Валентина,

Что с тобой стряслось?

Воздух воспалённый,

Чёрная трава.

Почему от зноя

Ноет голова?

Почему теснится

В подъязычье стон?

Почему ресницы

Обдувает сон?

Двери отворяются.

(Спать. Спать. Спать.)

Над тобой склоняется

Плачущая мать:

Валенька, Валюша!

Тягостно в избе.

Я крестильный крестик

Принесла тебе.

Всё хозяйство брошено,

Не поправишь враз,

Грязь не по-хорошему

В горницах у нас.

Куры не закрыты,

Свиньи без корыта;

И мычит корова

С голоду сердито.

Не противься ж, Валенька,

Он тебя не съест,

Золочёный, маленький,

Твой крестильный крест.

На щеке помятой

Длинная слеза…

А в больничных окнах

Движется гроза.

Открывает Валя

Смутные глаза.

От морей ревучих

Пасмурной страны

Наплывают тучи,

Ливнями полны.

Над больничным садом,

Вытянувшись в ряд,

За густым отрядом

Движется отряд.

Молнии, как галстуки,

По ветру летят.

В дождевом сиянье

Облачных слоёв

Словно очертанье

Тысячи голов.

Рухнула плотина —

И выходят в бой

Блузы из сатина

В синьке грозовой.

Трубы. Трубы. Трубы

Подымают вой.

Над больничным садом,

Над водой озёр

Движутся отряды

На вечерний сбор.

Заслоняют свет они

(Даль черным-черна),

Пионеры Кунцева,

Пионеры Сетуни,

Пионеры фабрики Ногина.

А внизу, склонённая

Изнывает мать:

Детские ладони

Ей не целовать.

Духотой спалённых

Губ не освежить —

Валентине больше

Не придётся жить.

— Я ль не собирала

Для тебя добро?

Шёлковые платья,

Мех да серебро,

Я ли не копила,

Ночи не спала,

Всё коров доила,

Птицу стерегла, —

Чтоб было приданое,

Крепкое, недраное,

Чтоб фата к лицу —

Как пойдёшь к венцу!

Не противься ж, Валенька!

Он тебя не съест,

Золочёный, маленький,

Твой крестильный крест.

Пусть звучат постылые,

Скудные слова —

Не погибла молодость,

Молодость жива!

Нас водила молодость

В сабельный поход,

Нас бросала молодость

На кронштадтский лёд.

Боевые лошади

Уносили нас,

На широкой площади

Убивали нас.

Но в крови горячечной

Подымались мы,

Но глаза незрячие

Открывали мы.

Возникай содружество

Ворона с бойцом —

Укрепляйся, мужество,

Сталью и свинцом.

Чтоб земля суровая

Кровью истекла,

Чтобы юность новая

Из костей взошла.

Чтобы в этом крохотном

Теле — навсегда

Пела наша молодость,

Как весной вода.

Валя, Валентина,

Видишь — на юру

Боевое знамя

Вьётся по шнуру.

Красное полотнище

Вьётся над бугром.

«Валя, будь готова!» —

Восклицает гром.

В прозелень лужайки

Капли как польют!

Валя в синей майке

Отдаёт салют.

Тихо подымается,

Призрачно-легка,

Над больничной койкой

Детская рука.

«Я всегда готова!» —

Слышится окрест.

На плетёный коврик

Упадает крест.

И потом бессильная

Валится рука

В пухлые подушки,

В мякоть тюфяка.

А в больничных окнах

Синее тепло,

От большого солнца

В комнате светло.

И, припав к постели,

Изнывает мать.

За оградой пеночкам

Нынче благодать.

Вот и всё!

Но песня

Не согласна ждать.

Возникает песня

В болтовне ребят.

Подымает песню

На голос отряд.

И выходит песня

С топотом шагов

В мир, открытый настежь

Бешенству ветров.

Эдуард наш Багрицкий. Вот сколько лет прошло — клянусь, я чувствовала себя пионеркой Валентиной, я как-то всегда ею себя чувствую, спасибо большое, дорогой товарищ Багрицкий, за мою бесконечную агонию. Все мы выросли с пионеркой Валентиной в сердце. И вот теперь доцент Жмурик хотел, чтобы я соврала под присягой. То есть на экзамене. Дала показания против своей страны. Он хотел, чтобы я сказала, что страна здорова. Тогда как все мы знали — с цифрами уже, — что она больна. Её надо спасать. Ок, мы знаем про бюджет США, что он милитаристский и дефицитный, но пусть за то переживают в США. А я тут в СССР переживаю, что бюджет моей страны милитаристский, дефицитный и катится всё в тартарары.

Примерно вот это всё я сказала на экзамене Жмурику. Не про бюджет США. А как он хотел — про бюджет СССР.

Боже, какой был скандал. Жмурик сбегал и привёл за руку весь наличествующий состав комсомольского руководства, с коим мы все прекрасно были знакомы: задатки талантливых жуликов они проявляли уже тогда, но парни были ещё весёлые. Коммунистов тоже привёл, кого нашёл, но они нам и преподавали бюджет СССР и без меня всё знали про то, какой он миролюбивый и обильный.

Доставленные свидетели мычали и пытались смыться, а я торжествовала. Во-первых, все понимали, что́ я говорю, во-вторых, я была с пузом — на восьмом месяце и к тому времени потенциальная мать-одиночка. Идите, родные, исключите меня, когда вокруг непонятно что, но перестройкой, что называется, запахло, а в Финансовом институте трудились люди преимущественно чуткие.

Жмурик, конечно, вкатил мне два балла, а потом были бесконечные комиссии, из потенциальной матери-одиночки я стала реальной матерью-одиночкой, а перестройка с гласностью разгулялись не на шутку, и статьи про лукавые цифры нашей действительности попёрли со всех сторон.

Я мирно окончила институт, написала никому не нужную идиотскую диссертацию про особенности планирования в агропромышленном комплексе Народной республики Болгария и защитилась ровно с концом как планирования, так и Народной республики. У меня были стабильно плохие общественно-политические характеристики, но тогда это было скорее хорошо.

Потом мне написали про Соломона Раппопорта в Фейсбуке, под постом про Финансовый институт, и я даже подружилась с этим парнем, комментатором. «Соломон Аронович был мужем моей тети. Пару раз в году я к ним приезжал в гости. Замечательный был человек. А вы в курсе, что он был в Варшавском гетто? И бежал оттуда в СССР? А семья осталась там, и никто из них не выжил. Это тётя рассказывала, сам он на эту тему никогда не говорил. Сейчас очень жалею, что не расспросил его. У него ещё случилась любопытная история с братом.

Брат был старше него на десять лет, и в 30-х годах уехал из Польши во Францию. И больше о нём ничего не знали. А в 60-х годах он, тогда профессор психологии в Израиле, приехал на какую-то научную конференцию в Москву. Поскольку он знал, что Соломон бежал в СССР, он попробовал найти его адрес в адресном столе, которые тогда стояли по всей Москве. По ФИО и дню и месту рождения. И обнаружил, что его брат живёт в Москве. И они встретились.

Потом началась Шестидневная война, и все отношения с Израилем прекратились. А потом они встретились уже только в 90-х, после развала Советского Союза, когда они с моей тётей ездили к брату в Израиль. Брат приглашал его совсем туда переезжать, но моей тёте там совсем не понравилось (она русская), поэтому они остались в Москве.

А ещё он прошёл всю войну. Воевал в предгорьях Кавказа, Краснодарского края. В Финансовый институт поступил уже после войны и так там и остался».

К тому времени я уже знала, что люди, которым есть что сказать, обычно молчат. Мы за Соломоном чувствовали что-то такое, о чём сейчас можно сказать — мы чувствовали за ним Варшавское гетто. И войну от него чувствовали, и понимали, что фронтовики не выпячивают этого. И хорошо знают цену публичной борьбе за мир.

И ещё я вспоминаю одного человека в институте, который вовремя нам сказал то, что тогда мало кто знал. Шла лекция по информатике, нам её неплохо давали. Лекцию читала женщина, которой было всё равно. Без души читала. Она в этом явно понимала и явно собиралась валить — было уже можно, она просто ждала документы. Не помню, откуда я это знаю, но это чувствовалось, и она не скрывала. Потом она действительно довольно быстро свалила. Но пока она читала лекцию по информатике, и был конец апреля 1986 года.

Перемена. Мы с девчонками громко обсуждали нашу предстоящую поездку в Киев на Первомай: мы должны были приехать на два дня раньше. Каштаны, кофейни, Крещатик и всё такое. Я ехать не могла, у меня только родился сын, но обсуждению это не помешало: я мысленно была со всей кампанией и втайне надеялась, что мне удастся вырваться на пару дней.

В аудиторию на минуту раньше вернулась преподавательница. Майя, её точно звали Майя. Это всё, что я о ней помню, — еврейская фамилия, еврейское отчество, усталая блондинка за сорок, но ухоженная и хорошо одетая. Она прислушалась к нам.

Началась лекция. И она сказала:

— Я не должна вам этого говорить. Да пошли все к чёрту! Не смейте сейчас уезжать из Москвы. Сдавайте билеты. Никакого Киева. Следите за словом «Чернобыль». Сидите дома.

И дальше она рассказала, что знала.

Мы почему-то сразу поверили. Никто из нашего большого потока студентов не поехал тогда в Киев, Закарпатье, Львов, Могилёв и в Чернобыль. Мало тогда кто что понял, но билеты мы сдали все.

Спасибо, Майя.

Мечта

Когда я выросла большая, я поняла, что всё правильно. Мне не надо было идти на журфак, хотя очень и очень хотелось. Но я боялась. Мне казалось, что там обитают совсем уж какие-то небожители. Кто я такая, девочка из Люберец. Надо было идти на финансы — ну и правильно сделала, что пошла: всегда есть о чём писать. Если понимаешь, о чём пишешь. Мечта о журналистике была мечтой, которую я боялась мечтать. Ну и что, финансы тоже очень интересно. И полезно.

После института я писала диссер и успела поработать в Министерстве финансов (по направлению «сельское хозяйство», что невероятная занудь), в Банке для внешнеэкономических связей СССР (то же), а потом меня пригласили (а я была умная девочка) в «Союзнефтеэкспорт» — такое было внешнеэкономическое объединение, которое потом называлось «Нафта-Москва». Предложений на самом деле было два: ещё был «Газэкспорт», который позже стал «Газпромэкспортом». И было ещё предложение от «Внешпосылторга», но его я не рассматривала: выбирала между нефтью и газом, нас хорошо учили в институте.

Всё это было ужасно перспективно, но почему-то невероятно тоскливо. Страна бурлит, а я тут нефтью торгую. К тому времени я успела кое-что понять про успех карьеры в советском финансовом учреждении. В Министерстве финансов я всё поняла про карьеры любовниц начальства. В Банке для внешнеэкономических связей я поняла про карьеры собутыльников начальства. А ещё поняла, что для успешной обработки дневной нормы платёжных поручений тебе нужно просто выбросить половину из них в мусорную корзину — так делали все: компьютеров не было, если не считать «Роботроны», но кто ж их считает. Если кому-то было нужно, чтобы именно его платёжное поручение не выкинули, из конторы приезжал специальный гонец и привозил банковскому специалисту венгерскую курицу, индийский чай или даже духи Climat, что было верхом роскоши. И тогда банковский специалист внимательно следил за тем, чтобы платёжки дарителя курицы, а тем более духов были обработаны качественно и в первую очередь.

Ну и зачем такая жизнь?

На волю, в пампасы! «Союзнефтеэкспорт» мог бы стать пампасами, чисто теоретически. Ну, давайте посмотрим — сидели они в здании МИДа, там прекрасная столовая, что было важно по тем голодным временам, да и вообще красиво, помпезно, глядишь, и за рубеж выпустят когда-нибудь.

Сижу, работаю. Честно работаю, стараюсь. Вдруг приезжает дядечка из Туапсе, завод там нефтеперерабатывающий. Говорит — вы там повнимательнее с нашим предприятием. А чего, я и так внимательная.

Но дядечка открывает портфель и достает оттуда чай, курицу и духи Climat. Столько богатства сразу я не видела никогда. Дядечка складывает всё это ко мне на стол и уходит, довольный и мной, и собой.

За ним закрывается дверь, и к моему столу подходит начальница отдела и молча забирает духи. Через минуту к моему столу подходит замначальника отдела и забирает курицу. А ещё через минуту местком забирает чай.

Да ну вас нафиг.

И мне надо проработать здесь тридцать лет, чтобы получить право, съездив в Швейцарию, первой забирать у девочки духи? Которых она даже не нюхала никогда.

А жизнь бурлила, бурлила — в конторе не выключалось радио, все слушали прямую трансляцию со Второго съезда народных депутатов СССР, и там такая шла борьба нового со старым, прогрессивного с советским, что сносило крышу от предчувствия перемен. А я нефть гружу и апельсины бочками.

И тут вдруг на съезде выступает прогрессивный депутат Собчак и говорит: надо бороться с кумовством и привилегиями! Причём особенно во внешнеэкономических объединениях, а это как раз мы. Мы прямо все зааплодировали ему, не сходя с рабочих мест. У нас тут сплошные сынки и дочки, кроме разве что меня.

Дня через два мне сообщили, что в связи с начавшейся борьбой с кумовством мне придётся уволиться. Я была поражена. Я-то тут при чём? В смысле нефтяных и финансовых родственников я сирота. Вон тут полконторы сынков замминистров сидит.

Ну не их же увольнять, сама подумай.

Тут картина мира для меня окончательно сложилась, и я решила прогуляться пешком от МИДа, где сидела наша контора, до Парка Культуры.

Иду понурая по кольцу, а навстречу мне мой бывший однокурсник.

— Ты чего грустная?

— Кажется, выперли.

— Так пошли к нам в молодёжную редакцию АПН! Нам нужны прогрессивные молодые экономисты.

А и пошли.

Чего только там со мной не произошло. Первая уголовка моя была именно тогда. Потому что Горбачёв разрешил уже открывать организациям валютные счета и зарабатывать валюту, но статью Уголовного кодекса СССР — ст. 88 — ещё никто и не думал отменять. Так что я под следствием побыла некоторое время, но вообще нисколько не переживала. Да пошли бы они нафиг, эти отсталые милицейские старые козлы.

Самое смешное, что они и пошли.

Да, доисторическое было время.

Нашей редакции заказывали очень нужные стране и особенно за рубежом статьи: всех интересовали экономические перемены в Советском Союзе. Доходчиво рассказать про вторую модель хозрасчета, например. И журналисты писали, матерясь. Потом приносили мне посмотреть, не наляпали ли чего. Через месяц мне надоело переписывать чужие тексты и я сказала: знаете что, давайте я сама лучше буду писать. А ещё через месяц я стала внештатным московским корреспондентом американского финансового журнала «Institutional Investor», у которого под названием было уточнение: «Библия Уолл-стрит».

Ну и, конечно, я тогда вообще для всех писала. Внезапно выяснилось, что я востребованный журналист.

И я ни разу не пожалела.

Главные мужчины

Сейчас будет про мужчин, которые у меня не состоялись. Нет-нет, не так: не случились. Потому что ой, ну вот оно само написалось — несостоявшиеся мужчины. Да полноте, голубушка, какие несостоявшиеся, сама ты несостоявшаяся, а они очень даже, особенно Мишка. А я как раз в другом смысле — я про мужчин, с которыми я много общалась, но мирно, не переходя на секс. В смысле секса не состоялось, да и в планах не было, вот и несостоявшиеся. Однако сыгравшие роль, оставившие след, перепахавшие борозду или что там надо ещё говорить. А, нет, про борозду вычёркиваем, это про старого коня. Хотя…

Но сначала про состоявшихся.

Юра был красавцем и моей первой любовью, я с остервенением вышла за него замуж в 18 лет, через год родился сын Дима, и больше я Юру по большому счёту не видела.

Но я часто задумываюсь: как это со мной вышло? А никакого другого выхода у меня не было: мне пришлось выйти замуж за свою первую любовь и своего первого мужчину, чтобы просто начать трахаться. Даже не трахаться — чтобы начать жить своей жизнью. Я не могла уйти от родителей, потому что некуда, квартиру снять было практически невозможно, особенно на стипендию (не говоря уже об отсутствии рынка квартир внаём), в общежитие нельзя, потому что у меня московская прописка. Пришлось идти замуж. Нет, это не самый лучший способ, девочки. И при отсутствии контрацептивов и понимания устройства организма (вообще странно, что наше поколение выжило), беременность наступала практически сразу.

А потом случилась фигня. Я её хорошо помню, хотя осознала не сразу, спустя, наверное, годы, если не десятилетие. У меня жуткий токсикоз, меня укачивает и тошнит примерно от всего, я вешу 45 килограмм, и меня шатает, лето, жара. Мы с Юрой выходим из метро «Павелецкая» и утыкаемся в лоток с мороженым. Эскимо. Моё любимое, ленинградское. Я говорю Юре:

— Давай купим эскимо, я очень хочу.

Он внезапно смотрит на меня весьма сурово, решительно берёт за руку и говорит:

— Баловство.

И мы уходим. Мы уезжаем домой, в Южное Чертаново, на Дорожный проезд, в квартиру, окна которой выходят на мусоросжигательный завод. Носик заварочного чайника в этой квартире сначала выплёвывает таракана, а потом уже жидкую заварку, всё пропахло какими-то лекарствами, варёной капустой и отчаянием. Меня рвало, пока я не вернулась к родителям, что случилось, конечно, довольно быстро. Нашей дальнейшей судьбой Юра не интересовался. Иногда вбиваю его данные в СПАРК и вижу, что у него компания по пошиву чего-то чрезвычайно элитного из натуральных мехов, в районе Рублёвки, и меня снова накрывает беспричинный токсикоз.

Лет через пять после своего первого опыта я встретила действительно отличного парня. Андрей, отец моей дочери Ани, стал ангелом-хранителем всей нашей маленькой семьи. Сейчас он занимается защитой бездомных животных. Удивительно симпатичный и хороший человек — слишком хороший, вообще идеальный, вы пойдите поживите с ангелом. Ну вот и я не смогла. Но мы дружим.

Потом был Алексей, предприниматель. Мы были вместе почти шестнадцать лет, и жизнь моя так круто повернулась до, во время, и после, что эти шестнадцать лет буду живописать отдельно. Это уже совсем взрослая и неожиданная жизнь.

А пока про мужчин, которые впечатлили меня по-другому, нежели дурным или хорошим сексом.

В общем, про других важных мужчин.

Кто из нас не целовался в малолетстве в подъезде, распивая портвейн, у того не было малолетства. Мне было около двадцати (даже особо и не было), я была весёлая одинокая мать, и у меня были друзья по интересам — рано родившие развесёлые московские парочки или одиночки. Ну потому что когда у тебя в ранней юности рождается ребёнок, то ты тянешься к таким же, как ты: со свободными подругами уже особо не потусишь, потому что рано или поздно сбиваешься на тему молочных смесей и первых зубов, да и тусить с младенцем лучше в компании тех, кто тоже тусит с младенцем.

А когда с младенцем было никак, мы подбрасывали младенцев бабушкам и ходили на первые рок-концерты в ДК Горбунова, дружили с «Неприкасаемыми» (просто листайте дальше, если не помните таких, но они были одни из первых) и студентом корейского отделения МГИМО Сашей Скляром, позже ставшим Александром Ф. Скляром. Моя подруга Ленка вышла замуж за красавца и умницу Игоря Белова из группы ДК, потом он основал «Весёлые картинки», а потом, много позже, погиб.

В общем, в те давние времена на какой-то тусовке с портвейном и первым видеомагнитофоном я целовалась в подъезде с парнем — без последствий целовалась, чисто по-дружески. Прямо скажем, такое бывало в моей жизни не раз — когда я перестала целоваться по подъездам, стало понятно, что юность прошла, началась молодость.

И да, вряд ли те поцелуи в подъезде произвели сильное впечатление на парня, но на меня произвели. Парня звали Виктор Цой. Мы виделись с ним пару раз в Москве и Питере, и было понятно, что он особенный, но тогда все как-то были особенными. «АССА» случилась года через два после этого. Мы один или два раза мельком ещё виделись, но у всех была своя необыкновенная жизнь.

В общем, понятно, что случайный поцелуй в подъезде и шапочное знакомство накатывали на меня постепенно, год за годом, и уж сейчас-то я раздуваю щёки от осознания всего такого эдакого не хуже Кисы Воробьянинова, отца русской демократии. Теперь-то я твёрдо убеждена (а тогда нет, и ещё лет двадцать после этого — нет), что Виктор Цой — один из главных мужчин в моей жизни, с которым у меня ничего не было.

Конечно, я знаю его наизусть. Похоже, у меня нет близких знакомых, а уж тем более друзей, кто не знает его наизусть. Я думаю, что Цой — главный человек моего поколения. И ещё, конечно, Егор Летов. Так странно, что мы все ровесники.

А вот парень чуть постарше нас. Мишку Леонтьева всегда звали именно Мишка Леонтьев, так его звали всегда и все, пока — хотела написать, «пока с ним не случилось что-то», а потом поняла, что с тем же успехом можно написать «пока с нами не случилось что-то» — пока что-то не случилось. Я не знаю, как теперь зовут его люди, с которыми он общается каждый день.

С Мишкой Леонтьевым мы познакомились в «Независьке» (так всегда называлась «Независимая газета», если кто такую помнит). Я там никогда не работала, но постперестроечная «Независька» была хороша по тем временам необыкновенно, и гулять люди умели: на первую годовщину «Независьки» кто-то догадался притащить в Москву несколько ящиков свежих устриц, и это были одни из первых устриц в Москве, задолго до того, как в Москву и в Россию попало всё остальное. Спирт «Рояль» (96 градусов крепости) как признак роскоши, хорошего тона и здорового образа жизни ещё созревал в подвалах голландских производителей бытовой химии, кривые этикетки поддельного миндального ликёра «Amaretto Disaronno» ещё не были наклеены трудолюбивыми польскими руками на разношёрстные бутылки. А в «Независьку» уже привезли устрицы.

Хотя читатели любили «Независьку» не только за это. Главным Прометеем там был Мишка Леонтьев — умница, красавец, талант и море обаяния. Все тогда зачитывались его колонками, увлекались его политическими увлечениями, вникали в его довольно незамысловатые, но тогда казавшиеся откровением экономические рассуждения.

Наверняка в Библиотеке Конгресса США остались все номера тогдашней «Независьки» с пламенным Леонтьевым. Я нашла статью Леонтьева в зените пишуще-печатной карьеры (до телевизионного дебюта оставалось четыре года) в журнале «Новый мир» за 1994 год. Я её сейчас перечитала, она здоровенная и очень интересная — и для экономистов, и для журналистов, и для психологов.

Вот отрывочек из самого начала:

«Живёт себе, скажем, директор госпредприятия или какой-нибудь чиновник партхозактива. И в процессе приватизации он получает чудесную возможность реализовать свой административный капитал, получив тем самым кусок собственности. Причём он необязательно должен реализовывать украденное у государства имущество. Он замечательным образом может превращать в реальные деньги, например, свои связи, имеющуюся у него эксклюзивную информацию и т. п. Но ведь в той же иерархической пирамиде обретаются прокуроры, милицейские начальники, командующие округами, чей статус не менее, а то и более высок, нежели у нашего чиновника. А им что прикажете делать? Они что — рыжие? Они тоже жаждут поживы и имеют свои резоны и основания участвовать в административной делёжке. Их предмет приватизации — государственные институты.

В результате мы получили то, что получили: уникальное квазигосударство, все элементы, составные части которого работают на реализацию исключительно частных или групповых интересов. И какой бы регулят мы ни попытались бы включить в подобную систему, он обязательно будет использован как источник для удовлетворения личных устремлений и амбиций».

Не думаю, что с 1994 года в этом смысле государственное устройство родимых осин как-то существенно поменялось. Мишка вошёл в «систему частных или групповых интересов», а во всём остальном он совсем не изменился. Всё такой же добрый человек из Сычуани, органичен и как добрая кузина, и как злой кузен.

Вообще Мишка тоже из поколения дворников и сторожей. Окончил ПТУ по специальности «краснодеревщик», и это вот всегда любил. И сторожем работал, сторожил музей Пастернака и Московский планетарий. Репетиторствовал — правда, спустя годы я не могу вспомнить, на каком предмете он мог бы специализироваться, а догадаться сама не могу: ну точно не естественные науки, и за литературу с историей я бы не поручилась, а никаких иностранных языков Мишка никогда не знал. И физкультурник он вроде так себе. Ну вот труд точно мог преподавать — краснодеревщик всё же, да и к кулинарии всегда был склонен, к такой мужской, брутальной: рёбра пожарить, настойку соорудить из корня мандрагоры с семенами укропа…

Да, познакомились мы в «Независьке», где он работал быстро и ярко взошедшей звездой, а я пришла брать у него интервью.

Вот написала и удивилась: надо же, это уже тогда было принято и не удивляло нас, когда журналист приходит брать интервью у журналиста. Но вообще-то это зашквар, я только потом это поняла. Нет, конечно, бывают исключения: журналист шёл лесом и спас котёнка из горящей избы, а также вынес знамя полка — понятное дело, ему тогда вручают почётную грамоту и присылают корреспондента заводской многотиражки. Или, например, журналист отсидел три года в тюрьме Буркина-Фасо за нарушение комендантского часа или контрабанду алмазов, возвращается к себе, у него берут интервью: а расскажите нам про тюрьму Буркина-Фасо, из наших там никто ещё не сидел, читатели журнала «Казённый дом» интересуются.

(Кстати, газета «Казённый дом» действительно существует, издаётся с 2000 года на базе редакции журнала «Преступление и наказание», который, в свою очередь, произрос из журнала «К новой жизни» — и всё это богачество расцветает, конечно, под сенью девушек в цвету Федеральной службы исполнения наказаний.

А про тюрьму в Буркина-Фасо тоже было дело: наша давняя с Мишкой подруга Машка, наша коллега, журналист, посидела в той тюрьме — правда, не три года, а три дня, но за нарушение комендантского часа, хотя скорее даже не его. Машка, хрупкая и изысканная блондинка, причём самого кудрявого свойства, с голубыми глазами-блюдцами на фарфоровой мордашке — редкой силы человек, специализировалась в своё время на самых отчаянных военных конфликтах и гражданских войнах. В это время она работала на конфликте тутси и хуту, в Руанде, а с чего её занесло в Буркина-Фасо, уж и не помню.

В общем, Машкина обманчивая внешность шестнадцатилетней воспитанницы монастыря в Солсбери самым страшным образом диссонирует с её нравом диким, несдержанным и прямым, поэтому никакой комендантский час Машка нарушить не могла — это сильно ниже её достоинства, — а вот членораздельно и доходчиво послать нахуй какого-нибудь коменданта, вкрадчиво вопрошающего сей нежный цветок о причине его нахождения в столь неподобающий час в столь неподобающем месте — вот это запросто, в это верю свято.

Впрочем, Машка интервью об этом не даёт, и раскрутить её на рассказ о былых приключениях можно только по очень большой и душевной пьянке, к тому ж её новые приключения в обновлённой России, где она стала адвокатом, никак не уступают приключениям в Буркина-Фасо, а куда как превосходят их. Напомните мне как-нибудь про Машку книжку написать.)

Так вот, журналисту брать интервью у журналиста просто так — это полный зашквар. А тем более у пресс-секретаря. Но Мишка тогда не был пресс-секретарём. Он только что стал журналистом, и сразу ярким, причём довольно случайно: писал хорошо, вот его и взяли, для этого дела тогда много и не требовалось (как и сейчас, впрочем). Я тогда работала в Москве внештатным корреспондентом американского финансового журнала «Institutional Investor» и предложила им интервью с таким вот Леонтьевым. Они заинтересовались, я всегда могла уговорить начальство на любую авантюру. На самом деле я хотела с Мишкой познакомиться. Причём как это у меня часто бывает — с чисто познавательными целями.

Созвонились, пришла знакомиться. И потом лет двадцать мы работали вместе. Ругались, обижались, не разговаривали, орали друг на друга, выпивали вместе, знакомились с пассиями друг друга, помогали друг другу, мешали друг другу — в общем, всё как водится в неблизкой, но дружбе. Когда хорошо знаешь человека и можешь подробно рассказать ему, за что тебе хочется подсыпать ему пургена в водку, но не делаешь этого — в смысле рассказываешь, но не подсыпаешь, — и он отвечает тебе примерно тем же, и всё это по любви и дружбе.

К Мишке я пришла работать в газету «Сегодня». Это было начало 1994 года, газета тогда только стала выходить. Мишка не был там главным редактором, он — тогда — этого не хотел, он вообще не любил быть администратором, но был — главным. Он нашёл деньги и двигал газету, был её умом, сердцем и главным золотым пером. Сейчас в «Википедии» написано, что деньги на газету дали олигархи Невзлин, Смоленский и Гусинский. Не было такого. Это была газета только Владимира Гусинского, группа «Мост». Это был его первый медийный актив, после которого он и полюбил медиа, почувствовал вкус — чуть позже он с Игорем Малашенко сделает НТВ и назовёт главную информационную программу так же, как и газету — «Сегодня».

Владимир Гусинский, бывший режиссёр, пожалуй, был единственным российским олигархом, который искренне любил и понимал медиа. Чувствовал медиа. Так же, как и мы, он не имел никакого понятия о принципах журналистики, всякой там этике и прочих важнейших вещах, которым мы все учились на собственной шкуре. У него были свои принципы, вполне себе олигархические, он медиа использовал — да, он использовал нас всех, — но он умел это делать и понимал, зачем вообще всё это нужно. Да, понимал для себя — но понимал. И, кстати, любил. Не деньгами любил — в этом смысле у всех олигархов зимой снега не выпросишь, на то они и олигархи, — он, выражаясь языком самого глупого учебника в мире (а это, конечно, учебник по журналистике, ибо не может быть такой науки и такого учебника, ты или есть — журналист, или тебя нет, а научить писать новости можно и крокодила), понимал роль медиа в обществе. И учился, как и мы, тоже на собственной шкуре.

Даже когда его отовсюду изгнали, всё у него отобрали и он вынужден был всё отдать и уехать, он остался в медиапространстве. Его компании в России продолжали снимать любимые народом сериалы типа бесконечных «Ментов», и мало кто догадывался, что это всё тот же Гусинский.

С появлением Путина у Гусинского начались проблемы, потому что началась зачистка медиапространства. В июле 2000 года Гусинского посадили в тюрьму по обвинению в особо крупном мошенничестве, но через три дня выпустили под подписку о невыезде, и Гусинский уехал. Конечно, времена тогда были вегетарианские. В суть обвинения вдаваться особо не стоит, ибо потом случились тысячи дел примерно по тому же лекалу, и они уже были не такими вегетарианскими. Но почему Гусинского отпустили? Если вкратце — договорились: Гусинский отдаёт свои медийные активы, а его выпускают из тюрьмы.

По этому поводу в народе сложился короткий, но точный стих (авторство приписывают популярному в начале 2000-х ЖЖ-блогеру Норвежскому Лесному — может, так оно и есть, чего спорить-то):

Над рекою плачут ивы,

Низко головы склоня.

Я отдал свои активы,

Отъебитесь от меня.

К этому времени Мишка Леонтьев уже выбрал свою сторону. Но я тогда не подозревала, что у него это серьёзно. Думаю, он и сам не подозревал. Я видела — то есть буква́льно видела, рядом сидела — ту минуту, когда Мишка встретил и полюбил Владимира Владимировича Путина. Это было заметно, ощутимо физически: ноябрь 1999 года, Путин — премьер. То есть уже преемник, но так: Борис Ельцин, как известно, рассматривал порядка двадцати кандидатур себе на смену, включая Бориса Немцова, Сергея Степашина, Николая Аксёненко. Ну теперь он взялся поиграть в Путина, ок. Рейтинг у Путина тогда был никакой и сам он тоже был никакой.

Сейчас в это трудно поверить, но в Белый дом на встречу с Путиным пригласили вполне себе самодеятельный журналистский клуб. Были тогда такие: встретились по интересам, выпили, как водится, самоназвались, и вот тебе журналистский клуб — собираемся, приглашаем интересного собеседника и разговариваем откровенно, обговаривая заранее, что без утечек. Клуб был интересным, но просуществовал недолго. Тогда, насколько я помню, его спонсировал Каха Бендукидзе, предприниматель, через несколько лет ставший министром экономики Грузии. У всех есть свои любимые цитаты из Кахи Бендукидзе (о да, он единственный мог составить в этом деле конкуренцию Виктору Черномырдину, но уж такое было время — цитатное). Вот моя любимая. Выступая на каком-то из съездов промышленников и предпринимателей (РСПП) про поддержку отечественного товаропроизводителя году эдак в 1999-м, Каха Автандилович произнёс: «Невозможно поддэрживат то, что не стоит само».

В общем, человек пять-семь журналистов, включая Мишку и меня, пригласили в Белый дом на встречу с новоиспечённым премьер-министром, потенциальным преемником. Не думаю, что кто-нибудь из нас тогда воспринимал Путина всерьёз. Временщик, ок, очередной эксперимент Бориса Николаевича, давайте посмотрим вблизи. Мишка был исключением, потому что он в Путина к тому времени уже влюбился — но Мишка вообще влюбчивый, он всегда влюблялся в политиков так, как искренние ловеласы влюбляются в женщин: пылко, страстно, но ненадолго. В разное время он был увлечён Егором Гайдаром, Виктором Черномырдиным, Анатолием Чубайсом, Борисом Фёдоровым. Одно время встретил и сильно полюбил генерала Лебедя, да так, что чуть было — ну я не знаю что, что́ может сделать мужчина ярко выраженной гетеросексуальной ориентации с другим мужчиной ярко выраженной гетеросексуальной ориентации — чуть было не женился, в общественно-политическом смысле слова, если таковой смысл в нём есть. Он не присягал, не искал должностей и тёплых мест, а тем более не собирался на них зарабатывать — он искренне увлекался идеями и их носителями именно так, как ловеласы увлекаются золотыми кудрями или круглыми коленками. А потом встречал другие кудри и другие коленки и снова был искренним.

Это свойство натуры позволяло Мишке оставаться искренним. Он искренне дружил с Гусинским, пока работал в газете «Сегодня». После президентских выборов 1996 года, после газеты «Не дай Бог» (была такая коллективная предвыборная газета, топившая против коммунистов и кандидата Зюганова, который чуть не стал президентом, хотя, похоже, не очень-то и хотел, просто время было такое), Гусинский почему-то решил, что пришло время делать ставку на молодых и модных — а мы тогда такими и были: Мишке не было сорока, лично мне только-только исполнилось тридцать — и изменить концепцию газеты. Мишка разругался с Гусинским и ушёл делать новую газету с Ходорковским, и мы вслед за ним. Ходорковского Мишка тоже искренне полюбил, увлёкся его идеями, сильно дружил с его замом Константином Кагаловским (ещё с юношеских времён) и женой Кагаловского Наташей Гурфинкель, которая работала в «Bank of New York», и Мишка страстно защищал её от всяких обвинений, когда в конце 90-х разразился громкий скандал.

У Ходорковского тогда (а это были 1996–1997 годы) работал молодой и талантливый пиарщик Владислав Сурков. Интересы Ходорковского в то время переплелись с интересами Лужкова, газета, которую мы все задумывали, умерла в эмбриональном состоянии, а Мишка внезапно увлёкся телевидением. Собственно, примерно из-за этого она и умерла.

Мишку позвали работать на телеканал ТВ-Центр (позже ТВЦ), московский, лужковский телеканал. Предложили вести там ежедневную, к тому же вечернюю аналитическую программу — ну кроме выходных. В прямом эфире. Офигительно тяжёлый труд, надо сказать, но тогда никто из нас этого особо не понимал. Мишка позвал меня с собой. Мы дружили, и он понимал, что я девица сильно норовистая, но пахать на мне можно и нужно: это мне в удовольствие. Программы же приходится готовить, а Мишка, надо сказать, компьютером пользоваться не умел совсем. И не хотел уметь. С иностранными языками у него был такой же принципиальный подход.

Программа называлась «На самом деле». Девиз программы Мишка сформулировал сразу, чётко и доходчиво: «В кепку не срать». То есть можно про что угодно, а Лужкова не трогаем. Хозяин — барин. (Да, для тех, кто не застал: Лужков имел облик крепкого хозяйственника, а также сиятельную лысину, в связи с чем ходил в кепке.)

Лужкова Мишка не любил и не полюбил никогда, даже не пытался. Сергея Цоя, который курировал телеканал, презирал откровенно. Сейчас, кстати, они снова вместе — Цой работает в «Роснефти» кем-то там по снабжению.

В общем, пока мы работали на ТВ-Центре, в кепку мы и правда не срали — просто игнорировали существование Лужкова как такового и московских проблем в частности, благо хватало и других проблем, а у Лужкова было столько жополизных на канале, что без нас он вполне мог обойтись. Нас он терпел, хотя скорее тоже игнорировал. Программа у нас получилась рейтинговая — собственно, самая рейтинговая, и хотя к нам всё время лезли с советами, пожеланиями и ором, Мишка коллектив прикрывал и особо орать на нас не давал, принимал всё на себя.

Конечно, Мишка принимал ещё и горячительные напитки в неумеренном количестве, о чём всем было известно, и, конечно, рано или поздно это должно было случиться. Случилось рано, то есть практически сразу же, как программа была запущена в эфир. Мишка закрутился, запил или ещё что-то, позвонил мне и сказал что-то вроде того, что «я сегодня не могу, проведи эфир ты».

Я?

Да я не умею. У меня дикция плохая. Я выражаюсь сложносочинённо. Я в жизни не была в кадре, я боюсь камеры. А тут ещё и прямой эфир. Я никогда не красилась. У меня нет бровей, что вполне меня устраивало всю жизнь. А из причёски у меня только конский хвост на аптечной резинке.

Но Мишка сказал — надо, и больше на связь не выходил. То есть вот так — прямо сейчас, сегодня, через несколько часов, мне надо написать программу, потом меня кто-то как-то накрасит и я должна сесть в прямой эфир.

Это сейчас всё просто с Youtube — а тогда это был телевизор, большой и настоящий, с вещанием на всю страну (да, тогда мы вещали на всю страну), не знаю, как это устроено сейчас и кому интересно.

Мамочки.

Конечно, я не помню своей первой программы. Я была в шоке. Да, я сделала это. Написала текст, завела в суфлёр, оттарабанила, не приходя в сознание, глядя в чёрную дыру камеры и понимая, что это не я смотрю в бездну, а это бездна смотрит на меня.

Я не помню своей первой недели — а Мишка исчез надолго. Более высокое начальство приняло безобидную на вид девочку благосклонно, а к концу той недели и я так умумукалась, что мне стало всё равно, лишь бы выжить. То есть прошёл страх. И вслед за этим я начала оттаивать и шевелиться в кадре. Начала в нём жить. Хотя так никогда и не полюбила это ремесло, всё ж я олдскульный газетчик. Так им и осталась.

И мы с Мишкой стали работать в эфире в паре. Моими программами он особо не интересовался, а начальство меня всерьёз не воспринимало — закрыт эфир какой-то там и кем-то там, и ладно. На планёрках столичное телевизионное начальство (выглядевшее примерно как водители сибирских нефтяников) обсуждало при мне, кто кого из телевизионных девочек куда повёл и сколько это стоило. Ко мне, правда, никто не клеился: к тому времени они заметили некоторые черты характера и вполне публично — мне и при мне — поставили диагноз: «недоёб».

«Недоёб» заставлял меня проводить на работе примерно всю жизнь.

Периодически Мишка приводил мне «на помощь» каких-то очередных девочек, типа, моих сменщиц, что дико меня раздражало. Мишка не очень понимал, почему, собственно, что за детские обиды и ревность. И я никак не могла ему втолковать, что он, Мишка, пишет тексты программ для себя и за себя да ещё и мне их надиктовывает, потому что сам печатать не может, а я печатаю для него, плюс пишу для себя, плюс для девочки, которая не в состоянии мои тексты прочитать. И понять, что читает, тоже не в состоянии. Помню, одна такая коза решила дописать за меня мой текст, потому что писать в конце «до свидания» я не удосуживалась. Попрощаться и поздороваться и без суфлёра уж как-нибудь можно. И она села писать «до свидания». То есть буквально именно эти два слова. Написала что-то типа «Да сведанья», Мишка это увидел и понял, в конце концов, что́ я имела в виду. Впрочем, она ещё сто лет числилась редактором, таков уж Мишка, он не может увольнять людей.

Но потом субботники преследовали меня всю мою телевизионную жизнь. Вот тебе, дорогая наша рабочая лошадка, сменщица или сменщик, а то ты упахиваешься. Только ты уж с текстами-то помоги человеку. Ну а как я помогу? Я только написать за него / за неё смогу, переписать их белиберду не получается, только delete.

Наоборот, впрочем, тоже случалось. Рано или поздно появлялся человек, который убеждал начальство, что это он пишет за меня тексты. Не, в газеты она сама пишет, а вот здесь не справляется, так это я за неё очень похожий написал.

И да! Как это всё у нас закончилось с лужковским ТВ. Мишка умел не только влюбляться. Он точно так же, как легко и искренне влюблялся, так же заводил себе врагов. От которых не оставлял камня на камне, а потом вроде его отпускало. В тот наш лужковский период Мишка завёл себе врага по имени Березовский Борис Абрамович. Вот он и был во всём виноват.

БАБ, конечно, не был ангелом во плоти и действительно во многом был виноват. Но Мишка приложил свои усилия к демонизации его образа: не было такого преступления, не было такой интриги, в которой он не был бы замешан. Мишка разоблачал его каждый день. Березовский тогда много чего действительно контролировал, и в том числе Первый канал. И это было время, когда Березовский сильно влиял на принятие Борисом Ельциным решения о преемнике.

Лужков вместе с Примаковым и татарским президентом (да, тогда такое было) Шаймиевым создавали партию «Отечество» и партию «Вся Россия», а потом партию «Отечество — Вся Россия». А Березовский работал над партийным проектом партии «Единство», позже известным под брендом «Единая Россия». И ещё ему явно нравилось, когда его демонизировали. Он умел делать на этом бизнес. Тогда же Березовский заприметил Путина, но мы об этом ещё не знали. Потом Березовский сто раз скажет, что это была его ошибка. Жизнь человеческих ошибок удивительна, и я надеюсь, что кто-то уже написал об этом большой трактат, причём тысячу лет назад, просто я его не читала.

Лужков среди своих многочисленных больших ошибок сделал одну маленькую, почти незаметную, и не ошибку даже: он перестал давать деньги на ТВ-Центр. И случилось это в очень неподходящий для него момент — когда он задумался о собственном президентстве (и, конечно, не в первый раз).

Хотя — видя вблизи всю его кухню, всю его свиту, весь его стилёк — я до сих пор не понимаю, как он мог чем-то руководить, тем более Москвой, и тем более сделать свою жену богатейшей женщиной России. Впрочем, не такое ещё терпели и терпим и не такое ещё увидим. Кстати сказать, судьба куда как более умного и изощрённого Березовского оказалась на самом деле намного драматичнее, чем судьба Юрия Лужкова. Как ни крути, а БАБ был тонким и рефлексирующим математиком, а Лужков — прирождённым пчеловодом, чья судьба-индейка внезапно вознесла его до руководства вечно невезучей в этом смысле Москвой.

В общем, в довольно неподходящий момент у Лужкова кончились деньги на собственное телевидение. Хотя это, конечно, было не так. Там происходил довольно сложный схематоз с деньгами, а если говорить совсем просто, то московский бюджет давал «в белую» какие-то несущественные копейки на телеканал, а основное финансирование шло через московского олигарха Владимира Евтушенкова, которого у нас все звали Евтухом (как, наверное, и везде: я потом в Следственном комитете слышала именно это прозвище в разгар уголовного дела против него). Он одновременно был председателем Московского комитета по науке и технике (то есть чиновником) и бизнесменом, к тому времени уж и олигархом, владельцем АФК «Система». И примерно через полгода после дефолта (август 1998 года) уже из каких-то своих соображений финансирование сильно сжал. Вот совсем сильно.

…Пройдёт 16 лет, и я стану невольным свидетелем задержания (с последующим арестом) Владимира Евтушенкова. В сентябре 2014-го меня вызвали для дачи каких-то очередных показаний в Следственный комитет в Техническом переулке. Был изумительный, яркий такой денёк, мы с моим адвокатом Алхасом Абгаджавой шли и щурились на листья. (Я забыла, когда и почему я перестала нервничать, получая повестки из СК, как-то их всегда хватало.)

Но, подходя к зданию, мы щуриться перестали: происходило что-то очень интересное. Напротив СК как-то очень неловко припарковался «майбах» с запоминающимися номерами и два «джипа» сопровождения. Хозяина «майбаха» не было, но свита присутствовала практически в полном составе и выглядела напряжённо. И это означало, что хозяин «майбаха» официально вызван в СК — неофициально они б нашли другое место для разговора. Значит, у хозяина «майбаха» почти нерешаемые неприятности.

Кто бы это мог быть?.. Чиновники и политики к тому времени от «майбахов» отошли, всё ж конская порода у нас всегда говорит о статусе хозяина. Значит, бизнес. И хорошо известный бизнес. Мы сошлись на том, что это или Алекперов, или Евтушенков, потом пошли в бюро пропусков, и уже в здании заметили как раз Евтушенкова. Его арестовали, а позже он расстался со своей «Башнефтью» и снова зажил своей беспокойной жизнью.

А за 16 лет до этой встречи в СК я столкнулась с тем, что мне нечем кормить семью, потому что случился дефолт. Сбережений, конечно, нет, всё как обычно. Я всегда была единственным кормильцем в своей семье, а у меня двое детей и муж. К мужу, кстати, у меня никаких претензий — на нём домашнее хозяйство и дети, кто сказал, что этим должна заниматься только баба? В общем, стало очень туго. И кому я могла объяснить в суровом мужском мире, что я единственный кормилец? Как бы так считалось, что раз у Романовой есть муж, то без зарплаты она протянуть может пару-тройку месяцев.

А я не могла.

Мы поговорили с Мишкой. Надо было менять дислокацию. Я сказала, что присмотрела один небольшой телеканал: да, вещает не особенно широко, ещё вчера было 180 домов по Москве, но мне очень нравится. Нравится то, что там происходит, и нравятся владельцы. Мать и сын Лесневские. Я не была с ними знакома, но они мне очень нравились. Присутствовала в них какая-то энергетика, она пёрла сквозь экран, в котором их вроде бы не было, но они — были. От экрана исходила причастность, и я эту причастность чувствовала.

Мишка даже слушать не стал. Мне кажется, именно здесь случилась его развилка. Он сказал, что его позвали работать на Первый канал. Березовский позвал (я ведь уже говорила, что Березовский был очень умным?). И он согласился.

Пойдём со мной, Романова.

Я дар речи потеряла.

Как же так? Это же твой любимый враг.

Про принципы и убеждения я тогда уже научилась не спрашивать. Зачем выглядеть смешной специально, когда и без этого, как я к тому времени успела убедиться, выгляжу смешной. Ну да, журналисточка при Леонтьеве, великом мачо.

Да пошли бы все нахуй, сказала я и ушла в свободное плавание.

Мишка был очень удивлён, что я не пошла за ним на Первый канал, но особо и не уговаривал. К тому времени мы уже обнаружили наше несовпадение примерно во всём. Но не поссорились. Просто обнаружили несовпадение и констатировали его.

Мишка ушёл к Березовскому делать программу «Однако», а я ушла к Лесневским — неизвестно за чем. И про это я напишу дальше, дальше вообще стало происходить лучшее, что со мной случалось.

С Мишкой, впрочем, тоже случилось лучшее. И я сейчас вовсе не про Путина, хотя с него всё началось. И не про новую жизнь России, которая у неё так и не началась. Это всё-таки маленькая частная книжка про маленькие частные дела, и Мишка здесь тоже в качестве маленького частного дела. Вот Путин — это большое дело, местами частное, на это я не замахиваюсь. А Мишка — маленькое, хотя они с Путиным и ровесники, и ростом вышли одинаковым — в общем, Путин даже повыше будет, а Мишка примерно с Медведева. Но Мишка лучше, он искренний, к тому же гораздо умнее. Я не сказала «умный». Я сказала — «умнее». Значительно умнее и лучше.

…Но пока нет никакого Медведева, и Путин только-только начал проклёвываться из драконьего яйца, ещё едва виден нежный клювик и серые пёрышки, но уже проведена спецоперация под названием «Вторая чеченская». Мы с нашим самодеятельным журналистским клубом, названия которого я так и не вспомнила, в ноябре 1999 года приглашены в Белый дом на встречу с Путиным.

Пришёл, заметно смущаясь. Преемник как преемник, видали мы их — и Степашина, и Аксёненко, и Немцова, и ещё полтора десятка. До ельцинского «я устал, я мухожук» оставалось ещё два месяца. Воодушевлён был только Мишка, у него всегда имелся свой взгляд на чеченские военные кампании, очень пророссийско-давибельный — уж и не знаю, что он думает про это сейчас, когда в жизнь воплотились не то что самые смелые мечты Дудаева и Масхадова, а куда как больше — и дань, и независимость, и свобода от российских законов, и свобода приходить в Кремль в трениках.

Мишка смотрел на Путина влюблённо и очень заинтересованно и, в общем, солировал в вопросах: они не могли не понравиться Путину. А когда все встали и оказалось, что Мишка ниже ростом, я увидела, как разверзлись небеса, в проёме показался озорной Купидон в камуфляже, медленно натянул тетиву и стрельнул с оттяжкой. После окончания встречи они ушли за высокие двойные двери вдвоём.

Потом вышел какой-то Мишкин фильм про Путина, это был то ли конец 1999-го, то ли начало 2000 года. В фильме присутствовали Мишка, Путин — и пудель Тося. Мне кажется, этот фильм Путину тогда не понравился. Старый белый микро-пудель (или как это называется?..) Тося, не так чтобы очень породистый, не добавлял к имиджу Путина суровой маскулинности (хотя как раз мог бы, ибо что плохого в старом белом не-очень-пуделе, к тому же ещё и Тосе?..). Если набрать сейчас в поисковиках фразу «собаки Путина», мы увидим, что пуделя Тоси никогда и не было вовсе — первой собакой Путина считается лабрадор Кони. Потом идут болгарская овчарка Баффи и японская акита-ину Юмэ. И ещё не менее изысканный и мужественный набор.

В общем, Миша играл, но не угадал. Мне кажется, он увидел в Путине человека и политика, которого мог бы полюбить раз и навсегда, остановиться уже на этом, но проблема именно в том, что он разглядел человека с пуделем Тосей. Нормального, обычного человека. А Путин не хотел быть нормальным и обычным. Тень Тоси пролегла между ними.

Мы потом встречались несколько раз ещё в разных ситуациях — в смысле Мишка, Путин и я, и ещё человек двадцать вокруг. Мишка уже был доверенным, но как бы не очень, всё-таки придворным, и с этой ролью он, надо сказать, не согласился. Почему — другой вопрос, дело совсем не в Тосе. Он к тому времени встретил и полюбил персонажа, на котором впоследствии всё же женился. В кавычках, конечно. Не в сексуально-половом, а именно в общественно-политическом смысле женился. Он обрёл семью, стабильность и постоянство, но не с Путиным. Хотя мог бы.

Он встретил Игоря Ивановича Сечина, и на этом всё. Здесь уже случился «подвенец». Он его правда любит, уважает, считает лучшим человеком в мире и всё такое — искренне. Всё, что делает Мишка, он делает искренне и убеждённо.

Но надо же и про Путина дорассказать — у всех же, наверное, подписки какие о неразглашении или ещё что, а мне пофиг. Большая, кстати, ошибка — надо было с меня тоже подписки брать, я к этому серьёзно отношусь, но никто никогда ни разу не брал, обидно даже. Хотя и не очень понятно, как у журналистов могут брать такие подписки: наше же дело рассказывать. Недаром Мишка, тридцать лет будучи в журналистике, сейчас так ненавидит её. Понимаю, соболезную, это не очень просто — полжизни под откос спустить. Причём её лучшую часть.

…Дело было году эдак в 2003-м, может, в 2004-м, в начале, дневников я не вела. Мне на мобильный в первый и в последний раз в моей жизни позвонил Алексей Громов. Неохота гуглить его тогдашнюю должность, но понятно: главный по президентскому пулу. Я сроду в пуле не состояла, но они тогда явно прощупывали возможности — кто мог бы состоять. Чем я заслужила даже мысль о таком допущении, мне неведомо, но что-то зашкварное, видимо, тогда во мне наблюдалось, извините — иначе чем этот факт объяснить, кроме того, что мы время от времени пили пиво в одном баре с Громовым, и это был простой бар. Я там в преферанс играла, а Громов проводил встречи. Друг с другом мы никогда не беседовали, но общий бар сближал. В общем, он позвонил мне на мобильный и сказал, что будет встреча Путина с журналистами, закрытая. Надо приехать в Ново-Огарёво при шпаге и плаще.

Ну а кто бы отказался. Не с моим уж любопытством.

Рублёвка, доезжаем до Усово, а там направо. Сколько-то там шлагбаумов, машину оставляем, идём в домик — именно в домик, не во дворец. Не в основное место, а рядом — такой пункт сбора с баром и бильярдом. Бар никого не интересует — работать же ещё, а за бильярдом катает одиноко шары Владислав Сурков, все зовут его Слава.

Кто там был? Татьяна Миткова, тогда ещё, кажется, телеведущая, не начальник. Леонид Парфёнов, тоже телеведущий ещё. Саша Будберг из МК, тогда ещё не муж Тимаковой, пресс-секретаря сначала Путина, а потом её понизят до Медведева. Сергей Брилёв был, Владимир Познер и ещё человек пять, включая меня.

Часа через три позвали. Нормально, мы к тому времени уже знали, что скоро не будет. Надо было идти в главное здание, по центру. Пришли, нас завели в обеденный зал, рассадили. Миткова — по правую руку от Путина, Парфёнов — по левую. Познер — ровно напротив, рядом с ним — я. Мишка и Будберг — с торца стола со стороны Митковой. На противоположном торце — пресс-служители.

Обедаем, в смысле ужинаем. Записывать нельзя, но я записывала кое-что на салфетке исподтишка. Конечно, это было видно, но я так, лайт, не демонстративно, и всего пару выражений. Салфетка, кстати, была не бумажная — тканевая, туго накрахмаленная, с вышитыми золотыми орлами по углам, использовать её по назначению возможным не представлялось: как наждак, можно сразу морду в кровь содрать. Нормальных салфеток не было.

Говорили обо всём понемногу. Что-то неприятное про Лукашенко. Про свежеарестованного Ходорковского — Путин тогда про него выразился в том смысле, что тот «метал хрусты направо и налево» (именно это выражение) и кому-то «заносил через задний проход». Про Хакамаду сказал — «блоха на аркане». Вопросов особо не помню, даже не помню, что сама спросила — ну, похоже, как обычно, что-то умное про экономику: мне тогда казалось, что прилично задавать умные и сложные вопросы, а не простые и прямые. Мне тогда Познер очень понравился, он задавал правильные вопросы про цензуру и свободу слова, но Путин его несколько раз осадил, и один раз прямо как-то жёстко. Я никогда Познера особо не любила, а тут вдруг прониклась. Он же не под запись всё это делал, ни перед кем не выпендривался, он же не знал, что я про это спустя почти двадцать лет вспомню.

Мишка уже был скучный, особо не блистал. Кормили неплохо, но тоже скучновато — помнится, на горячее была чёрная треска, как и во всех модных заведениях в тогдашней Москве. Но приготовлена так себе. Поразили две вещи сильно. И обе во время кофе. К кофе я уже махнула на всё рукой и решила махнуть заодно коньячку. Сзади подошёл рослый официант и спросил, какого мне — ну откуда я знаю, спросила, какой есть. Он твёрдо ответил: «Есть хороший коньяк Хо». Так и сказал — «Хо», не «Икс-О». Я не стала спорить с товарищем майором и согласилась на «хо». Потом долго думала, как же ему, наверное, противно было всё это делать. А может и нет, тогда ещё любопытнее.

И примерно тогда же — или за минуту до этого, не зря же я попросила коньячку — Путин сказал, что хочет представить нам великого человека. Того, кто приготовил нам этот волшебный ужин. Из-за двери появился сияющий ресторатор Аркадий Новиков, которого я хорошо помнила по старым-престарым заметкам под рубрикой «ресторанная критика» в только начинающейся газете «Коммерсантъ». Когда-то там про него (начинающего тоже) увлекательно писали: как, например, однажды он подавал гостям необыкновенную «эротическую» версию салата оливье с торчащей посередине порции варёной морковкой и называл это салатом «Байконур», а также какой-то необычайный десерт в белой пене с изысканным наименованием «Нептун кончил». Тогда это казалось смелым и свежим. Как молоды мы были и как отчаянно глупы. Впрочем, так я запомнила это имя, а потом уже у Новикова образовались рестораны по всей Москве. И всё же такой рекламы, как тогда в Ново-Огарёво, я представить себе не могла и в страшном сне.

В общем, в зал зашёл тот самый «нептун-кончил» Аркадий Новиков, Путин встал, пожал ему руку и произнёс что-то вроде «Покупайте наших слонов», как в мультике про следствие, которые ведут Колобки. Я тогда надолго лишилась дара речи и к Новикову старалась не ходить, хотя в следующие лет десять в Москве сделать это было очень трудно — кругом был Новиков.

С Мишкой мы общались всё меньше, наши взгляды на происходящее расходились всё сильнее. Но вот что интересно: Мишка оставался хорошим человеком. Он помогал старым друзьям и их семьям, устраивал больницы, лечения, лекарства и врачей, устраивал на работу оставшихся без кормильца и не спрашивал, кто и что именно думает о Путине.

И когда моего тогдашнего мужа Алексея Козлова ни за что ни про что посадили в тюрьму — мы очень плохо потом расстались, но это неважно: плохие воспоминания не делают человека виновным в том, чего он не совершал, — Мишка предложил мне свою помощь. Сделать что-либо было невозможно, заказ был серьёзный, никому не по зубам, но Мишка попытался. Или, во всяком случае, предложил.

А потом мы с ним окончательно разошлись.

Дело было в разгромном 2013 году. Протесты 2011–2012 годов, в которых я была по уши, захлебнулись в реакции, в разгаре было «болотное дело», впереди были «вежливые человечки» и аннексия Крыма. И тут объявляют о том, что Шойгу заложил в деревне Челобитьево под Москвой первый камень на специальном мемориальном кладбище. С этим кладбищем, надо сказать, произошла большая история — его ещё в 1953 году собирались под Сталина и Ко открыть, но потом не до того стало. Вспомнили про идею в 2000 году и решили хоронить там героев чеченской кампании (видимо, Второй чеченской). Но потом с Кадыровым неудобно вышло: Кадыров-старший времён Первой чеченской как-то совсем не на стороне федералов был, прямо скажем.

И как раз под открытие возобновились разговоры о перезахоронении Ленина. А я в этом вопросе стою на твёрдых позициях: не надо трогать Ленина. Ну или не сейчас. Мне кажется символичным, что нынешняя власть, как и предыдущие все, стоит на Мавзолее при парадах. Это её фундамент. Каким он был, таким он и остался. Во-вторых, я считаю, что и сам Ильич недостаточно ещё помучился. Ведь такой загробной жизни, как у него, врагу лютому не пожелаешь. В-третьих, я очень хорошо помню, какое всё это на меня произвело впечатление в детстве, когда меня повели смотреть на Ленина, и я — лет шесть мне было — увидела вот это всё. И навсегда полюбила хоррор во всех его проявлениях: люди тянутся к страшным сказкам, нам это полезно. Ну и к тому же Ильича вряд ли станут перезахоранивать в одиночку, наверняка выгребут весь кремлёвский пантеон, а некоторые могилы я бы не хотела трогать — например, Юрия Гагарина.

А потом же — как всегда — никто же никого не спрашивает.

В общем, я написала неосторожный и эмоциональный пост про это. Главная ошибка была в том, что опубликовала я его в Фейсбуке, который у меня тогда был привязан к Твиттеру. А в Твиттере, как известно, только первые строчки видны, дальше надо в ФБ переходить. И получилось крайне неудачно.

Вот пост целиком — и представьте, что в Твиттере только первые две строчки. Ровно до слов «домашних животных».

«Челобитьево — отличное место, и название подходящее. Шойгу заложил первый камень кладбища домашних животных (зачёркнуто) — то есть объектов захоронения, чьего волеизъявления спрашивать не надо. Только у домашних животных не спрашивают их мнения и соображений родственников, в том числе о месте последнего покоя. Судя по сообщениям СМИ и полного названия всего кладбищенского комплекса, в Челобитьево перенесут нынешний погост у Кремлёвской стены.

В постановлении правительства о кладбище сказано, что оно в том числе для президентов СССР. Президент СССР был ровно один, его звали Михаил Горбачёв, и я имею честь состоять с ним в Наблюдательном совете «Новой газеты». Я точно знаю, что он не хочет в Челобитьево — его любимая жена похоронена в другом месте. Других известных государственных деятелей СССР, для которых отгрохан новый погост, спросить представляется затруднительным в связи с тем, что они уже упокоились. Что до Героев современной России, то фамилия самых известных — Кадыровы. Вряд ли свободолюбивый чеченский народ согласится с перезахоронением в Челобитьево Героя России Ахмада Кадырова, например. Да и в планы Героя России Рамзана Ахмадовича это вряд ли входит.

Вот лично я против перезахоронения в Мытищах и Гагарина, и Шверника, и Сталина, и Ленина. Пусть покоятся с миром там, где лежат, — у стены Кремля. Я за то, чтобы нынешнее живое население Кремля (пусть будут здоровы сто лет) переехало в Мытищи, в Челобитьево, в Новую Москву, как и обещало — пусть там работает, хорошее же место. Живёт же и работает премьер Великобритании на Даунинг-стрит, 10 — местечко центровое, конечно, но бедненькое. Оно и понятно — это же для работы. Никому же не приходит в голову сидеть в Тауэре или в Лувре — там музеи. Пусть и в Кремле будет музей, и пусть сохранятся все могилы — хотя бы в назидание потомкам.

Стоимость строительства кладбища в Мытищах — четыре с половиной миллиарда рублей. На сегодняшний день там — вот буквально сегодня — захоронены останки неизвестного солдата, погибшего в Смоленской области. Ну кто объяснит — почему его останки надо тащить в Мытищи?!

…

А в Мытищах, кстати, боёв не было. В Химках — были, но это никого не остановило, когда там несколько лет назад ломали памятник павшим солдатам и переносили могилу, ибо строили торговый центр. Памятники и мемориалы принято ставить на месте гибели солдат, а не где попало. При всём моём уважении к Мытищам.

Нельзя так к покойникам — по постановлению и без спроса. Сами ведь все ими будем. Гражданин Шойгу, мы не животные. Хоть и не все из нас герои».

Ну да, поднялся страшный хай. Один ветеран из Мытищ, Борис Феофанов, подал на меня в суд. Мы с ним встретились, ему было уже за девяносто — крепкий, умный, хороший. Военный разведчик. Я ему всё рассказала, показала, и мы с ним сошлись. И он мне вдруг сказал: «А знаешь, я тоже так думаю. Что-то мне не то про тебя наговорили».

И отказался судиться.

Через несколько месяцев мне другого ветерана нашли, ветерана ФСИН из Мордовии, с ним разговаривать я не поехала, и суд присудил мне 7 тысяч рублей штрафа. Времена были вегетарианские всё ещё. Ветеран просил миллион, конечно. Сейчас бы не то что миллион — лет пять бы впаяли не глядя.

И тут на меня на Первом канале обрушился Мишка. Обрушился сильно. Я не ожидала. Было обидно — он же явно не читал, компом-то как не умел пользоваться, так и не умеет, то есть ему этот кусок моего твитта принесли.

Хоть бы позвонил, что ли.

Потом мы с ним случайно пересеклись в «Жан-Жаке», он пытался подойти. Я сказала: «Миш, не подходи, я тебе по морде дам». На том и расстались. Он отошёл.

Сейчас на этом кладбище чуть больше ста захоронений. Когда там решили захоронить Михаила Калашникова (автомат его же), его родной Ижевск отчётливо протестовал, но тут уж политик, мин херц. О значении этого кладбища в общественной жизни страны говорят трогательные строчки, опубликованные на страничке этого заведения: «Пантеон является режимным объектом, посещение которого возможно по паспорту захоронений либо в составе организованных экскурсионных групп. Свободный доступ всех желающих не предусмотрен».

Такая вот светлая память. В 2019-м там похоронили космонавта Алексея Леонова. Мы были с ним знакомы, я кино про него снимала, интервью всякие брала. И он меня про многое спрашивал — не знаю почему, но реально жизнью моей интересовался, хотя она тогда не так чтобы особо интересная была. Когда Алексей Архипович умер, я как раз в Москву заезжала. Попробовала с ним проститься — его на том кладбище захоронили, — а нельзя, спецобъект. Ни Путин, ни Медведев, ни Рогозин из «Роскосмоса» не приехали. Но им-то можно было.

Ирена

Женщин в моей жизни было не так уж много. Женщин, оказавших на меня очень значительное влияние, — буквально раз-два и обчёлся. Это, собственно, моя бабушка Клавдия Петровна и это великая Ирена Стефановна Лесневская. Как мало я могу о ней рассказать — потому что как и что ни говори, а всё получится тост.

Мне было чуть за тридцать, когда мы встретились. А она была чуть старше, чем я сейчас, когда я это пишу, у нас разница в 24 года. Мы с ней обе Лошади, я родилась в 1966-м, а она — в 1942 году, и это единственный случай в моей жизни, когда я посмотрела в гороскоп: нет, не в поисках совмещений или ещё какой-то фигни, а потому что должно же быть объяснение тому, что я с ней чувствовала. А чувствовала я сильное единство и борьбу противоположностей. Ок, гороскоп мне внятно объяснил: мы обе Лошади, но Ирена — Чёрная Водяная, а я — Лошадь Огненная. Разве что этим я могу всю нашу с Иреной химию объяснить. Ну, кроме того, что она великая.

В общем, был 1999 год, я стояла у пыльного окошка в Останкино, курила, ибо только что потеряла работу, написав заявление об уходе с лужковского телеканала ТВ-Центр. Впереди было неизвестно что, у меня двое детей и чудесный муж-домохозяин Андрей, зарплата в семье только моя.

И тут у меня зазвонил телефон. Никогда не отвечаю на звонки с незнакомых номеров и тогда не ответила. Но иногда беру, обычно в минуты горестных раздумий. Ни разу ещё не пожалела.

— Оля, привет, это Ирена Лесневская. Заходи поговорить.

У вас же бывало такое в жизни? Когда вдруг что-то происходит, и вы в этот самый момент, Present Continuous, в настоящем продолженном времени (как это чертовски точно у англичан сформулировано, как раз под такой случай) понимаете, что это — случилось, что это Настоящее и к тому же Продолженное время, что вот этот сейчас взгляд, вот этот человек, вот этот звонок определил вашу судьбу, и это точно.

Я редко чего в жизни понимаю, но это я тогда поняла сразу.

Звучит Пятая симфония Бетховена, так судьба стучится в дверь.

На следующий день я пришла.

— Ты куда собираешься? — спросил меня Мишка накануне, когда я собирала вещи.

— На REN.

— С ума сошла, их смотрит 180 домов в Москве по кабелю! Пошли на Первый (тогда ещё ОРТ, но всё равно называли «первый», собственно, по номеру кнопки, ничего особенного, без придыхания).

Впрочем, Мишка меня вообще не уговаривал. Он понимал, что такое предложение два раза не делают, и я это понимала. Я очень хотела на REN. Они занимались тем, что потом стали называть стартапом. Мне нравились их программы, и я чувствовала в них что-то особенное. Время было относительно ещё свободное, но вот насчёт полной свободы творчества в нашем деле никогда мечтать не приходилось.

С Иреной я её получила. И стала различать тонкие вещи: свободу творчества и хороший вкус, например. Свободу слова и опасность вляпаться в фейкньюс. Свободу и ответственность.

Да, именно так: Ирена учила меня свободе, хорошему вкусу и ответственности. Я старалась учиться. Канал развивался стремительно, я много работала, как я люблю, Ирена тоже много работала, как она любит.

Было самое начало Путина, уже многое предвещало дальнейшие события, но всё не верилось. Вообще было не похоже, что Путин — это очень надолго. Ну ладно, четыре года проживём как-нибудь, а потом выборы.

2002 год. Я сидела в прямом эфире, вела вечерний большой выпуск, когда случился «Норд-Ост». Из эфира я вышла через три дня — конечно, к ночи съехались уже все смены, мы меняли друг друга в эфире не по времени, а по усталости и по готовности. Никогда этого не забуду.

…К концу моего выпуска пришло на ленту сообщение «Интерфакса» (я всегда смотрела на ленту во время сюжетов). Я его помню: просто несколько слов капслоком, минуты за четыре до конца выпуска. Неизвестные захватили театральный зал во время спектакля. Число зрителей и требования захватчиков уточняются.

Я не ушла домой. Примерно через час снова вышла в эфир, потом ночью и утром. А потом террористы начали звонить нам в эфир. На зрителей мы их не выводили, хотя именно этого они и хотели. Переговоры вёл Дмитрий Лесневский, сын Ирены. Мы их записывали. Сообщили в контртеррористичекое подразделение ФСБ. Возможно, они как-то на это отреагировали, но я не помню. Я помню только эфиры, эфиры, эфиры. А это происходило за кулисами. Мы все понимали, что в эфир мы это не даём.

Но чего ещё мы не даём, мы понятия не имели. Рассуждали логически. Не было ничего, никаких правил работы во время террористической атаки. До этого у меня имелся опыт с 11 сентября, но американский теракт случился по нашему времени как раз к началу моего выпуска на Дальний Восток, масштабы были непонятны, и мы просто давали в эфир сообщения и кадры агентств, а к итоговому вечернему выпуску по Москве подготовились хорошо, у нас хватило времени. К тому же, как ни крути, но это был «чужой теракт»: вряд ли тамошним террористам пришло бы в голову смотреть наш эфир, чтобы координировать и менять свои действия в зависимости от мнений представителей спецслужб, например, показанных по телевизору. А уж тем более в зависимости от передвижений спецназа.

А тут они смотрели. Мы все — все, похоже, телевизионщики, кто работал тогда в прямом эфире, — быстро сообразили, что террористы, захватившие «Норд-Ост», нас смотрят. Это заставляло очень тщательно подбирать слова и кадры. И ты, сидя в кадре, всё время чувствуешь чудовищную, невыносимую ответственность: ляпни что-нибудь не то, покажи что-то не то — и на твоей совести человеческие жизни. На твоих руках кровь и на твоём поганом языке.

Один раз я сорвалась. Опять же, я была в эфире, когда на ленты пришло сообщение: убита девушка, жила неподалёку от концертного зала, пришла (с туманной целью) к театральному центру и была убита. Личность установлена, её звали Ольга Романова.

Я тоже тогда жила неподалёку, буквально на соседней улице, на Новоостаповской. Прочитав вслух в эфире текст пришедшей новости, я подняла глаза и сказала в камеру: «Пожалуйста, передайте моей маме, что со мной всё в порядке».

И работала дальше. Это, конечно, было использование служебного положения в личных целях. Но мне никто ни слова не сказал.

Потом позвонила в эфир Ира Винниченко. Мы выросли вместе, наши родители очень дружили, мы ходили в один детский сад, а потом в одну школу, а потом судьба нас раскидала. Она давно была уже не Винниченко, и не виделись мы почти со школы, но знали, кто где, кто что делает. Ира позвонила. Я не могла подойти к телефону, я была в эфире. И Ира сказала редакторам: раз Оля не может подойти, я вам скажу. Я живу напротив «Норд-Оста», у меня из окна, наверное, лучше всего видно, что происходит. Ваши съёмочные группы могут снимать из моей квартиры. А ещё я их накормлю, и они могут погреться. Это тоже было важно.

Мы не могли показывать всё, что мы видели в окно этой квартиры. Мы понимали, что передвижения бойцов показывать нельзя — нас смотрят с другой стороны. Все это понимали — на всех каналах. Но один канал всё-таки показал. Это произошло в эфире ОРТ. Но наказали за это НТВ. К 2002 году НТВ был уже причёсан по-новому, но ещё оставался каналом, который — да, уже разгромлен, уже расколот, уже закрыты многие программы — не был позорным. Канал возглавляли Борис Йордан и Альфред Кох, на канале выходили парфёновские «Намедни» и много чего ещё. Но сразу после событий на Дубровке шансов не осталось. НТВ был окончательно разогнан после «Норд-Оста», никто не скрывал, включая Путина, что недоволен НТВ именно Путин. И именно тем, как канал освещал «Норд-Ост». Йордана и Коха уволили, на их место пришёл проктолог Сенкевич, который был известен разве что тем, что он пасынок знаменитого Юрия Сенкевича из «Клуба кинопутешественников». Всем было понятно, кому приготовиться. Мы остались одни. Но мы были маленькими. Однако ж в том числе благодаря тому, что остались одни, мы хорошо росли. Тогда ещё не все поняли, что такое лояльность — это когда ты не только говоришь то, что нужно, но ещё и слушаешь, и смотришь только то, что нужно.

И тогда случился Беслан. Знаете, это была другая реальность. После «Норд-Оста» прошло меньше двух лет, но эфир — всё тот же, прямой, с колёс — был совсем другой. Мы понимали больше, а говорить могли меньше. С самого начала — часа через два после захвата школы точно — мы понимали, что заложников в школе не 354, как сообщали официальные информагентства. Никаких блогеров тогда не существовало. Тогда главным по прессе был такой Зданович, человек без биографии, без лица и без мозгов. Он до Путина возглавлял Центр общественных связей ФСБ, потом ходил на НТВ показывать пакетики с гексогеном и сахаром. Ко времени Беслана его уже отослали из ФСБ присматривать за ВГТРК в должности замдиректора (потом его понизили до советника, а потом вообще тихо слили). Но именно он звонил нам на канал и рассказывал, как для Родины и спасения заложников важно, чтобы все повторяли идиотскую формулировку «всего 354 заложника», хотя было понятно почти сразу, что там больше тысячи точно. Мы так и говорили: по сведениям Здановича, заложников 354. Однако похоже, что больше.

Сколько уж лет прошло, а я так и не понимаю, зачем нужно было врать про число заложников, какой был в этом тайный смысл для операции спасения. Мне потом, много лет спустя, объяснили смысл этого упорствующего вранья. После «Норд-Оста» в ФСБ какой-то идиот вывел типа стройную теорию по количеству допустимых жертв. Формула была принята такая: «Шесть жертв на шахида — это победа шахида, меньше — наша».

В банде, захватившей школу, состояло 32 человека, пятеро из них до сих пор не опознаны. Но тогда, во время захвата, никто не знал, сколько бандитов на самом деле. Видимо, посчитали, что примерно 60. Отсюда — 354 заложника. Чуть меньше, чем по 6 на одного шахида. То есть это было враньё не нам. Это было враньё начальству через эфир всех массмедиа. С тех пор примерно так и повелось. Не один Зданович в том виноват, само собой, но имена называю тех, кого лично видела и слышала в этом сомнительном качестве модератора первичных информационных, так сказать, потоков. А уж потом это всё стало как бы само собой.

Летом 2019 года сына Здановича осудили на 10 лет строгого режима за наркотики — покушение на незаконное производство, сбыт или пересылку наркотических средств в крупном размере. Судя по всему, был потребителем, это да. Остальное, судя по источникам — обычное дело. Всё подписал через два дня после задержания — на суде говорил, что не читая подписывал. Родни, в том числе отца, на суде не было.

Ну, этим летом мало кого мог заинтересовать случай с сыном забытого генерала. Другие дела были у всех — прежде всего «московское дело». Но вертятся в голове строчки: «…их дети сходят с ума от того, что им нечего больше хотеть».

Тогда, при Беслане, всё было иначе. Иначе чувствовал себя эфир, я бы так сказала. Было понятно, что за одно неосторожное слово тебя просто закроют и сровняют с землёй, как это случилось с НТВ после «Норд-Оста».

Нет, мы не врали. Просто втрое взвешивали каждое слово. И очень многого не дали в эфир. Я и сейчас с этим согласна — с тем, что мы в эфир тогда не дали. Это было невозможно. И речь сейчас не о словах — о картинке. У нас в Беслане работали корреспонденты, и мы получали картинки через видео агентства. Я видела эти картинки, мне никогда их не забыть. Убитые, растерзанные дети. Взрослые. Молодые девушки, старушки, юноши, старики, мужчины в расцвете сил.

Газета «Известия» — был короткий период, когда она вновь попыталась стать приличной — опубликовала тогда фотографии на первой полосе. Просто подборку фотографий. Главный редактор был уволен тут же. Но то бумага. Дать это в эфир было выше человеческих сил. Кровь, тела и вот те самые подробности, которых ты совсем не хочешь знать о смерти, особенно о смерти близких или о смерти детей — все дети близкие, потому что дети. Вывороченные рты, кишки, кости, клочья кожи и глаз на ниточке, позы и изломы, в которых сразу видишь и себя, и собственных детей, и всё человечество, и думаешь — нет, смерть не может, не должна быть такой. Мы все умрём, но пожалуйста, боженька, не так, не здесь и не теперь. Где же ты, боженька?!

Через год после Беслана нас и прикрыли.

Но этот год мы прожили ярко.

Наступало начало конца. Прикрывали всё и всех. Из-за Беслана отменили прямые выборы губернаторов. Повсюду арестовывали каких-то самых неожиданных людей из бизнеса, как будто они были в чём-то виноваты — в декабре арестовали Светлану Бахмину, например. Как-то в воздухе само собой носилось, что и наша песенка спета.

Но Ирена — это Ирена. Человек ярких и принципиальных поступков. Женщина, которая всегда делала только то, что считала нужным. Не то, что ей хотелось и в голову взбредёт, нет, это совсем другое. Ирена — она из редчайшей серии делателей что до́лжно — и будь что будет. И ещё у неё полностью отсутствуют рецепторы, подводящие организм к греху уныния.

В общем, Ирена затеяла сериал выходного дня. Пародийный. На Путина.

То есть каждую неделю на канал в прайм-тайм должна была выходить программа под названием «ВВП» — ваши вопросы президенту, 13-минутная пародия на прямые линии президента с народом.

Всё как полагается: псевдороскошный псевдокремлёвский интерьер, двое ведущих, мальчик и девочка, то есть я и мой коллега Миша Куренной. Ряды кнопочных стационарных телефонов в цветах российского флага и золотой микрофон у президента. Путина изображал очень симпатичный актёр Театра кукол, после съёмок при монтаже ему накладывали лицо Путина и делали липсинг — так, чтобы он губами попадал в свой текст.

Мы сняли четыре программы, в эфир не вышла ни одна. Две из них висят сейчас на YouTube, их трудно найти, но можно. Я их пересматриваю. И не понимаю. Это был совсем не обидный, а во многом почти комплиментарный юмор. Ну что ж такого там было-то?..

Ирена решила подстраховаться и передала четыре пилота знакомому кремлёвскому чиновнику — с нами ещё не боялись общаться, да и мы не видели ничего зазорного в том, что у нас есть знакомые чиновники в Кремле — при Ельцине это нормально было и всем полезно. Вопросы у нас тогда были не «укажите нам, как и что показывать и что говорить». Мы в основном пробивали интервью и поездки, например: «Вот у вас Бордюжа (один из глав ельцинской администрации) летит в Иркутск, возьмите нас с собой, мы интервью в самолете с ним снимем, а обратно мы сами». И заодно снимали большой сюжет про последствие пожаров или наводнений и какой-нибудь инфотеймент из жизни шаманов на Байкале.

Знаете, зачем Ирена передала кремлёвскому чиновнику четыре пилота? А потому что нам не хватало картинок Людмилы Путиной, которая тогда была отпозиционирована любимой женой. Её очень мало показывали и, соответственно, мало снимали, объясняя сие личной скромностью. А нам её изображение нужно было для наших невинных (как нам казалось) и развесёлых (тоже казалось) сюжетов.

— Мда?.. — сказал знакомый кремлёвский чиновник весьма задумчиво. — А зачем вам Людмила Александровна Путина? Отправьте нам курьера с образцами вашего там творческого полёта, посмотрим, что можно сделать.

Собственно, это, кажется, был последний раз, когда я хоть как-то коммуницировала с Кремлём. Ответом мне стала тишина леденящая, а также тишина звенящая и какая там она ещё бывает — в смысле сильно красноречивая.

А ответом Ирене стало предложение, от которого нельзя было отказаться. Канал REN-TV, ею сделанный и её именем названный, начали отбирать. Оно и понятно, времена наступали такие, что не отобрать никак нельзя.

…Сделаю отступление про имя канала. Ирена Стефановна много лет дружила с Эльдаром Александровичем Рязановым, и он много работал у нас на канале. Это была прямо настоящая дружба-дружба, которая не так часто в жизни случается.

Однажды я ехала в метро и меня узнала милая разговорчивая женщина, которая смотрела наш канал. Она обсудила со мной мою программу, другие программы, похвалила за принципиальность, и я ей заметила, что легко быть принципиальным, когда за твоей спиной Ирена Лесневская, вернее, наоборот — ты за её спиной. Женщина притормозила и задумалась: «А кто это — Ирена Лесневская?» Это, говорю, мать-основательница канала, он и назван её именем — РЕН. Моя случайная попутчица призадумалась ещё глубже.

— Надо же, а я думала, что это канал Эльдара Рязанова. И он его именем называется — Рязанов Эльдар Николаевич, РЕН.

То, что случилось с каналом после того, как оттуда убрали Ирену и всю команду, невыносимо, но это уже, конечно, совсем другая история. Странно, что они не сменили имя и канал так и называется — РЕН. Интересно, как они это объясняют хотя бы себе. Российское единство навеки? Рассудком ехать недолго? Работа, еда, награда?

В общем, в 2004–2005-м нас начали прибирать к рукам. Сначала прибегли к проверенному старому средству: предупреждения. И вот тут у меня случился казус.

Мы все, работающие на канале, и особенно в эфире, и уж тем более в прямом эфире, отлично понимали: любое твоё неосторожно сказанное слово приведёт к предупреждению Роскомнадзора, а при втором предупреждении лицензия на вещание отнимается автоматически. А ещё мы хорошо понимали, что неосторожное слово может быть и вовсе не сказано: разогнали же НТВ за то, чего они не делали.

Не сегодня и не вчера это началось: сажать, отнимать, преследовать, репрессировать не за то, что ты сделал (хотя можно подумать, что репрессировать — это как бы нормально, если за дело), и даже не за то, что ты мог бы сделать, а просто так. Жребий такой выпал. Выпал тебе жребий, объявили тебя японским шпионом, и пусть тебя утешит мысль о том, что твои внуки тебя реабилитируют — если, конечно, доживут.

Но обидно что-нибудь действительно ляпнуть. И тогда лично ты будешь в ответе за закрытие канала, за то, что люди останутся без работы, а там ипотека, голодные дети и хомячки, и всё это на твоей совести. Хотя, конечно, глупости всё это. Из-за этого люди и боятся говорить, даже те, кому нечего терять. Вдруг я подведу чьего-нибудь хомячка. А уж за ипотеку точно ответить придётся. Как будто это я брала два раза кредиты в долларах перед кризисами, а теперь должна войти в положение этого идиота и заткнуться. Но эта здравая мысль посетила меня значительно позже. Тогда я думала о голодающих хомячках. Сейчас нет.

Тогда, в 2004-м, первое предупреждение каналу было вынесено за программу Артемия Троицкого, который якобы в эфире якобы курил якобы марихуану. Ничего подобного на самом деле не было, но доказывать фонарному столбу, что у тебя в руке не сигарета, а гладиолус, бесполезно. Ждали второго предупреждения.

А у меня прямой эфир каждый день, 45 минут. И тут в Киеве начинается Майдан. Тогда само слово «Майдан» не имело такого значения, какое приобрело через десять лет — ну майдан, трагическая и лирическая песня «Переведи меня через майдан» прежде всего: слова (украинские) Виталия Коротича, перевод Юнны Мориц, исполняют Татьяна и Сергей Никитины.

Неважно. Важно то, что в октябре 2004-го в Киеве начался Майдан. Люди вышли на площадь. И это было главной новостью. А ещё было понятно, что это станет главной новостью надолго.

Картинка с Майдана пришла незадолго до моего эфира. Я похолодела. Люди скандировали «Пидрахуй! Пидрахуй!» В принципе, я совершенно согласна. Что Янукович, что Кучма, что тот Кивалов — очень даже все пидрахуи. Однако понятно и другое. Нас закроют из-за мата в эфире. Можно было бы пустить без звука, но на картинке на всякий случай ещё и плакаты с тем же текстом.

И что делать? Мы разбудили какого-то знатного академика и слёзно объяснили ситуацию: нам срочно нужна справка, с печатью, что такое «пидрахуй». Нам-то всем понятно, пидрахуй — посчитай. Подсчитай уже голоса, ЦИК! Но с какой стати это будет интересовать Роскомнадзор. И мы вышли в эфир со справкой. Пронесло.

Но самый комичный случай в эфире произошёл со мной через два месяца. Это был первый рабочий день после новогодних праздников. Понятно, что за две недели в стране ничего не случилось. Новостей нет, и анализировать нечего. Чем хочешь, тем и заполняй эфир на 45 минут. Ну международные новости. Ну Джордж Буш сказал про Ирак. Ширак ответил. Шрёдер добавил. Ну «ква». А в родимой сторонке тишина.

И тут звонит нам корреспондент из Калининграда, Дима. Звучит взволнованно и тревожно: «У нас нашли антисемитский плакат». Ну и вот — понятное дело, кто выручает в безвыходной ситуации. Спасибо вам, дорогие наши евреи.

— Дима, беги снимать. На Дальний Восток дадим хоккейный вариант (видео с небольшой задержкой, иначе не успевали), а на Москву делаем большой развёрнутый сюжет.

Дима побежал. А я села за справки про антисемитские плакаты в России. Антисемитизм, конечно, был практически всегда. Но с 2002 года пошла эпидемия: плакаты начали появляться повсеместно, где-то к ним были привязаны муляжи взрывных устройств, а где-то и не муляжи. Многие плакаты оказывались заминированы. В мае 2002 года москвичка Татьяна Сапунова была серьёзно ранена при взрыве, когда попыталась убрать антисемитский плакат с обочины на Киевском шоссе. Её жизнь спасали в Израиле, потом её наградили. И она стала «праведником народов мира»: это звание присваивают людям, проявившим мужество при спасении евреев. Однако до сих пор к праведникам народов мира причисляли только тех, кто спасал евреев в годы Второй мировой войны.

Кстати, я как-то не уверена, что её окончательно причислили к праведникам. Татьяна Сапунова совершенно исчезла из информационного пространства. Про неё нет статьи в русскоязычной «Википедии», только в англоязычной, и что с ней стало дальше, неизвестно. Лет через пятнадцать после её подвига какая-то девочка-эскортница ровно с тем же именем написала заявление в полицию об изнасиловании, когда клиент отказался заплатить полную сумму (а она требовала за ночь около 15 тысяч долларов). И вот её портретами и биографическими справками забит весь интернет, а про настоящую Татьяну Сапунову ничего не слышно.

Ну да вернёмся к тем временам, когда Татьяну Сапунову-настоящую хорошо помнили и знали.

Вся эфирная бригада понимала, что времени у нас нет, что Дима снимет то, что снимет, и это дадим на Дальний Восток, причем с колёс, не отсматривая, лишь бы успел. А потом будет время слепить из этого сюжет.

И вот начинается эфир на Дальний Восток. Я сижу в студии, вся бригада — в эфирной аппаратной, это другая комната, но у меня с ними связь через «ухо»: в ухе у меня микрофон, там всегда живут голоса, обычно голос режиссёра, он мне говорит, что готово, что нет, чтобы я ориентировалась. И по времени меня ориентирует: побыстрее читать, помедленнее, что по вёрстке куда переносится или местами меняется. В студии два оператора, у них тоже свои «уши»: им режиссёр командует про планы и всё такое: ну покрупнее меня взять или отъехать. «Ухо» никогда не отключается, в моей голове всегда голос режиссёра, «ухо» — это мои глаза и руки, а также «ухо» часто заменяет мозг.

«Ухо» вставлено, камеры включены, и начинаем, помолясь. Отбивка пошла. Здрассьте, дорогие телезрители. Шпигель пошёл — анонсы того, что сейчас будет. Первая новость — антисемитский плакат в Калининграде, закрыли анонс архивными кадрами зимнего города и архивными плакатами, упомянув Татьяну Сапунову. Дальше Джордж Буш, Белый дом, реакция озабоченной международной общественности, а также в Беларуси бобры построили плотину в виде Тадж-Махала — звери всегда оживляют новостную повестку.

Ну теперь подробности. Плакат.

Режиссёр говорит мне в «ухо»:

— Всё, пошла картинка из Калининграда. Принимаем. Тяни.

Прекрасно. Успели. И вот я начинаю подробно рассказывать историю антисемитских плакатов, подхожу к Калининграду, режиссёр мне командует:

— Тяни. Ещё чуть-чуть осталось.

И вдруг в «ухе» что-то хрюкнуло и оно отключилось. Совсем. Это прямой эфир, я не понимаю, что мне делать. Есть картинка, нет картинки, что на ней? И спросить-то не могу, я в эфире. Два оператора мне тоже на свои «уши» показывают, плечами пожимают, руки крестом складывают — у них, значит, тоже всё отключилось. Нет связи с аппаратной. Прекрасно, мы слепые котята. И надо продержаться ещё сорок минут.

И что мне с Калининградом делать? Изображаю озабоченность — дорогие, говорю, телезрители, сюжет готовится к эфиру, мы вернёмся к этой важной теме позже. А теперь про Ирак и что там Джордж Буш по этому поводу доложил Конгрессу. Ну и подробности про бобров. Дотянули до конца, увидимся завтра, дорогие телезрители. Отбивка, до свидания.

Отстёгиваю микрофон, «ухо», лечу в аппаратную, как Баба-Яга на помеле, в полном осознании, что если аппаратную не захватили террористы, то я буду убивать. Противоречиво, конечно, с террористами получается, но додумать эту мысль я не успела. Влетаю. В аппаратной икают, режиссёр Слава широкой ладонью смахивает слезу, говорить не может. Сажает меня перед монитором и нажимает кнопку.

Это то, что прислал калининградский корреспондент.

Начало благостное. Собственно, Калининград. Общие планы первого будничного дня после длинных праздников: позёмка, сугробы, редкие прохожие передвигаются короткими перебежками, за всем этим ощущается какая-то постновогодняя недосказанность, вызванная нехваткой в организме капустного рассола.

Камера переезжает в заснеженный двор. Синхрон дворника:

— Выхожу с утра, темень. Я и лопата, туда-сюда. Глядь — висит! Плакат антисемитский висит!

Синхрон воспитательницы детского сада:

— Идём с детишками на прогулку. Смотрим — висит! Висит антисемитский плакат! Я — к дворнику. Дворник — в полицию. Вот, приехали.

Камера переезжает на антисемитский плакат. Это довольно крупная картонка. И на ней неровные, но яркие буквы: «Изя — пидор».

…Режиссёр Слава меня потом долго и грамотно троллил. Бывало — разойдусь я в эфире, войду в раж обличения, а тут он мне тихонечко в ухо говорит: «Изя — пидор». И наслаждается тем, как я сдерживаюсь и сдуваюсь. Выглядело это очень органично.

А потом Слава умер. Как-то всё это сразу случилось. Цветущий, здоровенный и румяный Слава, которому было чуть за тридцать, просто упал и умер — тромб оторвался, никто про него и не знал, включая Славу. И канал тоже умер, как-то они друг под друга подгадали.

Конечно, Ирена и Митя, её сын, Дмитрий Лесневский, два владельца канала, начали готовиться к обороне заблаговременно. Они выбрали очень верную стратегию: самим продать канал первыми: раз Кремль не хочет, чтобы на канале были Лесневские, значит, там должен быть кто-то другой, у кого канал просто так отобрать не посмеют.

Значит, это должны быть иностранцы с мировым именем (в 2004–2005 такое ещё было возможно). Ирена с Митей начали переговоры с международным медиаконцерном «Бертельсман», которому, например, принадлежит RTL Group. На канал зачастили немецкие медиаменеджеры, воздух стал уплотняться, я перечитала любимую повесть Лескова «Железная воля» про немца, приехавшего работать в Россеюшку со своим немецким орднунгом, и пыталась выгнать из головы внезапно поселившееся в ней слово «бездуховность». Его хотелось орать.

Довольно быстро сочинилась песня, которая пелась на мотив «Ландышей»:

Бертельсман, Бертельсман

В гости придёт насовсем.

Бертельсман, Бертельсман,

Кайне Проблем.

Было понятно, что эти люди чисто про деньги. Они будут гнать то, что пипл хавает, и если пипл будет хавать, что Земля плоская — будут такие передачи, что вскоре и случилось. Эти люди покупали доходную артель по производству качественной белёвской пастилы из натуральных яблок — с тем, чтобы построить на её месте фабрику сникерсов.

Зачем им продавали канал Ирена и Митя, было понятно и никак не осуждаемо. Зачем они покупали — загадка, но я полагаю, что расчёт стоял на двух китах: заработать денег и сделать приятное условно-коллективному Кремлю.

Это было моё первое, относительно близкое знакомство с немцами — я уеду в Германию через 12 лет после этого, к тому времени забуду о медиаменеджерах «Бертельсмана», а там снова вспомню и узнаю термин «пониматели Путина», Putins Verständnis. Но это другое: «пониматели» путают Россию и Путина, смешивая в один флакон старательно взращённое поколениями чувство вины перед Россией с ценой на газ и с недоверием к США — там вообще сложный получается коктейль, но «Бертельсман» был проще. Они пришли просто делать бабки.

Мы, конечно, приуныли на канале. Но даже догадаться не могли, что будет дальше.

Как раз в тот год мы получили два ТЭФИ: лучшая информационно-аналитическая программа «24 с Ольгой Романовой» и лучшая ведущая. Прыгать бы да радоваться, но я выходила на сцену концертного зала покойной гостиницы «Россия» в большом смятении. К тому времени получение ТЭФИ стало плохой приметой: получишь ты — тебя уволят, получит канал — его закроют. Тогда ещё ТЭФИ была достойной премией, но жёсткая зачистка телевидения уже не то что началась — а в общем заканчивалась. Зачищали самых опасных, то есть лучших, так что чёрная метка, даже две — были получены. Прямо моими руками получены.

Помнится, я тогда дала интервью журналистке Наташе Ростовой, и там у меня проходил рефрен, который она вынесла в заголовок: «Я не лучшая, я — оставшаяся».

А оставшихся обычно добивают.

Тогда ещё в гостинице «Россия» можно было курить под лестницей — впрочем, наверняка «Россию» снесли ещё до того, как курить стало нельзя нигде. В перерывах и во время церемонии награждения телевизионщики бегали курить под эту лестницу и обсуждать последние цеховые события. Главной новостью тогда было назначение врача-пульмонолога Николая Сенкевича (его упорно считали проктологом, и на то были причины: всё с ним как-то через жопу получалось) на пост гендиректора «Газпром-Медиа». О нём рассказывали, что его отчим — главный кинопутешественник страны Юрий Сенкевич — вытаскивал пасынка из больших неприятностей, когда того поймали на краже личных вещей сокурсников во время учёбы в Военно-медицинской академии в Питере. Скандал замяли, но Никуше пришлось перевестись в стоматологический институт — кстати, сейчас эта история описана в «Википедии». Ещё там написано, что после отставки из «Газпром-Медиа» этот, в общем, пустой человек продолжил трудиться в «Газпроме» и «Газпромбанке», был даже какое-то время первым вице-президентом, потом его понизили до просто вице-президента. Ну не голодать же ему.

В общем, обсуждали в курилке под лестницей Сенкевича. Тут же курил прекраснейший Николай Николаевич Дроздов, «В мире животных», великий Николай Николаевич. Впрочем, нельзя не отметить, что Юрий Сенкевич тоже был великий, кто бы спорил.

Я спросила Дроздова:

— Николай Николаевич, а вы что думаете про назначение младшего Сенкевича в «Газпром-Медиа»?

Дроздов не думал ни секунды:

— Слава Богу, у меня дочь.

Господи, какой гениальный чувак. Сразу столько смыслов в таком коротком ответе.

А потом мы все поехали отмечать и выпивать. Угрюмость моя, помнится, нарастала. Мы меняли места, гулять было положено «под большое декольте», и мы гуляли. В одном из ресторанов — как сейчас помню, это был страшно модный в те времена «Улей» — какие-то незнакомые люди прислали мне бутылку шампанского и поздравили с ТЭФИ, они видели по телевизору вручение. Я помахала им ручкой и забыла про это. Пройдёт несколько лет, я стану основателем и директором «Руси Сидящей», один из моих подопечных, сидящих в тюрьме, выйдет на свободу, я буду хлопотать о его устройстве, и однажды он спросит:

— А ты помнишь, как тебе вручали ТЭФИ, а потом в ресторане «Улей» тебе прислали шампанское?

Я вспомнила сразу.

— Это был я.

Всё в жизни взаимосвязано — редактор, вычеркни эту пошлую банальность. И ещё раз вычеркни: от жизни не убудет. Она такая.

Саша Гольдман. Мы тогда не познакомились, когда он прислал мне бутылку шампанского. Мы не познакомились, когда он сидел в Бутырке и спас моего тогдашнего мужа Алексея — его жутко прессовали первое время, я была неопытной и ничего не могла сделать, а он помог. Мне прислал записку — маляву — какой-то Лаша Сван (гораздо позже я пойму, кто это — грузинский авторитет), и упомянул в ней, что за моего мужа ходатайствует Саша Гольдман (это имя мне тоже ничего не говорило), так что всё будет хорошо. И со мной всё будет хорошо — я тогда отбивалась от вымогателей и мародёров, и Лаша Сван это каким-то образом знал.

Потом, потом, потом — мне всё будет понятнее потом, когда я узнаю, как несколько совершенно незнакомых мне обитателей Бутырки-2008 помогали мне и Алексею просто потому, что за три года до этого Саша Гольдман поздравил меня с ТЭФИ, а я просто кивнула в ответ.

Откуда я могла знать, что Саша Гольдман потом повесится. Нет, он выжил, отсидел хорошенько, мы к тому времени уже переписывались, под конец его срока. Саша повесился тогда в Бутырке, потому что узнал, что его жена ушла к его другу (обычные тюремные новости) и забрала всё, что не было приколочено гвоздями, а что было приколочено, тоже забрала. Хорошо, что выжил. Саша Гольдман, милейший врач-педиатр из Донецка, которого судьба забросила в канцелярию ЮКОСа заведовать скрепками, за что он отгрёб лет восемь или девять.

Но всё это будет потом. Этот ТЭФИ дал мне чёткое предчувствие конца вегетарианских времён. И конец не заставил себя ждать.

Первый конец

Вся жизнь, кажется, состоит из внезапных начал, долгих и упоительных середин и потом таких концов, после которых чьи-то невидимые ручки зачем-то сгребают остывающий пепел в одну неровную кучку и там самозарождается облезлый птенец. Он чистит перья, пробует крыло и поначалу мило улыбается. Потом у него начинает чесаться клюв, он тыкается в «Википедию» и спрашивает: а зубы у птиц бывают? Бывают, если птица — птеродактиль.

В тот раз мне впервые вышибли зубы по-настоящему. Потом я ещё несколько раз проходила очистительную процедуру полной ликвидации организма с последующим возрождением на пустом месте. Будет второй раз — когда посадят мужа. Будет третий раз — когда он предаст, но даже не в этом дело: он изменит с лучшей подругой, что тоже банальная фигня, а не фигня случится сразу после этого, когда из открывшегося шкафа на меня посыпятся старые и свежие скелеты, и отнюдь не женские. Ладно, как говорится, листайте дальше — там потом про это будет, если не забуду.

Сколько раз ещё? Да кто ж знает. Похоже, начинаю привыкать.

Но всё это какими-то дикими потерями сопровождается. Не про деньги, конечно — хотя и это, и обычно дочиста (но слово-то какое хорошее! До чистого) — а вот про людские потери. Всё время кого-то теряешь, кто был важен и дорог. Очень близкая подруга, родная и любимая, почти сестра, только ближе, сказала мне, когда я пришла к ней второй раз после того, как посадили моего мужа:

— Не ходи к нам, не приноси сюда свою тюрьму.

Первый раз, когда это только произошло, я приходила прорыдаться. Через несколько дней пришла второй раз — и вот это вдруг случилось. Мы больше никогда не виделись и не перезванивались, я ушла молча. Нет, её мужа не посадили, но они оба были под судом в Испании, а сейчас оба невыездные.

На самом деле это была большая потеря, мы дружили много лет.

Но всё это будет потом. Как оказалось, всё самое интересное ещё только начиналось. А пока меня не пустили в студию на мой прямой эфир какие-то вооружённые головорезы.

Осенью 2005 года Ирена Лесневская и её сын Дмитрий покинули основанный ими телеканал REN-TV. Свою долю они продали немцам, RTL Group — собственно, группа эта, как я уже писала, принадлежит концерну «Бертельсман». Но к тому времени немцы заметно сникли. Кажется, они начали догадываться, что никто им тут не даст мирно делать бизнес.

На канал подтянулись совсем другие ребятки, по сравнению с которыми циничные бизнес-медиа немцы выглядели деревенскими щенками. Шакалы быстро разметали щенков, и в итоге через несколько лет они отдали свою долю и смотались из России. Кажется, так и не поняв, что это было.

Я расскажу на всякий случай, что ещё тогда говорила им. Ирена понимала, что ей не дадут делать телевидение, а канал или закроют, или тупо отберут. И она предпочла продать его опытным в медиа иностранцам с мировым именем. «Бертельсман» подходил идеально. Никто не ждал, что они будут защищать свободу слова и всякие там гуманистические ценности в России — бизнес есть бизнес. Надежда на них была только в одном: что они не пустят на канал кремлёвскую пропаганду как таковую, смогут сохранить свою долю и влияние до лучших времён.

Возможно, они и сами так думали. И уж наверняка они думали, что смогут тут договориться — им же всё равно, это не их страна, Путин так Путин, это даже хорошо, он немецкий менталитет знает и, похоже, уважает. Они же не собираются здесь разводить оппозицию: что скажут, то и сделают, лишь бы доходы от рекламы превышали расходы на производство программ.

Такая позиция, надо сказать, до сих пор широко распространена в немецких бизнес-кругах, и степень наивности этих кругов зачастую ставит в тупик. Хочется спросить: дорогой херр, вы, часом, не служили в Штази в Дрездене, не общались с молодым советским резидентом из Дома культуры? Нет? А может быть, вы стояли у истоков газпромовских размышлений о «Северном потоке» и ваша фамилия Шрёдер? Тоже нет? Тогда не удивляйся, если в России в итоге у тебя всё отберут. Ок, не отберут, а просто у тебя ничего не получится.

Нет, конечно, поначалу будет хорошо получаться — ваши инвестиции примут ласково, вы построите бизнес-центр, турбину, издательский дом или завод, будете заседать в президиуме, ходить в баню с губернатором, а он хороший парень, найдёте надёжных русских партнёров — внучатую компанию дочки трубопроводной фирмы Ротенбергов, или Тимченко, или поставщика московского правительства, или Чемезова, или — если уж совсем страх потеряли — Сечина. Потом начнёте испытывать некоторые неудобства, столкнётесь с некоторым недопониманием, а потом на ваши звонки и мейлы перестанут отвечать. Нет, никакого рэкета и силового отъёма имущества не будет, боже упаси, Россия — цивилизованная страна. Просто сочтёте счастьем продать всё это кому-нибудь и побыстрее уехать. И покупатель вот кстати: как раз ваш русский партнёр или один тут его знакомый.

Со многими это случилось, случилось это и с «Бертельсманом», который, как ему показалось, купил долю в REN-TV. Другим собственником стала компания, название которой никто не помнит, кроме Гугла, но не буду его тревожить — неважно. Важно, что другим собственником стал олигарх Алексей Мордашов и его «Северсталь».

Это казалось довольно странным, поскольку Мордашов никакой склонности к владению медиа до сих пор не проявлял. Было очень похоже, что он согласился стать «прокладкой» — промежуточным собственником. Так оно в итоге и случилось.

Но до этого события оставалось ещё несколько лет, а осенью 2005 года, когда на канал пришли немцы и ушли Лесневские, пришли ещё весьма примечательные ребятки как бы от «Северстали».

Одного из них я хорошо знала до этого. Милейший Лёша Германович был кремлёвским корреспондентом газеты «Ведомости» в её первом составе: умненький, опрятненький, приятненький мальчик. Он сделал стремительную карьеру в «Ведомостях» и быстро подался к Мордашову насчёт пиара. Он был страшно рад меня видеть. Через несколько лет он так же будет рад меня видеть, встретив случайно в аэропорту Перми.

Я была не одна, нас было трое: Ирина Ясина, Люся Улицкая и я. Мой муж к тому времени уже года три сидел, в тот момент отбывал наказание в колонии на севере Пермского края. Ирина Ясина уже была прикована к инвалидной коляске, лет десять болея рассеянным склерозом, и в тот год выпустила нашумевшую книгу «История болезни». А Людмила Улицкая выпустила книгу «Даниэль Штайн, переводчик», и все зачитывались (на мой взгляд, одна из сильнейших её книг), и вот-вот должен был выйти «Зелёный шатёр».

Мы увиделись на фестивале «Пилорама» в музее «Пермь-36» (по названию знаменитой колонии), я провожала Иру и Люсю к самолёту, а сама должна была ехать дальше на север, по зонам. Тогда в Перми был старый аэропорт, и о пандусах там ничего не слышали. Мы втроём остановились около лестницы в два пролёта, нам нужно было втащить туда Иру на коляске, и нам явно требовалась помощь. Но никто не спешил нам помочь.

И вдруг я увидела Лёшу Германовича с каким-то парнем. Я схватила Лёшу за футболку и быстро сказала:

— Здравствуй, Лёша, помоги нам.

Германович заулыбался и мгновенно откликнулся. Они с коллегой подхватили коляску, и через полминуты мы преодолели два пролёта. Едва ли наш путь занял больше тридцати секунд. За это время симпатичненький, умненький и опрятненький Лёша успел задать нам три вопроса:

— Оль, как дела в бизнесе у мужа? Привет передавай, надо с ним кофе выпить.

— Ирк, а ты чего в коляске, ты ногу сломала?

— Мне почему-то знакомо ваше лицо (Улицкой).

Ответы его не интересовали, и мы все три напрасно набрали в лёгкие воздуха — чтобы потом громко выдохнуть и переглянуться. Германович уже убежал дальше.

Собственно, примерно так же он промелькнул и на REN-TV, ни во что не вникая, широко улыбаясь, легко ступая по трупам, изящно и немного наигранно-комично стряхивая прилипшие к ботинкам кишки.

Второй был примерно ровесником юного Германовича, но совсем другого сорта — Александр Орджоникидзе, из тех несчастных мальчиков, которые сразу рождаются начальниками, минуя детство и вкус свободы. Давным-давно один бедный грузинский юноша по имени Серго прибился к банде Иосифа Джугашвили, удочерил дочь жены, от которой и произошли все последующие Орджоникидзе, родившиеся с золотой большевистской ложкой во рту и унаследовавшие умение хорошо выживать и бессменно руководить линией партии и правительства где-нибудь в Нью-Йорке. Забавно, что мужчины семьи Орджоникидзе упорно брали себе фамилию сталинского мудозвона Серго, не имея к нему прямого отношения. Могли, и брали. Карьерные такие ребята, оборотистые.

Тем не менее за глаза Александра Орджоникидзе иначе как Шурик никто не называл. Понятный циничный мгимошик, а потом нефтяник, а вот теперь его кинули на медиа. Робот из довольно распространённой серии «Я готов выполнить любой приказ любого правительства».

Шурика назначили гендиректором канала. Он пришёл с задачей зачистить канал, мы с ним встретились, всё поняли друг про друга ещё до встречи, и он начал меня зачищать.

Всё это обычные дела, необычным был конец этой истории. Шурик требовал присылать ему тексты моих программ заранее — я этого не делала, но есть редакторы, ок, он их получал, однако нерегулярно. Пара стычек у нас случилась на первой же неделе его руководства, а последняя закончилась тем, что вооружённые люди в масках не пустили меня в студию, хотя у меня был прямой эфир.

Причина имелась веская: в этот день признали невиновным сына тогдашнего министра обороны (и что важнее — потенциального преемника Путина) Сергея Иванова. Незадолго до этого он сбил на пешеходном переходе старушку, переходившую дорогу на зелёный свет, и она скончалась. Неприятности при этом начались у близких родственников старушки, а никак не у сына министра, не говоря уже о министре.

Ну вот всё это — с подробностями — я и изложила в довольно коротком сюжете и комментарии. Слов, конечно, не выбирала, ибо чего уж.

Я нормально провела эфир с этим сюжетом на Дальний Восток, поработала дальше над программой на Москву и Европейскую часть и отправилась в студию. Куда меня и не пустила группа вооружённых людей. Собственно, потом им было поручено не пропускать меня на рабочее место, и в эти же дни я заметила «хвост» за своей машиной, очень откровенный и ни разу не пытавшийся сделать вид, что моя машина его не интересует.

Я страшно удивилась. Я не могла понять — зачем. Зачем вооружённые люди, зачем «хвост» за машиной. Уволь меня нежно.

У меня тогда впервые возникло ощущение, что паранойя — она у меня. Не может же быть такого в реальности. Но оно было, фиг сотрёшь — я повторяла опыт снова и снова. Зайти в телекомпанию, с которой у меня трудовой договор с обязательством выхода в эфир, — нет, не выходит. А вот машина, одна и та же, ездит за мной по пятам.

Меньше чем через год убили мою коллегу Анну Политковскую. Анна была убита 7 октября 2006 года. В этот день я — тогда уже месяцев семь как безработный колумнист на фрилансе — покупала валенки на колхозном рынке города Киржач Владимирской области. Я тогда ещё в валенках ничего не понимала, я научусь позже, когда в мою жизнь войдут исправительные посёлки на северах.

Так вот, смотрю — валенки. Добрая женщина, продавщица валенок, смотрит на меня с интересом патологоанатома и говорит:

— А я думала, вас убили сегодня. По радио сказали.

Первая старость, первая смерть

Это была неправильная реплика. Я сразу перестала покупать валенки и уткнулась в новости. Такие вещи надо говорить после покупки. Так что без валенок сегодня.

Убийство Ани Политковской стало для меня первой близкой смертью. Нет, конечно, рядом и вокруг умирали близкие люди: в тот год умерла моя любимая бабушка, но она долго угасала и умерла на руках у моей мамы, и лет ей было почти девяносто. Умирали мои одноклассники, в основном мальчики и в основном в армии или сразу после, не долечив последствия дедовщины. Сразу после школы погибла моя одноклассница, толстая и некрасивая, но очень добрая девочка, весёлая и жизнерадостная. Она дружила с главной королевой красоты сразу нескольких школ у нас на районе, явно греясь в лучах её успеха, они ехали с какой-то тусовки, и обе разбились на машине. Я не могла вместить это в своё мировосприятие, как это: погибнуть в неполные 18 лет?

Но с Аней Политковской всё было по-другому. Она была рядом, она была своей, её уже тогда, в относительно вегетарианские времена, сильно травили начинающие кремлёвские тролли. И меня с ней перепутала тётка с валенками на рынке в Киржаче. Когда тётка сказала это, я сразу поняла, что погиб кто-то из наших. И почему-то сразу, ещё доставая телефон, подумала об Ане.

Потом было много близких смертей. Потом я сама начала получать угрозы, явные и скрытые — то от уголовников, то от разных властных кланов. Сначала я к ним серьёзно относилась, потом привыкла — но всё равно каждый раз стараюсь идти по цепочке и правильно реагировать. А ещё иногда бывает, что, пока я думаю, как правильно среагировать, угрожающему становится не до меня.

И да, про первую старость. А вот это было очень смешно. Я уже ушла с канала, занялась статьями и колонками. И в какой-то момент Владислав Сурков выступил с какой-то пространной речью, а потом её на всякий случай опубликовал. Так сказать, намётки знаменитой и бессмысленной суверенной демократии. Леонид Парфёнов, тогдашний главный редактор журнала «Newsweek», попросил меня написать про это колонку. Ну я и написала.

Сурков прочитал и реально обиделся. Заказал про меня ответную статейку, она вышла на «Компромат. ру». Я и тогда ею восхищалась, и особенно сейчас. Замечу, кстати, что мне не было ещё и сорока лет и я только что вышла замуж за мужчину на восемь лет моложе меня.

Инджой, как говорится:

Немолодая женщина Романова вожделеет молодого красавца-брюнета Суркова.

Куда деваются журналисты и редакторы, когда их уже из всех приличных мест повыгоняют, т. е. когда они становятся по факту «бывшими»?

Для всех категорий «бывших» существуют несколько «богаделен», где им выделяют печатные площади, эфир и пр. Самая известная «богадельня» — «Эхо Москвы», на котором нашли последний приют и Пархоменко, и Альбац, и Доренко, и Ганапольский, и Латынина. На втором месте устойчиво держится «Новая газета», на третьем — разделы колонок и комментариев сайтов gazeta.ru, ej.ru и grani.ru. В этих братских могилах они барахтаются, поддерживая иллюзию своего присутствия в профессии.

Читать и слушать их порой просто больно, такого концентрата пафосной горечи по утраченному «величию», собственному и «журналистики 1990-х гг.», а также загробного менторства и самой чёрной злобы более нигде не встретишь. С некоторых пор в «богадельню» стал превращаться и журнал «Русский Newsweek». В прошлом году немецкие акционеры издания сделали его главным редактором Леонида Парфёнова, некогда телезвезду, превратившуюся теперь в «белого карлика». А недавно в этом журнале стали публиковать колонки Романовой. Собственно, о Романовой хотелось поговорить подробнее. Она ведь — самое последнее пополнение в полку «бывших».

Немного биографических сведений. В отличие от многих своих коллег, как правило не имеющих специального образования, Ольга Евгеньевна окончила Московский финансовый институт и даже защитила кандидатскую диссертацию. Журналистскую карьеру начала в 1989 г., устроившись обозревателем в агентство «ИМА-пресс», потом в 1991–94 гг. работала корреспондентом американского “Institutional Investor”. Но по-настоящему Романова раскрылась в «Сегодня» (эта газета наряду с «Независимой» при Третьякове и «Коммерсантом» при Яковлеве считалась в 1990-е гг. эталоном печатной прессы), где доросла до завотделом экономики. В 1997 г. вместе с бывшим коллегой по газете Михаилом Леонтьевым она стала делать на канале ТВЦ аналитическую программу «На самом деле». Неплохая, кстати, получалась передача. Ещё Романова тогда была редактором «Больших денег» на НТВ.

С 1999 г. начался период разброда и шатаний. Романова то помогала Леонтьеву издавать на деньги Дерипаски журнал «ФАС», то устраивалась в «жёлтую» газету «Версия» на должность замглавреда, то пописывала колонки в «Известия», «Ведомости» и пр., то подряжалась халтурить на избирательные кампании. В 2002 г. всё более-менее утряслось — она получила собственную передачу пусть на дохлом, но всё же федеральном телеканале REN TV и относительно спокойно трудилась до 2005 г.

Очевидно, что Романова — типичный человек из прошлого, пусть и недавнего. Пик её карьеры пришёлся на 1994–99 гг. По меркам того времени она была толковой и успешной экономической журналисткой.

Однако, увы, «кавалергарда век недолог». Политико-эконономический ландшафт в стране сильно изменился. «Информационные войны» ушли в прошлое вместе со своими полководцами. Изменилась и журналистика. Появились новые, «западные» стандарты как корреспондентской и редакторской работы, так и «джинсы». И, главное, канула в Лету медиакратия: журналисты, даже самые крутые, превратились либо в рядовых наёмников, либо в технических работников, ни на кого и ни на что особо не влияющих.

Подстраиваться под всё это состоявшейся «звезде» было тяжело, что-то получалось, что-то — нет. Её передача из года в год теряла и без того невеликую аудиторию, в последнее время смотреть и слушать там стало совсем нечего. Романова выдыхалась. Фирменная «умная стервозность» обернулась зубоскальством, аналитичность сменилась резонёрством и т. д.

А тут ещё незаметно подкралось то, чего так боится любая женщина — возрастное старение, которое отражается на внешности. Есть те, над кем возраст не властен, кто с годами только хорошеет, но к Романовой это не относится. В её случае проблема также усугублялась болезнями и вредными привычками. Естественно, нельзя её здесь осуждать. Как говорится, это жизнь, с каждым может случиться. Впрочем, у телевидения свои правила. Ведущий, а тем более ведущая, обязан выглядеть хорошо. И когда в прайм-тайм на экране появляется субъект, которого за глаза именуют «Женщина-Сова», то это нехорошо. Пока хозяевами REN TV были давние приятели Романовой, вопрос ребром не ставился. Но при смене собственника её увольнение по определению становилось вопросом времени.

Надо отдать Романовой должное — сыграть на опережение не каждый бы сумел, тем более красиво сыграть. Когда осенью прошлого года телекомпанию продали и были назначены новые менеджеры, она спровоцировала скандал вокруг своего якобы отстранения от эфира. Правда, для этого пришлось подставить коллег из службы информации, но зато пиар вышел грандиозный. Никогда про неё не писали и не говорили столько, сколько в те недели. В общем, Романова вошла в историю как последний независимый тележурналист, «умученный от Кремля».

Вылетев с REN TV, она немедленно получила положенный ветерану «настоящей журналистики» кусок эфира «Эха Москвы». Но этого ей показалось мало, и вскоре московские клерки, имеющие привычку покупать по утрам в понедельник «Русский Newsweek», обнаружили, что в любимом журнале завели нового колумниста.

Бывший журналист, как правило, крайне склонен к конспирологии. Романовские колонки в этом смысле обычно ничем не отличаются от латынинских или геворкяновских. Из общего ряда выбивается только последний опус «И мой Сурков со мною». В нём Ольга Евгеньевна пытается объяснять, зачем это текст выступления замруководителя администрации президента перед активистами «Единой России» был опубликован в «Комсомольской правде», да ещё аж через месяц после того, как прошло соответствующее мероприятие.

Написано просто прекрасно. Хотя местами читать немного неловко. Ведь там самое натуральное признание в любви. Или — сделаем скидку на пошлость нашего века — манифестация сексуального желания, произведённая с тем отчаянным надрывом, который способно придать лишь отцветание. Немолодая женщина Романова откровенно вожделеет, как она его называет, «молодого красавца-брюнета», чей образ так «задумчив» (об этом сказано дважды, ох сильно тётка запала).

Когда человека накрывает страсть, он склонен наделять объект своей страсти всеми мыслимыми и немыслимыми достоинствами. Романова сравнивает СВОЕГО Суркова одновременно со Сталиным и Мао, причём в одном абзаце. Она восхищена его текстом, состоящим «из ярких и легко запоминающихся цитат». Т. е. Демосфен с Цицероном нервно курят в тамбуре. Она приписывает ему глубокое знакомство с политической классикой, отыскав в его речи уникальные параллели с ленинской работой «Шаг вперёд, два шага назад» (хорошо в Московском финансовом институте было поставлено преподавание основоположников, ничего не скажешь, сколько лет прошло, а у Романовой цитаты от зубов отскакивают). Она горюет, что «единороссы» наверняка не поняли и не оценили глубины сурковской мысли.

Но всё это меркнет по сравнению с главной тайной Суркова, которую Романова in love смогла раскрыть, но не сумела сохранить в себе. Все должны видеть, что ЕЁ Сурков — герой. Он же хочет стать новым президентом России! Он больше не будет работать на «чужого дядю», хватит ему быть в тени. Пришла пора работать на себя! Вот поэтому он произнёс эту гениальную речь, поэтому её опубликовали в «Комсомольской правде» спустя месяц. И действительно, зачем же ещё Суркову было выступать перед «единороссами», а затем публиковать текст? Фрейд бы этой колонке, наверное, порадовался бы. Кстати, заголовок «И мой Сурков со мною» — это ж тоже будь здоров проговорочка, типа тайная мечта. «Приди в чертог ко мне златой!»

Теперь Сурков просто обязан выдвинутся в президенты. Нельзя женщину разочаровывать.

Наверное, моему тогда 32-летнему мужу было это всё страшно неприятно читать, но Фрейд действительно тут бы порадовался. Как говорит один мой приятель, «эта штука будет посильнее, чем фаллос Гёте». Так что свой сороковник я встретила бодро и с этих пор пребываю в полнейшем убеждении, что главный демиург кремлёвской подковёрной политики середины 2010-х годов вовсе не так умён, как утверждали его восторженные почитатели на гонорарах.

Лужков

С главным пасечником Москвы меня мало что связывало, и меньше всего тогда, когда я работала на его канале ТВЦ. Физически я с ним пересеклась лишь однажды, и то вполне случайно. Меня в гримёрке телеканала причёсывала Лена перед эфиром, как вдруг стук да гром — не иначе, лягушонка в коробчонке едет. Это признаки понятные, чего тут непонятного, я кресло быстро освободила — и шмыг за зеркало.

Вошли Лужков и Цой, его бессменный пресс-секретарь, муж певицы Аниты, если кто такую помнит.

В гримёрку к Леночке они без свиты ходили, дело-то довольно интимное. Лужкова надо было попудрить перед эфиром, чтобы не блестел, обычная история.

Но Сергей Петрович Цой всегда руководил любым процессом.

— Вот здесь попудрите. И вот здесь. Теперь лобик. Теперь над лобиком. Теперь за лобиком.

И теперь я знаю, как правильно называть лысину. Хотя нормальное вроде, хорошее слово — не то что некоторые.

Потом мы с ним несколько раз судились, когда я работала на REN-TV. Лужков, конечно же, всегда выигрывал суды в Москве, когда был мэром, а потом ему что-то не так фартило.

Мэрия — или кто там, Цой и компания — подала на нас в суд в очередной раз, когда у меня в программе прошёл вполне невинный сюжет.

Сюжет был, в общем, проходной, никакой не зубодробительный и не разоблачительный. В официальном печатном органе правительства Москвы — в «Московской правде» — вышел отчёт о достижениях московского строительного комплекса за год. Смотрю — а там сплошь строительство в Аджарии. Это ж не Москва вроде. И даже не Российская Федерация. Но тогда Аджарию возглавлял Аслан Абашидзе, а он с Лужковым крепко дружил. Даже переехал потом жить в Москву, после не очень добровольной отставки. Но это был отчёт за год, когда ещё Абашидзе был у руля.

Ну мы делаем сюжет — в общем, на основе публикации в «Московской правде», — и я подвожусь к сюжету словами: «Московский мэр Юрий Лужков очень любит Чёрное море. А теперь взгляните на отчёт строительного комплекса Москвы…»

Мэрия подала в суд, я удивилась, суд был мэрией выигран, следовало давать опровержение по решению суда. А что я тут опровергну? «Московскую правду»?

Но надо — значит, надо, подчиняюсь решению суда.

Выхожу в эфир, говорю:

— В нашей программе такого-то числа вышел сюжет о работе строительного комплекса Москвы в Аджарии и о том, что Юрий Лужков любит Чёрное море. Согласно решению такого-то суда, мы опровергаем эту информацию: Юрий Лужков не любит Чёрное море.

Надо сказать, однако, что по суду Лужков никогда не требовал денег — только опровержений. Это сейчас суды стараются разорить «инаких» штрафами, а тогда время было душевное, ламповое.

Кстати, самый мой смешной суд состоялся тоже в Москве, Останкинский. Я была гостем прямого эфира, на котором случилась драка: Сергей Полонский vs Александр Лебедев. И я была в гримёрке перед эфиром, когда у них только началась перепалка. Перепалка совершенно нецензурная, но это всё ж Полонский, Лебедев старался сдержаться.

И вот меня вызвали в суд свидетелем. Я выхожу из коридора (а свидетелям нельзя сидеть в зале суда) в центр зала, к свидетельской трибунке, называю свои данные, подтверждаю, что присутствовала. Полный зал народу: интересный был процесс и, опять же, две такие персоны.

Судья, мужчина, спрашивает меня:

— Вы слышали, что сказал Сергей Полонский и что ему ответил Александр Лебедев?

— Слышала.

— Расскажите.

— Не расскажу.

— Вы обязаны ответить суду.

— Если я отвечу, это будет неуважением к суду.

Судья обращается к прокурору и к адвокатам сторон, и все соглашаются с тем, что мне надо огласить мои показания, какую бы лексику они не содержали.

Ну я и оторвалась по полной программе. Потом сложила пальчики и опустила очи долу.

Тут очень красиво встал адвокат Лебедева, Генри Маркович Резник, красиво взмахнул своими красивыми седыми кудрями и своим самым красивым голосом в мире сказал:

— Уважаемая, дорогая Ольга Евгеньевна! От имени адвокатского сообщества — и я уверен, ко мне присоединятся коллеги из прокуратуры и уважаемый суд, — я хотел бы принести вам извинения за то, что вам пришлось сейчас, здесь, в присутствии публики, в зале суда произнести все эти слова, столь вам не свойственные.

Вот тут, конечно, я покраснела.

Борис

Про Бориса Немцова здесь будет много — но не в этой главе, а дальше, она называется «Борис, борись!». Мы были знакомы сто лет, они были очень разными — и он был разный, и я была разная. Мы с ним то симпатизировали друг другу, то не общались, то ссорились, то шли плечом к плечу и делали, что считали важным для страны.

Про него легко писать, он сам был лёгким и открытым. Но невозможно описать всё так, как было, — потому что никакая человеческая память такую жизнь не вместит, да и книга получится — многотомник.

Мы с ним много ходили по судам, особенно по московским, поддерживали обвиняемых по политике. И много ездили по провинциальным судам. Однажды ехали на заседание в какой-то райсуд в Иванове, выехали ночью, заседание было ранним, часов в 8, в городе ещё темно, зима, ухабы. Потерялись в каких-то стройках, и Борис, завидев мужичонку неподалёку, вышел из машины:

— Доброго утра! А где у вас тут суд?

Мужичок всем своим видом выразил недоумение:

— Да везде!

И махнул рукой в сторону кустов.

Мы с Борисом ездили по тюрьмам в 2011–2013 годах, я помогала ему заходить в зоны и беседовать с заключёнными, тогда ещё в особо диких местах это проходило. Он всегда закупал очень много продуктов, старался сделать передачи по максимуму. Удивительно было то, что в основном тюремщики понятия не имели, кто такой Немцов, и пускали его на краткосрочные свидания совершенно спокойно. Главное было — оторваться от хвоста, который обычно пристраивался за нами в областном центре. То есть мы научились объезжать и ездить спокойно.

В этих поездках он мне много рассказывал всяких историй, а я записывала. Потому что задумала книгу. Я обещала Борису, что сначала дам почитать ему, но не успела. Когда он погиб, я села перед компом, открыла рукопись, подумала немного и нажала delete.

Я не жалею. Понятно, что исследователи жизни Бориса Немцова — особенно будущие исследователи — меня за это проклянут, но Борис действительно не хотел никого обижать или подставлять и очень многое говорил «не для публикации». Мы с ним договорились, что я всё равно запишу, а потом поглядим.

Но кое-что я оставила. Совсем, правда, немного — то, что он или уже одобрил или я точно знаю, что одобрил бы.

Кстати, вот что я нашла в фейсбучной переписке. После премьеры дивного фильма «День выборов» ближние люди стали называть Бориса «наш кандидат в губернаторы Игорь Владимирович Цаплин». Или просто — Игорь Владимирович. Особенно это было удобно в телефонных разговорах.

Помните дуэт «Поволжские перезвоны» (он же «Чайф») из фильма?

Кто разгонит в небе тучи?

Кто всего может достичь?

Наш великий и могучий

Игорь Владимирович!

Кто простой российский парень,

Не чечен и не москвич?

Наш потомственный волжанин,

Игорь Владимирович!

Ну и я нашла недавно переписку — вот такую:

— Цаплин будет сегодня?

— Игорь Владимирович задерживается.

— Чапельники?

— Да щас. Прессуха с миной-рогулькой.

А ещё смешно было, когда после выборов в Ярославскую облдуму на Немцова завели очередные уголовные дела и СК Ярославской области прислал по этому поводу Борису Ефимовичу цидулю прелестного содержания, а именно: предложил пройти психоневрологическую экспертизу. Цидуля начиналась с обращения: «Уважаемый Борис Евгеньевич!» Борис хмыкнул и отправил в СК телеграмму: «Согласен на проведение психоневрологической экспертизы при условии госпитализации».

А вот несколько историй от Бориса, которые я сохранила. Все они про незабвенную глыбу российской политики и филологии Виктора Степановича Черномырдина. Борис его уважал и, похоже, любил. Они записаны почти с прямой речи, только я успела, перепечатывая, поменять Борино «я» на «Немцов». Обратно уж не буду переделывать, редактура после редактуры — плохая шутка. Пусть будет как есть.

Черномырдин

Киев, 2007 год, прогрессивная публика отмечает вторую годовщину «оранжевой революции». На самом-то деле всем уже стало всё понятно про победившую коалицию, но ещё кажется, что шанс у неё есть, очень уж не хочется так быстро разочаровываться. В общем, в столице Украины проходит серия парадных брифингов и торжественных пресс-конференций, и вот однажды объявляется совместное российско-украинское мероприятие: за одним столом — советник президента Виктора Ющенко Борис Немцов (бывший первый вице-премьер российского правительства) и посол России на Украине Виктор Степанович Черномырдин (бывший премьер российского правительства и непосредственный начальник первого вице-премьера Бориса Немцова).

Обстановка типичного либерального европейского брифинга с тоненькими микрофончиками и несерьёзной мебелью. Сначала выступление как бы украинской стороны. Советник украинского президента — то есть Борис Немцов — говорит короткую, но яркую речь про то, какой путь за два года прошла Украина и весь её прекраснейший народ и какой длинный путь ещё предстоит. И чем дальше, тем очевиднее становится: Черномырдину сильно не нравится происходящее. То ли мебеля ему хлипкие попались, то ли чаю ему не принесли, но скорее всего сильно не нравится то, что говорит Немцов — хотя вещает он те ещё соответствующие случаю парадные банальности.

Немцов хорошо знает своего бывшего начальника и видит, как сгущаются тучи. Настроение Черномырдина стремительно портится.

И Немцов решает прибегнуть в речи к красивой (как ему показалось) гиперболе:

— Да, не всё ещё получается у украинского народа и украинской власти.

Но подумайте: пророк Моисей водил народ свой по пустыне сорок лет, а украинцы ходят всего два года, впереди как минимум тридцать восемь…

И тут Черномырдин взрывается. Он жестом останавливает Немцова, резко отодвигает тонконогий стул и уверенным шагом идёт на трибуну, по какому-то другому случаю оказавшуюся здесь же. И, гневно сверкая очами, начинает речь:

— Вот мой бывший первый заместитель говорит, что украинцы умнее евреев… Не знаю, как ему такая глупость могла в голову прийти!

…Надо отдать должное собравшейся публике, и особенно украинским журналистам, которые пришли в полный восторг от Виктора Степановича и приняли народный характер его мудрости — всё-таки далеко не каждый дипломат способен дарить радость людям в столь протокольные моменты.

Вот ещё одна история от Бориса, уже не про Украину. Она относится к более раннему времени — это расцвет премьерства ЧВС.

Идёт заседание правительства, ЧВС мирно дремлет, а про закон о рекламе докладывает тогдашний глава Антимонопольной службы Наталья Фонарёва. Наталья Евгеньевна была неплохим, совершенно безвредным министром, но иногда её заносило, что на сей раз и случилось. Она вдруг — внезапно для тех ламповых времён — обрушилась на безнравственность и бездуховность, которые несёт с собой реклама женских прокладок. А также портит подростков, разрушает семьи и смущает ветеранов.

ЧВС встряхнул головой и проснулся. Вслушался.

— Наталья Евгеньевна! — внезапно на полуслове прервал докладчика премьер. — Я про прокладки. Не трогайте прокладки. Вы бы о людях подумали. О том, как идёт буровик на буровую. Как он стельку в сапог кладёт, как работает, как нога потеет. А потом он уставший приходит домой к жене, снимает сапог, жена дух учует — и недовольна, и мы имеем распад семьи, алкоголизм и падение рождаемости. А с прокладкой — идёт буровик на буровую, сунул вместо стельки прокладку в сапог, работает — нога потеет, он прокладки меняет, домой приходит, сапоги снимает — ноги розами пахнут! И мы имеем мир в семье, довольную жену и повышение рождаемости.

(Борис сказал, что на этом месте Чубайс повернулся к Коху и прошептал: «Закон принят».)

Глава коллективная, не авторская

Я увидела это коллективное творчество в Фейсбуке. Ирина Драгунская, художник и журналист, предложила нехитрую, но очень милую забаву фейсбучным дамам: в известных литературных произведениях заменить любое слово на слово «муж».

Дамы охотно откликнулись, и самые удачные, на мой взгляд, замены я сохранила — специально для этой главы, после которой и будет, собственно, про мои приключения с мужем, дай бог не последним.

Пусть голова моя седа —

Зимы мне нечего бояться.

Не только грусть мои мужья,

Мои мужья — моё богатство.

Возьмёмся за руки, мужья, чтоб не пропасть поодиночке.

Без мужей меня чуть-чуть,

Без мужей меня чуть-чуть,

А с мужьями много!

Что мне снег, что мне зной,

что мне дождик проливной,

Когда мои мужья со мной!

Утро красит нежным светом

Стены древнего Кремля,

Просыпаются с рассветом

Все мужья, мужья, мужья!

Мужья! Как много в этом звуке…

Моим мужьям, случившимся так рано…

Мужья, мужья, я Нестор между вами,

По опыту весёлый человек,

Я пью давно, и с вашими отцами,

В златые дни, в Екатеринин век.

В этом доме большом раньше пьянка была

Много дней, много дней.

Ведь в Каретном ряду первый дом от угла —

Для мужей, для мужей.

И пускай иногда недовольна жена —

Но бог с ней, но бог с ней.

Есть у нас нечто больше, чем рюмка вина —

У мужей, у мужей.

Мужья мои, прекрасен наш союз!

Вы слыхали, как поют мужья,

Нет не те мужья, не полевые,

А мужья, волшебники мужья,

Певчие избранники России.

Не имей сто друзей, а имей сто мужей.

Я мужей созову,

на любовь своё сердце настрою,

а иначе зачем…

Если я заболею, к врачам обращаться не стану.

Обращусь я к мужьям (не сочтите, что это в бреду).

Ах мужья, вы мужья, вы моё призвание.

Вы и радость моя, и моя беда.

На медведя я, друзья,

Выйду в снег и в стужу,

Если с мужем буду я.

А медведь без мужа!

И тот, кто с мужем по жизни шагает,

Тот никогда и нигде не пропадёт.

Мы едем, едем, едем

В далёкие края,

Хорошие соседи,

Счастливые мужья.

Мой друг, Отчизне посвятим

Мужей прекрасные порывы.

По улице моей который год

звучат шаги — мои мужья уходят…

Мужей моих стремительный уход

той темноте за окнами угоден.

Новый муж недалёк,

Он у самого порога.

Пять мужей пробегут,

Их осталось так немного…

Если муж оказался вдруг и не друг, и не враг, а так…

Алексей

Мы познакомились в 2002-м или, может, в конце 2001-го, история этого не помнит, а мы с Алексеем никогда не выясняли подробности нашего знакомства. Подозреваю — потому что помнили оба.

Мне тогда было по барабану. Я к тому времени так устала, что многие вещи воспринимала как нормальные. Хотя они таковыми не были ни разу. Я работала на телевидении и просто старалась не выбиться из графика. Не выбиться было невозможно, но я не выбивалась несколько лет. И выбилась не по своей вине. Может, до сих пор бы вкалывала. СпасибоПутинуЗаЭто, что не вкалываю.

Две программы два раза в день, прямой эфир по 45 минут. В 16.00 мы выходили на Дальний Восток и Сибирь, в 23.00 начинался московский эфир. Иногда у меня бывали сменщики, но не всегда, и долго они не задерживались. Я сильно уставала, но мне нравилось. Это была отличная школа.

Когда у тебя в полночь заканчивается прямой эфир, нельзя просто поехать домой и лечь спать. У тебя в крови бушует адреналин, ты на подъёме жизненных сил, тебе нужно ещё часа два-три, чтобы успокоиться. Потом на работу мне к 12, можно и поспать, но спала я всегда немного, мне хватает 5–6 часов вполне и до сих пор.

И я ехала играть в преферанс. В одном баре на Трубной всегда играли, мне это было интересно — компания умных мужчин, которая приняла меня, хотя играла я сильно неважно, мне были важнее разговоры. С таможенником — про тайны таможни, с банкиром — про банковские тайны, с девелопером — про девелоперское.

Алексей появился в этой компании и поразил меня тем, что пересказывал мне мои газетные колонки и телевизионные эфиры близко к тексту. Это было мило, хотя и занудно. Позже выяснилось, как он появился. За некоторое время до нашего знакомства он был в командировке в Таганроге, ему не спалось, он включил телевизор и нарвался на меня. Посмотрел, послушал и к концу программы решил жениться. Во всяком случае, потом много лет он именно так рассказывал. Кто-то ему сказал, что я играю в карты в этом баре после полуночи, и он приехал. Собственно, так прошло несколько лет. Я приезжала, играла, трепалась, уезжала. Он не ухаживал, мне тоже было не до него.

Однажды я приехала в бар неурочно, мне было грустно. Бар был пуст, ибо только что начались новогодние каникулы, все разъехались по лыжам и курортам. И мне бы поехать, но я грущу, я одна, а тут даже ещё и в преферанс поиграть не с кем: в баре только Алексей, а вдвоём не поиграешь, как минимум нужен третий.

И мы начали с ним разговаривать. Он был некрасив, но довольно умён и очень хорошо образован. Мне стало интересно, а это, как знают все девочки, самое главное.

Роман случился очень короткий. В том же году мы поженились, это был 2005-й.

Потом меня выкинули с работы, телевизионная карьера окончилась, но были тогда и другие работы в медиа, и я бралась за всё, я люблю свою работу. Алексей не возражал и поддерживал меня во всём, он понимал, что без работы я не могу и не хочу. Ему нравилось, что я работаю, и ему нравилось, что я занялась домом. А там было, чем заняться: оказалось, что я случайно вышла замуж за бизнесмена с Рублёвки, с самым настоящим поместьем на Николиной горе.

Впрочем, я довольно быстро поняла, что такое золотая клетка и чем это грозит. Конечно, ездить каждый день с Рублёвки в центр Москвы на работу — издевательство над здравым смыслом. Поездка в один конец могла и три часа занять, и больше, если попасть под чей-нибудь кортеж, а без кортежей тогда не принято было ездить, у всех был кортеж — эпоха гламура, что поделать.

Транспортные проблемы резко сужали круг общения. Но самое противное — оказалось, что надо попадать в стандарт. Что мне нужны часы не хуже, чем у жены МихалИваныча, что нужно ездить в Куршавель, когда мне хочется в Вологду, ужинать в омерзительных ресторациях, когда хочется сала с картошкой, и ходить в гости и пытаться поддерживать разговоры чёрт знает о чём, а хочется дать в глаз.

Я растолстела, одичала и загрустила по-крупному. Надо было что-то делать, но судьба оказалась ко мне благосклонна и сделала всё, как обычно, за меня. Меньше чем через два года после нашей свадьбы завели уголовное дело, а в 2008-м Алексея арестовали.

Это было страшное для меня время. Разверзлись тысячи шкафов, и из них посыпались тысячи скелетов. Чего там только не было: посторонние девушки, огромные кредиты, которые мне пришлось отдавать, обыски, приставы, предательство друзей, допросы, моё первое знакомство с тюрьмой, жёсткий кризис сентября 2008 года, который застал меня в больнице — организм не выдержал, как-то отказало одновременно почти всё.

Незадолго до того, как я загремела в больницу, мне позвонил друг семьи и сосед, предложил помощь. Я приехала. Он был один, он не был трезв. И он сразу схватил меня за коленку и притянул к себе. Сейчас он трезвенник, поборник семейных ценностей и видный демократ в Европе.

Я размышляла, как со всем этим справлюсь. Я осталась совсем одна. Переехала в свою московскую квартиру, с Николиной горой я никак не справлялась. На дом на Рублёвке напали мародёры: близкий друг Алексея, Володя Розенберг, однажды приехал и вывез всё, что было в доме, даже батареи скрутил. Я позвонила ему. Он ответил так, как думали в тот момент почти все:

— Но ведь тебе это больше не нужно. И это не твоё, а выйдет он нескоро.

Так я начала потихоньку понимать новую логику происходящего. Кстати, батареи я уговорила вернуть — мне дом продавать, зима наступает, без отопления нельзя, а мне его надо продать, чтобы отдать сюрпризные для меня Лёшины громадные кредиты.

Дом, кстати, тоже оказался заложен.

Шкафы, шкафы. Скелеты, скелеты.

Как, в какой момент у меня отключился мозг? Хотя нет — я ведь доверяла мужу. Зачем тогда замуж выходить, если не доверяешь.

Мама Алексея, Татьяна Васильевна, сразу забрала у меня ключи от их московской квартиры. Я ни разу ими не пользовалась, и меня это уже не слишком задело, это был не самый крупный сюрприз, в конце концов она всегда терпеть меня не могла. Имеет право, я уважаю право одного человека терпеть не мочь другого. Хуже было то, что она немедленно, как только Алексея арестовали, подала на него в суд.

Слава богу, это был гражданский иск — хотя в любую секунду он мог превратиться в новое уголовное дело. Татьяна Васильевна оспаривала завещание Лёшиной бабушки, известной разведчицы Зои Зарубиной. Бабушка за год до этих событий завещала Алексею свою половину квартиры, а вторая у него и так была. Татьяна Васильевна доказывала, что завещание поддельное. Предполагалось, что его Лёша подделал. Бабушка была ещё жива, но после инсульта, и спросить её мнения возможным уже не представлялось. После смерти бабушки спорная половина квартиры досталась бы единственной прямой наследнице, то есть маме.

Собственно, я поначалу подумала, что таким крайне опасным для Лёшиной ситуации образом его мама оберегает квартиру на Арбате от моих возможных посягательств. Но, во-первых, как ни крути, а никаких прав на неё мне не переходило, все свои имущественные права Лёша получил задолго до брака, а ко времени всех этих приключений мы успели официально развестись. Во-вторых, надо было срочно со всеми претензиями соглашаться, чтобы не раздувать дело — нам только этого не хватало.

Мама Лёши никак не принимала участия в его тюремной истории. Выйдя, он собирался восстановить сроки давности по этому гражданскому делу и отсудить своё назад, но я слупила с него честное слово, что он не будет этого делать. Мать есть мать, нельзя судиться с матерью.

Всё это и много чего другого случилось примерно в один день. Ну за неделю. Я искала ответы на кучу вопросов, мне нужно было увидеть Алексея и поговорить с ним.

Тем временем судебные приставы арестовали дом на Николиной горе, а заодно арестовали и мою квартиру, которая не имела к Алексею никакого отношения, это была моя девичья квартира. Я понимала, что происходит, это тогда (да и сейчас) был типичный бизнес судебных приставов: арестовать перекредитованное имущество человека, сидящего в тюрьме, который не может сопротивляться, и продать за копейки своим на аукционе. Мне ещё нужно было срывать аукционы. Это, кстати, проще простого: спросите меня, я скажу как.

Но это тоже мои университеты, которые давались мне в одиночку. Никого, никого не оказалось рядом. Все мои открытия были давно открыты, но мне не у кого было спросить. Каждый день я изобретала велосипед, и некоторые его детали стали авторскими, теперь-то я знаю.

Ну, например: я состояла поручителем по одному из кредитов Алексея (как позже оказалось, не по одному, но это я сама дура). Кредит был в валюте, на дворе стоял сентябрь 2008 года, кризис и всё такое. Понятно, что в отсутствие Алексея отдавать надо мне. Это был «Райффайзенбанк». Не знаю, как сейчас, но тогда, в 2008-м, сотрудники банка на уровне отделений вели себя крайне высокомерно, что, скорее, пошло мне на пользу. Я приехала с деньгами, с полной суммой — возьмите, говорю, и давайте закончим. Они сказали — нет, нужна ещё доверенность. Какая, к чёрту, доверенность, если он сидит в тюрьме, а я тут с живыми деньгами? Ну вот так.

— Хорошо. Дайте мне справку, что вы без доверенности отказываетесь принимать у меня деньги. С печатью.

Да запросто, ответили мне через губу в «Райффайзене». И дали мне искомую бумагу. После чего я забила болт на этот кредит. Несколько лет они писали мне угрожающие письма, потом подали в суд, куда я пришла с этой самой бумагой. Ну, дружочки, что ж вы хотите. Я принесла денег — вы не взяли. О чём выдали справку. Теперь я, не торопясь, с оттяжечкой, принесу вам те же самые деньги, которые вы возьмёте у меня без процентов уже по решению суда. Через три года.

Конечно, с годами мои навыки совершенствовались, и я уволила или пересажала всех тех судебных приставов, которые требовали взяток, пытались продать что-то своим людям через аукционы и т. д. Выдающейся можно назвать историю с банком, в котором, как оказалось, был заложен дом на Рублёвке. Не сразу, но относительно быстро понимания с банком мы достигли. Они хотят назад кредит, я тоже хочу отдать. Для этого надо продать дом, он в залоге у банка, банк не торгует домами, я не даю кредитов, всё норм. Однако у меня есть покупатели — благослови Господь коррупцию в Сбербанке — бухгалтер одного из рядовых сибирских отделений банка и её муж, мелкий чиновник ещё не существовавшего тогда союзного государства (РФ и Беларусь). Но я не могу продать им дом, потому что он арестован приставами по иску банка. Его предыду́щего руководства, а с нынешним мы достигли полного консенсуса, как говорил Михаил Сергеевич Горбачёв.

И вот банк со мной под руку выходит в суд и судится с судебными приставами, чтобы они сняли арест с дома. Выглядит это крайне нелепо. Вот так примерно:

— Здрасьте, мы банк, мы дали кредит и очень довольны. У нас нет претензий к заёмщику. Вот заёмщик. У нас любовь и полное взаимопонимание.

Приставы отвечают:

— Не, это не любовь, это вы тут по расчёту. Докажите нам свои взаимные чувства, а то мы не снимем арест, нам тоже имущество должника очень нравится, мы тоже его хотим.

Это, кстати, очень опасная и очень распространённая штука. Вот это важно, послушайте меня, пока я жива.

Когда сажают делового человека, у него обычно есть кредиты. Если у него имеется компания, заинтересованные юристы и т. д. и они порядочны — будет трудно, но выкарабкаться можно. Если ты сам себе компания, если ты нанимал идиотов, которые разбежались при первом громе, если тебя бросили друзья и родные, то шансов нет. Судебные приставы быстро арестовывают всё, что есть, и продают на аукционе за сущие копейки по своим людям. Итог: банку не возвращается почти ничего, кредит продолжает висеть, но имущества уже нет. И вот ты такой возвращаешься умный, отсидев свой срок. И что, и куда, и с чем? Кредит будет висеть вечно, тебе его не отдать. Продавать уже нечего, на работу никто не берёт, бизнес не начать, выезда не дают. Всю жизнь будешь отдавать и не отдашь.

В общем, проблему с кредитами мужа я тоже решила, но не сразу, она оказалась сложной. Дело в том, что у меня никогда в жизни не было доверенности от Алексея. Ну как-то он не посчитал это необходимым, даже когда был под уголовкой. Я ж и говорю: умный, но не очень. Такую доверенность после ареста может подписать начальник СИЗО, у него есть это право — вместо нотариуса. А теперь представьте себе, что вы пытаетесь продать машину или дом с такой доверенностью. Мало того, что цена падает втрое, так эту доверенность ещё нигде не принимают.

В общем, мне страшно был нужен Алексей, чтобы обсудить с ним все его скелеты. Хочет ли он, чтобы я этим занималась? Как мне нужно этим заниматься? Какие ещё у него имеются шкафы и какие скелеты в них — так, чтобы приготовиться?

Но свиданий нам не давали. Тогда мне это было непонятно, и читалась в этом какая-то высшая несправедливость. Ну да наивность есть наивность, откуда же тебе знать, дорогуша, как на самом деле устроена тюрьма. Тогда — это не теперь.

Убедившись, что официальным путём я свидания не получу примерно никогда, я пошла другим путём. Муж сидел в Бутырке, и, пошарившись по сайтам, я обнаружила живительный источник духовного роста, а именно: церковь посередине этого скорбного уныния. Церковь — это хорошо, в церкви всегда найдётся тот, с кем можно договориться.

Чудесным связующим звеном оказался церковный староста Шурик, которому очень нравилось, что я зову его Отец Олександр. Мне всё равно, а человеку приятно. Впрочем, я рассчитывала на скидку. Ибо в октябре 2008 года он объявил мне цену — 60 тысяч рублей (тогда 2 тысячи долларов) за свидание. Я охнула, но мне было сильно надо. Никакого контакта с мужем у меня к тому времени не было уже три месяца. А поговорить требовалось всё более и более.

Отец Шурик не подкачал и справил мне пропуск в Бутырку — с фотографией и печатью. Я теперь стала певчей церковного хора. Ну певчей так певчей. Спою, если что.

Мужа арестовали в июле, а сейчас октябрь. Дивный московский октябрь с высоким лазоревым небом, гладкими жёлтыми листьями, которые думают, что никогда не сморщатся, и с воздухом, из которого хочется сделать эликсир молодости или мусс к подкопчёной форели, и чуть запотевший бокальчик самого светлого белого, пожалуйста. А потом спеть тихо популярный псалом.

Блажен муж, иже не иде на совет нечестивых.

Аллилуйа, аллилуйа, аллилуйа.

Эту осень я разглядела почему-то только в Бутырке, раньше не до того было. Собственно, и в Бутырке было не до того — меня провели со служебного входа: это не там, где передачи, в левом углу, а, наоборот, в правом. Я в Бутырке до этого не бывала, только в левом углу с передачами, там просто юдоль людских скорбей в максимально казённом формате. Саму старую бутырскую тюрьму ниоткуда не видно. А тут после проходной с проверкой пропусков-паспортов лязгнула ещё пара дверей, и я шагнула в тюремный двор.

И на меня вдруг обрушилась со всей дури хрустально-прекрасная осень. Я задрала голову, потому что надо было быстро рассмотреть и впитать в себя Пугачёвскую башню, вот она от меня слева. Архитектор Матвей Казаков. Очень мало что дошло до нас в такой сохранности, как вот это вот. Что осталось нетронутым? В Кремле всё испортили во время последней большой реконструкции, здание университета испортили сильно раньше.

Остался Петровский дворец, очень мной любимый, остался Колонный зал (нафиг, испорчен всякой гадостью). Павловская больница, Голицынская больница. Но это не то, мне нравится, но тут же крепость. И первая самостоятельная работа Матвея Казакова, это вообще 1771 год. В свете специфики, так сказать, сферы деятельности никто не трогал ничего, обошлось без усовершенствований.

И это первое, что я увидела. Высокое голубое октябрьское небо с лёгкой проседью, и слева — нетронутый Матвей Казаков. И я вижу это не на картинке. И я захлебнулась этим. На меня внезапно нахлынуло счастье. А счастье в моей ситуации — это непросто, дайте же мне немного поупиваться.

Но нет, где там.

— Пошли быстрее, скоро исповедь.

А, да, я ж на исповедь иду. В смысле на исповедь должны привести Алексея, а меня — петь в церковном хоре. Но на самом деле исповедовать его буду я. А что, я умею.

Мы обходим всю эту казаковскую красоту почти по периметру, ныряем в какие-то казематы и оказываемся во внутреннем дворе тюрьмы, там церковь. Ну такая — никакая, из новейших приходов. Но отсюда Казакова не видно, и небо тоже куда-то делось, вокруг только тюремные стены.

Мой провожатый, староста прихода отец Шурик, быстро прошмыгнул всё невеликое церковное пространство и затолкнул меня в подсобку.

— Я закрою дверь на ключ.

Ну а что я могу. Закрывай.

Закрыта в тюрьме в подсобке, ладно. Телефон отобрали на проходной. Подсобка была под стать церкви, выкрашена какой-то довольно гадкой краской типа лазоревого цвета, на самом деле синькой пополам с зелёнкой. Она была узкой и длинной, вдоль стен тянулись открытые деревянные полки, и на них лежала свежая мужская одежда и очки. Как я поняла, пожертвования через церковь. Пригляделась: нет, не пожертвования, у каждой стопки бумажка с фамилией получателя. То есть передачи вне окошка передач. Ладно, учтём этот интересный момент.

Через какое-то время ключ в замочной скважине тихо задвигался, и ко мне в каморку втолкнули человека. Дверь закрылась, зашуршал замок.

Человек прижался к двери, я прижалась к противоположной стене.

Мы помолчали некоторое время, приглядываясь.

Нет, этот несчастный бледный юноша был мне незнаком.

— Здравствуй, Оленька.

О Боже ж мой.

Тюрьма

Я резко шагнула вперёд. Я не знаю, как он отшатнулся, будучи изначально добровольно прижатым к двери, но он точно отшатнулся.

— Не подходи, пожалуйста, по мне кто-то ползает.

Больше всего меня впечатлила его кожа. Очень бледная, какая-то хрупкая и обвисшая, на ней были красные, голубые и бурые пятна — такие, как будто кто-то нечаянно коснулся больничной простыни обильно перепачканными руками. Похоже было, что любое касание оставляет на нём синяки.

За три месяца он похудел килограмм на 20–25, хотя передачи получал регулярно, я носила ему продукты несколько раз в неделю. Гораздо позже я поняла, что тогда происходило — едва ли ему что доставалось. Домашний мальчик с очень дурным характером, неуживчивый, заносчивый, да ещё и позиционирующий себя состоятельным человеком без малейших на то оснований — иначе и быть не могло.

— Лёша, пиши. Пиши обо всём, что с тобой происходит. Обо всём, что видишь.

Другого рецепта я дать не могла, я другого рецепта не знаю. Лёша писать никогда не умел и не любил, однако мне нужно было быстро придумать ему цель и занятие.

Ни о каких делах мы поговорить тогда не смогли. Всё это вдруг стало неважно.

Важно стало не быть здесь. Не мне.

Но как?

Когда Лёшу арестовывали, он успел сказать мне: «Загляни в свою тумбочку». Я успела до обыска найти там конверт и спрятала его хорошенько. Его не нашли. Во время обыска вообще ничего не нашли: пока они там ехали не торопясь из Москвы на Николину гору, я полностью очистила дом от бумаг и электронных носителей.

Потом открыла конверт. Там был мобильный телефон следователя и указание на договоренность с ней (Наталья Виноградова, она потом расследовала дело Магнитского). С указанием, где взять деньги. Хм. Я никогда не верила в действенность таких штук — к ним нужно прилагать серьёзный административный ресурс, а у нас его не было. Без такого ресурса деньги — это просто резаная бумага. Но выбор у меня был невелик.

Не дать денег — муж скажет: взяла себе, пожалела, а я из-за этого сел. Дать денег — не докажешь, что дала, и тебя при этом, конечно, кинут. Возьмут и ничего делать не будут. Опять будешь виновата. Пойти заяву накатать на вымогательство взятки? Ну, помилуйте, это совсем детский сад. Все всех предупредят, а мужика укатают по полной программе. Бывает, конечно, иначе, но это надо фишку ловить и ждать встречного ветра в свои паруса.

И я дала взятку. Не сама, через посредников, но всегда была рядом и записывала на аудио и видео, сканировала переписку. Тихо записывала, одна. Отлично всё зафиксировала. Конечно, ничего не произошло. То есть за взятку обещали каждый шаг. Но на апелляции отпустить домой не отпустили, и ровно тот же следователь ходатайствовал о продлении стражи. Я не удивилась. Просто сказала, что сейчас пойду с этими записями в прокуратуру, СК и ФСБ. Что они у меня есть.

Деньги мне вернули, но я всё равно пошла. Правда, после приговора — на всякий случай. Везде написала заявления, везде указала, что, мол, имею видео, аудио и переписку — мне даже не ответил никто. Ну или что-то вроде: «Ваше сообщение изучено, данные не подтвердились».

То, что взятка мне вернулась, помогло оплатить адвокатов. Поначалу это была дико дорогие и вполне себе коррумпированные адвокаты, с которыми Алексей заключил соглашение до ареста — они обходились мне примерно в 30 тысяч долларов в месяц. Таких денег у меня не было, нет и не будет никогда, я надеюсь. Я быстро нашла других, порядочных и толковых, и дело пошло. Во всяком случае, они разбирались в деле, сидели вместе со мной над бумагами, ходили в тюрьму и носили Алексею пирожки и бутерброды, запрятанные в портфелях и в карманах.

Я изучала дело Алексея с холодным носом. Если бы он был виноват, это не изменило бы моей стратегии — защитить. Потому что я навсегда запомнила бледного мальчика с синяками. Ну а дело адвокатское — понятное: только защищать. Однако я лезла глубже и готова была увидеть в уголовном деле мужа любые скелеты, коих уже навидалась. Они меня больше не удивляли и не пугали, я воспринимала каждый новый неприятный сюрприз просто как очередное сложное уравнение, которое надо решить.

Мозг включился и заработал на самых высоких оборотах. А эмоции сползлись куда-то под диафрагму и начали складываться, прессоваться и принимать форму кулака.

Смысл уголовного дела стал постепенно проясняться. С самого начала мне был понятен заказ, понятен был и заказчик — бывший партнёр Алексея и сенатор. Алексей выходил из общего бизнеса и требовал свою долю, тот долю отдавать не хотел, а предпочёл посадить, это было тогда дело распространённое и известное. Спорными стали акции завода «Искож» в Москве, и смысл дела состоял в том, чтобы и признать Алексея виновным в хищении этих акций, и отнять у него его долю. Самое забавное, что в итоге они не достались никому.

Сначала бывший партнёр не смог их вернуть, потому что другими партнёрами по этому проекту были братья Магомедовы, а они имели тогда большую силу. Они оставили эти акции себе, а потом посадили и их, а сенатор уехал. И у кого сейчас эти акции, я не знаю и знать не хочу.

Выстраивая свой бизнес и его защиту, Алексей накосячил и накосорезил миллион ошибок, но он вообще неаккуратен в делах и никак не разбирается в людях. Однако это были человеческие ошибки и неразборчивость, помноженная на самоуверенность, но никак не криминал. Хотя кого это у нас интересует.

Кстати, формальной причиной для разрыва с партнёром была я. Совершенно понятно, что если бы это была не я, нашлась бы другая причина. Но ею стала именно я. На месте сенатора я сделала бы такой же выбор, очень уж он был очевиден.

Партнёр Алексея, пресловутый сенатор, был мною страшно недоволен. Писала там всякое, его не спросив. И он вызвал Алексея на разговор и предложил развестись: или со мной, или с ним. Алексей выбрал развод с ним.

Ну и понеслось. Уголовное дело, задержание, закрытие дела, открытие дела, опять задержание, и уже окончательный арест. Примерно через полгода после ареста начался суд. Всё вокруг меня стремительно летело в тартарары, друзья отключались один за одним, родственники Алексея перестали выходить на связь и вообще хоть как-то интересоваться, как мы там.

Но я уже понимала, что мне делать.

Я создавала «Русь Сидящую».

Имени ещё не было, оно придёт через год, его придумает Ирина Ясина. А пока же это было просто собрание самых разных женщин, объединённых тюрьмой. Почему женщин? Потому что у российской тюрьмы женское лицо. Женщины ходят в тюрьмы, стоят в очередях, передают передачи, ходят на суды — матери, жёны, подруги, дочери, сёстры. Они ходят к мужчинам, но и к женщинам тоже ходят в основном женщины (доля женщин среди заключенных у нас традиционно колеблется от 8 до 10 процентов). Редкий мужчина станет защищать свою женщину и оберегать её в тюрьме. Нет, я встречала случаи, видели мы искренний мужской подвиг. За 12 лет, что я этим занимаюсь, таких мужчин встретилось несколько, но всё равно пальцев одной руки хватает пока, чтобы их пересчитать.

Это не упрёк мужчинам. Я хочу заступиться за мужчин. Мужчины эмоционально гораздо более уязвимые, чем женщины, у них более хрупкая психика и склонность к паникёрству. Нет, конечно: в краткосрочном периоде и при лёгких потрясениях — типа внезапного аудита бухгалтерии, обыска или встречи с мышью — обычная женщина куда как более эмоциональна. А вот тюрьму, войну, голодомор, чуму и коллективизацию вывозят всё-таки женщины, быстро привыкающие к ежедневному подвигу и воспринимающие его как что-то само собой разумеющееся.

Когда я впервые попала в СИЗО, мне казалось, я готова к тому, что увижу. Конечно, я читала Александра Солженицына, Варлама Шаламова, Евгению Гинзбург. Да я двадцать лет до этого работала журналистом и уж повидала страну и людей.

Какое заблуждение. Какая наивность, какая самоуверенность.

Я не знала ничего. И ничего не понимала.

Это, конечно, была сверхнаглость: работать журналистом, получать премии и пребывать в сладкой и вязкой, как сахарная вата в парке, паутине представлений об устройстве Родины. Нет, особых иллюзий не было, конечно, однако мне казалось, что в 21-м веке уже нигде не действуют инструкции 1937 года издания. Что нельзя передать заключённым книги, если на них есть дарственная надпись: потому что там может содержаться шифровка! Нельзя передать «Робинзона Крузо» или «Остров сокровищ», потому что там карты и, получив эти бесценные географические сведения, заключённый может сбежать.

Российская тюремная система устроена жестоко, нелогично, а местами и безумно. С другой стороны, и граждане наши дорогие не имеют ни малейшего представления о своих правах, склонны пресмыкаться перед любым мельчайшим зарвавшимся хамом, если хоть в чём-то от него зависят. Я бы сказала, что главная проблема российской тюрьмы — достоинство. Здесь каждый топчет достоинство каждого: сотрудники — заключённых, начальство — подчинённых, заключённые — друг друга. Вчерашняя школьница, сегодня севшая работать в окошко на приём передач в колонию или в СИЗО, без малейшей рефлексии растопчет достоинство бабушки, приехавшей на свидание или с передачей родному человеку за триста вёрст. И бабушка, конечно, воспримет это как должное. Бог терпел и нам велел.

Сдохни ты сегодня, а я завтра. Никаких других правил нет. Ну то есть они есть, но меняются в зависимости от смены, настроения инструкторши, погоды, района, похмелья, недосыпа. Сегодня у тебя примут колбасу, майонез и сигареты, а завтра колбасу с майонезом запретят, а сигареты передадут, тщательно каждую переломав пополам. Сегодня твой парень идёт на условно-досрочное освобождение и у него всё личное дело полно поощрений, а завтра он особо опасен, склонен к побегу и суициду и водворён в штрафной изолятор временного содержания до конца срока.

Или наоборот: сколько раз я наблюдала — последний раз в Италии, например, — когда местная полиция ловит удачливого грабителя вилл из разветвлённой и устойчивой банды, и, если у пойманного оказывается российский паспорт, его отправляют под суд в Россию. С тем, чтобы через несколько месяцев он снова нарисовался в Италии. Ну да, он же не бабушка в козьем платке, приехавшая с мочёными яблочками к внуку, укравшему по пьяни мобилу. Бабушку не пустить, яблоки отобрать, внука на строгие условия перевести — это запросто, нигде и ничто не дрогнет. Равно как и итальянского гастролёра встретить тихой песней, отправить на облегчённые условия, а потом быстро на УДО — да на доброе здоровье, вопрос договорённостей.

В общем, не выжить бабуле в козьем платке в такой ситуации. Да и я почувствовала себя такой козьей бабулей — с той только разницей, что навыки и характер снабдили меня острой шашкой.

Я пришла впервые в жизни в СИЗО в июле 2008 года. Увидела много-много женщин, самых разных. Молодых и старых, гламурных тёлочек и марух в сетчатых чулках, не говорящих по-русски женщин из кишлаков, офицерских жён, учительниц и весь цвет бухгалтерии. Я пришла поздно, часов в 10 утра — впрочем, приноровившись лет за пять к этому новому для меня миру, я время от времени позволяла себе такую роскошь, но лучше так не рисковать, конечно.

Спросила у кого-то:

— Где здесь передачи принимают?

Показали. Рассказали подробно. Помогли заполнить бумажки.

В тот раз у меня не приняли примерно половину передачи, но как я позже поняла, это уже был хороший результат.

Половина непринятого ушла в другие дни в другие передачи. Просто надо было это аккуратно подсовывать. Я научилась искусству пропихивать непропихуемое. Это легко. Главное — твёрдо знать, что никаких правил на самом деле нет. Есть только одна древняя традиция: сообщить вам о том, что правила есть и сегодня (как и всегда) они такие. Завтра будут другими. Традиция такая, вообще не парьтесь и не запоминайте правила. Они меняются чаще, чем направления ветра.

В общем, я попала в очень странную женскую компанию. Я влетела в неё новенькой и с порога попросила мне объяснить, как тут всё устроено. Парочка тёток мне объяснили, где и куда очередь стоит. Я была новенькой, меня приняли устало, но доброжелательно.

Я пришла на следующий день и мгновенно влилась в компанию старожилок. Это было просто. Я пришла второй раз и уже всё здесь знала. Уже могла давать советы по заполнению бумажек для передачи, например.

Соображение, почему это так, пришло быстро.

Большинство женщин — из тех, кто вообще решается прийти в тюрьму, — появляются тут в первый и в последний раз. Не мы такие — жизнь такая. Довольно быстро тебе приходится выбирать: он или все остальные. Все остальные — это дети, родители и ты сама. Тюрьма поглощает вообще всё твоё время. Ты начинаешь заниматься этим с раннего утра: передачи, работа с адвокатом, работа с документами, визиты к тюремным врачам, походы к следователям или судьям за разрешениями на свидание, поиски чёрного термобелья и обуви без супинаторов и так до бесконечности. Если ты работаешь учителем, врачом, бухгалтером, инженером или воспитателем — ты должны будешь выбирать: тюрьма или жизнь. И кто посмеет бросить в тебя камень, если ты не пришла сюда второй раз.

Впрочем, камней в нашей жизни хватает.

И я занялась самоорганизацией. Конечно, я не была первой и не стала последней из сообразивших: а вот неправильно мы тут в очередях стоим и по судам ходим. Это нерациональное использование времени, которого и так нет. Надо так: одна сегодня дежурит и делает передачи для всех, вторая и третья идут спокойно на работу и работают, четвёртая может посидеть с детьми, пятая идёт на допрос и потом нам рассказывает про лайфхаки и подводные камни, шестая на суд, а седьмую мы всем миром собираем на свидание, ей повезло. Вечером встречаемся в кафе напротив СИЗО и обмениваемся новым опытом. И намечаем жизнь на ближайшие дни.

Мне было легко всё это организовать, я журналист. То есть специалист по коммуникациям, это во-первых. Во-вторых, мне не нужно рабочего места. Сидеть в рабочих редакционных чатах я могу из любой очереди, там же пишу и редактирую, да и спать можно поменьше. Это вообще удобно: днём ты занимаешься тюрьмой, а ночью зарабатываешь деньги, пишешь. С тех пор всегда так делаю.

Наши встречи в кафе довольно быстро стали похожи на заседания штаб-квартиры командования дивизией. К нам начали приходить адвокаты, давать советы, а часто и за помощью: сначала технической (отксерокопировать, проверить, найти, подшить, собрать), а потом мы стали продумывать совместные акции. Начали с поддержки арестантов и их семей в суде. Я прочувствовала на собственной шкуре, ка́к это — быть в суде одной. Весь мир против тебя: прокурор, судья, конвоиры, приставы, свидетели — они все почему-то назывались свидетелями обвинения, даже если они за нас или ничего не знают и не показывают. Я потом поняла, почему это: если свидетель назван свидетелем обвинения, то всё, что бы он ни сказал, будет свидетельствовать против тебя.

И ты погружаешься в этот мир абсурда, адвокат смотрит на тебя с жалостью, уж он-то привык, и ты понимаешь: а ведь со всеми так. Ведь он предупреждал тебя, что сажают всех и никакие доказательства и свидетельства никто рассматривать не будет. А ты не верила. Так же не может быть. Ан может, ещё как может. И это понимает измождённый мужчина в клетке, твой родной человек. И не за себя он переживает, а за тех, кто на воле. Потому что тоже понимает, каково нам. И видит, как весь мир идёт на тебя войной.

И как-то само собой — как антидот — придумалось красное платье. Женщины, загнанные в угол, умеют придумать красное платье. Когда ты надеваешь красное платье, само собой получается, что ты думаешь о сумочке и о туфлях: во что попало ноги уже не сунешь, ты не в джинсах, детка. Причесаться тоже придётся. И маникюр. А дальше спина сама распрямляется, голова чуть откидывается назад, и походка вдруг от бедра, хотя сроду так не ходила. И фиг в таком виде заплачешь, даже если очень хочется. Да особо уже и не хочется, а хочется хохотать в лицо.

Поэтому в таком виде неплохо ходить, например, к следователю. Хорошо, если это мужчина. Он ничего не понимает. Он ожидал, что ты пришла рыдать, валяться в ногах и хватать его за фалды пиджака. А ты такая немного надменная, спина прямая, и так на него немного сверху вниз. Физике неизвестно, как это получается, что женщина в красном платье любого роста смотрит на мужчину любого роста сверху вниз. Приматы, в том числе следователь, чувствуют повышенное потоотделение, некоторую аритмию и чувство неосознанной опасности. Он пытается осознать, с какой стороны подкрадывается опасность (с твоей), и на всякий случай ведёт себя прилично. Вдруг за тобой кто-то стоит, а ему не сообщили. Таким макаром можно даже разрешение на свидание выбить.

Если мы имеем дело со следовательницей, всё проще. Она сразу понимает, что красное платье — это не просто так. А чувство опасности у приматов женского пола развито, как известно, сильнее.

Огромный эффект красное платье имеет в зале суда. Однако необходимо помнить, что средний зал суда может вместить в себя несколько десятков женщин в красных платьях. С прическами, сумочками, выпрямленными спинами и чуть закинутыми головами. И теперь представьте себе этот зал суда. Это коллективное действие. Это демонстрация силы духа. И парень в клетке, офигевший не меньше судьи и приставов, понимает: с его женщиной всё в порядке. Она выстоит, выдержит и не сдаст. Рядом с ней ещё сорок человек, и все женщины, и явно те, кто тоже не кинут, потому что понимают, что происходит.

Это было начало «Руси Сидящей». Мы много чего придумывали. Но это всё пришло не сразу. Сначала нужно было много чего пройти на собственной шкуре. Тот же суд, например.

На наш первый с мужем суд я пошла одна. Ну и адвокаты, но они сидят отдельно. И вот в большом зале я одна, и чем дальше, тем страшнее и безысходнее. Нельзя людям ходить туда в одиночку.

Один раз на меня чуть не надели наручники в зале суда. Началось заседание, судья внезапно встал и зачитал заявление дамы, которая давала показания против Алексея — она была бухгалтером, Лёше не нравилось, как она работала, и он её уволил за год до своего ареста. Показания были идиотскими, но то, что Алексей запросто мог быть противным и высокомерным с людьми — это факт. Проблема в том, что она давала яркие показания о его свинстве (в чём я не сомневаюсь), а в дело они легли как свидетельства его преступной деятельности, это я уже понимала.

Если честно, я лично Алексея посадила бы на год-полтора на перевоспитание, однако нет у нас уголовной статьи «а чего он такой противный». Да и не помогло это, как показали дальнейшие события.

Так вот, судья перед началом заседания зачитал внезапное заявление дамы-бухгалтера про меня: после её показаний на суде я ей угрожала, а если учесть мои «широкие связи в разных слоях общества», то ей страшно. И меня препроводили в ближайший околоток.

Не то чтобы я была в некотором изумлении — к тому времени я практически ничему уже не удивлялась. Даме я не писала и не звонила, ни в суде, ни где бы то ни было ещё не общалась, так что доказательств у неё не было и быть не могло, однако что я твёрдо уже знала: захотят — и без доказательств причинят мне очередные большие неприятности. Посадить не посадят, но условку, например, впаяют запросто. Приведёт двоих каких-нибудь левых свидетелей, и всё.

Вывод я сделала сразу, ещё по дороге в околоток: нельзя ходить на суды одной. Никому нельзя ходить на суды в одиночку.

В околотке с меня собрались для начала брать объяснения, а я попросила ознакомиться с заявлением дамы. Упс, она сделала большую ошибку. Она написала, что я угрожала ей после того, как она дала показания.

— Я сделаю копию? Спасибо. Смотрите, здесь написано, что я угрожала после судебного заседания. Значит, давление на свидетеля отпадает, так? Так. Ещё она пишет, что дело было один на один, то есть очевидцам появиться уже неоткуда, так? Спасибо за копию, кстати, я сохраню, а то вдруг её заявление претерпит изменения. А теперь скажите мне, какой был для меня смысл проделывать всё это? С целью чего?

— Да, смысл не просматривается. Спасибо за объяснения, здесь подпишите, до свидания.

И я снова появилась в зале суда, но никогда уже не ходила одна. Со мной стал ходить мой старый друг, журналист Саша Гордеев. С ним же мы проделали один хулиганский кунштюк.

Дело было уже перед самым приговором. Гособвинителем на процессе была молоденькая девушка, выдерживающая стиль «русалка». Длинные чёрные волосы до попы, вся в ресницах и губах, в тонких чулках в феврале — в общем, вся такая воздушная, к поцелуям зовущая, лет, может, 26–27 или меньше. В процессе она особого участия не принимала, всю дорогу увлечённо переписываясь в телефоне. К телефону на брелочке была приаттачена плюшевая обезьянка.

И вот судья в концов спрашивает прокурора (как теперь правильно? Прокурорку? Я противник феминитивов, но этот мне нравится, пожалуй): мол, что скажет гособвинение?

Прокурорка вскинулась, вскочила, одёрнула юбочку и протараторила:

— Гособвинение просит приговорить Козлова к 12 годам лишения свободы.

И тюк — села, юбочку поправила и снова в телефон.

И на челе её высоком не отразилось ничего.

Хм. Мы с Гордеевым вышли из зала суда несколько ошарашенные. Даже не тем, что случилось, а как. В исходе дела мы не сомневались, судья Олег Гайдар, который вёл процесс, через день уходил в отпуск, а потом на повышение в Мосгорсуд, мы были его последним заданием на уровне райсуда. Но чтобы вот так — девочке, которая только жить начинает, даже не вдуматься в происходящее… И ведь и привычки же ещё быть не могло.

Мы должны были что-то сделать для девочки. Ей же ещё обвинять и обвинять.

— А что, Гордеев. Нет ли у тебя знакомого жиголо?

— Есть.

— Звони.

Чем хорошо с Гордеевым? Мы с ним одинаково чувствуем. А что — на ход нашего процесса прокурорка уже не повлияет, а для будущих процессов надо бы её переподготовить.

Мы засели в кафе, жиголо явился через полчаса. Было обещано, что он умный, идейный и всё поймёт. Так и вышло сразу же. Помимо того что он моментально всё понял и оценил задачу, он ещё был и неотразим. За тридцать, коротко стриженный, спортивный не как спортик, а вот как надо. Прямо начинающий Джеймс Бонд из службы социальной поддержки обездоленных женщин.

На святое, говорит, дело идём: просветить, наставить на путь истинный, образумить заблудшую прокуроркину душу. Да ещё и в ритме танго.

Мы с Гордеевым скинулись Дж. Бонду на начальный процесс просветления в средней руки ресторане и разошлись. Наутро снова надо было в суд, часам к десяти, и это уже оглашение приговора. Встретились утром, стоим хмуро на крылечке — я уж и забыла про Бонда нашего, вдруг видим знакомый со вчера силуэт. Только преображённый: пальто кашемировое, шарф бордо, ботиночки чуть не лаковые. Он нам издалека лицо строгое делает: мол, проходите, не мешайте работать. Потом прошёл мимо — взгляда не удостоил. Чисто опер на задании.

— Отлично работает твой приятель.

— Да я сам обомлел.

Заходим в суд, садимся на скамеечку у зала заседаний, и наблюдаем, как гражданин Бонд коршуном кружит по вестибюлю. Покружил — и нырнул в комнату прокуроров. И не выходит.

Однако тут нас в зал позвали, на приговор. Сидим, собрались все. Лёша в клетке, конвоиры, адвокаты, все на месте, прокурорки нет. Минут через десять прибегает, вся такая розовеющая и запыхавшаяся. Встать, суд идёт.

Судья вломил нам восемь лет, и мы пошли готовиться к апелляции.

…Понятно, что путь ещё долгий. Впереди было ещё четыре года. Тюрьмы, этапы, колония в Тамбове, где мой прадед сидел за антоновское восстание. Потом колония на севере Пермского края, потом в болотах под Южей, потом Кохма, это под Иваново.

А тот приговор Верховный суд отменит через два года. Алексей окажется на свободе, но будет новый процесс в том же суде. Алексей получит пять лет, но и новый приговор Верховный суд снова отменит. Окончательно Алексей выйдет на свободу в середине 2013 года, полтора месяца не досидев пятилетний срок, но с перерывами. В эти перерывы ему предлагали уехать, и было понятно, что это билет в один конец.

— Ты поедешь со мной?

— Нет, я останусь здесь. Я буду к тебе приезжать.

— Тогда я тоже останусь и досижу.

Жаль, что я глуховата, иначе бы непременно услышала, как на небесах кто-то весело хохочет, услышав о моих планах на жизнь.

…А пока мы с Гордеевым после приговора понуро идём готовиться к апелляции. Надо дождаться протоколов, самого приговора, адвокаты будут всё это изучать, и я с ними, напишут краткую апелляцию, потом развёрнутую, потом будем ждать суда, твёрдо зная, что чуда не будет, но это путь, который надо пройти. Время замирает. Оно замирает для того, чтобы ты могла окунуться в другие дела, то есть в дела других людей. Ходить с ними на их суды, читать обвинительные заключения, встречать тех, кто уже прошёл этап и карантин — то есть тех, кто вернулся с длительных свиданий в колониях, — и узнавать, что за жизнь в следующем круге ада. Нормально, везде можно обжиться. Всюду жизнь, как нас учил художник-передвижник Ярошенко.

Кстати, появилось время встретиться с Джеймсом Бондом и узнать, как там дела с маленькой прокуроркой. Что там происходит и как дела на ниве перевоспитания и переквалификации.

— Почему тебя не выгнали из комнаты прокуроров? Как ты там вообще оказался?

— Ха, я такой в кашемировом пальто и белой рубашоночке зашёл спросить, не передавал ли кто моё удостоверение ветерана боевых действий ФСБ, которое я тут случайно, кажется, обронил. Говорю, мол, пережил такой выматывающий бракоразводный процесс, пока я там за ду́хами по горам лазил, она замутила с моим другом, у меня, говорю, от разочарования и одиночества такая рассеянность образовалась… А ведь я был хорошим мужем, семью хотел, детей… Какая у вас милая обезьянка на телефоне. Любите обезьянок? А давайте в зоопарк сходим, здесь же недалеко. И в кафе там посидим, вы во сколько заканчиваете?

Я с любви к животным начал. Это в зоопарке уже. Говорю, ненавижу тварей, которые мучают животных. Котов в подвалах замуровывают. Меня тоже однажды в зиндане замуровали. И разбираться не стали — раз я здесь, значит, виноват. У вас в судах тоже, наверное, такое бывает — живого человека, не разбираясь, умучивают. Но вы не такая, я вижу. Можете про последнее дело рассказать, ну без фамилий? А суть-то там в чём была? Ну как это — неинтересно. Мне очень интересно. Работа у вас ответственная, в сложные материи вникаете, экономика там, акции-шмакции, эмиссии-шмимиссии. Ну, расскажите про акции.

В общем, ушла в итоге девушка из прокуратуры. А что там дальше было, не знаю.

В тот вечер я надолго застряла в лифте — поздно вернулась, и пока техпомощь подоспела, я успела весь интернет прочитать от корки до корки и статью, помнится, начала натыкивать в телефон. Посидела в лифте, отдохнула, расслабилась, никуда не торопилась. Когда меня наконец вынули, я вспомнила: а ведь у меня жуткая клаустрофобия. Много лет, паническая. В метро боялась, особенно в глубоком задыхалась, а если поезд в тоннеле остановился или лифт, вот как сейчас — то до потери сознания. Я чего только ни делала: и голубой цвет перед собой представляла, и море с небом и облаками, и кирпичную стеночку аккуратно вокруг себя пыталась выстроить, и «Детектива Монка» сто раз пересмотрела, как его со всеми его фобиями заперли в багажнике и он уговорил себя, что в багажнике хорошо, он оберегает его от опасностей — а всё без толку.

А тут просто нет, и всё. Как не было.

Вот что значит полностью погрузиться в сложную многоходовую задачу. Меня теперь замуровать можно, желательно в тёплом и сухом месте — я посплю.

Об издателе и редакторе

Я, конечно, многогрешный человек, но вот сейчас про два греха: мне нравится, когда из песни слов не выкинешь — я признаю жизненные ситуации, в которых необходим русский мат, и не обхожу их стороной. Второй грех — я терпеть не могу Тургенева. Поначалу я не могла простить ему Му-Му, а став постарше — его снисходительное барство.

У вас так бывает? Когда ты чего-то не любишь, ты к этому возвращаешься, чтобы проверить. Однажды я зачиталась письмами Тургенева — как раз в очередной раз какой-то российский говно-телеканал показал мою переписку, вполне деловую. Не то чтобы я расстроилась, переписка была невинной. Но чёрт, она могла бы быть и поталантливее. Обратимся к классике. Обратилась.

«Я начал было одну главу следующими (столь новыми) словами: “В один прекрасный день”, потом вымарал “прекрасный”, потом вымарал “один” — потом вымарал всё и написал крупными буквами: “Ёбана мать!”, да на том и кончил. Но я думаю, “Русский вестник” этим не удовлетворится».

И. С. Тургенев — В. П. Боткину, 17 мая 1856 г., с. Спасское».

И я примирилась с Тургеневым. Живой! Нормальный. А мой издатель примирился с тем, что из песни слов не выкинешь.

Мне повезло с издателем этой книги, и мне повезло с редактором. Благо, они уместились в одном человеке, которого я ласково зову «Гестапо».

Она мне тут в рукописи кое-что повычёркивала.

Понимаю.

Судиться ей неохота, мне тоже.

Там ещё дальше будут куски, по которым прошлась суровая рука Гестапо. Но я найду способ сказать то, что хочу.

Есть, например, опечатки.

Так Всеобщая декларация прав человека легко превращается во Всеобщую декорацию прав человека.

Сто раз такое видела.

А да, я ж тут конкретно пыталась написать про вышеизложенное.

Ну, например, так: бывший сенатор Владимир Слуцкер не имеет никакого отношения к этой истории, все совпадения чисто случайны, я ж нигде не назвала этого имени.

А то скажут: раньше называла, а теперь нет. А кто пропустил, скажет — а чегой-то имени-то не назвать? Не-не, даже не просите.

Ну и поехали дальше.

Протест

…Я училась на первом или на втором курсе института, когда узнала, что политика — это что-то плохое, что девушку никак не красит. До этого, в моих прекрасных Люберцах, политика как-то даже поощрялась, если речь шла о судьбе народа Чили, например, за который я очень переживала.

А тут мы сидели с институтскими подружками, Мысей и Купой. Мыся была красивая, а Купа весёлая и глуповатая. А я не определилась. У нас был тест из какого-то дико дефицитного иностранного женского журнала типа «Cosmopolitan», мы такого ещё в глаза не видели, всё доходило урывками, до самых продвинутых, шёл 1984 год. В тесте нужно было ответить на какие-то идиотские девичьи вопросы типа «Какие парни вам больше нравятся — блондины или брюнеты?», а в конце получить ценный совет на всю оставшуюся жизнь. Мы относились к этому со всей серьёзностью, в иностранных журналах врать не будут.

И во всей этой лабуде был в том числе вопрос:

— Интересуешься ли ты политикой?

— Нет, — дружно ответили Купа и Мыся.

А я подзависла. Ответить «Нет» было бы неправдой. А ответить честно «Да» меня интуитивно что-то останавливало. Но ведь нужно было же узнать результат теста про жизнь.

— Да.

Купа и Мыся фыркнули.

— С ума сошла? Ты что, правда интересуешься политикой?

Я почему-то зарделась и опустила глаза.

— Да.

Купа с Мысей переглянулись, пожали плечами и поставили за меня одинокую галочку в графе.

По тесту вышло, что Купу с Мысей ждёт жизнь типа лакшери (хотя слова такого мы ещё не знали), короче, дольче вита, а это мы знали. А моя жизнь пройдёт в огне и холоде тревог. Там, конечно, было не совсем так написано, Блока в «Космо» никто не цитировал, но как-то близко.

Вот что политика проклятая делает.

Самое смешное, что всё так и получилось.

Года через два Купа выйдет замуж за нашего однокурсника Сашу Хлопонина, в будущем «Норникель», ОНЭКСИМ и вице-премьер. Наташа Купарадзе, Купа, вскоре назовёт себя дизайнером. Я видела работы её компании, вернее, дизайнеров и архитекторов её компании: кабинет ректора Финакадемии Искандера Махмудова в невероятно претенциозном псевдоанглийском стиле и дом Слуцкеров в Серебряном бору — типовой бетонный сарай, как у всех, кто хотел жить «в новом экологичном стиле сдержанности современного искусства», и это даже ещё смешнее, чем типа-даунингстрит.

Такое: да-да, мы слыхали про Заху Хадид, ща не хуже сбацаем.

Мыся, Лена Мысева, вскоре выйдет замуж за милиционера Серёжу Барбашева, чем всех нас страшно удивит, но потом всю жизнь будет работать с другим нашим однокурсником, Михаилом Прохоровым, а Барбашев станет сначала службой безопасности Потанина-Прохорова, а потом первым вице-президентом «Норникеля».

После института мы совсем не пересекались, меня захватил водоворот событий августа 1991 года, и я ушла в журналистику. Хотя со многими однокурсниками нашими общалась, особенно с Андреем Козловым, зампредом Центрального банка, хороший был парень, искренний. Его застрелили в 2006 году, ему было 40 лет. Я была уже замужем за Алексеем Козловым, он тоже одно время был банкиром, и это обстоятельство несколько раз появлялось в нашей жизни. Сначала простой парень, который махал метлой в нашем посёлке, увидев Алексея в день убийства Андрея Козлова, сказал: «О, а сказали, что вас убили», а потом сообщение СМИ о том, что А. Козлов застрелен, было передано адвокатами сенатора в Лондонский коммерческий суд, где он продолжал судиться из-за акций, но уже с компаниями братьев Магомедовых.

Вообще-то, Алексей Козлов и должен был погибнуть на зоне в Пермском крае, меня предупредил об этом главный редактор «Новой» Дмитрий Муратов. К нему пришёл внедрённый полицией в сомнительные бизнес-круги сотрудник и предупредил об этом — собственно, он и принял заказ. Мне тогда Муратов не сказал его имени, а теперь я знаю. Алексей с ним встречался после освобождения, а я нет.

Мне тогда удалось Алексея спрятать. Его везли в одну зону в Пермском крае, а попал он в совсем другую, хотя его документы дошли по назначению. Не уверена, что я и сейчас могу благодарить по именам людей, которые мне сильно в этом помогли, однако, кажется, бывшему пермскому губернатору Олегу Чиркунову это уже не повредит. Спасибо, Олег Анатольевич, никогда не забуду.

Из пермской зоны Алексей и освободился в связи с отменой его первого приговора осенью 2011 года. Погоды стояли прекрасные, мы были счастливы, и казалось, что это навсегда, хотя оба понимали, что впереди ещё суды и, возможно, новые тюрьмы. Но мы прошли уже все, как казалось, испытания, всё плохое осталось в прошлом, мы доверяем друг другу и вместе, конечно, до гробовой доски.

На этом месте наверху снова кто-то расхохотался, но я была занята кисуней. Это был неизвестного пола кошачий младенец двух недель от роду, глазки только открылись. Двоих котят родила тюремная кошка тяжёлой судьбы, ей всё никак не удавалось родить: то её, беременную, ударит в живот сапогом проходящий мимо в плохом настроение летёха, то пойдёт на улицу пописать да и примёрзнет — тёплой водой отливали. А тут таки родила двух задохликов, и одного нам по секрету вынесли. Я бы и двоих взяла, но заключённые рассудили, что не выживет отданный котёнок.

Довезла его до Перми за пазухой, притащили к ветеринарам, те сказали — ну и ну. Блохи, глисты, весь набор, вряд ли справитесь, а вот вам также искусственное кошачье молоко. И да, она девочка у вас, похоже. Назвала сама — Чуйкой, очень мне это слово в тюрьме понравилось. Чуйка выжила, показала характер и взяла на воспитание двух моих взрослых собак, пинчеров.

А мы с Алексеем по самую шейку окунулись в водоворот новых судов и в битву за свободу. Близился декабрь 2011 года. Я была наблюдателем на выборах, мы с Алексеем везде ходили вместе. Он увлечённо осваивал соцсети, прежде всего Фейсбук, который стал массовым уже после его посадки, изучал новые гаджеты и вник во всё очень быстро. Впрочем, статьи о гаджетах и огромные распечатки знаковых постов и дискуссий в ФБ я ему просто распечатывала и привозила на бумаге в зоны.

Сразу после выборов я улетела в Пермь по делам «Руси Сидящей» и наблюдала происходящее в Москве на Чистых прудах — первый массовый протестный выход, арест Навального и Яшина на 15 суток — по соцсетям. Вернулась на другой день, когда в Москву уже были введены внутренние войска.

Следующий митинг назначили на 10 декабря на Болотной площади.

— Алексей, нам с тобой туда нельзя. У тебя подписка и новый суд.

— Согласен.

Но через час мы уже были на Болотной. А через две недели я вместе с Василием Уткиным вела митинг на Сахарова. Потом были ещё митинги, белые шарики и ленточки, снимался докфильм «Зима уходи!», эдакий праздник непослушания.

Думаю, что есть дата окончания этого праздника, но тогда её мало кто заметил. Третьего марта 2012 года были арестованы участницы группы «Pussy Riot». Их последняя перед арестом акция в храме Христа Спасителя прошла меньше чем за неделю до календарного окончания зимы. Тогда казалось: ну нет, ну не может же такого быть, ну не всерьёз же всё это — посадить трёх девушек, у двух из которых есть малые дети, на какой-то там срок. Сейчас подержат немного, впаяют административку, как обычно, и отпустят.

Но за нас за всех взялись всерьёз. И раскручивающееся дело «Пусей» было отчётливым сигналом к атаке по всем фронтам: на ментовском фронте, на пропагандистском, на политическом.

Через неделю после «Пусей» снова арестовали и посадили моего мужа, ему снова дали срок всё по тому же делу, и никто особо не скрывал, что новый срок — это уже лично мне. Впрочем, через год и два месяца я опять добьюсь отмены приговора и его уже окончательно отпустят. Но кто ж тогда мог знать, что будет дальше. И ещё дальше.

Всё это выглядело весенней реакцией на зимний протест. Было как-то не с руки думать в банальных образах типа «зимой была оттепель, а по весне начались заморозки». Как мы не любим мыслить банально, как мы любим мыслить оригинально. Даже если происходит то, что происходило не раз. Так ведь это с бабушками-дедушками происходило, с мамами-папами, а с нами такого быть не может, мы до фига какие умные. Ога, пока бабушкой не станешь и не начнёшь на это смотреть с безысходностью, достигнутой опытом.

Я пишу здесь это в идеальном состоянии: я всё ещё дура, но уже начала понимать это. Понятно, что когда я достигну кондиции, когда со мной можно будет всерьёз говорить о добре и зле, я смогу общаться только с теми, кто тоже уже этого достиг в силу долгожительства. Я при этом убеждена, что той же мудростью обладают бунтующие подростки в пубертате, покуда ищут истину и смысл (понимая, что это разное). А потом они начинают взрослеть и умнеть (как им кажется), а на самом деле глупеть и терять нерв. Но между подростками и теми, кто впадает в подростковую мудрость в силу избавления от шор — пропасть, этим поколениям не найти друг друга, если только по счастью и случайности бабушка, пришедшая в себя, не встретилась с внуком, который ещё не успел из себя выйти.

Но это случайность.

Особенность ли это России? Думаю, да. Только нам так блистательно из поколения в поколение удаётся всё просрать. Корни этого явления можно искать где угодно и везде при желании найти — хоть в хазарах, хоть в крепостном праве, хоть в любом из Ильичей. Думаю, что ответ важен, но я его пока не знаю: ещё недостаточно потеряла связь с действительностью, чтобы думать о вечном.

Когда я буду бабушкой —

Годов через десяточек —

Причудницей, забавницей,

Вихрь с головы до пяточек!

И внук — кудряш — Егорушка

Взревёт: «Давай ружьё!»,

Я брошу лист и пёрышко —

Сокровище моё!

Мать всплачет: «Год три месяца,

А уж, гляди, как зол!»

А я скажу: «Пусть бесится!

Знать, в бабушку пошёл!»

Я сложно отношусь к Цветаевой, и вот именно эти стихи меня то умиляли, то бесили. Сейчас я старше неё. Марина, ты не станешь бабушкой. И вихрем ты не станешь. Ты уйдёшь по своей воле в должности посудомойщицы. Может, и я тоже. Я про посудомойку, если что, а по своей воле — хрен.

Много ли мы сделаем, если будем знать, чем кончится. А оно примерно так часто кончается. Я всё ещё смотрю на русские поколения до меня и пожимаю плечами: как же можно было быть такими инфантильными придурками. Но уже отчётливо вижу взгляды последующих поколений на меня: как можно было быть такой дурой.

Продолжим разговор, если доживёте.

И да, почему мы просрали революцию.

По многим причинам. Был совершенно недооценён противник: да, сильный, мы знали, да, умный, чертовски умный, но шапкозакидательство никогда не хочет признавать чужой ум. Совершенно неправильно оценили собственные силы и характер этих сил: по краю одной стороны — хипстерский, по краю другой стороны — демшизовый. Главное, чего не учли, — неприкрытого коварства и цинизма, жёсткости реакции. Разве можно было девицам из «Пусей» дать по двушечке за танцы в XXC? Это невозможно было себе представить, хотя спустя пять-шесть лет тот приговор покажется обычным делом. Разве можно было себе представить, что за выход на согласованный митинг 6 мая 2012 года люди получат по три-четыре года? И отсидят их.

А ещё мало кто из нас был готов к кровопролитию. И это хорошо. Считайте, что в оргкомитете митингов 2011–2012 годов собрались мягкотелые и глупые интеллигенты, которые провалили шанс. Лучше бездарно провалить шанс, чем талантливо пролить чужую кровь. Да, радикально настроенные пассионарии требовали идти на Кремль.

Ну те бы начали стрелять, без сомнения. Вы готовы отдать свою жизнь или жизнь своего ребёнка за то, чтобы в Кремле сидел не один прекрасный чел, а другой? Я — нет. И вам не советую.

Ваша жертва будет в лучшем случае забыта.

Это в Праге, например, помнят и свято чтут память всех, кто покончил жизнь самосожжением в знак протеста против ввода советских танков. Ну так эта память и обернулась потом бархатной революцией без жертв. А у нас историческая память — предмет манипулятивный. Ещё недавно нам говорили, что в Катыни фашисты расстреляли советских военнопленных. Потом оказалось, что там НКВД расстрелял собственных сограждан — врагов народа — и польских офицеров. Сегодня об этом вспоминать не любят и преследуют тех, кто эту память хранит и открывает нам нашу неприятную правду — такую, как «Сандармох» Юрия Дмитриева. А глубинный народ в клочья готов разорвать тех, кто пытается напомнить о стрелявших в наших предков в 20-м веке. Впрочем, стрелявшие оставили потомства больше, чем расстрелянные. И мы всё повторяем: «Люди, стрелявшие в наших отцов, строят планы на наших детей». Просто стрелявших в наших отцов больше, чем наших детей. Генная память и исторический опыт говорят: стреляй и у тебя будет шанс на персональную пенсию или ведомственную квартиру. Бультерьеры (да простят меня бультерьеры), разгонявшие протестующий молодняк летом 2019 года, вряд ли способны думать об этом, но рефлекс есть рефлекс.

Путин, говорящий о том, что сегодня молодой человек бросил бумажный стаканчик в гвардейца, а завтра он будет брать власть с оружием в руках и потому важно его остановить со стаканчиком и посадить, предельно откровенен. Путин, награждающий сенатора Сулеймана Геремеева, которого так хотели, но так и не смогли допросить об убийстве Бориса Немцова, говорит открытым текстом: да, я такой, и что? Запомните это — я такой. Геремеев был награждён в день пятилетия со дня убийства Бориса Немцова — за активную законотворческую деятельность. За эти пять лет он не внёс ни одной законотворческой инициативы. Это неважно. Важно предельно чётко продемонстрировать: вот повод, а вот награда.

Конечно, мы не знали, не понимали и недооценивали Путина в 2012 году. Что его реакцией на разрешённый митинг 6 мая 2012 года — накануне инаугурации 7 мая — станет команда на массовые посадки рядовых участников протеста и дискредитация лидеров. В итоге Удальцова посадили (а перед этим он и его помощник Константин Лебедев дали показания на Бориса Немцова, которые я читала собственными глазами, как и Борис). Тогда мы ещё не знали, что Константин Лебедев «активно сотрудничает» со следствием, и помогали ему в тюрьме. У меня сохранилась примечательная записка от него — чего бы ему хотелось с воли. Отличный вкус у бедного левачка.

Мясо и сыр, пармская ветчина, салями и т. п., всё итальянское, в АВ это есть. Паштет и козий сыр или самый дорогой мягкий. Орехи: кешью, кедровые, арахис, всё несолёное плюс чипсы хорошие. Книги!!!

Кстати, что в тюрьмах, что на следствии или в ФСБ весьма презрительно относятся…

«Болотное дело» уже раскручивалось, уже пошли первые аресты, уж и дело «Пусей» было в суде, а оргкомитет всё обсуждал некий «Марш миллионов». Какие, к чёрту, миллионы.

Есть такое избитое и почти бессмысленное выражение: «Начал раскручиваться маховик репрессий». Однако именно тогда вот эта штука и начала раскручиваться. Маховик — это такое колесо с дырочками, накопитель кинетической энергии. Найдите картинку маховика — вот оно по нам и прокатилось.

Но пока он раскручивался, оргкомитет митингов не нашёл ничего лучшего, чем заняться выборами в КС — Координационный совет оппозиции. Да и чёрт бы с ними, с выборами, хотя это и было дело если не вредное, то крайне несвоевременное. Хуже то, что в итоге получилось. Аморфный и недееспособный орган, отдалённо напоминающий Временное правительство периода лета 1917 года, только уж совсем безвластный и ещё хуже. Пародия на плохую пародию. Как и за сто лет до этого, люди-то собрались в общем интересные и по-своему заслуженные. Как и за сто лет до этого, каждый занимался собой.

И это в тот момент, когда протест загоняли в гроб и уже закрывали крышкой. А вполне живой покойный в это время удобно обустраивался в гробу, приняв его за трибуну, и оживлённо беседовал с кем-то в чатиках. Когда КС самораспустился, никто особо этого и не заметил. А на подходе были два огромных путинских триумфа: зимняя олимпиада в Сочи и аннексия Крыма.

Эффект от этих двух масштабных проектов оказался мгновенный и шапкозакидательский. О том, чем всё это обернётся — допинговым скандалом, лишением медалей, войной с Украиной, санкциями и большими проблемами, многие из которых ещё впереди — тогда мало кто задумывался и почти никто не осмеливался говорить вслух. Шельмование всех не согласных, не очень согласных и тихо вопрошающих достигло самых пещерных и варварских глубин.

Те, кто выходил на площадь в 2011–2012 годах, затыкались, уезжали или тихо отходили в сторонку. Наступали годы «Русского мира». Красивые, кстати, слова, очень хорошее сочетание, могли бы быть частью какой-то глобальной идеи. Но теперь уж не отмыть.

Борис, борись!

Вообще 2011–2012 годы, мне кажется, многое рассказали нам о нас самих прежде всего — какими мы можем быть, какими мы могли бы быть.

Вот, например, Высшая школа экономики, где я преподавала 14 лет. Да, я, кстати, профессор. Ничего, что я тут иногда слова разные пишу? Издатель мне обещал, что книжка будет продаваться запаянной в чёрную паранджу и на ней крупными буквами будет написано: «18+! Содержит ненормативную лексику!»

Не надо писать мне гневных писем о том, что настоящий профессор не знает слова «хуй». В конце концов, я не очень настоящий профессор, что это за профессор такой — по журналистике? Так что имею право знать, употреблять и любить все слова. Да и издатель должен был вас строго предупредить.

Так вот, Высшая школа экономики. Я недавно беседовала с бывшими коллегами по этому замечательному когда-то университету. И они вспомнили, как я однажды привела в «Вышку» Борю Немцова. А я подзабыла: это ж было обычное дело — привести интересного человека. Но тут ахнула, и картинка встала в памяти — как будто вчера случилось, вот ведь странное свойство. Такое давно уже невозможно: это даже не то что вольнодумство, ты можешь хоть крокодила на веревочке привести, хоть Волан-де-Морта со свитой, но только не оппозиционера.

Я позвала Борю на свой семинар по деловой журналистике. Там дело было вот в чём. В самом начале семестра студенты выбирают себе по одному ньюсмейкеру деловых медиа. Любого, хоть из позапрошлого столетия, хоть Вандербильта, хоть Трампа (но строго как бизнесмена), хоть давно забытого всеми ельцинского Сосковца.

Выбрав персонажа, студент должен с ним сжиться и как бы перевоплотиться в него. В Дерипаску, Илона Маска, Павла Дурова или, к примеру, в Джека Ма. Знать всё про него и его бизнес. И в какой-то момент быть готовым дать как бы пресс-конференцию от его имени, выбрав информационный повод.

Все остальные студенты готовятся к пресс-конференции. Выбирают себе медиа: газету, агентство, телик — всё, что угодно, хоть «Домашний очаг», лишь бы вопрос был осмысленный и подходящий для издания. А потом все делают этот самый материал, а «ньюсмейкер» отдыхает. Через пресс-конференции проходят все, и все же проходят через процесс «вопрос-публикация». То есть к концу семестра у каждого студента должно быть столько публикаций, сколько студентов в группе, минус один (он сам, когда выступал).

Я привела Бориса Немцова на пресс-конференцию Бориса Немцова. Кажется, речь шла о попытке реформирования «Газпрома», но, конечно, зашла обо всём, включая его знаменитые белые штаны, в которых он встречал Гейдара Алиева.

Борис слушал с удовольствием, а потом сам вернулся в те годы и очень здорово объяснил про «Газпром», белые штаны, Курилы, Березовского и вот это вот всё. И он, и я понимали, что мы не можем говорить со студентами про «текущий момент» (хотя не обсуждали этого), и он изящно обошёл вопросы. А потом мы пошли к знакомым преподавателям поболтать. Он входил в кабинеты — большой, красивый, весёлый, страшно общительный. Было, кажется, начало 2012 года, ещё не существовало Координационного совета, и Боря почти в шутку спросил: «А что, Романова, не провести ли в “Вышке” заседание Оргкомитета?» И выглядело это тогда вполне естественно — никто особо не перепугался. Почему бы и нет, но лучше не надо. И то верно.

Время было удивительное. Летом все ходили на суды к «Pussy Riot», и прямо накануне приговора случилось то ещё приключение, нынче никак не возможное. Я была на вечернем эфире «Дождя», тогда ещё на «Красном Октябре», потом мы пошли посидеть с окрестными журналистами и в итоге совсем уже ночью оказались в «Старлайте» на Болотной, хорошее было место, ныне изжитое. Там было пусто, мы пошли в дальний зал, где стояла касса, и уже в тишине уткнулись в гаджеты — переговорили обо всём, а расходиться не хотелось.

И вдруг в зале появился полицейский в форме. Похоже, нас он или не заметил, или не посчитал достойными внимания. Полицейский подошёл к кассе, за кассу встал сотрудник, открыл её и стал отсчитывать деньги.

Но мы журналисты. Нас было человек восемь, и каждый из нас молча включил камеру на телефоне и стал подбираться поближе. Мент и официант были увлечены процессом. Когда они наконец подняли на нас глаза, мы молча стояли вокруг них полукругом. Мент отбросил деньги и побежал к выходу, но на выходе почему-то ошибся — побежал не наверх, на площадь, а в подсобку. Видимо, он впопыхах перепутал двери, там рядом был запасной выход через кухню. Мы торжественно его заперли, сказали официанту, чтобы звонил руководству, а сами стали вызывать полицию.

Наряд приехал быстро. Они посмотрели на нас и сказали:

— Да вы нетрезвые.

— Имеем право, мы не на работе. А вы почему все пьяные?

Но трезвых ментов поблизости не оказалось, надо было закончить с теми, что есть. Они подошли к подсобке, назвали, кажется, мента по имени, открыли дверь и расступились. Наш пленник пулей выскочил из подсобки, рванул к выходу и скрылся в темноте.

Мы возмутились:

— Вы зачем его отпустили? Видите, теперь он побежал в сторону Кремля, и у него пистолет, а там, может, Путин с документами работает! Везите нас в своё отделение, будем заявление о преступлении писать. Может, ещё не поздно предотвратить кровавую бойню.

И мы стали укомплектовываться в патрульную машину. Все, конечно, не поместились, было вызвано дополнительное такси, а наряду мы велели идти в отделение пешком, заодно проветриться. То ли они были настолько пьяны, то ли мы были настолько убедительны, но они безропотно подчинились.

В ОВД «Якиманка» нас не ждали, эти идиоты их даже не предупредили. Навстречу нам вышел смуглый и черноволосый сотрудник с бейджиком на груди, на котором было написано «Иван Иванов». Мы собирались написать заявление о преступлении. Во-первых, первый мент явно пришёл за данью. Утверждать этого мы не могли, но описать ситуацию и сообщить, что у нас есть восемь видео с разных точек — да. Во-вторых, приехал пьяный наряд и выпустил нашу добычу. Ну минимум халатность.

И да, мы прекрасно знали порядок регистрации заявлений о преступлении.

У Ивана Иванова с этим было хуже, и он вызвал подмогу. Пришёл второй мент. На его бейджике было написано «Иван Иванов», и мы включили камеры. Хотелось бы понять, как кого зовут. И вызвать начальника отделения «Якиманка». Да, в три часа ночи. И позвонить дежурному прокурору. Пока мы звонили дежурному прокурору, менты с одинаковыми бейджиками сообразили, что начальство лучше побеспокоить. В конце концов явился подполковник, начальник ОВД «Якиманка». С бейджиком «Иван Иванов».

В общем, мы все написали заявления, заставили их зарегистрировать (всё равно толку, конечно, не было, получили потом обычные отписки, но жизнь на это тратить не хотелось, были дела и поважнее) и усталые, но довольные вышли на утреннюю умытую Полянку. Было часов 6 утра, нужно было немного поспать и идти к Хамовническому суду на оглашение приговора «Pussy Riot».

Народу на оглашении было очень много, как на митинге. В какой-то момент на заборе ровно напротив входа в суд появилась изящная фигура — юная девушка в розовой балаклаве балансировала на виду у всех, и полиция долго ничего не могла с этим сделать. Потом двое особо ловких омоновца таки залезли на забор и столкнули девушку вниз, спрыгнув за ней. Так все трое оказались на территории Турции — это было турецкое посольство. Вышел посол и сообщил, что не даст увести активистку, и омоновцы ушли ни с чем. Потом посол Турции предложил девушке тихо выйти с территории через задний выход, но полиция оцепила всё посольство, и девушку тут же задержали.

Административка. Так я познакомилась с этой девушкой, Таней Романовой, которая и сейчас играет важную роль в моей жизни и жизни моих близких людей. Она вышла замуж за юриста «Руси Сидящей» Леонида, а Леонида я знала ещё мальчиком, он сын моего адвоката Алхаса Абгаджавы. И теперь я крёстная мать дочери Тани и Лёни, прекрасной Дианы. Ну вот такие тогда завязывались знакомства, такие знаковые встречи происходили.

После оглашения приговора публика долго не расходилась, кто-то начал жечь файеры. И много кого упаковали по автозакам, меня в том числе. Это было моим первым путешествием в автозаке, их потом много будет. Нас привезли в ОВД «Якиманка». Вышел подполковник с бейджиком «Иван Иванов», увидел меня. Я обрадовалась ему как родному, а он почему-то буркнул что-то вроде «нет, только не это», и нас всех отпустили без протоколов.

Кто бы мог тогда подумать, что то были ещё вегетарианские времена. Каждый год, оглядываясь назад, я с ужасом понимала, что совсем ещё недавнее прошлое, которое было очень несвободным настоящим ещё вчера, завтра окажется вегетарианским.

Зато я точно знаю дату, когда вегетарианское время закончилось. Это март 2014 года, конечно. Весь 2013-й прошёл в судах по «Болотному делу». Мы ходили на судебные заседания, где я впервые увидела воочию этих парней в клетке, обвиняемых по первой серии «Болотного дела», их потом будет несколько ещё. Борис Немцов тоже часто приходил на заседания, потом его вызвали в качестве свидетеля — прокуратура возражала, но судья Никишина удовлетворила ходатайство защиты, и Борис был допрошен.

Борис ходил на суды и митинги, а летом 2013-го пошёл на выборы в Ярославскую областную думу. К тому времени уже был арестован популярный мэр Ярославля Евгений Урлашов и многие члены его команды, и Борис провёл избирательную кампанию под лозунгами «Свободу Евгению Урлашову!» и «Хватит грабить Ярославль!».

Именно Борис уговорил миллиардера Михаила Прохорова, который был кандидатом в президенты в марте 2012 и основал партию, чьи название и короткая конфетная судьба никакого значения давно не имеют, оплачивать адвокатов Евгения Урлашова. Уже после гибели Бориса Евгений Урлашов получил 12,5 лет строгого режима, сейчас он в колонии недалеко от Рыбинска. Все его, в общем, бросили. Зато его поддерживает хорошая женщина Светлана, которая ездит к нему и стала его гражданской женой. Мы помогаем ей доставать и передавать Урлашову книги, читает он очень много и далеко не всё подряд, у него очень изысканный и строгий читательский вкус.

Выиграв выборы, Борис в очередной раз окунулся с головой в бесконечный поток уголовных дел в отношении него — на этот раз это был экстремизм и побои, результат провокации какого-то мелкого местного наёмника, — сильно и красиво занялся ярославскими проблемами и реально много вкладывал своих личных денег в строительство, например, спортивных площадок в школах и детских садах Ярославля. Или здорово помог больнице в городе Тутаеве. Интересно, помнят ли там об этом.

Поздней осенью мы поехали на новоселье к Боре, он купил за пять миллионов рублей двушку в Ярославле на улице Трефолева, 20/6, рядом с женским Казанским монастырём. Старый дом, третий этаж, двушка небольшая, но чистая и с ремонтом.

Мы гуляли с ним по городу, его многие узнавали, здоровались за руку, кто-то принимал его за другого, в основном за артиста. Борис рассказал, что один раз его приняли за Киркорова. Вообще было похоже, что Борис счастлив здесь, в Ярославле. Он был прирождённым электоральным политиком, любил и умел делать это дело. Именно в Ярославле он впервые заговорил со мной про выборы в Мосгордуму в сентябре 2014 года.

— Оль, тебе надо идти.

— И окунуться во всё вот это предвыборное говно?

— Да.

— Ну, давай.

И я действительно начала об этом понемногу думать. И говорить об этом с Борисом.

А в конце зимы 2014 года мне принесли протоколы допросов Сергея Удальцова и его помощника Константина Лебедева по «Болотному делу». Принесла журналистка «Новой» Юлия Полухина — она успела войти в это дело общественным защитником, и с неё не взяли подписки о неразглашении материалов — а с адвокатов взяли.

Там прослушка, причём не телефонная — так называемые ОРМ, оперативно-розыскные мероприятия. И эту прослушку в «Болотном деле» подкрепляли показания Удальцова и Лебедева. Но Лебедев был уже не важен, его не было на митинге 6 мая 2012 года.

Я почитала, и мы вместе пошли домой к Борису в Климентовский переулок.

Исходя из этих показаний, следующий арест должен был стать арестом Бориса.

Борис был весёлым, смелым до отчаянности человеком. Он никогда не верил в то, что его могут убить, всегда, в любых заварухах говорил: «Вставай рядом со мной, со мной не тронут». А вот от тюрьмы он поёживался, садиться не хотел. Знал тюрьму, мы с ним вместе ездили по зонам, и он понимал, что это. Владимир Буковский однажды сказал ему, Боря это часто повторял: «Тебе, Боря, надо было по молодости отсидеть».

Борис почитал протокол и сказал:

— Мне нельзя уезжать.

— Надо на время. Заодно подлечишься.

И Борис уехал в Израиль. Он никогда не собирался уезжать навсегда, это вообще не про него было. Но через некоторое время Ксения Собчак написала в Твиттере, что Борис Немцов эмигрировал, и поднялся скандал. Борис был не столько раздосадован, сколько удивлён:

— Ну мы же хорошо знакомы, почему она просто не позвонила и не спросила?

Конечно, он не мог не вернуться. И он вернулся.

Примерно тогда же мы с ним в очередной раз крепко поссорились. Мы часто ссорились по самым важным проблемам современности — из-за митингов или из-за выборов. Потом легко мирились. В этот раз мы поссорились из-за выборов. Нас было трое — Илья Яшин, Маша Гайдар и я, кто шёл от явной оппозиции тем летом на выборы в Мосгордуму. У нас у всех уже был штаб, мы печатали листовки и газеты, зарегистрировались в качестве кандидатов в кандидаты (потому что надо было собирать подписи, и это ад), получили подписные листы и вовсю уже работали. И посреди всего этого вдруг Борис Немцов и Алексей Навальный принимают решение, что оппозиционные кандидаты не должны принимать участия в выборах.

Ну здрассьте. Мы уже на полдороге. И почему, собственно?

Да, время было для нас немыслимо тяжёлое: только что случился «КрымНаш» и наших сборщиков подписей и агитаторов иногда едва не били. Моя начальница штаба Ксения Васильченко каждое утро начинала с разбора полётов и очередных случившихся конфликтов, и каждое утро под двери штаба к нам приходили разные люди — много тех, кто приходил помогать, иногда те, кто приходил угрожать, часто те, кто просто денег попросить, а одна молодая женщина с топором приходила каждое утро, садилась у штаба и жаловалась на жизнь. Страшновато было возле неё проходить, она была совершенно безумна, и Ксения уговаривала её идти домой и пыталась разыскать родственников, которые, надо сказать, у неё были, просто привыкли к тому, что она выходит гулять с топором, и нимало не заботились.

Жара, в отпускной и дачной Москве, охваченной к тому же крымской эйфорией и напичканной пунктами сбора помощи для ДНР-ЛНР, антиукраинская истерия и война, а мы собираем подписи. Всё время отвечая на вопрос, чей Крым и что мы думаем об Украине.

Понятно, что мы думаем.

Нет войне с Украиной. Крым аннексирован.

Кстати, очень многие москвичи (а мы собирали подписи по Таганке и Замоскворечью) услышав это, сразу доставали паспорт — а наши люди всегда носят с собой паспорт, я потом долго в Берлине от этого отвыкала — и ставили подпись.

Мы едва успели в срок, почти не успели. Но успели. Отнесли коробки с собранными подписями в избирком, и началась известная комедия. Понятно, что нужное число подписей признали недействительными, в том числе мою и начальницы моего штаба. Однако этого мало. На заседании избиркома нас обвинили в том, что мы подделали подписи людей, которые уже умерли. И вот он, список умерших.

Мы посмотрели на список. Там были фамилии многих, в том числе знакомых нам людей, вполне живых и здравствующих. В том числе там было имя Михаила Калужского из Сахаровского центра, жителя нашего округа.

Я подняла глаза — Миша стоял в дверях комнаты, где мы заседали с избиркомом.

— Миша, паспорт при тебе?

— А то!

— Ты можешь показаться вместе с паспортом комиссии? А то ты тут умер.

Миша шагнул вперед, но комиссия замахала руками, как при встрече с живым мертвецом. Сказано «умер» — значит, умер, и нечего тут шастать. Всё было понятно.

Сейчас мы с Мишей снова живём в одном городе и в одном округе, только это уже Берлин.

На следующий день мы собирали вещи в штабе, и ко мне приехал знакомый политтехнолог, серьёзный человек, которому, конечно, я никак не доверяла, но слова слушала.

— Судиться будешь по подписям?

— Не знаю пока. Наверное.

— Не судись. Иначе на тебя заведут уголовку.

Это они могут. Судиться первой начала Маша Гайдар, с ней приключилась ровно такая же история с подписями. В отношении неё моментально возбудили уголовное дело, даже два, если мне не изменяет память. И она уехала, чтобы никогда больше не возвращаться. Всё понятно. Нет смысла судиться, есть смысл ещё поработать. На уголовку нарваться мы всегда успеем.

Пожалуй, главным итогом моих первых и последних выборов были семьи. Все между собой переженились. Ксения встретила юриста Данилу, он тоже работал в штабе, и теперь они вместе занимаются брошенными, бездомными и приютскими собаками. Таня, которая была в розовой балаклаве на заборе турецкого посольства, встретила Лёню. Оля встретила Сашу. И много было ещё и других вполне счастливых обстоятельств.

Половина штаба ушла работать в «Русь Сидящую» и работает там до сих пор. Мы сняли офис и занялись регистрацией благотворительного фонда помощи заключённым и их семьям. Ходили на протесты против войны с Украиной, обсуждали митинги в Комитете протестных действий (КПД), едва не половина «Руси Сидящей» входила в группу обеспечения безопасности на митингах. Мы там часто встречались с Борей.

Однажды вечером, 27 февраля 2015 года, мне позвонили и сказали:

— Бориса убили.

Мы не успели помириться. Я корю себя за это. Его очень не хватает — чем дальше, тем больше.

Серёжа

Куда бы ни переезжала «Русь Сидящая», у нас в офисе всегда висит портрет Немцова. А теперь ещё и портрет Серёжи Шарова-Делоне.

С Серёжей мы познакомились на протесте. Я сразу подумала, что он похож на икону, то есть на русского святого, примерно на Николая Чудотворца. Таким он и был — недаром все годы, что мы были знакомы, каждый новый год он надевал красный тулуп и шапочку, брал мешок и шёл раздавать подарки семьям осуждённых, до кого мог физически дотянуться. Санта-Клаус, святой Николай, наш штатный Дед Мороз.

Он был из старой академической семьи шведско-французского происхождения, по мужской линии — сплошная профессура, математики, физики. На даче его деда в Абрамцево писал (а потом читал) «Москва — Петушки» Венедикт Ерофеев, его дед был знаком с Эйнштейном. Его двоюродный брат — Вадим Делоне, писатель, поэт, диссидент, участник демонстрации в августе 1968 года на Красной площади, за что получил 2 года 10 месяцев лагерей. И он же автор знаменитого четверостишья, из 1976 года — после обмена главы компартии Чили Луиса Корвалана на диссидента Владимира Буковского:

Обменяли хулигана

На Луиса Корвалана.

Где б найти такую блядь,

Чтобы Брежнева сменять.

Серёжа Шаров-Делоне очень хорошо знал творчество брата. И из этой плеяды особенно ценил Александра Галича.

А сам Серёжа в жизни был архитектором, реставратором и большим любителем истории, а ещё он написал толстенную монографию про древнюю архитектуру Северо-Западной Руси. Хотя на самом деле он был прежде всего правозащитником, стал им как раз в 2012 году. Он фактически тащил на себе общественное расследование событий 6 мая 2012 года на Болотной площади, стал защитником на «болотных» судебных процессах сначала Андрея Барабанова, потом Вани Непомнящих, участвовал в качестве защитника в десятках, если не сотнях административных процессов в отношении задержанных на митингах.

Он фактически основал Школу общественного защитника. Саму концепцию ШОЗ придумала журналистка Мария Эйсмонт, старинная моя знакомая и коллега ещё по газете «Сегодня», а позже она станет адвокатом и, похоже, просто найдёт себя.

Профессионалы жутко нас ругали за название — общественный защитник. Дело в том, что в современном Уголовно-процессуальном и Уголовном кодексах нет такого понятия — общественный защитник. Раньше было, теперь нет, теперь просто защитник. Что совершенно не мешает защитникам в общественно-значимых процессах самоназываться общественными, правда же? Ну и вот.

В общем, наши законы вполне позволяют любому человеку стать в уголовном процессе защитником наряду с адвокатом, а в административном, например, процессе — и без адвоката. Для этого не нужно иметь юридического образования, так пока по закону. Конечно, это нарушает адвокатскую монополию, и плохие адвокаты на нас злятся. А хорошие — понимают, что мы снижаем издержки, помогаем заниматься черновой работой и добровольно, часто и по делу ходим в СИЗО и ездим в колонии к своим подзащитным. (Если что, есть статья в УПК про защитников, это статья 49.)

Так вот. Не надо приходить в судебный процесс защитником с улицы, с отмороженными ушами. Всё ж надо подготовиться, хотя бы немного, хоть элементарно. Для этого «Русь Сидящая» вместе с Сахаровским центром в 2015 году начали создавать Школу общественного защитника. И как-то так естественно получилось, что душой и мотором Школы стал самый эффективный, наверное, защитник с 2012 года — Серёжа Шаров-Делоне. Он искренне любил своих учеников и своих подзащитных, любил как родных. Он вообще любил своё дело и умел работать.

Он приехал ко мне в Берлин в начале лета 2019 года и вдруг сказал:

— Оля, я устал. Не то чтобы совсем устал, Школу я вести буду и защитником буду, но отдохнуть бы надо.

Это было не похоже на Серёжу. Я не припоминаю его в отпуске. Решили, что ему надо сменить обстановку и пожить в Праге — тем более, что его всё время звали читать лекции в Карловом университете, и он к тому времени несколько уже прочёл, и имел большой успех.

Мы с ним вместе придумали полезное дело, для чего ещё ему нужно быть в Праге — для того, чтобы связывать нуждающихся в юридической помощи в России с адвокатами (например, это выход для тех, кто не может вернуться в Россию, а таких у нас много и всё больше). Зарегистрировали компанию, открыли счёт, Серёжа нашёл квартиру и поехал.

А недели через две вдруг вернулся в Москву.

— Что-то артрит разыгрался. Артрит проклятый, не поверишь — с палочкой хожу. Но сейчас я его буду побеждать.

Начиналась осень, Сережа провёл очередную Школу общественного защитника, периодически входя в раж и отбрасывая свою палочку. А как Школа закончилась, в октябре, что-то опять сник.

Мне написал его сын Саша. Надо помочь устроить в хорошую больницу на обследование, подозревают онкологию. Главврач одной прекрасной московской больницы оказался моим старым знакомцем, и Серёжу отправили в клинику. На следующий день главврач позвонил:

— Оля, рак лёгких, метастазы.

— Сколько?

— Полгода максимум.

— Он знает?

— Нет пока.

Серёжу обезболили, снабдили лекарствами и отправили домой. Через неделю он умер — тихо, со всеми попрощавшись. И я осиротела.

Кто его знал, все понимали, что это был один из лучших людей на земле. Знайте теперь и вы.

Это был тяжелейший удар ещё и по «Руси Сидящей», и без того два года переживавшей большую турбулентность: обыски, уголовное дело, мой вынужденный отъезд, предательство директора, которого я оставила вместо себя, вечное безденежье и прибывающий поток подопечных.

Я бы очень хотела рассказать истории людей, которые много лет работают в «Руси Сидящей». Я очень их люблю и ценю, каждого. Это уникальные люди с уникальными судьбами, которые прошли через невероятные испытания и остались очень хорошими людьми. Но я не могу. Нас прессуют, вокруг нас продолжают время от времени возникать уголовные дела, сотрудники ходят на допросы, и любое лишнее моё слово может их подставить. А у нас почти все сами прошли через тюрьму.

Не время сейчас чистосердечных признаний — даже в любви. Не могу ни слова написать о вас, мои дорогие, и вы, как никто другой, понимаете почему.

(Но на самом деле я написала. И спрятала пока. Я хорошо спрятала, не волнуйтесь.)

Отъезд

По молодости я собиралась уезжать, и даже уезжала, но это был Советский Союз, генсеком стал Горбачёв, и я затосковала. Ему всего-то 54 года, быстро не помрёт, как трое предыдущих, будет сидеть всю мою оставшуюся жизнь. Надо же, а ведь он, когда стал молодым генсеком, был на год старше меня, пишущей сейчас все эти турусы на колёсах.

Кстати, я как-то сказала ему, что уезжала из Советского Союза из-за него, потому что у него были все шансы быть генсеком всю мою жизнь. И он сказал:

— Я же жив. Значит, мог бы и сейчас генсеком быть.

И весело засмеялся.

Я сказала:

— Как же хорошо, что вы не генсек.

— Да ещё бы не хорошо. Конечно, хорошо.

Но я очень быстро вернулась, потому что здесь вдруг началась новая жизнь. И я успела всю её прожить, всю новую жизнь, пока вдруг не вернулась старая.

Ну ладно. Такая до боли знакомая старая жизнь, но всё же с вариациями — вот интернет, например, пока не отключили. Не уезжать же теперь из-за этого. Вот сколько уже народу народилось, наших сограждан, которые новую жизнь видеть не видели — сразу в старой родились. Но тоже хотят новой, трепыхаются.

В общем, из-за них-то и пришлось в конечном счёте отъехать. Из-за протеста марта 2017 года, который называли протестом «школоты» — это когда появились жёлтые уточки и мем «Он вам не Димон». Мы с мужем были в этот день на Тверской, наблюдали происходящее, из машины старались не высовываться, в общем, было всё понятно. Мы видели, что винтят необычно много народу, всех подряд. В Москве тогда было задержано 1043 человека, по России — 1468.

Вместе со всеми правозащитными организациями — с «Мемориалом», «Общественным вердиктом», «Открытой Россией», ОВД-Инфо, с адвокатами, которые работали по-волонтёрски, — «Русь Сидящая» защищала в судах задержанных. Всё было бесполезно, перед судьями со всей очевидностью поставили задачу — ну или им уже и не надо было её ставить, дрессированные. Сплошной поток, поток, поток.

Там произошёл один, помнится, случай. Наш штатный Дед Мороз, Сергей Шаров-Делоне, защищал молодого парня. И добился вызова в суд двух служивых, которые его якобы задерживали (а нестыковки между протоколами задержания и рапортами были повсеместные). И вот явились служивые. Судья для проформы спрашивает:

— Кого вы задерживали в этот день?

— Вот его, деда! — и служивые уверенно показывают на Сергея, защитника.

— Он сопротивлялся ещё! Лозунги выкрикивал!

А Сергея, надо сказать, вообще не было на улице в тот день. Он к тому времени окончательно разошелся во взглядах с Навальным и тихо не одобрял мою концепцию, которая гласит, что дело Навального — выводить людей, наше — их защищать. Разделение труда.

В общем, судья намекал и всячески просил служивых быть повнимательней, но они упорствовали. Задерживали деда, и всё тут.

В итоге служивых отпустили с миром, а парня — несмотря ни на что — признали виновным и выписали штраф. Ну хорошо, хоть штраф, а не срок.

Обжаловать всё это было бесполезно, как и с выборами.

Как потом выяснилось, дело в отношении меня завели сразу после 26 марта. Но я об этом пока не знала. И курировала его в ФСБ та же бригада, что курировала дело Кирилла Серебренникова. Управление по защите конституционного строя и борьбы с терроризмом.

Узнала я об этом в одно прекрасное солнечное утро в начале июня, когда в офис «Руси Сидящей» и в нашу аутсорсинговую бухгалтерию пришли вежливые люди с обыском. Обыск был вежливый и очень формальный. Ничего не искали, ничего и не нашли. Да и что можно в нашем офисе найти, кроме груды посылок, консервов и — тогда, как я помню — связок веников, которые мы закупили по просьбе одного московского СИЗО.

Ну да всё понятно, спасибо, мне два раза объяснять не надо.

Тут, однако, я совершила одну грубую ошибку. Не делайте так никогда. Кстати, я знала, что так делать нельзя, но всё равно почему-то сделала. А именно: я легла спать.

Так делать не надо, уезжайте сразу. Но я поспала на нервах. Проснулись с мужем и рано утром поехали в аэропорт. Взяли билет на первый рейс — в Париж, прошли паспортный контроль, улетели. Когда я включила телефон, обнаружилось, что мне закрыли выезд. Не спрашивайте, как поступает такая информация. Просто я давно здесь работаю.

Ну прекрасно, я в Париже, давайте теперь выяснять, зачем это всё.

Обнаружилось два пласта проблем: один — формальный, другой — неформальный.

Формальный пласт был прост, как мычание. Обвинение в хищении средств «Всемирного банка», и это ужасно смешно. И к этому мы совершенно готовы, спасибо юридическому департаменту «Руси Сидящей» и очень умному юристу Алексею Федярову, его создавшему, — бывший прокурор, отсидевший, повидавший, исключительного интеллекта и порядочности человек. ФСИН, конечно, ненавидит «Русь Сидящую», и хоть ФСИН не «Всемирный банк», замдиректора службы, бывший ракетчик по фамилии Рудый накатал на нас заявление. Как будто бы у него похитили.

А дело было вот в чём.

За несколько лет до этого мы выиграли грант «Всемирного банка» по повышению финансовой грамотности в местах лишения свободы и среди родственников осуждённых. Написали пять разных брошюр, утвердили их в разных ведомствах и пошли раздавать по СИЗО и колониям. И ещё маленькие двусторонние памятки, чтобы можно было под плексиглас положить или заламинировать. Клали брошюры в посылки осуждённым, раздавали родственникам, а что осталось — высылали по почте на адреса региональных УФСИНов, с почтовыми квитанциями, уведомлениями о вручении и прочими сопроводительными письмами.

Это было легко. Труднее было договориться о проведении занятий и чтениях лекций на зонах. Понятное дело, нас бы не пустили. Да мы и не пытались. Мы заключили договора по регионам с теми, кто имеет право проводить занятия с заключёнными — в том числе, например, с сотрудниками епархий. Занятия проходили, мы получали отчёты с фотографиями и аудиозаписями выступлений. Потом собирали самые интересные вопросы. Победителем был признан вопрос от осуждённой женщины из-под Челябинска: «Здравствуйте, мой муж взял кредит в банке, я его за это убила, отбываю теперь наказание. Нужно ли мне отдавать за него этот кредит?»

К сожалению, ответ — да.

А ещё мы немного перестарались и прочитали лекций больше, чем нужно по гранту. Но это нас и спасло в итоге. По окончании гранта отчитались, все довольны, разошлись.

Когда Рудый накатал на нас своё идиотское заявление, Алексей Федяров вот что предложил:

— А давайте подадим иск ко «Всемирному банку» и его представителям в России: мол, мы работу не просто выполнили, а перевыполнили, доплатите нам.

— Алексей, а в чём смысл? Я не улавливаю.

— Ну как же. Такая умная, а простых вещей не понимаешь. Мы, конечно, проиграем процесс. А нам и не надо его выигрывать. На процесс придёт «Всемирный банк» и скажет: голубчики, вы чего? Вы свою работу сделали, мы акты подписали, рассчитались, чего ж вы ещё хотите? А мы скажем — спасибо, ничего. Но у нас будет судебное решение с позицией «Всемирного банка»: работа сделана, претензий нет.

Я ж говорю: юристы — они ж шахматисты на самом деле, только юристы.

Алексей Федяров пошёл в суд, торжественно его проиграл и получил на руки искомое судебное решение с позицией «Всемирного банка» и его представителей в России. Этого было бы вполне достаточно для ликвидации обычной, не заказной уголовки.

Но был и второй пласт. Там много крови выпили, это кураторы — УЗКСиБТ. Управление по защите конституционного строя и борьбы с терроризмом. К моменту моего срочного отъезда дело моё, как выяснилось, состояло из шести томов, и начало стремительно пухнуть. Больше всего меня порадовали первые тома и одна замечательная заходная бумага. Её изготовили в Главном следственном управлении по г. Москве (их через год там пересажают) под кураторством некоего Сидорова Алексея Николаевича из УЗКСиБТ (к бумаге прикреплен его служебный номер телефона). Орфографию и пунктуацию сохраняю.

«Довожу до Вашего сведения, что в рамках проверки необходимо проработать выводы Министерства финансов Российской Федерации, в том числе о возможной причастности к совершению противоправных действий учредителя и генерального директора ООО “Эр Эс” Романовой О. Е., которая являлась одним из организаторов и активным участником массового мероприятия “Марш Миллионов”, проведённого российской оппозицией 06.05.2012 на Болотной площади в г. Москве.

Кроме того, Романова О. Е. является соавтором проекта “Бутырка-блог”, исполнительным директором движения “Русь Сидящая”, бывшим членом координационного совета российской оппозиции, с помощью которого намеревалась сформировать легитимный орган для переговоров с властью и разработки программы своих дальнейших действий. В марте 2012 года Романова О. Е. принимала участие в серии одиночных пикетов за освобождение участниц “Pussy Riot”.

Проверка причастности ООО “Эр Эс” и Романовой О. Е. к совершению противоправных действий может повлечь за собой большой общественный резонанс, связанный с оказанием ей поддержки лицами, из числа оппозиционеров.

О результатах проверки прошу письменно доложить курирующему инспектору в срок до 24.05.2017.

Приложение: материалы в 6 т.

Заместитель руководителя второго отдела управления процессуального контроля Т. Л. Мясникова».

Не, ну понятно. С такими обвинениями можно сколько угодно размахивать бумажками о решении суда по поводу чтений лекций в местах лишения свободы — тут же всё написано, не о том речь. Тут другие страшные преступления — «попытка сформировать легитимный орган для разработки своих дальнейших действий», что бы это ни значило. Лет на пять хватит, а то и на восемь можно натянуть. Севиль кураж, как говорят французы.

Придётся мне тут в заграницах подзадержаться.

Заграница

Вспомнилось, кстати, ещё одно четверостишие из Вадима Делоне:

Самолёт катит на Запад,

Солженицын в нём сидит.

«Ах ты ёбте хуй в томате» —

Бёлль, встречая, говорит.

Ну вот да, в томате. Уехали мы, надо сказать, без копейки денег. Ну то есть уехала я, назначив мужа Алексея директором фонда «Русь Сидящая», пока меня нет в России.

О, это была большая ошибка. Девочки, аккуратнее с этим.

Смешной момент — почему без денег. Ну то есть они у меня периодически водятся, но всё время что-то случается. В те дни я смиренно жила на гонорары, надеясь в конце концов на мужа, но он как-то всё никак не решался хоть немного разбогатеть. В конце концов он пообщался со своей мамой, и они продали бабушкину квартиру на Арбате, а деньги поделили пополам. Их дело, не моё.

Я ему намекнула, что хорошо бы из этих денег выделить часть на хозяйство и вообще на семейное потребление. Но Алексей увернулся. Вообще он человек одного горла, я давно замечала. Если поставить на стол общее блюдо с пирожками или сырниками и отвернуться на минуту, не сомневайтесь, блюдо будет опознано им как индивидуальное и съедено. Потом смотрит виноватыми глазами:

— Оленька, ну я же в тюрьме сидел.

Ну да.

С деньгами то же самое. Через пару месяцев после раздела денег от квартиры он пришёл с побитым видом, вздохнул и говорит:

— Я виноват перед тобой.

— Тебя опять сажают?

— Нет. Я проиграл все деньги на бирже.

— Долги остались?

— Нет.

— Ну и прекрасно, забудь. Мне-то что. Но мне только интересно — как?

— Понимаешь, я открыл позицию и отлучился в туалет. Получилось, что надолго. А за это время ситуация резко изменилось и всё ушло.

И почему я всё время ржу в самых неподходящих местах? Наверное, ему нужно было сочувствие, а я сказала:

— То есть ты буквально просрал все деньги?

Я ужасно веселилась. Жадность и тщеславие — очень вредные деловые качества, мальчики. Особенно если смешать их в один коктейль. Похмелье гарантировано.

К тому же Алексея уволили с отличной работы, куда я его пристроила, пока он сидел, и на которую он вышел, освободившись. Опять жили на моём заслуженном горбу. Ну что ж, за счастье нужно бороться.

В общем, уехала я без копейки денег. Сначала три месяца жила по знакомым на подножном корме, дописала книгу, каждый день писала кому-то за гонорары и немного выправила свой гордый полёт буравчиком.

Но надо было что-то делать.

И тут мне крупно повезло.

Мне позвонила знакомая журналистка с «Дождя», Маша Макеева. Я не следила за её творческой судьбой, знала, что она работала на радио, потом на «Дожде», а потом она куда-то делась. Оказалось, уехала в Латвию, где они с мужем, чудесным, симпатичнейшим парнем Лёней, тоже журналистом, купили квартиру.

Но в Латвии Маша как-то не пристроилась, и тут её позвали в Берлин главным редактором маленького эмигрантского русскоязычного телеканала, который вскоре стал называться «OstWest». Каналом владел Петя Тицкий, весёлый, хороший парень, бывший тапёр из Харькова. Он уехал в Германию ещё при СССР, торговал тут успешно чем попало, но творческая натура тянулась к медиа, тем более, что торговцев везде пруд пруди, а медиамагнат — это ж совсем другое дело.

Вот он и позвал Машу в главные редакторы, а Маша позвонила мне. Оказалось, что мы с ней прибыли в Берлин практически одновременно. То есть победствовать как следует я не успела.

Маша назначила мне встречу в самом центре, на Кантштрассе, в известном каждой собаке месте, но я почему-то никак не могла его найти. У меня сбивался навигатор, я садилась в автобус в другую сторону, меня отвлекали важными звонками по работе «Руси Сидящей» (я эту работу никогда не оставляла ни на минуту). В общем, меня битый час водил леший за ногу, но в какой-то момент он принял моё упорство и отпустил.

Мы мило поужинали, Маша мне очень понравилась. Одна, впрочем, деталь меня немного смутила. Маша что-то говорила, я смотрела на неё и заметила, что к губам прилип кусок укропа, что ли. Я смотрела на него и ждала, когда она закончит, чтобы сказать ей об этом. Она увидела мой взгляд:

— Да, я знаю. Да, я очень похожа на Лайзу Минелли.

Я заткнулась про укроп, чёрт с ним.

Мы тут же договорились, что завтра я выхожу на работу на телеканал. Работать в штате я не могу — мой годовой вид на жительство подразумевал только фриланс, — но на гонорары канала я точно протяну, особенно если буду ещё подрабатывать писаниной на стороне. Получалось на круг 800 евро в месяц на канале, плюс ещё 400–500 евро я зарабатывала статьями и докладами. Не бог весть что, но жить можно. И да, у меня же была ещё зарплата в «Руси Сидящей», 10 тысяч рублей в месяц, почти 150 евро. Норм.

И мы принялись работать.

Конечно, я сразу увидела, что никакого телевизионного опыта у Маши нет. «Дождь» — отличная школа, но скорее для корреспондентов. Для юных корреспондентов. Но Маша очень амбициозная девушка, и она легко бралась за незнакомые предметы, что мне, в общем, нравилось. Мне не нравилось, как она общается с людьми, с сотрудниками, но меня это не касалось, меня она скорее побаивалась.

Тем не менее общие знакомые были в ужасе от того, что я стала работать с Машей. Я не понимала причины. Ну болезненная нервозность, ну дурной характер, что такого — я всегда была уверена, что при необходимости я могу сработаться с любым крокодилом. А тут даже не крокодил.

— Понимаешь, Маша может создать ад из говна и палок, — задумчиво сказал мне мудрый журналист, когда-то с ней работавший.

Я тут же об этом искренне забыла, вспомнила потом. И вовсе не тогда, когда услышала, что зашуганные сотрудники канала «OstWest» стали называть своё место работы «Холокост-Вест».

Параллельно я занималась делами «Руси Сидящей», то есть ею прежде всего, много ездила, у меня было несколько презентаций по Германии моей книги, которая так и называется — «Русь Сидящая». Съездила в Гармиш на слёт престарелых российских спецов по электронной разведке, который заседал наискосок от американского Института Маршалла, и подивилась ещё раз, насколько же крепко профессиональное братство: шпионы всех стран и народов на самом деле между собой мило и продуктивно общаются, потом резвятся на полянке, выводят жён на шопинг. Прямо не Гармиш, а Школа юных шпионеров. Потом много ездила по Украине, сняла неплохой, как мне кажется, фильм про украинские тюрьмы, четыре серии.

Я вкалывала, мне это очень нравилось.

А потом я поняла, что сошла с ума.

И когда я это поняла, моим большим делом стало следить за тем, чтобы никто не догадался.

Маша

Так вот, Таня. Ну нет, я тоже вижу, что глава называется «Маша», я сама её так назвала. Но предтечей Маши была Таня.

И нет, это не про баб.

Это глава для мужчин: как делать не надо. Впрочем, вы и сами знаете, пока до вас дело не дойдёт. Если дойдёт — ничего страшного, вот лично я, Оля Романова, не вижу катастрофы в появлении другой дамы. Это даже как-то бодрит. Многие бывали в таких историях. Проблема только в одном — как из них выбираться. Можно выбраться по-хорошему, к всеобщему удовольствию: расстался с одной, остался с другой, это жизнь, с кем не бывает. А можно по-дурацки, когда только руками разводишь: ишь, навертел. Да, последняя фраза стибрена мною из Пелевина, люблю её, это из романа «t»:

Когда Достоевский пришёл в себя, он лежал на дне маскировочной ямы. Т. сидел напротив, устроившись на ящике от патронов, и внимательно изучал трофейный топор. Увидев, что Достоевский открыл глаза, он ткнул пальцем в лезвие и сказал:

— «Izh Navertell». На каком это языке? Never tell, что ли? Какой-то «пиджин инглиш»…

— Это русский, — ответил Достоевский, хмуро оглядываясь. — Просто написано латиницей. Ижевская работа, штучный. Модель «Иж навертел». В каталоге нет, сделали лично для меня из сплава дамасской стали с серебряной папиросницей. Специально на юбилей.

В общем — ишь, навертел.

С Таней, которую я никогда не видела, Лёша встречался за несколько лет до того, как принял твёрдое решение жениться на мне и пошёл в атаку. До принятия им такового решения мы с ним мирно дружили и играли по ночам в преферанс.

Меня обожают мужчины, которые обожают монологи. Они разговаривают со мной часами, а потом годами. Они думают, что мы беседуем. Что у нас сложные интеллектуальные отношения. Я сижу напротив них, внимательно глядя им в глаза, оперев подбородок на руку, чтобы голова не падала. Я устала. Я работала. Я сегодня много говорила. Программы, интервью, встречи. Моё горло устало, мой язык устал. Я молчу и обдумываю завтрашний день, завтрашние программы, завтрашние интервью и дела. Мне всё равно, как я это делаю: в такси, в метро, лёжа на диване или слушая сидящего напротив идиота, который решил поюзать мою жилетку, не спрашивая, есть ли у меня время, желание и хоть малейший интерес его слушать.

Когда я ставлю у себя в голове точку, я отвлекаюсь на собеседника и ловлю его смысловую точку. Не потому, что она мне нужна, а потому, что это смена занятий. Для перезагрузки мозга: землю попашем, попишем стихи.

Отловив смысловую точку, я восхищаюсь, негодую, удивляюсь:

— И что — она тебе прямо вот этими словами сказала о своём решении? А что ты? Ты же собрал волю в кулак?

И дальше у меня есть ещё полчаса, чтобы составить меню званого обеда, список покупок и прикинуть бюджет до зарплаты.

Не то чтобы я совсем не слушаю, о чём мне рассказывают. Просто рассказчик обычно нуждается в редакторе и гонит много лишнего, как будто ему гонорар построчно платят.

Вот в таком режиме мне Лёша Козлов несколько лет рассказывал о своей жизни, о своей работе, о своих девушках. Однажды, помнится, я реально начала слушать, немного офигев от подборки слов и смыслов. Поэтому запомнила фигурантку.

Он говорил что-то вроде:

— …мы заехали в «Азбуку вкуса», я взял две тележки вина, икры, фруктов и фуа-гра, и вот водитель всё это выгружает из багажника, таскает в дом, а я вижу — она мёрзнет, а он не торопится…

И дальше — как он наорал на водителя. Не удивляйтесь, время было такое. Это сейчас слушать страшно, а тогда были времена победившего гламура, то есть хама.

Я, помнится, отметила тогда, что мальчик из хорошей семьи, неплохо образован, но вот что делает эпоха — он даже не замечает, насколько он чудовищен. Может, ему сказать про это надо. А может и не надо. Из меня моральный камертон — как из овса пуля.

Поддакнула чем-то типа «Да, бедняжка» и стала слушать дальше с антропологическим интересом. Из контекста выяснилось, что Лёша третий час мне рассказывает, как он влюблён в девушку Таню, которая хороша тем, что она бывшая девушка Бориса Березовского.

Я призадумалась ещё раз. Не то чтобы мне были известны все девушки Березовского — но основные мелькали в светской хронике: Марианна, Лена Горбунова, бывшая жена драматурга Шатрова, потом Катя. Никакой Тани не было, а если и была, то мельком. Да и довольно странная визитка: Таня, бывшая любовница Березовского. Прямо настолько любовница, что он купил ей квартиру на Арбате — аккуратно над квартирой Лёшиной бабушки, где он, собственно, и проживал. Так и познакомились.

Я удивилась ещё раз, сказала Лёше, что он очень смелый — отбить любовницу у Бориса Березовского! — и продолжила думать о своём, испытав внезапное острое и тёплое чувство к некрасивому толстому мальчику, сильно заикавшемуся, которого бросили родители, живущему с бабушкой, известной разведчицей Зоей Зарубиной, ищущему любви и счастья чёрт знает где и верившему чёрт знает кому.

Ну и забыла. Он юзал мою жилетку ещё сколько-то раз, ничем больше не зацепил, но тогда заронил во мне сочувствие.

Опасная это штука — сочувствие. Сегодня ты сочувствуешь, а завтра уже чувствуешь.

Мы поженились года через три после этого случая, и я твёрдо знала, выходя замуж: он меня искренне любит и весь его мир сосредоточен только на мне. Никаких сомнений ни у кого это не вызывало — прежде всего у него и у меня. Я давно забыла о какой-то там промежуточной Тане, тем более что это было до меня, а Лёша никогда не вспоминал того, что у меня было до него, причём по сути у него на глазах. Может, он просто был тогда слишком увлечён своими монологами, которые принимал за диалог. Кажется, он реально не замечал моих бурных историй, будучи поглощён своими. Ну и славно. Дважды славно — если видел, но не поминал, здесь он молодец.

В общем, я переехала к нему на Николину гору и затосковала. Эксперимент с поместьем и золотой клеткой был явно не для меня. Лёша целыми днями работал, я что-то там писала и редактировала, но не то, не там, не про то. Отношения у нас не очень-то складывались, мне было с ним скучно. Через два года он поссорился со своим партнёром, сенатором, и завелось уголовное дело.

Сенатор в его жизни появился ещё в ту пору, когда он юзал мою жилетку. Когда Лёша сказал мне, что хочет уйти из своего банка партнёром к сенатору, я ему сразу сказала: не ходи. А почему я такая умная была? Лёша никогда этого не знал, но точно такое же предложение ровно тот же сенатор делал моему предыдущему бойфренду. Мы с моим эксом обсудили это очень быстро: мы оба знали сенатора и обсуждать было нечего. Понятно было, что дело это крайне опасное.

Примерно через два месяца после этого уже Лёша сказал мне, что сенатор сделал ему предложение. Я произнесла пространную речь о том, почему этого делать не надо, но Лёша принял предложение, а я пожала плечами — твоя жизнь, ты её и живи. Я тогда и предположить не могла, что это будет на́ша жизнь.

Ссора с сенатором и последовавшее уголовное дело оказались очень предсказуемы. Я всё сказала, что думаю об этом. И ещё сказала: продавай всё и уезжай. Он тебя посадит.

Лёша ответил:

— Ты же знаешь, что меня не за что сажать.

Я и правда это знала. Но я также к тому времени (а это уже 2007-й) прекрасно понимала, что никого это волновать не будет. Надо будет посадить — посадят.

Я объясняла ему это день ото дня. Он не слышал. И я всё меньше его видела. И всё меньше понимала, что происходит.

А происходила Таня. Я понятия не имела, что это именно она, и просто готовилась к отъезду и разводу. Было понятно, что отношения наши бесперспективны и надо эвакуироваться. Кто-то там у него завёлся, и хорошо, прекрасный повод съебаться. Я его раздражала тем, что существую, разборок мне не хотелось, он в разборках нехорош, вязкий и душный, и я планировала тихо оставить помещение, сильно подозревая, что он не сразу и заметит.

Тут случились арест и посадка, и из шкафов посыпались скелеты. Когда он смог мне позвонить, то продиктовал телефон Тани (так я узнала, что это снова Таня) и попросил меня связаться с ней. Потому что у неё есть деньги, он дал ей 1,5 млн рублей (тогда по курсу это было 50 тысяч долларов). Надо ли говорить, что у меня таких денег никогда не бывало.

Хм. Ну хорошо. Пережив обыск и допрос, я позвонила Тане. Таня уже знала, что Лёшу арестовали, дело как-то сразу стало громким, но громким специфически. Заголовки были — «Арестован муж Романовой».

Я спросила Таню, будет ли она заниматься Алексеем в тюрьме. Таня страшно удивилась и сказала — нет. Ок. Тогда я спросила её, сможет ли она вернуть деньги мне, ибо за адвокатов надо платить. Она ответила, что не сможет. Ок. Тогда я попросила её вернуть деньги маме Алексея при случае. С мамой Алексея — тоже Татьяной — у нас как-то сразу не сложилось ничего, она была то ли комсоргом, то ли парткомом, то ли месткомом ТАСС, спортивная редакция, и здесь у меня с советской властью случились эстетические разногласия.

В тюрьме мы сражались спина к спине, и за пять лет стало понятно: мы семья, мы порвём друг за друга.

Это было искренне, это было хорошо, и это было правильно.

Кстати сказать, как только ФСИН со мной ни боролся. Как только ни пытался не допустить меня до свиданий и тюрьмы. Но у меня было свидетельство о браке, а позже я стала официальным защитником. А не допустить они могли меня элементарно: к тому времени Алексей не был моим мужем, мы тихо и быстро развелись. Но я очень вовремя сообразила, что мне потребуется свидетельство о браке — а его отобрали при разводе.

Разводил нас мировой суд, а его решения доходят (во всяком случае, доходили в 2008 году) до ЗАГСов не сразу. И я быстро ринулась в ЗАГС, где нас расписывали.

— Девочки, милые, выручайте. Я потеряла свидетельство о браке. Меня муж запилит. Дайте срочно дубликат.

— Оплачивайте пошлину, сейчас распечатаем.

Так я стала счастливым обладателем свидетельства о браке, которого не существовало. ФСИНу было достаточно проверить его подлинность. Ну в смысле да, свидетельство было подлинное. Но не действительное.

Мы потом много раз собирались снова пожениться, но всё время что-то мешало. То его снова сажают, то меня пытаются посадить и приходится уезжать в Германию. И вот в конце концов мы подали документы, чтобы жениться в Дании, там проще. Назначили дату: сентябрь 2018 года. Как раз было бы ровно 10 лет после развода.

Дальше звучит песня Рябинина и Шаинского в исполнении Анны Герман «Один раз в год сады цветут».

Проигрыш.

И платье шилось белое,

Когда цвели сады.

Ну что же тут поделаешь,

Другую встретил ты.

Красивая и смелая

Дорогу перешла.

Черешней скороспелою

Любовь её была.

Один раз в год

Сады цветут.

Весну любви

Один раз ждут.

Всего один лишь только раз

Цветут сады

В душе у нас.

Один лишь раз,

Один лишь раз.

Это было совершенно на меня не похоже. Я реально купила платье, я этим специально занималась. И веночек на голову. Обдумывала приглашения и всё такое.

Тем летом Лёша был очень нервным и всё время почему-то на меня орал. Я немного удивлялась, но списывала на температуру — лето было жарким, в Берлине держалось +38–40 — плюс сложности адаптации при эмиграции, плюс врождённый скверный характер. Я в этом смысле человек философский: поорёт — перестанет. Но он не переставал.

Я удивлялась и говорила с ним. Потому что это уже не вписывалось в границы всех приличий.

— Лёша, мне надо пойти в банк перевыпустить карту.

— Я пойду с тобой.

«Пойду с тобой» тем летом означало, что идёт он. А я семеню позади в качестве гарема. Он не оглядывался, не ждал, не трепался со мной по дороге о всякой всячине. Когда мы приходили в присутственное место по моим делам, он садился перед служащим и выяснял вопрос.

В тот раз служащий удивленно спросил:

— Простите, но у нас дело не к вам, а к фрау Романовой.

Так я была допущена за стол переговоров, но слова Алексей мне не дал. Банковский служащий удивился и решил, что имеет дело с какой-то национальной традицией, согласно которой женщина (то есть я) не имеет права разговаривать о своих делах с мужчиной. И вызвал сотрудницу.

Сотрудница ласково с нами поздоровалась и попыталась у меня выяснить простые вещи — типа, фамилию. Козлов отвечал за меня. Я не смогла открыть рта. Дело, конечно, решилось, но только благодаря моим энергичным кивкам. Козлов не замечал никаких странностей. Он публично множил меня на ноль.

Меня это начало беспокоить. Несколько раз я пыталась с ним поговорить, а потом вызвала подмогу из Москвы. Прилетела наша общая подруга, мы с ней вместе задрапировали нашу берлинскую квартиру мокрыми простынями (кондиционера у нас не было), стало полегче.

Пришло время обеда, а в конкурсе «Хозяюшка» я вечный победитель. Первое-второе-третье и компот — наше всё. Сели обедать, откуда-то прибежал Алексей, сел за стол, я подала рыбу — и тут он кинул в меня тарелкой. С рыбой. Наорал, что рыба тёплая, и снова куда-то ускакал.

— Скажи мне, кто сошёл с ума, — спросила я подругу.

Этот вопрос меня беспокоил всё это чёртово лето. Во мне крепли подозрения, что я рехнулась, потому что всё плохо было и дома, и на работе. На меня орали дома, на меня орали на работе. Меня унижали дома, меня унижали на работе. Пару раз моя соведущая и мой формальный начальник Маша Макеева унизила меня в прямом эфире, и я отыграла её вполне хамские пассажи сверхусилием.

Мне очень хотелось отстегнуть микрофон и молча выйти из прямого эфира. Но ведь так нельзя, это харам. Нельзя выходить из эфира, если это твоя работа. К тому же — так ведь не может быть? Невозможно, чтобы твоя близкая подруга и редактор хамила тебе в прямом эфире?

Ни ей, ни мне никто ничего потом не сказал. Мой муж ждал нас после эфира и тоже ничего не сказал. Наверное, я недопоняла. Не расслышала. Неправильно поняла. Два раза.

В голове поселилась мысль: я сошла с ума. Я начинала внезапно рыдать на улице или в метро или автобусе. Ко мне подходили незнакомые люди, давали мне салфетки и говорили, что всё будет хорошо.

А ничего уже не будет хорошо.

Но попробую рассуждать логически.

Меня унижают дома, меня унижают на работе. Но ведь это разные институции. Не связанные никак между собой. Связующее звено одно: я. Значит, точно что-то не в порядке со мной. Но я за собой ничего такого не замечаю. Плохо дело. Все видят — а ты нет. Наверное, это старость, ранний Альцгеймер, взрослые памперсы, стекающая слюна и бред. Хорошо, что я завещание успела составить на мужа.

Хоть это успела, пока в себе была.

Единственный человек в мире, с кем я могла это обсудить, была Маша Макеева. Моя подруга и моя формальная начальница на канале «OstWest». Никакой реальной начальницей она мне, конечно, не была и быть не могла, ибо мелко плавала и знала это, но я её любила. То, что пыталась унизить меня пару раз в эфире — так это ещё неизвестно, что на самом деле произошло. Во-первых, я сдержалась. Во-вторых, я понимала, что Маша не большого ума. Может, случайно так у неё получилось — ну не понимает человек, что несёт, так бывает. Но, скорее, недопоняла я. В-третьих, мы же друзья, мы дружим семьями, надо просто поговорить с ней об этом.

И я говорила.

Она как-то не слышала.

Значит, проблемы всё же у меня. Я не могу говорить с людьми, я не могу объяснить. Может, я мычу уже, просто сама не осознаю и не слышу.

А они все просто меня жалеют. И сдерживаются.

Мамочки.

Что ж делать-то?

Что же дальше?

Наверное, все это уже видят. То, что со мной происходит. Только я одна не вижу.

— Маша, поговори со мной.

— Конечно, дорогая. Что случилось?

— Маша, мне кажется, я не справляюсь.

— Ты прекрасно справляешься.

— Маша, я сейчас лажанула в эфире?

— Нет, почему ты спрашиваешь?

— Маша, у меня проблемы. У меня очень плохо дома. И, кажется, я не справляюсь на работе.

— А что у тебя дома плохо?

— У меня плохо с Алексеем. И вообще мне, наверное, нужно уволиться и подумать, где и как жить. Наверное, я буду пытаться вернуться в Россию.

Мне почудилось, что Маша довольна моими откровениями. Наверное, показалось. Мне теперь всё время какая-то хрень мерещится. Какой-то плотный, душный, жёлтый туман вокруг, а я, как невеста из фонтриеровской «Меланхолии», пытаюсь продраться через трясину, пни и лианы на твёрдую поверхность. Хотя да, кому и кобыла невеста, как сказал Остапу Бендеру умный дворник 2-го дома социального обеспечения «Старгубстраха». Тоже мне, невеста.

Короче, мне 52 года, я свежеиспечённый эмигрант, и, похоже, у меня нет мужа и семьи, у меня нет денег совсем ни фига, я теряю работу, и я больна. Причем психически. Ибо ничего, сука, не болит. Надо возвращаться. Хоть помру на родине, пусть и в тюремной психбольнице. Там ещё не такие, как я, помирали. Достойный, в общем, конец.

Ну вот только сначала надо в отпуск съездить. Он мне нафиг не нужен, но я обещала мужу, я обещала Маше и её мужу Лёне, что мы вместе справим день рождения Маши этим летом в Нью-Йорке, по месту жительства Машиных и Лёниных родителей.

Я и билеты нам с мужем купила до Нью-Йорка с зарплаты, хорошие были цены, со скидкой. Доложила, правда, дважды, но смогла же. Есть и от меня какая-то пока польза. Может, это мой последний вменяемый отпуск — с учётом развития моего раннего Альцгеймера, или что там у меня, после отпуска буду потихоньку докторам сдаваться.

Муж Маши — чудесный Лёня, которого я знала гораздо дольше, чем Машу, тоже журналист, писал репортажи о нас с Лёшей в тюрьме, а потом в Берлине — уже прилетел в Нью-Йорк. А мы втроём — Маша, Лёша и я — должны были лететь на следующий день.

И вдруг Маша сказала, что она не летит. Очень много работы.

В августе?

Ребята, со мной что-то совсем не так. Солнце всходит на востоке, Волга впадает в Каспийское море, в августе работы нет. С учётом моего мною же диагностированного состояния — всё не так. Просто я забыла, наверное. Главное — не показывать виду, что я рехнулась. Может, продержусь ещё. С солнцем и Волгой ладно, я с «Википедией» сверилась — хотя, быть может, это уже галлюцинации, — но вот с работой в августе я уже не уверена. Может, её правда завались. Лучше не спорить.

Но ведь нельзя же бросать друга в беде?

Никак невозможно.

Значит, и мне надо оставаться. Надо помогать. С учётом, что называется, психического заболевания.

— Маша, давай я останусь с тобой и буду тебе помогать.

Маша отшатнулась и испугалась. Что-то такое прожевала типа «Нет-нет-нет, может, я сама быстро справлюсь и попозже к вам тоже приеду».

О боже. Все от меня хотят избавиться — просто боятся сказать. Даже в одном самолете боятся лететь.

Пиздец. Мне пиздец.

И поговорить не с кем. Лёша, самый близкий мой человек, кажется, ненавидит меня, как клопы «Машеньку». Ой, стоп, так нельзя, что ж я несу. «Машенька» — просто карандаш от клопов. Но с мужем говорить точно нельзя, пока такие тараканы в голове. Надо пока маскироваться — а там, глядишь, отпустит. Не отпустит — пойду сдаваться в психбольницу.

И мы полетели в Нью-Йорк. Я — в надежде, что отдохну, прилетит Маша и мы все поедем кататься на велосипедах в Центральный парк, и всё наладится, а зачем полетел Лёша — я уже не знаю, зачем. Всю дорогу он не сказал мне ни слова и был страшно увлечён своим телефоном.

В аэропорту нас встретил Лёшин старый друг, и мы вместе поехали закупаться в магазин — мы сняли квартиру, и купить насущное было необходимо.

Я старалась быть спокойной, я понимала, что всё время делаю что-то не так и Алексей раздражается, но я стараюсь, я буду очень сильно стараться. Я брала не те продукты, я не так везла тележку, я не так всё выложила на кассе и не так начала складывать всё в пакеты, а ещё я всё время отрывала его от важных дел в его телефоне, в которые я давно уже не врубалась. Я не понимала, чем он занят.

Я кашлянула, когда пришла пора платить. Не, я могла заплатить и сама, не отвлекая его. Но я боялась его гнева — вдруг это тоже неправильно.

И он снова начал на меня орать. В Нью-Йорке, в супермаркете, при всех. Я поняла одно: я снова страшно облажалась.

Мне было стыдно и страшно.

Очень стыдно и очень страшно.

И вот наконец мы приехали в снятую квартиру. Какой-то дико сырой подвал, ну да ладно. У нас была договоренность: я покупаю билеты, Лёша снимает квартиру. Отличная квартира, Лёша, хороший подвал, давай я быстро приготовлю обед, я скоренько, сию секунду, а вот уже салфеточки, вилочки, водичка и твой любимый виски.

Только бы не орал.

— Оля, мне надо тебе кое-что сказать. Я был с Машей. Я с Машей.

Ааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааа

Газлайтинг. Вот уж не думала, что мне пригодится это слово.

Мозг мой щёлкнул быстро, меня отпустило, и я начала ржать.

Спасибо тебе, Господи. Я здорова. А вы все больны. Я точно знаю.

— Контракт на квартиру на твоё имя?

— Да.

— Тогда я закурю.

Я, похоже, была единственным жителем Нью-Йорка, кто свободно и с наслаждением курил в квартире, не опасаясь никаких последствий. И я захлёбывалась от разных чувств, в том числе тревожных, но счастье быть здоровой превалировало и подавляло всё остальное.

Мне вдруг стало хорошо. Отпустило. Хочешь узнать, как за минуту сбросить 10 килограмм и 10 лет? Спроси меня. Нет, не десять. Двадцать. Да ебитесь вы все конём, но со мной всё в порядке. А вам лечиться надо, граждане.

Я сразу же купила обратный билет в Берлин и вызвала такси в аэропорт. Лёша спросил меня:

— Ты действительно собираешься летать назад? Оставайся, мы же завтра собирались все вместе покататься на велосипедах в Центральном парке! Как раз Маша прилетает, я ей билет купил, мы всё обсудим!

Нет, граждане, теперь я точно знаю, кто тут болен. И медицина тут бессильна.

— Оля, ты не хочешь мне ничего сказать? Или спросить?

А да, кстати, у меня есть один вопрос.

— Слушай, в Берлине с мая было +38–40, как же вы трахались-то?

Я не выношу жару, Лёша тоже, а кондиционеры в Берлине — большая редкость. Почему-то этот технический вопрос оказался у меня единственным.

До тех пор, пока не открылась бездна.

Хождение по мухам

Я была потрясена. Не тем, что случилось, а ка́к.

Эти двое просто абьюзили меня. И абьюзили жёстко.

Да, но нельзя просто взять и выключить брак. Мы были знакомы 16 лет, мы жили вместе 13 лет, мы прошли тюрьму и много всего интересного и правильного.

Этого было жалко. Особенно жалко совместных воспоминаний, которые теперь придётся из памяти стереть вместе с эмоциями.

А стирать надо. И, конечно, надо немедленно хлопнуть дверью телеканала «OstWest». Но было бы неплохо обсудить это с хозяином канала Петей Тицким. В конце концов, это на его территории случился такой жёсткий абьюз. Это раз. А два — у меня кончается вид на жительство в Германии, мне надо его продлевать, и все мои документы готовы, ведь у меня была работа, страховка, доход какой-никакой. А сейчас у меня ничего этого нет. И, прямо скажем, это всё тянет на депортацию. А в Москву мне возвращаться нельзя. Я как-то резко передумала умирать в тюремной психбольнице.

Мы пошли с Петей обедать. Петя был вдохновлён и весел.

— Ты знаешь, на нашем канале никогда такого не случалось. Теперь так интересно! Жизнь прямо заиграла новыми красками, все ужасно возбуждены!

Хм. Не то чтобы я ждала сочувствия, я как-то тоже деловой человек и по делу пришла.

— Петя, но ведь это жёсткий абьюз.

— Ой, да ладно! Кстати, а ты не хочешь на канале остаться? Вы будете с Машей в разных комнатах сидеть.

Разговор стремительно терял смысл.

— Может, чем помочь?

— Петя, мне нужно продлевать ВНЖ.

— Хочешь, я тебе адвоката дам?

Понятно. Адвокат у меня и у самой есть. Но адвокат ничего не может сделать без бумаг. Бумаги я теряю с уходом с канала. Петя предлагает оставить всё как было. Тогда будут бумаги.

Да пошел бы он.

До свидания, весёлый Петя.

Мне надо идти в ведомство по делам иностранцев. И я иду туда с пустыми руками. Чёрт, чёрт.

Я одна в чужой стране, без языка, без денег, без работы, без страховки, я живу в съёмной двушке, и мне нечем за неё платить. Возвращаться мне нельзя, в России у меня там снова что-то возбудилось. Никаких оснований оставаться в Германии нет. Грузия? Украина? Но что я там буду делать и на каких основаниях туда перемещаться? Остаётся только возвращаться в Россию на свой страх и риск.

Чёрт, чёрт.

Кстати. Интересно, а почему это Маша с Лёшей решили раскрыться именно сейчас? Да, Лёша упоминал, что это было их совместное решение.

Раскройся они на месяц раньше — я бы за этот месяц смогла перегруппироваться и придумать что-нибудь со своим ВНЖ. Раскройся они на неделю позже — я бы успела продлить ВНЖ на три года, а дальше хоть потоп, за три года я успею всё.

Чёрт, они оба знали мои проблемы и дату окончания моего вида на жительство.

Чёрт, они просто таким образом от меня избавляются. Отправляют меня в Россию на верную уголовку и арест. Близкая подруга и муж, которого я пять лет вытаскивала из тюрьмы. И пару раз из-под ножа там.

Чёрт.

Ещё и Петя, хозяин канала, который прекрасно всё это знает и веселится. Что-то я в своей жизни сделала не так. Сначала позволила жёстко себя абьюзить, а теперь позволяю себя сажать. Кстати, кстати. Надо срочно разобраться в делах «Руси Сидящей». Когда я уехала в Германию, я назначила директором Алексея. Все были против. Но я больше никому не доверяла.

Чёрт, идиотка.

Срочно прекратить его полномочия директора. Срочно провести аудит. И что-то придумать с ВНЖ.

С ВНЖ оказалось очень сложно, я в итоге получила два отказа, это длилось четыре месяца, мне закрывали выезд, на меня орали тётки в ведомстве по делам иностранцев, но ВНЖ продлили — я подписала контракт с одним чудесным издательством в Берлине, и вопрос решился, хотя проделать это человеку в моём положении было решительно невозможно. Да, это была дерзкая задача, но мне нужно было выжить и сломать чужой отлично продуманный план.

Я всё время думала о том, что это план двух близких мне людей, которые знали обо мне всё. Это в мою бедную голову так и не уложилось. Я же не мешаю, никого не держу, мы давно разведены и не успели снова пожениться, ничего не делю, на фига меня обязательно надо высылать в лапы российского ФСИНа.

Ну не козлы ли.

Зато в эти дни я хорошо поняла, что такое друзья. Ира и Ира, Ксюша и Алексей, Анатолий и Сергей, Лёня и Илья, Люба и Милана — спасибо. Благодаря друзьям у меня появились деньги, на которые я могла спокойно жить с полгода, мощная поддержка, несколько дополнительных мозгов и пара гениальных идей.

Мне нужно было срочно взять дела в свои руки и проверить, что там с «Русью Сидящей». Я, конечно, знала обо всех текущих делах, у нас каждый день проходили совещания, у нас круглосуточно работал общий чат, но я отдала Алексею право подписи финансовых документов. Здесь могла таиться разгадка, почему от меня нужно непременно избавиться.

Ну да. Именно так всё и оказалось.

Жаль.

Мне очень нравится одно точное и ёмкое тюремное выражение: «Доброе за лоховское принимают».

Надо, наверное, перевести. Лучше на примере: сидите вы спокойно в тюрьме, пообвыклись, наладили жизнь и связи, передачки вам регулярно заходят. И вот однажды к вам в камеру переводят бедолагу. Такого голодного и неумного лишенца. Вы человек не злой и с понятиями, вы начинаете бедолагу подкармливать. А он после сытного ужина с вашего кошта предлагает вам сыграть в карты на майонез — и жульничает. Вы всё видите. Это ж детский сад, штаны на лямках. Он решил, что вы добрый — а значит, глупый. Лох. И вот тут бы самое время с лишенцем твёрдо побеседовать. Совестливый лишенец (такое редко, но бывает) повинится, и всё пойдёт своим чередом. Он больше не будет путать доброе с лоховским, будет держать себя в рамках тюремных приличий. А лишенец бессовестный устроит скандал. Аааааа! Это не я в карты жульничаю, это ты играть не умеешь, отдай майонез. Ааааааа! Ты по какой статье сидишь, лох, а я по воровской, отдай майонез. Ааааааа! Я Васю Рябого знаю, и Севу Пахучего, отдай майонез.

Да можно и отдать.

Назавтра лишенец не удивится, что у него нет завтрака, обеда и ужина. Зато он отжал майонез у лоха.

Только для девочек

Когда случился крах моей семьи, мне позвонила Ирена Лесневская.

— Ну что. Ты же знаешь, что я его всегда терпеть не могла.

Знаю, конечно, Ирена ведь очень искренний человек.

Чтобы закончить с этим.

Удар был сильным, и я долго не могла прийти в себя. К тому же и Алексей вёл себя типически. Он сто раз возвращался. Мне кажется, так делают все или почти все.

Я оставляла этот ход, я всего лишь человек. Мне было трудно выкинуть на свалку истории полтора десятка совместных счастливых в общем лет. После того как стало понятно, что я решила свои проблемы с ВНЖ, а про 50 тысяч долларов я ещё ничего не знала, он много раз приходил и говорил о попытке начать сначала.

Я тоже пыталась, пока всё выглядело нелепым случаем с адюльтером. Но оно так не выглядело ни разу. Это был настоящий «Осенний марафон», только бездарный. Во всяком случае, интеллигентный Андрей Павлович Бузыкин не говорил — и не мог, конечно, говорить — гадостей о своих женщинах. Алексей говорил. Я думаю, что говорил обеим. Пару раз я испытала острое чувство к Маше. Не то чтобы сочувствия — нет, я всё ж во многом стерва, но это было острое чувство будущей солидарности.

Я пишу так откровенно и так прямо, чтобы будущим девочкам было понятно: иногда мужья от нас уходят так. Нехорошо по отношению к вам уходят. Что бы мы о вас — о соперницах, разлучницах, боже, какие идиотские слова, лучше сказать «о других девочках» — так вот, что бы мы о вас ни думали, вы того явно не заслуживаете.

Мне тогда стало больно. Что бы ни руководило Машей, она тоже того явно не заслуживала. Нельзя жить с одной женщиной и нудно приставать к другой — типа давай помиримся. Нельзя рассказывать общим друзьям, как тебе плохо без жены, когда ты пытаешься наладить отношения на другой стороне. И наоборот, конечно. Особенно нельзя говорить гадости одной про другую.

Это вообще харам.

Выкидывайте их сразу, всё равно человек сломался, несите нового.

Больше года прошло с момента нашего окончательного разрыва. Я была приглашена на большую частную вечеринку, куда слетались русские со всего мира. Все мы примерно представляли себе, кого увидим, все летели пообщаться, с приветами и весточками от общих знакомых и друзей. В том числе старая московская подруга, по которой я очень соскучилась. Она отозвала меня в сторонку:

— Прости Алексея. Он очень страдает. Он неплохой человек.

Я немного присела.

— Послушай, дорогая, русский Берлин — город маленький, все всё друг про друга знают. Алексей съехался с Машей, и у них всё хорошо. Это же твоя инициатива — поговорить со мной об этом?

— Нет.

Этот мир устроен очень странно и очень жестоко. Держись там, Маш.

Рассказы о животных

Здесь и правда будет про животных, но попозже.

Я долго думала, куда ж мне всунуть рассказ про профессора.

Ну конечно. В животных.

Простите меня, животные.

Я уж было и забыла про него. Случайно наткнулась на Инстаграм его жены — красивой и очень внутренне интересной молодой женщины. Глубокой и искренне любящей своего профессора и их сына, уже не подростка, с ямочкой на подбородке, ух, огонь-мужчина растёт. Жена профессора идеальна, всё при ней. Я бы за такой пошла на край света, настоящая она, тонко чувствующая и не ебущая мозги.

Восхитилась и вспомнила, как с тем профессором пила пиво после какой-то там очередной конференции. Я была уже совершенно свободна и вполне себе благосклонно воспринимала однозначно настроенного профессора. Я не знала, что он женат. Но он сказал буквально так:

— Дорогая. Я недавно расстался с девушкой, это было моё решение. Нам с ней долго было хорошо, но она захотела большего. Я не могу дать большего. Я женат, и это должно так остаться. Моя жена глупа, нехороша собой, но есть обязательства.

Дальше мы должны были поцеловаться.

Ничего, конечно, из этого не вышло.

Прошло время, я наткнулась на её аккаунт, а потом пошла к нему. В смысле на его аккаунт. Это был аккаунт одинокого мужчины в поиске и в полном расцвете. Ни одной фотографии с женой, ни одной фотографии с сыном. Весь аккаунт про то, как он одинок, умён, молод душой, посещает концерты и выставочные залы и тоскует по той единственной, не встреченной.

И это Инстаграм, не Тиндер.

А у неё наоборот. Семья, муж, сын, а также немного творчества и всяких умных мыслей, но чтобы не утомлять. И бесконечная, звенящая любовь к одному-единственному, самому главному и достойному. Без му-му, ми-ми и прочей пошлятины.

При этом они друг на друга подписаны, я специально изучила вопрос.

Она уверена, что она замужем. А он убеждён, что совершенно свободен. Ну почти. В ЗАГС пойти не может, а всё остальное — запросто.

Сколько таких прелестных женщин на свете? Да, бывает и наоборот, но пусть про это будет мужская книга про нас, коварных. Я всё равно верна мужчинам, а они верны мне. Профессора, конечно, вычёркиваем.

Моя жизнь покачалась немного (ну много) и стала входить в русло. У меня появились новые дела, новые проекты, да и вообще я как-то научилась жить в Берлине. Он мне всегда очень нравился, а когда переселилась — влюбилась в него насмерть.

Когда случился крах, я мысленно с ним разговаривала:

— Ах вот ты какой. Я тебя так любила, а ты меня заманил, обещал мне счастье, а сам так подло со мной поступил. Не люблю тебя больше, ненавижу.

Берлин мне отвечал:

— Любишь. Потому что я действительно странный парень. Я разный, я всякий: плохой, хороший, злой. Часто добрый. Помнишь, как ты шла по улице мимо парикмахерской, и тебя догнала парикмахерша, немка? Чтобы сказать, что у тебя пятно на платье, ты не заметила. И вы вместе пошли к ней в парикмахерскую, она помогла тебе застирать платье, потом высушила феном, а потом ты разрыдалась, и она всё поняла, и вы долго курили и разговаривали только на вам одном понятном языке обо мне. Она объяснила, что Берлин — странное место, потому что здесь всё тайное становится явным. Здесь всплывает ложь, и тебе бывает больно, потому что начинаешь замечать, сколько лжи вокруг тебя. Я чищу тебя. И ты увидишь, что я прав, счищая с тебя лишнее. Ты помнишь, какая у неё была такса?

Берлинские таксы — это отдельный жанр, да. Таксы — очень берлинские собаки: это совершенно плоский город, без горок-косогоров, и их лапкам и тушкам здесь удобно.

Про такс у меня случилась моя первая в жизни шутка на немецком, которого я вообще никак не знала, принимая решение переезжать в Берлин. Поэтому сразу же была найдена училка немецкого Тата. Тата была обнаружена не мной и не просто так.

Моя ближайшая московская подруга Ира, которая родилась и выросла в Германии и каждый день работает на немецком, занялась проблемой моей коммуникации на языке Шиллера и Гёте.

— Оль, я знаю одну очень хорошую учительницу немецкого в Берлине. Но ты должна понимать — она строгая. По прозвищу Тата-зверь.

Я как-то напряглась.

— Зато она любит собак и кошек. Посмотри её Фейсбук.

Тогда ладно. Договоримся.

И вот мы сидим с Татой в её дворике в Кройцберге, причём я сижу в мотоциклетном шлеме: стоит солнечный октябрь, мы сидим под каштаном и с него периодически срываются крупные орехи. Чему страшно радуются два её довольно крупных — нет, просто очень крупных — пса, Хасан и Мордехай по прозвищу Полторы таксы.

Я как-то спросила Тату:

— А ничего, что они с человечьими именами? Здесь же в Кройцберге каждый второй — Хасан.

— Не, нормально, это Берлин, детка. Мы как-то гуляли, и я звала Хасана. Обернулась девушка и весело сказала: «О, так моего бывшего зовут!»

Хасан и Мордехай ловили каштаны, отскакивающие от моего мотоциклетного шлема, и приносили мне их снова — кидай же, хорошо получается. Приоткрывали здоровенные пасти, выталкивая языком в ладонь свою добычу.

— Тата, а как будет по-немецки «такса»?

— Dackel.

— Нет, это у тебя не дакель. Это — птеродакель.

Тата фыркнула и сказала:

— Хорошо. Тебе удалась твоя первая шутка.

Но таких здоровенных такс в Берлине всё же не очень много. Я подружилась с маленькими таксами Зямой и Вирголой, но моей главной подружкой стала берлинская такса Зинка — женщина нелёгкой судьбы.

Сколько ей лет и какую она прожила жизнь до встречи со своей хозяйкой Любой Камыриной, никому не известно. Она была обменена в подмосковной электричке на бутылку водки: кому-то стало жалко собачку, грязную и тощую, которая сопровождала компанию недобрых алкашей, и они легко согласились её отдать.

К Любе она попала на передержку, на несколько дней. Кусалась и быковала. Но разверзлись небеса, оттуда выглянул весёлый Купидон для животных, прицелился и пустил стрелу в Зинкино сердце. И в Любу попал.

В Москве Люба работала на телевидении, получала награды, снимала фильмы, а после 2014 года и большого разлома, когда друзья и родственники переставали общаться друг с другом по украинскому, например, вопросу, плюнула на всё, взяла Зину и уехала в Берлин.

И теперь у меня есть лучшее лекарство от депрессий: надо прийти в квартиру на Бисмаркштрассе, за окнами которой маленький садик с единственной странной яблоней и малюсенькими, но ярко-красными яблоками, лечь на диван и сказать голосом умирающего лебедя: «Зиииинаааа…» И тебя накрывает волна любви, собачьего тепла и влажных поцелуев.

Наблюдение за таксами сподвигло меня к философским мыслям вселенско-практического масштаба. Не так ли и люди устроены? Зачем маленькая собачка пытается трахнуть вашу ногу? Причем гендер собачки значения не имеет. А затем, что она пытается установить с вами отношения. Доминировать. Как в тюрьме: я трахнул твою ногу, я сильнее.

Алё, гараж, это только моя нога, я просто позволяю себе веселиться, глядя на смешного тебя. Сейчас я её подниму и цыкну на тебя, и твой позор останется с тобой.

Кстати, я сейчас совсем не про собачек. Мне кажется, что иногда некоторые люди пытаются доминировать над нами, трахая принадлежащие нам объекты. Ладно, не будем возвращаться к предыдущей главе, но вот здесь моё мнение о происшествии дано более выпукло.

Вернёмся к друзьям человека.

Одним из моих первых немецких слов стало слово «енот» — Waschbär. Потому что он у меня завёлся. Стояло первое аномально жаркое лето в Берлине (а других я пока не застала), и многие животные (и уж точно многие люди) маленько рехнулись. И однажды на балконе своей первой квартиры в Вильмерсдорфе — между прочим, на восьмом этаже — я обнаружила енота, который, как мне поначалу показалось, интересовался моими высаженными цветочками. Я умилилась, а енот взмахнул своим довольно облезлым хвостом и нырнул куда-то вниз, на этаж ниже. Но зря я умилялась. Енот ко мне повадился, и цветочки его вовсе не интересовали.

Следующим жарким летним утром я распахнула балконную дверь и обомлела. Сначала мне показалось, что выпал снег и меня замело сугробами. Но нет. На моем балконе стояли два кресла — енот вспорол обивку, вытащил весь поролон и перетёр его в мелкую крошку. Ну да — полоскун. Это, конечно, было уже хулиганство, к тому же кресла не мои, хозяйские.

Чертыхаясь, я кое-как запихнула перетёртый поролон обратно в кресла, зашила внушительные прорези, подумав о когтях и легкомысленно понадеялась, что енот больше не придёт.

Но он приходил с тех пор каждую ночь, и всё повторялось. Я поговорила с хаусмастером, он закатил глаза, послал проклятья в адрес енота, и показал на объеденные розы — а ведь они была его гордостью, лучшие розы на районе. Сделать с енотом ничего нельзя — ведь он природа. Терпи и любуйся. Терпи и любуйся осами, даже если они свили гнездо у тебя на голове: убийство осы в Берлине карается штрафом в 5 тысяч евро. Правда, я никогда не встречала ни одного оштрафованного, но все предупреждают.

Ну и кролики. Вокруг моего дома в Вильмерсдорфе жило целое стадо крупных коричневых кроликов, надо сказать, страшно симпатичных. Меня всегда поражает, как это терпят берлинские собаки. Я столько раз наблюдала, как собака выходит на прогулку и тщательно отворачивается от лужайки, где резвятся ушастые, которые отвечают собаке взаимностью. При этом в Берлине полно лис. Через два года я переехала в другой район Берлина, в мой любимейший Кройцберг, и там я кроликов не встречала, зато вокруг полно лис, которые гуляют по улицам как хотят. И лебеди, конечно. Здесь у меня очень много лебедей.

Надо было, конечно, перевозить в Берлин тюремную кошку Чуйку, которая выросла и стала царицей. Чуйка при этом всей своей сущностью подтверждала мою теорию о магии имен.

Много лет назад в моей семье появился тритон Эдичка, названный так в честь общего кумира, писателя Лимонова. Он поселился по соседству с Фёдором Михайловичем, чёрным пауком-птицеедом — существом неопределённого пола. Года через четыре Фёдор Михайлович оставил нас, поскольку оказался самцом, а это всегда трагедия. Фёдор Михайлович достиг возраста женитьбы и отрастил большие красные щёки. В этот момент теоретически он должен был встретить самку, поразить её этими щёками, овладеть, после чего осчастливленная самка откусывала пауку голову и питалась дорогими останками, пока не подрастут милые паучата. «Живи сто лет, Фёдор Михайлович», обнадёжила я паука, поскольку сватовство Фёдора в мои планы не входило. Но ФМ не знал, что делать со свободой, и покончил жизнь самоубийством, исхитрившись откусить голову самому себе.

Тритон Эдичка не заметил бушующих вокруг него страстей, как никогда не замечал собаки, пинчера Маси, её счастливого замужества, а после и многочисленного потомства, которое Эдичку визуально фиксировало, но, ввиду собачьей анатомии, Эдичка оставался недоступным. Так прошло ещё лет пять: тритон по утрам получал свою креветку, удивляя нас аппетитом и долгожительством, и ставил всех в игнор.

Стабильная Эдичкина жизнь закончилась в ту минуту, когда в доме появился зачуханный котёнок с уральской зоны. Собственно, это и была Чуйка, потомственная зечка. Чуйка сразу поставила себя в доме, дав по морде собакам, с опаской подошедшим понюхать, чего притащили. Она так и воцарилась среди собак — старшей пионервожатой: вроде бы своя, но всегда можно огрести от неё поджопник, а сдачи дать им и в голову не приходит.

К тритону-долгожителю Эдичке юная кошачья поросль отнеслась с большим прикладным интересом и безо всякого уважения — хотя бы к сединам. Чуйка утвердилась во мнении, что перед ней лосось. После того как пару раз мы вытащили обезумевшего Эдичку из молодых когтей народившегося кровавого режима, террариум переехал в застеклённый шифоньер, запирающийся на ключ.

Постепенно Чуйка утратила к нему интерес, а Эдичка, заработав неврастению, окончательно потерял связь с внешним миром, живя в шифоньере. Наш Мафусаил прожил лет семь и в поздней зрелости стал периодически обрастать неприятной бородкой — тогда я извлекала его из террариума и промывала проточной водой, чего Эдичка очень не любил. По утрам он стабильно получал свою креветку, а если я задерживалась — он начинал вставать на дыбки и стучать лапкой в стекло.

Другие звери ревновали Эдичку к креветке — остальным креветка была не положена. Иногда мне казалось, что они проводят собрания с целью принятия жёсткой резолюции по креветке. Однако, будучи кошкой и двумя собаками, к совместным действиям единым фронтом они оказались неспособны — собаки-то ещё вполне могли составить небольшую стаю пинчеров, а вот в безусловных лидерских качествах Чуйки всегда превалировал эгоцентризм.

Собаки были значительно старше Чуйки и ушли на радугу, прожив довольно долгую и счастливую жизнь. И Чуйка осталась одна. Пришла пора и ей эмигрировать.

Сейчас она в Берлине и единственная из всех нас, уехавших членов моей семьи, демонстрирует полнейшее удовлетворение эмиграцией. Я убеждена, что она что-то такое поняла про перемену мест — как понимает это и такса Зинка.

Больше всего Чуйке нравятся трубочисты. Она живёт на восьмом этаже, и ей хорошо видны крыши. Она уже знает, она видела трубочистов и ждёт и высматривает их. И если трубочист явился — Чуйка садится на задние лапы и вытягивается, становясь похожей на суриката в стойке. Это такое страшно интересное кошачье кино. Что-то вроде шпионского триллера. И она знает, что завтра покажут новый сезон.

Тюрьмы народов мира. Скандинавия

Котики, мужья и московский дворовый фольклор — важнейшие, на мой взгляд, составляющие полноценной жизни женщины. У меня к этому очень органично добавилась тюрьма. Тюрьма — это не только «скорбное дело», как любят говорить тюремщики в России. «Тюрьма есть ремесло окаянное, и для скорбного дела сего истребны люди твёрдые, добрые и весёлые» — в любой наше зоне или СИЗО уж где-нибудь да и висит эта цитата. Чаще у начальства или в стенгазете в унылом коридоре.

Я много бывала в украинских тюрьмах. Там висит обычно такое: «Карати может лишь Господь. Ми люди, повиннi выправляли злочинцев». Вот да, когда караешь, веселиться-то особо не подобает, мне кажется.

Я был знаком с берлинским палачом,

Владевшим топором и гильотиной.

Он был высокий, добродушный, длинный,

Любил детей, но выглядел сычом.

Я знал врача, он был архиерей;

Я боксом занимался с езуитом,

Жил с моряком, не видевшим морей,

А с физиком едва не стал спиритом.

Была в меня когда-то влюблена

Красавица — лишь на обёртке мыла

Живут такие девушки, — она

Любовника в кровати задушила.

Но как-то в дни молчанья моего

Над озером угрюмым и скалистым

Я повстречал чекиста. Про него

Мне нечего сказать — он был чекистом.

Это лагерная поэзия, Юрий Домбровский, «Чекист».

Российские тюрьмы со времён ГУЛАГа были и остаются под контролем чекистов. Понятно, зачем им это надо, во всяком случае сейчас: они вербуют, в тюрьмах это легко, они продолжают раскручивать дела и ожидать «дозревших» показаний.

Не вижу в этом ничего плохого, все спецслужбы мира одинаковы, если бы не одно существенное «но»: собственно, это всё. Это примерно вся осмысленная деятельность, которая происходит в местах лишения свободы в России.

Ни о каком исправлении речи не идёт.

Тюрьма — это просто очень дорогой способ сделать плохого человека ещё хуже. Тюрьма никого никогда не исправила. Исправляет общество. Я много бывала в тюрьмах, езжу всё время и сейчас. Мне очень интересен процесс исправления. Это трудно, никто ещё не добыл этого философского камня. Важное отличие русской тюрьмы от многих других тюрем мира в том, что в России никто не пытается не то что работать над этим — даже думать про это. Тюрьма в России призвана пугать. Чтобы нам всем на свободе было страшно оказаться в тюрьме. Что ж, с этим она справляется.

Давайте я вам расскажу о других тюрьмах. Моими первыми иностранными тюрьмами были тюрьмы Дании. Мои датские друзья, Таня и Бент Йенсены, устроили «Руси Сидящей» славную и очень плотную поездку. У нас такая организация, в которой часто сложно бывает понять, кто есть кто — кто сидел, а кто защищал или даже кто обвинял, а потом перешёл на сторону света, — все примерно одинаково подкованы в тюремном деле, вот такой смешанной компанией и поехали.

Таня и Бент говорят:

— Слушайте, у нас тут в округе (а они жили довольно далеко от Копенгагена, вообще на другом острове, Фюне) двадцать лет работал прекрасный доктор. Прямо лучший доктор в мире, мы в нём души не чаяли. Частная практика тут у него была. И вот он двадцать лет каждый год подавал заявку на соискание должности тюремного доктора. И представьте — в прошлом году получил. Нет, мы все за него, конечно, очень рады и гордимся им. Но у нас теперь нет такого прекрасного доктора, эх. Хотите, мы вас познакомим?

Ээээ. В смысле хотим, конечно. Только нам сразу непонятно, зачем доктору с отличной частной практикой переходить работать в тюрьму. Что это за работа мечты (хотя вот я его понимаю, я бы очень хотела работать в тюрьме — но я ж немного того всё-таки).

— Конечно, тюрьма в Дании — это для многих работа мечты. Вы увидите. А что такое частная врачебная практика? Да любой доктор может иметь частную врачебную практику! Её можно продать, например, и кто-то купит. А вот тюремный доктор — это другое дело. Это служение обществу. Общество тебе доверило ему служить, а общество не каждому так доверяет. Это совсем другой статус, почёт и уважение.

Вон оно как. Надо же.

И вот в один прекрасный день к нам пришёл тот самый тюремный доктор. Важный такой, весь в благородной седине и в хорошем костюме. Сели с ним чинно разговаривать. И быстро поняли, что мы не понимаем друг друга ни на каком языке. Ни по-английски (а он в Дании у всех свободный), ни по-датски — при помощи Тани и Бента. Потому что он не понимает смысла наших вопросов, а мы не понимаем именно что смысла его ответов.

Но потихоньку приноровились. Света Бахмина была с нами — помните дело Светланы Бахминой? Молодая женщина, мать двоих маленьких детей, была по беспределу обвинена по делу ЮКОСа, на зону к ней всё время ездил муж, она забеременела и родила третьего ребёнка, девочку Аню, в тюрьме. Навидалась и натерпелась там всякого. А как вышла, начала заниматься помощью осуждённым женщинам — и детям, которые по факту своего рождения в тюрьме тоже там сидят.

И вот Света спрашивает доктора:

— А беременных у вас сажают?

— Да, к сожалению, так бывает, что сажают.

— А детей потом куда?

Непонятен вопрос. Долго пытаемся перевести.

— А. Дети. Конечно, дети остаются с матерью.

— А потом куда, как они подрастают? В детский дом?

Непонятен вопрос. Долго переводим.

— А. Я понял про детский дом. Это такой дом, где живут дети без родителей. Нет, мы не строим при тюрьмах детских домов, это очень дорого. Россия — богатая страна, она может позволить себе строить детские дома, нанимать строителей, покупать кирпичи и цемент, обустраивать отопление и электричество, заводить отдельную бухгалтерию, нанимать сотрудников. Мы не такие богатые, нет. У нас эту функцию выполняют такси.

Непонятен ответ. Его долго нам втолковывают. Он сказал — такси? Да, он сказал — такси.

— Ну вот сидит женщина в тюрьме. У неё ребёнок маленький. Он не должен всё время быть в тюрьме, ему надо социализироваться. Но и от матери его отрывать надолго нельзя. Поэтому каждый день к воротам тюрьмы подъезжает такси, забирает ребёнка или детей, которые есть в тюрьме, и везёт их в нормальный обычный детский сад. Там с ними занимаются воспитатели, их осматривают врачи, их учат, они играют с другими детьми. И если возникают какие-то проблемы, их тут же и решают специалисты. А после обеда такси отвозит детей к матерям обратно в тюрьму. Это же лучше и дешевле, правда?

Гениально.

Ну ладно, доктор, хорошо, поехали теперь в настоящую взрослую тюрьму, мужскую. По-нашему будет — строгий режим. Приезжаем. Везде и всегда норовим на входе паспорт сунуть. Вот, мол, мы — сверяйте со списком. А они не сверяют. И вообще паспорта не берут. Зачем? Нас предупредили, что русские приедут. Вот вы русские, вы приехали. Зачем нам ваши паспорта, странные люди.

Сами вы странные, но приятные. А и правда — зачем им паспорта-то наши? Да и нашим тоже — зачем? С днём рождения потом будут по месту прописки поздравлять? Но не поздравляют же.

В строгой мужской тюрьме нас встречает бабушка в вязанной кофте с розанчиками. Домашняя такая датская бабушка, ведёт в красивый конференц-холл, разливает всем кофе по чашкам. Душевная бабушка, отлично, ждём начальника тюрьмы.

Бабушка садится с нами за стол и говорит:

— Добро пожаловать в нашу мужскую тюрьму строгого режима, я её начальник.

Кажется, у кого-то из наших упала чашка.

Я говорю:

— Фру мы счастливы встретить в вашем лице наше лицо. Однако вы нас простите, просто мы не копенгаген вообще. Как складывалась ваша карьера, многоуважаемая фру начальник строгой зоны?

Фру нам отвечает:

— Видите ли, я из очень старой здесь еврейской семьи. Вся моя семья — адвокаты и всякие такие лойерские штучки. И такие все члены парламента. А я всегда хотела работать в тюрьме. Вот пришла сюда простым инспектором и дослужилась.

Обнимемся, сестра.

— А вот скажите, дорогая фру. Вот мы тут сидим по центру тюрьмы. Стены стеклянные, мы видим, что происходит вокруг. Вот я вижу, что идут два человека, весело между собой беседуют. При этом моё некоторое внутреннее чутьё подсказывает мне, что это процесс конвоирования. Один конвоирует другого. Только я не могу разобраться, кто кого. Оба в гражданке, оба без оружия, болтают между собой и даже смеются.

— Ну я же не имею права вам подсказывать.

Вот так с ними во всём. Ты к ним с открытым сердцем, а они тебе — все люди равны.

— А пойдёмте в наш тюремный храм божий.

Отличная идея. С попом поговорим. Идём, заходим в тюремный супермаркет, и лучше вам не знать, что там продают. Но кое на чём, кроме фуа-гра, я сосредотачиваюсь.

— Простите, тут у вас эротические журналы.

— А да, как раз свежие номера.

— Э. А у нас это запрещено.

— Почему?

— Наверное, чтобы не дрочили.

— А что в этом плохого? Это снижает тестостерон и всякую там агрессию.

Надо же, а я и не подумала. Похоже, не я одна. А кстати — почему у нас в тюрьмах запрещена порнуха? Чего такого-то?

Да, про порнуху надо отдельно подумать, а пока идём в храм божий тюремный.

— Здрасьте, девушка… В смысле святой отец? Вы священник? Как к вам обращаться?

— Камилла.

— Простите, вы замужем?

— И трое детей.

Перед нами — перед советской, фактически, делегацией, я так себя и ощущала — стоит девушка двухметрового роста, с зубами, ногами, улыбкой, фактурой, фигурой, в джинсах, в кроссовках, и с накинутой на плечи — как её? Сутаной? Вот с ней.

— Камилла.

Ну то есть много вопросов, помимо: «Вы точно тюремный священник?»

Дальше мы говорим, говорим, говорим, говорим. Мне сейчас кажется, что Камилла была первым в моей жизни священником. Я крестилась самостоятельно в десятом классе, за два месяца до смерти Брежнева, это было нелегко, я долго искала церковь и батюшку, который бы по правде покрестил комсомолку, а по фигу. Не очень повезло, это был просто запретный ритуал. Я как-то сразу во всём этом разочаровалась и больше к церкви близко не подходила. Потом время от времени мы нервно сближались, чтобы снова разбежаться. Конечно, Бог в церкви не живёт, это я теперь точно знаю, я его там долго искала. А вот в тюремном священнике с острова Фюн красотке Камилле он ещё как жил.

И тут на меня снизошло. Я поняла, кем хочу быть, когда вырасту. Я хочу быть тюремным священником. Кстати, может, я ещё успею. Я работаю над этим.

Люди могут верить, во что хотят. Главное — научиться отличать добро от зла и стараться быть хорошим. Я пока не умею, но истово учусь.

…На следующий день мы поехали не просто в строгую тюрьму, а в самую строгую, по-нашему будет — особый режим. Паспорта, конечно, снова все взяли и опять пытались сунуть. Ну ладно, мы почти официальная делегация, в конце концов так и не посмотрели на наши паспорта. Но я потом ещё ходила в суды в разных европейских странах, опять без паспорта. Один раз спросили, и он, конечно, у меня был — но это я свидетелем защиты была в суде в Париже, показания давала. Тоже забавная история, попозже расскажу.

Судя по имени, начальник особо строгой тюрьмы — мужчина. Наверное, всё ж брутальный такой прожжённый тюремщик с героической биографией. Заходим в кабинет. Из-за беспорядочно заваленного бумагами стола поднимается лохматый интеллигент, очень похожий на датского профессора из «Осеннего марафона». Датским профессором он и оказался. Преподавал в университете, занимал активную гражданскую позицию, выдвинулся в местные депутаты и депутатствовал, а потом ему предложили тюрьму. Конечно, он с радостью и гордостью согласился.

Меня почему-то поразило, что одет он был в розовую рубаху и ярко-красные джинсы. Мысленно переодевала во всё это всех своих знакомых начальников отечественных скорбных мест, внутренне хохотала. А этот органичный такой.

Но дело не в штанах, конечно. Хотя нет, и в них тоже. Свобода — она и в штанах.

Красный профессор выдал нам сопровождающего по тюрьме. Вот этот был настоящий служака в форме и в фуражке.

— Вы ведь военный?

— Конечно, нет. В Дании пенитенциарная служба гражданская.

— А почему вы в форме?

— У врачей есть белые халаты. У поваров белые крахмальные колпаки. У священников сутана. У кондукторов фуражки. Они же не военные. Вот у нас тоже есть красивая форма, мне нравится.

— А почему другие ваши коллеги не в форме?

— А им не нравится.

Буднично так. Ишь — нравится, не нравится. Хочу — ношу, хочу — не ношу.

— Значит, оружия у вас нет. А электрошокер?

— Тоже нет. Зато у меня есть мой палец.

— Простите?

— Ну вот смотрите. У нас нет ключей от дверей. Я прикладываю палец к замку, система считывает мой отпечаток. В случае тревоги я тоже приложу палец.

— А если вам его отрубят?

— Во-первых, замок реагирует на температуру пальца. Во-вторых, мы каждый день меняем пальцы. Мне просто надо помнить, какой прикладывать.

Понятно. То есть с бодуна на работу не придёшь.

— А вот я ещё хотела про пытки спросить. Ну это… как вам объяснить… Ну, например, кто-то плохо обращается с заключёнными. Они начинают кричать. Это слышит, например, проходящая мимо тюрьмы старушка с активной жизненной позицией. Начинает волноваться и требовать ответа. Она может к вам прийти и удостовериться, что всё в порядке?

Парень подвис. Пытается смоделировать у себя в голове моё нагромождение фантастических событий.

— Теоретически такая активная гражданка может к нам прийти и потребовать показать, что всё в порядке. Но никто не приходит. Потому что этого не надо делать. Если кому-то кажется, что у нас тут нарушается порядок, он просто звонит в полицию. Полиция приезжает и сама разбирается.

— А она приезжает и разбирается?

— Так не звонил пока никто.

— А если, к примеру, бунт в тюрьме?

— Тогда мы сами вызовем полицию.

— А когда последний раз вызывали?

— Ещё ни разу.

Ну да, а чего бунтовать-то. Можно письмо в газету написать. Тут в Дании время от времени случаются скандалы. То тюремного поставщика халяльных продуктов заподозрили в том, что продукты не очень халяльные: в газету пришло письмо, проведено расследование, поставщик сменён на самого халяльного, а не слишком халяльный лишён лицензии.

Или вот тут ещё какой был скандал — год обсуждали, как решить проблему. Посадили богатого мужика, который у себя на яхте случайно задушил любовницу. Обоим было за пятьдесят, и вроде как оба любили сексуальные игры на сложных щах. Мужика посадили, а он жалуется в газету: мол, меня лишили свободы, и это заслуженное наказание, но почему меня лишили плотских радостей? Я ж неженатый любитель, налоги платил исправно, и прямо большие, я ж богатый, мне нужны женщины примерно так, как другим халяль или кофе по утрам. Почему это тут нарушаются мои права?

Тюремное ведомство подошло к вопросу формально и без души.

— Женись, например. Мы не против. Пусть тебя жена посещает.

— С какой это радости вы меня принуждаете к женитьбе? Вам штамп важен или человек с его правами?

И рррраз — письмо в газету. Завязалась общественная дискуссия, что делать с сексуальными потребностями в тюрьме.

Надо решать.

А давайте, говорят одни, мы к этому мужику социальных работниц специализированного направления вызовем. Ну которые работают, например, с людьми с ограниченными возможностями — они же тоже хотят любви.

— Ну нет, — отвечает мужик с яхты. Может, они страшные. Я хочу нормальную платную девушку. И, кстати, разных, я вообще истовый сторонник разнообразия. Я налоги, напоминаю, ого-го какие плачу всю жизнь.

Снова развернулась общественная дискуссия: пускать жриц в тюрьму или нет, а если да, то кто должен платить? Мужик с яхтой говорит: я, конечно, могу и сам заплатить, но у меня тут в тюрьме лимит ежемесячных расходов. Вы или лимит поднимайте с учётом специфики, или пусть государство оплачивает, даром, что ли, я налоги плачу.

Налоги да, это святое. Не знаю, чем дело закончилось, может, оно в Суде по правам человека уже.

С заключёнными мы вволю пообщались на природе. Привезли нас во дворец — ну не то чтобы королевский, без позолоты, скромный такой здоровенный дворец. Оказалось, что это что-то типа нашей колонии-поселения. Заключённые, конечно, живут не во дворце — им там было бы неудобно, он всё же старый и неприспособленный. Во дворце всякая канцелярия, бухгалтерия, классы для разнообразных полезных занятий типа компьютерной грамотности или уже программирования, посерьёзней. В бывших конюшнях мастерские. Пруд. Лебеди в пруду. Поодаль теплицы, выращивают свежую зелень, поставляют в супермаркеты и на пакетах специально указывают: вот, мол, выращено руками заключённых. Покупайте наш латук и лук, тем самым вы помогаете делу трудового перевоспитания. Что-то в этом духе, но более душевно.

Заключённые живут в домиках на полянке за дворцом, на берегу пруда с лебедями. Одноэтажные вытянутые красные домики — похоже на дорогую турбазу секции трезвости в клубе любителей классической литературы.

Ну с трезвостью понятно, а литература — потому что книги кругом. И довольно зачитанные. И заключённые правда читают или разумно делают вид, что читают. Однако ж так случайно и зачитаться можно, что и происходит.

Один домик стоит отдельно и огорожен от всех остальных.

— А там кто у вас?

— А здесь досиживают срок люди, осужденные за преступления против половой неприкосновенности. Они сидят обычно в строгих условиях, а здесь те, кто вроде как твёрдо встал на путь исправления. Они отдельно, потому что им нельзя со всеми. Таким туго приходится в любой тюрьме мира.

Это точно.

— А столовая где у вас?

— Что, простите?

— Ну где готовят и все вместе едят.

— А в России что — кто-то специально готовит для заключённых?

— Ну да. Должны же они питаться.

— Вы слишком богатая страна. Надо же — столовая для заключённых!.. У вас их там балуют. Нет. У нас заключённые готовят себе сами. Каждый себе сам. Ну часто один угощает всех остальных или кого захочет, например, блюдами своей национальной кухни. Мы считаем, что заключённым полезно готовить. Они учатся, это развивает мелкую моторику, а потом он сможет готовить дома для себя и своей семьи. Конечно, он имеет право питаться только чипсами и консервами, если ему лень готовить. Но к ним приходят доктор и диетолог и рассказывают, как правильно питаться. Мы вообще-то следим, чтобы они питались сбалансированно. А потом, если завести общую кухню, то как будут соблюдены религиозные права или права веганов? А? Вот как их у вас соблюдают?

Эх, датчане(((

К нам подошли несколько парней в спортивных костюмах. Чистенькие и с целыми зубами, а в остальном как наши, не отличить.

— Можно с ними поговорить?

— Да сколько хотите. Просто помните, что вам нельзя спрашивать, за что они сидят. Это личные данные. Только если сами расскажут.

Ога, а у нас на каждой шконке написано, кто за что.

— Парень, а ты когда выходишь?

— Не скоро, через два месяца.

— А срок у тебя какой?

— Большой. Полгода. Вообще, суки, ни за что сижу! Потому что датчане — страшные националисты, они ненавидят выходцев из другого мира! Вот я гренландец, малочисленная народность. Подумаешь, на свадьбе пострелял в воздух из незарегистрированного ружья! Не убил же никого. Проклятый судья, ублюдок прокурор! И ружьё ещё отняли, напиши у себя в газете.

— А я за наркотики сижу, — вполне охотно вступает в разговор смуглый и чернобородый молодой парень. Похоже, они с эскимосом друзья. — У меня здесь самый большой срок, год. Мне тут понравилось. Я, пожалуй, попробую стать фермером, когда освобожусь. Я научился тут кое-что выращивать.

Коноплю, видимо, собрался выращивать начинающий фермер. Вообще-то у него это крупными буквами светящейся строкой на лбу написано. Осенила парня свежая дебютная идея.

— А ты откуда родом? — спрашиваю смуглого бородатого, который ещё и в оранжевой чалме.

— В смысле? Я датчанин. Из Одена. Там Ганс Христиан Андерсен родился. И я. Пошли кухню мою покажу, ты спрашивала, я слышал.

Я стала крутить головой, пытаясь получить разрешение сотрудника колонии. Но он куда-то делся. Переводчик, молодой датчанин, пожал плечами — «Тебе же не запретили, иди».

Ну и пошли. Внутри тоже всё такое свежее, ну правда — турбаза после перерезания ленточки. Кухня не хуже, а то и получше, чем во многих студенческих кампусах. Очень большая, одна на несколько комнат (которые именно комнаты на одного, а не камеры). Оборудована очень серьёзно. Печь такая, печь сякая, гриль, микроволновки, холодильники, посуда, и всё блестит. Ножи. Много разных отдельных ножей. Отдельно набор книг о вкусной и здоровой пище на разных языках, включая русский.

— Русские сидят?

— Сейчас нет, но рассказывают, что был. Вон от него книги остались.

Про военных разведчиков. Да, на русском.

— А что мешает тебе отсюда уйти?

Парень страшно удивляется. Пытается понять смысл вопроса.

— Куда уйти? Домой уйти? Так меня и так по выходным весь срок отпускают. Если опоздаю с приходом, или нетрезвый явлюсь, или жалобы будут из семьи — не отпустят больше. А если уйду, куда я пойду? Поймают и вернут, а то и в другие условия переведут.

— И срок добавят.

— За что?!

— За побег.

— Это с какой такой радости? Раз я ушёл, значит, была причина. Будут разбираться с причиной. Может, у меня несчастная любовь. Или конфликт в колонии. Никто ж просто так не уходит. Никто меня за это в карцер не отправит.

— Стоп. Куда?

— Карцер. Это страшная вещь.

Так. Кажется, нам не показали чего-то очень важного. Ищу сопровождающего — пошли карцер смотреть.

— Да мы туда и шли. Это вы на кухню и на парней отвлеклись.

Опять русские во всём виноваты. Ну, пошли в карцер.

— Сначала в медсанчасть. Карцер — он после медсанчасти положен и под контролем медсанчасти. В медсанчасти выборочно берут у парней анализы мочи на предмет содержания наркотиков. Если находят — проводим расследование и сажаем нарушителя в карцер.

— И добавляем срок? Прощай, УДО?

— Кому? У кого в моче наркотики? Так он-то при чём? Это наша вина, не уберегли. Разбираться будем. А он наказан карцером за то, что не сдержался. На срок это не влияет.

— А как наркотики попадают в тюрьму?

— Да по-разному, как везде. И на территорию забрасывают, и в передачах заносят, и иногда бывает, что с сотрудниками. Мы таких сразу увольняем и под суд, но это редко бывает.

— А наркоманы? Им же терапия нужна.

— Наркоманы, которые не торгуют — не наш контингент, для них есть больницы. А если наркоман наш — распространял или украл чего на наркотики, тогда он долго получает терапию, это не здесь. Наши просто балуются, наркоманов уже нет среди них. Баловники.

Пошли в карцер. Надо сказать, очень неприятное место. На наш карцер не похоже вообще, но если бы мне предложили выбор, я бы выбрала наш. Да, датский карцер стерильный. Белый. Ничего из мебели, кроме тяжёлого матраса на полу, тоже белого и производящего впечатление ни разу не использованного. К основанию матраса приделаны широкие кожаные ремни. Для фиксации, да. Для буйных случаев и попыток суицида. А такое везде случается, даже при лебедях в пруду.

— И сколько времени здесь может находиться заключённый?

— Несколько часов.

А, ну тогда ладно. Не как у нас — неделя, потом ещё парочку, а потом, может, и ещё.

Такие же карцеры я видела в тюрьмах Норвегии, например.

Тюремная система Норвегии теперь известна всем из-за непрерывного нытья пресловутого Брейвика, которому то не нравится его трёхкомнатная камера, то у него с интернетом проблемы. И такие проблемы, что о них известно всему миру. Персонаж, убивший 77 человек и ранивший больше 150, непрерывно жалуется, что ему приносят холодный кофе и еду, разогретую в микроволновке, он не имеет неограниченного доступа к сайтам для взрослых, а ещё ему не дают зарегистрировать свою партию и участвовать в выборах.

Публика периодически возмущается: отчего это у Брейвика такие условия? Но вообще-то они у всех заключённых в Норвегии весьма неплохи.

Дело в том, что в Скандинавии вообще другие представления о природе преступления и наказания. Там считают, что преступник — это брак работы общества и государства. Ребёнок рос в неблагополучной семье, а опека это прохлопала. Соседи не позвонили в полицию, когда муж избивал жену и детей. Продавец продал пиво несовершеннолетнему. Полиция не обратила внимания, что подросток водится с плохой компанией. Родные и друзья были равнодушны, видя, что человеку плохо и он испытывает затруднения в общении или материальные затруднения. Девушка ушла к другому, а до бесплатного психолога он не дозвонился или телефон забыл.

Кто виноват? Государство, которое недоработало; общество, которое было равнодушным; ну и в последнюю очередь сам гражданин подсудимый.

С горя, тоски, от непонимания и отверженности гражданин подсудимый пошёл и ограбил банк. Нехорошо, конечно, грабить банки и бить охранника по голове битой. Но как говаривала Маргарита Пална Хоботова: «Это не ты, это кричит твой вакуум!»

Норвежское государство говорит преступнику вслед за Маргаритой Палной: «Хоботов, Хоботов, ради бога, уймись! Это временная, но необходимая мера. Я ответственна перед тобой и перед женщиной, которая однажды явится и которой я обязана вручить тебя невредимым, целым, в здравом рассудке».

В общем, Деточкин виноват, но он не виноват.

Ограбил банк, ранил охранника, бежал, отстреливался, повредил три витрины и пять честно нажитых гражданами «мерседесов». Вот что вакуум проклятый делает.

Приходится применять временную, но необходимую меру и сажать носителя вакуума в тюряжку. В норвежскую, повышенной комфортности. А это для того, чтобы вакуум постепенно заполнялся теплом, заботой и вниманием, отсутствие которых привело гражданина на скользкий путь, на который он и вышел с битой.

И знаете что? В этом есть смысл.

Вот смотрите: ну посадили мы его за все его грехи. Вот он выйдет лет через восемь. Ни дома, ни семьи, ни работы, а вакуум всё тот же. Можно, наверное, было бы поднапрячься и пойти работать портовым грузчиком, но даже я большого резона не вижу. Потому что всю зарплату надо отдавать на выплату штрафа и компенсацию ущерба охраннику, витринам и «мерседесам». И банку. А это миллионы. Никогда в жизни всё это не выплатить. Не, нет резона работать. А есть резон не работать.

Где и как жить? Ну на вписке. Вписку найду, там меня радостно примут и предложат взаимно помочь. Закладки закладывать. Кокаин ибупрофеном бодяжить. На дело сходить. С битой. А что, и пойду. Если повезёт — сорву куш, а не повезёт — обратно в тюрьму, на готовый харч. Другого пути нет.

Ну и ладно, скажете вы. Пропащий человек.

Согласна.

Проблема в том, что он бодяжит кокаин ибупрофеном и продаёт его вашим детям. И квартира ограбленная тоже ваша. И бита однажды придётся на вашу голову.

Как говорится — рост преступности.

А в Скандинавии с ним борются гуманизмом. И, знаете ли, помогает.

Преступнику создают хорошие условия. Лечат, учат и всё такое. Но это не всё. Государство сразу говорит: ок, ты сделал нехорошее дело и ущерб тебе миллионный никогда в жизни не выплатить. Поэтому я, государство, выплачу его само. Всё. Выплатило. Охранник, банк, владельцы витрин и «мерседесов» удовлетворены. А теперь ты должен только мне, государству. Потому что — ты помнишь же? — твоё преступления я считаю и своей ошибкой тоже. Поэтому давай с этим разбираться вместе. Я, государство, буду совершенно удовлетворено, если ты станешь хорошим человеком. Я, государство, готово за это заплатить. Потому что я богатое. Потому что у меня чиновники и олигархи не тырят. Поэтому могу себе позволить.

А как тебе стать хорошим человеком?

Очень просто. Докажи мне, что ты можешь. Я дам тебе метадоновую терапию, если надо. Я дам тебе психологов, врачей и социологов, мастеров и учителей — заодно, кстати, подкину им зарплаты. Когда ты выйдешь из тюрьмы, я дам тебе социальное жильё и возможность трудоустроиться. Ты работай, не водись с плохими компаниями, отчисляй мне процент (ты помнишь, что ты мне должен?), и через пять лет я скажу тебе: чики-пуки, ты исправился, прощаю тебе долги твои. Живи хорошо, живи для себя.

Государство предлагает отсидевшему преступнику разные инструменты для устройства. Не справился, снова угодил в тюрьму — ок, у тебя ещё будет шанс. Старайся.

С тюремным контингентом работают организации типа «Руси Сидящей» — пусть будет «Норвегия Сидящая». Их много, это НКО. Никто не запрещает им работать в тюрьмах. Никто их не преследует, как нас. В основном эти организации состоят из бывших осуждённых, которые уже точно порвали с проклятым прошлым и заполнили свой вакуум нормальными социальными отношениями. И могут этому научить других, и помочь, и понять — потому что сами знают. Ну как мы. Только государство не прессует их, как нас, а наоборот — даёт расцвесть пышным цветом. Они и берут на себя ответственность за социальную адаптацию откинувшегося. Потому что сами это прошли, потому что знают и умеют, и любят своё дело. Потому что — в отличие от государства — у них есть имя, фамилия, своя жизнь, своя история и свои методы. Отработанные в том числе на гранты, в том числе государственные, в том числе иностранные.

И ни на какой язык не перевести, почему в России это считается плохим делом.

Ну потому что.

Тюрьмы народов мира. Франция

Я хорошо знаю женские тюрьмы Норвегии, Франции и России.

Про Россию отдельный разговор. Есть у меня ощущение, что одно неосторожное движение — и я напишу ещё пару книг уже изнутри российской женской зоны.

В норвежских женских зонах хорошо. Мне довольно трудно о них рассказывать, ибо ну чего душу-то травить. Есть тюрьма построже, на окраине Осло, я была там два раза, там содержится около 60 женщин, все они совершили тяжкие или особо тяжкие преступления, много наших. Там есть библиотекарь, норвежка, так она свой отпуск проводит в тюрьмах стран СНГ, помогает коллегам и привозит книги на языках сиделиц. Красавица, не грымза. Камеры — хотя язык не поворачивается назвать эту малогабаритную однушку камерой — одноместные, все условия. Три звезды твёрдо.

Зоны женские (для женщин, совершивших лёгкие преступления и средней тяжести) — это уже по-нашему твёрдые четыре звезды. На природе, в сосновом лесу, с морским видом и салат-баром типа «олл инклюзив». Тоже мельком видела много русских и украинских имён. Общаться они не захотели.

А вот во Франции заключённые женщины общались с удовольствием. Но про женщин в тюрьме, да ещё и во Франции, надо рассказывать отдельно, к тому же куртуазно.

Я, кстати, заметила, что наш человек везде остаётся нашим человеком, где бы он ни сидел. Кроме Франции. В смысле человек мужского пола российского происхождения или экс-СССР в любой тюрьме Франции остаётся тем же человеком мужского пола со своей весьма узнаваемой спецификой. А вот женщина становится подругой Алена Делона. Любая.

В мужской тюрьме Франции сидят арабы, турки, курды, французы, нигерийцы, украинцы, грузины, русские и все-все-все, а в женской тюрьме сидят француженки. Я не знаю, как это у них так получается.

Вне зависимости от возраста, веса, знания языка и привычек, женщины во французской тюрьме норовят изящно порхать, задумчиво вздёргивать бровь, томно глядеть в даль и загадочно вздыхать, проделывая всё это одновременно.

Самые знаменитые французские тюремные истории, конечно, про любовь. Начну, например, с сообщений информационных агентств:

французский суд приговорил начальника женской тюрьмы в Версале к двум годам лишения свободы, признав его виновным в интимной связи с заключённой. Роман между заключённой, осуждённой на девять лет за соучастие в похищении, пытках и убийстве человека в 2006 году, и начальником исправительного учреждения начался в декабре 2009 года. Начальник исправительного учреждения регулярно посещал 23-летнюю осуждённую, дарил ей мобильные телефоны и сим-карты, а также завёл ей страницу в социальной сети Facebook, чтобы общаться с ней и там. Другие осуждённые, знавшие о чувствах директора тюрьмы, называли заключённую между собой «госпожа начальница». По мнению прокуратуры, обвиняемый как минимум дважды вступил с женщиной в интимную связь.

Суд признал 42-летнего начальника тюрьмы виновным и приговорил его к двум годам реального лишения свободы и году условно. Кроме того, суд оштрафовал его на 10 тысяч евро и запретил в дальнейшем занимать руководящие должности в пенитенциарной системе.

Это чудесная история, и очень французская. Бывший начальник, пока сидел, написал про эту историю роман, его раскупили, а потом вышло кино «Роковое влечение» Пьера Годо. Не знаю, как во Франции, а в России рекламный слоган придыхал: «В кино будет жарко…»

Короче, этот начальник, Флориан Гонсальвес, всё равно озолотился. Дело было в Версале (и в Версале есть СИЗО), а Эмма, роковая любовница, была иранкой. Они встретились на показе мод в тюрьме. Начальник, конечно, был женат, жил в квартире с камином и с видом на дворец, коллекционировал древнеримские монеты, китайский фарфор и живопись XIX века.

Эмма (жертва сексуальных домогательств своего дяди) приехала во Францию вместе с матерью и сестрой-инвалидом, когда ей было одиннадцать. В четырнадцать стала жертвой группового изнасилования, пыталась покончить собой. А в семнадцать, подсев на наркотики и попав в плохую компанию, стала приманкой для молодого (и бедного) еврея, продавца мобильных телефонов, которого похитила банда и долго пытала, пока он не умер. Они хотели выкуп, они считали, что все евреи богатые. Начальник тюрьмы называл её Цветком Востока. Она его — Моё сердце. Их сдали другие осуждённые, которые обвинили его в фаворитизме. Ну и симки он ей таскал, конечно.

Он отсидел и освободился раньше неё. Она вышла по УДО. Попробовали повстречаться, но ничего не вышло. Разбежались. Это, конечно, самая знаменитая французская тюремная история после графа Монте-Кристо, но лучше, потому что документальная и сегодняшняя. И вообще-то типичная. Просто Флориан попался.

А теперь самое время рассказать про Мишеля. Имя, кстати, я изменила, чтобы у него не было неприятностей: он и сейчас действующий высокопоставленный чиновник французского МИДа. Это уже моя история, но я не француженка, как ни стараюсь, а потому она не любовная, увы. Она внешнеполитическая.

Дело было сразу после моего вынужденного и скоропостижного отъезда из России летом 2017 года. Я жила в доме у своих французских друзей, у Бискайского залива. Они работали в Париже, а я сидела на берегу океана и пыталась сообразить, что мне делать дальше. Французского я не знаю, и все мои попытки в него вникнуть закончились полным провалом. И тут я встретила Мишеля, который говорил по-русски, и вообще мы были с ним шапочно знакомы, когда он работал в Москве. Он дипломат, что важно.

А здесь он отдыхал.

Время от времени мы брали устриц и вина и шли вечером смотреть на закат. И вот однажды вечером он говорит:

— Давай я налью тебе прекрасный «Гервюцтраминер».

— Мишель, такой прекрасный закат, я не хочу немецкого вина.

Блин. Пока эти слова вылетали из моего рта, я уже всё поняла. Но они вылетели, я не успела вовремя захлопнуть рот.

Мишель — серьёзный дипломат. У него заиграли желваки, и он побледнел.

— Это Эльзас. Эльзас — наш.

Не знаю, стало бы лучше, если б я сказала, что Крым — наш. Я попыталась перевести всё в шутку, я объяснилась, я пела и свистела, но прежней искренности так и не вернула.

Боже, какая я идиотка.

Конечно, Эльзас французский. «Гервюцтраминер» из Эльзаса — французское вино. Дети, это невозможно понять, это нужно запомнить. Но вся эта история мне сильно пригодилась во французской тюрьме.

Несколько месяцев у меня горели щёки от внешнеполитического унижения: как я могла попутать Эльзас? А в тюрьме получила полную сатисфакцию. Причём именно от французов. Дело было в женской тюрьме Ренна — это, кстати, единственное во Франции чисто женское учреждение. Народу там не очень много: центр чуть больше чем на 200 мест, и арестантский дом на 56 мест. Это не наши женские зоны на полторы тысячи душ.

Мне там, в Ренне, понравилось: нормальные условия, душевные тётки. В арестантском доме одна — ну очень стильная, худая, в кепарике, знаете, такая от рождения икона стиля лет сорока — разговорилась. Прибыла недавно и очень рада. Не первый раз уже. Здесь отдыхает душой — не то что на воле. Проблемы у неё с алкоголем. Как трезвая — так душа-человек, а как выпьет — так начинается домашнее насилие. Бьёт мужа смертным боем. Муж-то ничего, пообвыкся, но соседи полицию вызывают, вот её и приняли в буйном виде. Сейчас здесь отдохнёт, сил поднаберётся, и назад. Муж да, уже приходил, переживает. Была бы я мужиком, я бы от такой тоже всё терпела.

В центре девушки посерьёзнее. Говорить с ними можно, но опять же условие: за что сидишь, не спрашивать. Как везде, кроме России. Спросила начальника тюрьмы — он везде с нами был, симпатичный такой усатый и немного пузатый мужик: а статистика-то какая? За что в основном сидят?

Убийства, грабежи, разбой.

А тётки такие симпатичные. В камеры свои заводят, хозяйство своё показывают, сплетничают, кто тут с кем. Что, кстати, не проблема, хотя и не поощряется никак: камеры (комнаты, конечно) не закрываются днём, если ты хочешь побыть наедине с собой или не только с собой, не проблема — ты можешь закрыть свою камеру изнутри. Но не снаружи. Типа захотелось уединения. И никто не потревожит.

Please do not disturb.

И вот эти прекрасные бабёнки отвели нас в столовую и тихонько так говорят:

— Дело есть. Тут у нас одна русская сидит. Ни с кем не общается, всё время плачет. Может, вам поговорить с ней.

— Oui bien sûr.

Стучимся в камеру. Спустя долгое время открывает молодая зарёванная брюнетка. Грузинка, конечно, и по-русски почти не говорит. Но что-то мы с ней выясняем.

— Моя девочка. Моя маленькая дочка. Я не знаю, что с ней. Она с мужем в Страсбурге. Она слишком маленькая, она не может говорить по телефону. А здесь мне не дают позвонить мужу. Просто чтобы услышать её голосок. Просто спросить, как у неё дела.

Оборачиваемся к начальнику тюрьмы. Улыбчивый пузан становится вдруг суровей Ивана Грозного. И говорит что-то вроде «Не положено!».

Здрассьте, приплыли. Добро пожаловать в Кинешму. Это ты мне в Кинешме будешь вола вкручивать бодрым членам Общественной наблюдательной комиссии, почему ей нельзя звонить. А мне не будешь. Кстати, Кинешмы тоже касается.

— Почему вы не разрешаете ей звонить дочери?

— Потому что у неё нет собственного телефона. Она слишком мала.

— А мужу можно позвонить?

— Нет. Он её подельник. Это опасная грузинская банда.

— Тогда почему он на свободе?

— Я не судья и не следователь, я просто начальник тюрьмы. Ей звонить нельзя. Всё! Закончим этот разговор.

Ах так. Ну ладно. Не я объявляла эту войну. En guerre comme en guerre.

Возвращаюсь к зарёванной грузинке:

— Пиши телефон мужа.

Написала на бумажке.

Ну ладно. Потом мы были ещё в тюрьмах, в других зонах, опять в исправительных домах… Познавательная была поездка, расскажу, как закончу с грузинкой.

В общем, после всего этого приглашают нас к региональному тюремному начальству. То-сё, как вам у нас понравилось. Все начальники тоже здесь, и отдельно — служба пробации (это наказание, не связанное с лишением свободы).

Ну мы там книксены сделали, всякие слова сказали, и я под конец говорю главному начальнику:

— А вот мы грузинку встретили, ей не дают общаться с дочерью.

— А подать сюда Ляпкина-Тяпкина! Почему не даёшь?

— Не положено. Муж подельник, и вообще он в Страсбурге.

— И что?

— Им не положены звонки за границу.

Йесссс. То есть Уиии. Я отомщена. Щёки перестали гореть. Страсбург — это Эльзас.

А Эльзас — ваш!

Главный начальник смотрит на начальника тюрьмы и говорит это!

— Эльзас — наш.

Пауза, «Ревизор»! Я сняла свой внешнеполитический комплекс, который не давал мне жить. И, кажется, решила проблему грузинки.

И затараторила:

— Пожалуйста, у меня есть телефон мужа. Есть много разных способов связать мать и девочку. Через опеку. Через НКО, пусть приходит в независимую организацию в определённый час и звонит. Через ваши службы, чтобы вы слышали: говорит только девочка, не муж. Ну вы сами лучше меня знаете (хотя на самом деле нет).

Номер телефона торжественно передаётся в социальное, что ли, подразделение французского ФСИН, чёрт их знает, как они называются. Я забыла им сказать, что оставила грузинке свой номер. Месяца через два она позвонила. Да. Есть связь с дочкой.

Потом её осудили, ну так, не очень. Сейчас уже, наверное, на свободе. С дочкой. А это главное. Она хорошая мать.

Ну и уж раз начали про нас, про фемин, то вот что я вам скажу. Я видела старушку в Дании, которая идеальный начальник тюрьмы. Я видела женщин-начальниц зон в России — ай-ай, лучше вам этого и не знать, хотя я слышала легенды, что кто-то когда-то видел хорошую тётку, но не имени, ни адреса не помнит. А во Франции я встретила промежуточный вариант. Вчерашняя студентка — начальница тюрьмы для трудных подростков.

Внешне — Джоди Фостер в «Молчании ягнят». Кажется, и внутренне тоже. И знает про это. Но путает ипостаси: Джоди (Клариса Старлинг) — следователь. А начальник тюрьмы должен быть целителем.

Во Франции есть замечательный обычай, не так чтобы очень давний, но уже обычай. Здесь выпускникам гуманитарных факультетов университетов, у которых, в общем, нет шанса после окончания учёбы найти хорошую работу по специальности в Париже, предлагают уехать в провинцию (часто на родину) сразу на хорошую должность начальника тюрьмы. Ну не то чтобы сразу. Но с очень быстрой перспективой. Сначала, конечно, обучение, потом практика, потом зам, потом начальник. Почти сразу.

Это неплохо. Представьте себе: мальчик или девочка уезжают из своего маленького городка учиться на философа в Париж. Как и тысячи других мальчиков и девочек. И кем он/она будут работать потом в Париже? В Макдональдсе? А ближе к окончанию учёбы им предлагают вернуться в родные места начальником. С перспективой диссертации «Дуализм, диалектизм и экзистенциализм в правоприменительной практике отбывания наказаний в местах лишения свободы северо-запада Французской республики».

Вот с такой девушкой я познакомилась в тюрьме Орво, это исправительное учреждение для несовершеннолетних — мальчиков и девочек. Трудные подростки, девиантное поведение, всё понятно. Нет датской чистоты и датского порядка, но в остальном примерно так же: одноэтажные домики, у каждого своя комната, есть школа и спортзал, выходить особо нельзя. У директрисы стиль «я тут менеджер-яппи». Это для Франции совсем не характерно. Впрочем, правительство и стало привлекать в пенитенциарную систему молодых-яйцеголовых как раз для того, чтобы побороть нечто вроде кумовства в тюрьмах. Ведь кто сидит в тюрьмах в небольших городках? Местные жители. А кто работает в тюрьмах? Местные жители. Два мужичка сидели вместе в винограднике, попивали своё анжуйское, а завтра один сидит, другой сторожит. Потом снова анжуйское в винограднике.

И вот это всё примерно так и остаётся — кроме той тюрьмы для подростков, где никаких признаков кумовства обнаружить не удалось.

Две вещи во французских тюрьмах поразили меня наповал: дороги и собаки.

«Дороги» — это так называемая межкамерная связь. Через решётки и через окно пробрасывается верёвка, часто самодельная, конец верёвки добрасывается до соседней камеры. А оттуда в другую. По этим дорогам ходят записки (малявы), мобильные телефоны, всякое насущное. С дорогами тюремщики обычно борются, обрывают их, наказывают, стараются изымать предметы, из которых можно сделать верёвку, но ведь её можно сделать примерно из всего, так что оборвёшь дорогу — а ночью она снова наведена.

В женской тюрьме в Ренне я дорог не видела, да и зачем они? Женщины и так между собой свободно общаются. В тюрьме для подростков я видела следы чего-то, похожего на дорогу, а может, это просто мусор валялся. Тоже большого смысла тут в дороге я не увидела. А вот в мужских тюрьмах — что в Париже, что в провинции — дороги были повсеместно. И открыто. Тюремщики вполне демонстративно делали вид, что их там нет.

Увидев это впервые, я попыталась сообразить: а мне-то как реагировать? Сказать: «Вы что, не видите, это же дороги!» — значит, заложить, нет, это не наш метод. Вместе с ними делать вид, что я не вижу дорог? Тогда я не узнаю причину, по которой тюремщики их не видят.

Решила подождать и спросить не начальника тюрьмы, а кого-то более расслабленного. И вот в какой-то очередной тюрьме, подальше от Парижа, нас сопровождает развесёлый молодой Марсель. Начальник тюрьмы после ритуальных рукопожатий куда-то слился, и все расслабились окончательно.

Идём с Марселем по тюремному двору — да, висят дороги. И прямо посмотреть некуда, чтобы их не видеть. А, ну вон птичка полетела, хорошо.

— Марсель, кстати, а что это за верёвочки между окошечками? Выглядит так, как будто это межкамерная связь.

Марсель отвернулся от зрелища изо всех сил, хотя это было практически невозможно.

— А в России тоже, наверное, передают в тюрьмы мобильные телефоны, наркотики и всё такое?

— Ога.

— Это ж сотрудники тюрьмы обычно делают.

— Ога, они.

— У нас передать мобильный телефон стоит примерно 800 евро.

— У нас примерно столько же.

— А если телефон отберут, надо будет новый передавать? Ещё раз 800 евро тратить?

— Ога.

— А если сотрудника поймают с запретами, его же уволят и посадят?

— Ога.

— И зачем всё это? Заключённым разоренье на этих телефонах, и у сотрудника крупные неприятности. А мы все из одного города, мы все соседи.

Да понятно, чего тут непонятного-то. Не одобряю, но понимаю. А в Германии во многих тюрьмах разрешена мобильная связь, и в Скандинавии тоже. Где-то запрещена (в более строгих условиях), где-то разрешена. Борются только с наркотиками.

Я даже было собралась сказать по этому поводу речь, но во дворике появился старичок с дивной красоты ретривером. Старичок мило с нами раскланялся и поковылял дальше, к выходу.

— А это ещё кто?

— А это мсье Бонтэ, он приходит сюда со своей собачкой, чтобы заключённые могли погладить её и поиграть с ней. Это, знаете, снижает агрессию и развивает в человеке хорошие качества.

— А он кто?

— Никто. Просто местный житель на пенсии.

— А почему ему разрешается приходить? У нас так нельзя.

— Разве? Ну он член какой-нибудь тюремной НКО. У нас их много. При тюрьмах Франции аккредитовано больше тысячи НКО, и они имеют право посещать тюрьмы.

Фигасе. Впрочем, я же тысячу раз видела, как в тюрьмы приходят монахини с булочками, например. А ещё у меня есть приятель, который входит в иудейскую благотворительную организацию в Париже, в Марэ. Он тоже посещает тюрьмы и поддерживает желающих.

Я его как-то спросила:

— А что, у вас столько иудеев сидит?

Он вздохнул:

— Нет, мы всем помогаем, кто нуждается. Это в основном мусульмане.

Я так и думала.

Парижский райсуд

Мне никогда в жизни в голову не приходила мысль взять и прийти в Париже в суд. Посидеть, посмотреть, послушать. А теперь я так всё время делаю, когда оказываюсь в Париже. И всем советую. Сейчас научу, как это делается и что там смотреть. И зачем.

Приезжайте в Париж и идите на остров Сите. Там увидите Дворец правосудия, не промахнётесь. Если встать к нему лицом, идите налево вдоль фасада. Быстро увидите очередь. Спокойно, это не в суд. Это туристы, которые пришли посмотреть часовню Сент-Шапель (и она невыразимо прекрасна, но помните, что это другая очередь). Там два входа рядом: один — в часовню, другой — в суд. Нельзя за один заход попасть и в суд, и в часовню, выбирайте уж что-то одно.

Проходите рамку, и у вас просвечивают сумку. Пропуск вам не нужен, паспорт тоже, не надо называть никакой причины, по которой вы хотите зайти в суд. Никто никуда ваши личные данные не записывает, это только в России такая хрень.

Выходите во двор. Перед вами бывший королевский замок, который стал тюрьмой Консьержери. Просто немного постойте здесь, никто не прогонит. Присмотритесь к Консьержери. Это и сейчас тюрьма. Осуждённых вы вряд ли увидите, их проводят в суд под землёй, так удобнее. Но можете увидеть, например, разных посетителей, монахинь, которые пришли утешить и подкормить арестантов. Идите направо, заверните за угол. Заходите в суд, никто никаких вопросов задавать не будет. Задержитесь на крылечке, тут курят люди в чёрных мантиях — это адвокаты, прокуроры и судьи, на первый взгляд они ничем друг от друга не отличаются.

Заходите. Перед вами чудесная судебная история. Здесь проходил процесс над Сарой Бернар в 1880-м, когда она разорвала пожизненный контракт с «Комеди Франсез». Здесь разбирали Панамский скандал, а через пять лет судили Эмиля Золя на его памфлет «Я обвиняю». Здесь осудили Дрейфуса и Мату Хари, а в 1945 — маршала Петена за коллаборационизм.

Поднимайтесь на второй этаж. Вам, например, налево, там мой любимый зал судебных заседаний. Приходите лучше с утра, наверняка застанете какой-нибудь процесс. Выключайте звук в мобильнике, сидите тихо. Слева от вас — подсудимые, справа прокурор. Адвокаты в первом ряду. Судья, понятно, по центру. Ещё один человек в мантии — это помощник судьи.

Фото— и видеосъёмку, конечно, нельзя. В перерыве можно поснимать зал, он того стоит, очень красив. Весь резной и такой, с духом правосудия.

Я как-то провела в этом суде дня три подряд, участвовала в процессе как свидетель. Это было забавно.

Пришла тогда сильно раньше и сидела в зале, пока судили каких-то мелких нарушителей. Суд шёл быстро, многих отпускали — кого со штрафом, кого без. Молодой рыжий пристав улыбался подсудимым и подбадривал беззвучно.

Потом начался наш процесс, и меня попросили выйти — понятное дело, свидетель не должен слышать, что говорится в зале. Сначала показания, а уж потом сиди сколько хочешь.

Я вышла, и тут на меня напала Скабеева. Та самая, с ВГТРК, она тогда корреспонденткой была. Камера, оператор, и эта танком на меня с микрофоном.

Однако до двери меня провожала дама, помощница судьи. Вылитая Катрин Денёв, да ещё в мантии и с чёрным бархатным бантом в причёске, чертовски хороша.

Увидев такое дело, она спросила меня:

— Вы хотите, чтобы вас снимали?

— Нет.

— Вы слышали? Мадам не хочет, чтобы её снимали. Попрошу покинуть помещение.

И всё.

Потом я дала свои показания и осталась в зале слушать дальше. И тут слышу — шум. Он нарастает, и я узнаю эти звуки. И понимаю, откуда они.

Это тюремный бунт. Арестанты чем-то недовольны, они орут и стучат посудой.

Ну, думаю, сейчас заодно посмотрим, как тут работает тюремный спецназ. Помощник судьи встала и закрыла окно, стало потише. Но всё равно ж слышно. Жду, когда приедут усмирители. Или придут.

А никто не едет и не идёт.

Ор продолжался часа два, а потом принесли ужин. Все утихли и пошли заниматься делом. А мы ещё немножко позаседали и тоже пошли себе с миром.

Судили мою знакомую, которая сильно запустила и запутала свои финансовые дела, а потом сто раз выходила замуж, меняла фамилии, уезжала, приезжала и нарушила примерно все налоговые правила. Её строго штрафанули на несколько тысяч евро и отпустили. Она при этом жила в России и не знала, что во Франции объявлена в розыск и заочно осуждена на пять лет. Приехала как ни в чем не бывало, её и взяли.

Она говорит: невиноватая я, я просто распиздяйка, я не со зла.

Суд разберётся.

Разобрался.

Всё.

Она, кстати, продолжает в том же духе, насколько я знаю. Может, ей уже и присесть пора.

Кстати. Когда будете выходить из суда, опять задержитесь. Выйти там, где входили, у вас не получится, но это к лучшему. Вы входили слева от главного фасада с колоннами и ступенями и с золотой надписью про свободу, равенство и братство. А теперь вы именно оттуда будете выходить. Что-то в этом есть необъяснимо бодрящее и вселяющее призрачную надежду на справедливость в этом не худшем из миров.

Тюрьмы народов мира. Украина

— Как хорошо, что мы встретились и полюбили друг друга. Только мне нужна бумага. Окончательная бумага.

— Оль, с бумагой не ко мне. С бумагой в СБУ. Паспортные данные давайте.

Примерно так мы разговаривали прекраснейшим летним деньком в Киеве с директором украинской ФСИН. Там это всё по-другому называется, а Денис Чернышов был главным по тюрьмам в ранге заместителя министра юстиции. Я такого человека давно искала, и с первого взгляда стало понятно, что мы поладим. Потому что именно с этого первого взгляда было очевидно, что передо мной очень умный человек.

Экономист со степенью магистра делового администрирования. Работал в банках. Именно банкир, состоявшийся вполне профессионал. Человек, которому не надо воровать. Я вообще не думаю, что ему это могло когда-нибудь прийти в голову. Открытый. Я его довольно быстро спросила про его зарплату. Восемьсот долларов в месяц в пересчёте.

— Я могу себе это позволить.

Именно. В постсоветских пенитенциарных системах надобно прежде всего деловое администрирование, факт. И кругозор нужен хороший, и страсть к своему делу, и открытость.

Я как-то познакомилась с чиновником из пенитенциарного ведомства Эстонии. Молодой, очень приятный и хорошо образованный человек. И именно что откровенный. Его волновали не достижения, а проблемы. Пенитенциарная реформа в Эстонии началась почти сразу после кончины СССР, и проходила она очень по-эстонски, постепенно. И они сделали ошибку: взяли за основу американскую пенитенциарную модель. А она очень нехороша. В Эстонии это понимают и стараются вырулить, им бы, конечно, скандинавскую модель, но столько денег есть только у Скандинавии, Эстонии ещё далеко до этого. Понимают, работают, а не раздувают щёки и не показывают иностранным коллегам потёмкинские деревни, как это любят и умеют делать наши.

В Норвегии, например, в тюремном ведомстве искренне считают, что в России в тюрьмах очень неплохие условия. Я несколько раз разговаривала с разными норвежскими тюремными специалистами из тех, кто был в России. Спрашивала, кто, как и что им показывал. Да, в строительстве потёмкинских деревень мы по-прежнему чемпионы. Лишь бы скрыть проблемы и пустить пыль в глаза. А иностранцам часто не приходит в голову, зачем скрывать проблемы: они ведь от этого не решаются, да? И не объяснишь, что чиновники в России настроены не на решение проблем, а именно на их сокрытие — смысл работы именно в этом, а не в самой работе.

Украина, когда там затеялась пенитенциарная реформа (это 2016 год), была настроена как раз на решение проблемы с тюрьмами, поэтому ведомство стало очень открытым. Там далеко не всё получилось, и ошибок было много, но там о них говорят. А чужие ошибки — благодатное поле для изучения. Жаль, что нашим и в голову не приходит изучать чужой бесценный в этом смысле опыт.

Так вот, СБУ. Служба безопасности Украины. Мне надо получить у них разрешение на посещение украинских тюрем. Нас трое: оператор Паша, у него израильский паспорт, я с российским (в разгар войны), и наш местный сопровождающий Саня Денисов, но он тоже с российским. В общем, есть проблема.

— Решим. Пишите письмо в СБУ, мы поддержим его, — говорит мне Денис Чернышов. — Пишите все фамилии, с кем хотите встретиться из осуждённых.

— Я хочу с пожизненными, хочу с осуждёнными детьми, хочу промки посмотреть, с людьми поговорить — и с теми, кто сидит, и с теми, кто исправляет. Я хочу СИЗО и зоны. Я всё хочу. И с политическими хочу.

— С политическими не получится. У тебя российский паспорт. Война идёт. В зону, которая переехала из Дебальцевского котла — да, решим. Пиши в СБУ.

Написала.

С ответом СБУ тянуло долго, и практически в день командировки в конце концов оттуда прислали факс (да-да, факс) — несколько страничек текста на украинском языке. Печать, подпись. Я не стала читать, сунула в файлик вместе со страховками и поскакала в аэропорт.

График был плотный, времени в обрез, и бумага понадобилась мне сразу по прибытии в аэропорт «Борисполь».

Сколько раз я здесь бывала с начала конфликта, столько раз ждала по два-три часа окончания проверки. Всё всегда происходило вежливо, мы с пограничниками всегда говорили друг другу, что понимаем необходимость всего этого. Сейчас у меня не было двух часов, и я сразу сунула бумагу пограничнику. Тот посмотрел на неё и сразу сказал:

— Проходите.

Прошла, взяли машину в аренду и помчались в Киев на тысячу интервью, а потом по всей Украине по тюрьмам и зонам. Везде была нужна эта бумага, я сразу её протягивала.

Мы объехали половину страны. Взяли интервью в том числе у троих приговорённых к пожизненному осуждению: у одной женщины и двух мужчин. И уже в самом конце поездки мы должны были снимать в одной маленькой зоне на Полтавщине.

Я, как обычно, бодро протягиваю в окошечко на входе наши паспорта и бумагу от СБУ. Молоденькая девушка в форме долго читает бумагу, потом долго изучает наши паспорта, а потом спрашивает:

— Всё это очень хорошо, но вы кто такие?

— Мы журналисты, у нас есть разрешение на посещение тюрем, там в бумаге написано.

— Да, но тут нет ваших фамилий.

И протягивает мне уже изрядно потрёпанную бумагу от СБУ. И тут я впервые её прочитала. Да, там было написано что-то вроде «просим оказать содействие и беспрепятственное передвижение» вот этим вот — и короткий перечень фамилий.

Ой, знакомые фамилии. Одна женская и две мужские, и все три не наши. Но я их знаю. Это те самые трое пожизненных. Одна женщина и двое мужчин.

Про себя я изрядно хохотнула, но проблему надо было решать, хотя это уже последняя съёмка и в общем можно было бы и просто уехать, материала хватало серий на сто. Но нехорошо, да и неприятности могли бы случиться. Мы начали звонить в Киев в Минюст, оттуда звонили в зону, прислали им какие-то свои и наши бумаги и всё уладили.

Но как же мы всё ж похожи.

Распиздяйство как национальная идея.

Но давайте я вам расскажу про украинские тюрьмы.

Они ужасны. СИЗО — как наши самые страшные, только хуже. А вот зоны очень даже ничего. И украинцы сильно развивают у себя пробацию, и у них получается. Пробация — это перевоспитание без лишения свободы. Но это всё равно приговор: суд принимает характеристики обвиняемого и направляет его в центр пробации, если считает, что на свободе человек не опасен. Он под надзором, он должен ходить на занятия, общаться с психологами, учителями, разными специалистами и доказать, что исправляется и осознал. Если не ходит, не занимается и не исправляется — добро пожаловать в тюрьму.

Кстати сказать, украинцы с удовольствием принимают помощь — например, в Киеве центр пробации для подростков во многом финансируют и мозгами помогают канадцы. Я видела в зонах специальные дома, где содержатся осуждённые женщины с детьми: дома эти построены на европейские деньги. Правильно делают, что принимают помощь: украинские тюрьмы семь лет вообще не финансировались. Ну то есть бюджет был, а деньги не выделялись.

Американцы, европейцы, канадцы знают, зачем они помогают тюрьмам Украины. А потому что безвиз. Они заинтересованы в снижении экспорта преступности. Они заинтересованы в том, чтобы осуждённый украинский человек исправился в украинском исправительном учреждении.

Потому что он освободится и приедет. Надо, чтобы приехал хорошим.

А плохие условия никого не исправили ещё.

Говорю же: тюрьма — это очень дорогой способ сделать плохого человека ещё хуже. Пробация лучше.

Кто вообще сказал, что тюрьма может исправить? Не может. Исправляют люди. Общество. Самое время процитировать Черчилля: «Покажите мне ваши тюрьмы — и я скажу, в каком обществе вы живёте».

Так вот, украинские тюрьмы ужасны. Власти говорят об этом открыто. Потому что хотят исправить ситуацию, это уже хорошо.

А ужасны они по двум причинам:

— нет денег

— тюрьмы переполнены.

Вот со вторым пунктом интересно у них. Тюрьмы переполнены — а зоны или пустые, или полупустые. Потому что после судов очень многие получают штрафы или то, что у нас называется «обязательными работами», и идут домой пополнять государственный бюджет.

С российским паспортом меня пустили не только на режимные украинские объекты, в знаменитое киевское СИЗО «Лукьяновка», например, но и туда, где осуждённые работают по военным контрактам. Куют победу в тылу. Здесь, в производственных цехах исправительных колоний, осуждённые производят противотанковые ежи, бронежилеты, военное обмундирование и колючую проволоку. Она называется «егоза». В цехах остатки потрясающей советской мозаики — про покорение космоса. Гагарин, звёзды — и зеки делают егозу, потому что война между Россией и Украиной.

Страшный сон Гагарина.

Многие говорили нам, что выполнение заказов для армии — это патриотизм. Но за эти контракты неплохо платят. Условия контрактов очень жёсткие, штрафы начисляют за каждый день просрочки. Но просрочек нет. Заключённые работают в три смены. Спят днём.

Холодногорская мужская колония в Харькове, недалеко от центра, кстати. Здесь делают мебель, фурнитуры-гарнитуры и прочую начинку — для 147 казарм. Заключённые зарабатывают, и, как говорят тюремщики, иногда бывает и так, что осуждённые получают больше младших офицеров.

В эту зону в 2014 году привезли 174 осуждённых из Луганска — зону, где они содержались и где давно не было воды, в конце концов разбомбили. Никто не убежал. Всех перевезли сюда. Многие уже освободились, но тридцать человек из той луганской истории и сейчас здесь. Все — женщины. Это была женская зона. У них был выбор: убежать и остаться в Луганске, или дать себя перевести и отсиживать свой срок в другом месте.

А ещё была легендарная уже история с Чернухинской мужской колонией, это Донбасс. Во время операции в Дебальцевском котле в 2015-м колония стала живым щитом. Через колонию пролегла линия фронта. В колонии были погибшие, в том числе повара погибли. И руководство зоны просто открыло двери. Часть осуждённых ушла на минные поля и там погибла. Часть осталась в зоне, и что с ними стало, неизвестно. А часть ушла на украинские блокпосты, там сдались, досиживали в Украине.

Холодногорская мужская зона небогата на политзаключённых. В колонии, где двадцать лет назад сидели 3000 человек, сейчас исправляются 500 осуждённых. Каждый пятый сидит за убийство. Пятеро осуждены за воинские преступления.

Здесь очень гордятся своей историей, которую ведут от Павла Первого: он ассигновал 600 тысяч рублей на постройку первого здания тюрьмы, тогда пересыльной. Отсюда ссылали в Сибирь, куда добиралось не больше трети осуждённых. Тогда ведь это была одна страна.

А вот чем гордится Холодногорская колония, пожалуй, больше всего — так это автографом Юрия Никулина: он приезжал сюда в 70-х. И любимый артист Евгений Леонов тоже приезжал. Это, похоже, главные экспонаты тюремного музея, к этим фотографиям здесь относятся с гордостью — и нежностью.

А вот весь в яблонях и черешнях городок Прилуки Черниговской области. Здесь в самом центре города Прилуки находится большая подростковая зона, воспитательная колония для несовершеннолетних. Это большое градообразующее предприятие. Зона рассчитана на 1300 человек, сейчас в ней сидит 37 человек. И 160 сотрудников.

Интересный здесь начальник, Евген, 36 лет, симпатичный такой. Потомственный милиционер, не женат, свободно говорит по-английски. Ему надо говорить, к нему — в смысле в зону — часто приезжают делегации. Евген понимает прекрасно, что приезжают помогать.

Про своих подопечных он говорит — «дети». Не все они похожи на детей. Бывали случаи, когда в колонию на перевоспитание отправляли юношей, имевших и собственных детей — ну а куда же, если по паспорту нет восемнадцати. Что ж такого нужно сделать, чтобы попасть сюда? За наркотики здесь не сидит ни одного человека, как и за изнасилование. Здесь — кражи, грабежи, разбой, убийства.

На первый взгляд, методы перевоспитания здесь… мммм… наивные. Строго соблюдать режим дня, мыть руки перед едой, не курить (этого нельзя ни детям, ни сотрудникам, ни родственникам, ни гостям). А также много читать и вышивать. Здесь считают, что если человека заставлять что-то делать 21 день, то у него появляется привычка. Например, рано или поздно некоторые воспитанники всё же начинают читать. А кто-то — вышивать бисером.

Красивая девушка работает здесь с подростками, многие из которых на самом деле молодые мужчины, и они перевоспитываются здесь несколько лет, видя только разве что редких сотрудниц женского пола. Разговор о сексе заходит у нас с начальником зоны в укромном месте — в каптёрке.

— Вы понимаете, Ольга, опять же, это зависит от индивидуальных качеств человека. Ну, во-первых, ей уже давно не восемнадцать.

— Ну кого это останавливало…

— Да, согласен. Но у неё есть определённый жизненный опыт. То есть мы стараемся… Ко мне сегодня утром приходила девушка двадцатилетняя. Говорит, возьмите на работу педагогом. Я говорю, вы понимаете, наверное, первый раз в жизни, я скажу вам такую вещь. Вы молодая, красивая, привлекательная девушка. И это большой минус.

— Не взяли?

— Нет.

В общем, не знают они, что делать с подростковой гиперсексуальностью. Ну так вроде бы никто не знает. Но это не точно.

А вот красавец Валентин, воспитанник. Похоже, из цыган. Любит (и умеет) петь, репертуар жалостливый, про несчастную любовь. Вышивает шёлком и бисером. Мама родила его в пятнадцать лет, в зоне. Они не общаются. Вырос в интернате. Сидит за многочисленные кражи, это его четвёртая колония. Думает о том, что будет делать, когда освободится. Не похоже, что он искренен.

— Хочу вышивать. В первое время хочу пойти в реабилитационный центр. Домой не хочу ехать, потому что опасно туда ехать. Опасно тем, что я одинокий мужчина в самом соку.

— А ты знаешь о том, что происходит в стране?

— Ну что. Был Янукович. Я тоже могу стать президентом, как Янукович. Он тоже судим.

— А ты хочешь стать президентом, как Янукович?

— Я? Нет.

— А кем хочешь быть?

— Я хочу петь. Я хочу на больших сценах петь.

Тюрьмы народов мира. Германия

В тюрьмах Германии такого не встретишь. Там скучнейшая пенитенциарная система, а потому очень мне нравится. Мне хочется, чтобы хотя бы некоторое время и в России было скучно — если не как в Швейцарии, то хотя бы как в Германии.

Чем ещё ценна для нас Германия в смысле пенитенциарной реформы. А тем, что мы близнецы. Система концлагерей была придумана во время ещё англо-бурской кампании, но прижилась только в двух местах: у нас и у них.

Они смогли из этого выбраться. Нам тоже надо.

Я вот сказочку про это написала для упрощения понимания.

Жил-был мальчик. Плохой, надо сказать, мальчик, наследственность у него была плохая, а воспитывали его при военном коммунизме соответствующие коммунисты. С наследственностью у него вот как вышло: мама была англичанка, а отец неизвестен. Англичанка вроде бы неплохо, но она была такая немного ленинская англичанка, которая всё время гадила.

Зачат бы мальчик во время англо-бурской кампании, когда на свете появились первые концлагеря. Да, их придумала та самая англичанка. Потом одумалась и перевоспиталась, но это будет сильно потом.

Надо сказать, что мальчик был не один. Близнецы родились. Мальчик и ещё мальчик. Мамаша о них настолько не заботилась, что имена придумать позабыла, и их назвали опекуны.

Одного немецкий опекун назвал Концем, полностью — Концлагерь.

А второго подобрали в Сибири, с ним сначала белочехи познакомились. Влияние недоросля на белочехов так понравилось советским опекунам, что его даже сначала хотели назвать Драконом, а потом передумали и дали созвучное имя — Гулаг.

Близнецы взрослели и мужали порознь, но близнецовой конгруэнтности у них было не отнять. Прорезались клыки, выросли когти, они почуяли запах крови. И каждый день требовали: ещё, ещё. На радость опекунам.

Потом два раньше друживших опекуна вступили в смертельную схватку, и советский победил. И придушил фашистского опекуна (к тому времени он давно уж был фашистом), и Ко́нца. Тот, зараза, успел дать потомство, но мелкие Штази со своими тюрьмами постепенно сгинули, да и с кровожадностью их всё-таки ограничили.

А вот Гулаг остался. Трудился в поте лица ещё долго, потом вышел на пенсию, но передавал свой опыт и знания новым и новым поколениям. Да и сейчас его списывать со счетов ещё рано: он во все советы входит, в наблюдательные комиссии, а по старой памяти ему часто и поработать дают. Он и сейчас на службе. Старый совсем, слепой, глухой, с мозгами не очень, когти сточились, клыки выпали, но жевательные зубы ему чинят вне очереди.

Грозный дед, чем-то там сверкает из-под бровей, бурчит, клюкой трясёт. В принципе замучить может кого угодно. Кожу уже не сдерёт, на севера каналы копать не отправит, ибо пенсию экономит, но он всё тот же, Гулаг Коммунякович.

Вот, собственно, и все отличия.

Как подросток отличается от глубокого старика, так и нынешняя пенитенциарная российская система отличается от Гулага. Да, Гулаг уже не тот. Но это всё он же.

Будете в Нюрнберге — зайдите в суд. Это и есть Нюрнбергский трибунал. То место, где его проводили. Загляните в зал, там наверняка судят зарвавшегося нарушителя правил дорожного движения. Зал узнаёте? Вот он, да. Нацистские преступники сидели здесь же, тюрьма — она позади суда, вплотную.

Мы проходим туда прямо из суда. Сначала, конечно, визит вежливости директору. Худощавый, лет сорока, в тёмном костюме и при галстуке. В тёплой и дружественной обстановке обсудили проблемы переходного периода при реформировании пенитенциарных систем постсоветского пространства на примере мест лишения свободы бывшей ГДР. А потом директор вызвал нам сопровождающего, которого я сразу про себя назвала «ефрейтор». Типичный тюремный служака лет 45, который знает инструкции, знает своё дело, не допустит вольностей. Не отец родной, но и перегибать не будет.

И первое, что сделал «ефрейтор» — растрогал. Стал доставать у себя в кабинете из запасников гравюры, карты и картины — виды любимой тюрьмы со дня основания до сегодняшнего дня. Очень увлекается историей этого места. Вот здесь, показывает, было тюремное крыло, где содержались нацистские преступники. Его потом разобрали, чтобы не осталось и намёка на место поклонения для каких-нибудь нацистских идиотов. А вот здесь спортзал тюрьмы, где их казнили. Ну, пойдёмте, покажу ещё одно старое крыло — оно точно такое же, как то, которое снесли. Там сейчас никого нет, тюрьма старая, а новую мы вот тут рядом построили, сейчас увидите.

Тюрьма как тюрьма. Похожа на все старые тюрьмы мира, на ту же Бутырку. Я в Сеуле потом ещё была в старой тюрьме — ну тоже Бутырка, хоть и совсем другой, казалось бы, мир.

Пошли в новую тюрьму, где люди. Вот тут у нас мастерские, а вот тут ещё мастерские, а вот тут мы машины ремонтируем.

Стоп-стоп. С мастером можно поговорить? Можно, он вольнонаёмный.

Симпатичный молодой парень в татуировках, вот он здесь начальник транспортного цеха.

— Привет, а вы тут машины чините?

— Угу.

— А как они сюда попадают?

— Ну их владельцы сдают на воле, а мы чиним здесь.

— А тебе нравится здесь работать с заключёнными?

— Угу.

— А почему ты решил работать в тюрьме?

— Ну, прикинь. Вот я чинил машины на воле. Вот пригоняет мне свой розовый «мерседес» блондинка. И учит меня его чинить. А здесь нет блондинок.

Понятно. Сексизм, конечно, и явное неуважение к социальной группе «блондинки», так ведь он в тюрьме уже.

Заходим собственно в тюрьму. Скучно-скучно. Всё ровненько, чистенько, гладенько, у всех однокомнатные камеры, но они сейчас пустые, все на работе. В камеру заглянуть нельзя, потому что жильца нет. Как же заходить без его разрешения — никак нельзя. Вот одна пустая, никем не занятая, посмотрите — все остальные такие же. Ну да. Стол, стул, кровать с матрасом (не шконка, а именно кровать), отдельно душ и туалет, телевизор, холодильник.

— А где осуждённые готовят?

— У нас готовить не положено, есть столовая, там все питаются из одного котла — и мы, и осуждённые. Вас тоже накормим. Но если им надо — то вот кухня.

— А в берлинской тюрьме Тегель разрешены мобильные телефоны. А у вас я что-то не вижу.

— У нас разные законы, мы же федерация. Наш земельный закон запрещает мобильные в тюрьмах. Мы считаем, что письма писать заключённым полезнее. Мы же в Баварии: здесь утром написал письмо, а вечером тебе ответ пришёл, какие проблемы-то.

— А вот это кто? Это же заключённый?

— Да, это дневальный.

— А поговорить с ним можно?

— Если он сам захочет, и если вы не будете спрашивать его о том, что вас не касается.

Понятно. То есть о его деле спрашивать нельзя. Ну как везде, кроме России.

Дневальный — молодой парень в чём-то светлом спортивном. Лет, может, 25–27. Похож на отличника боевой и политической подготовки краснознамённого ансамбля песни и пляски имени памяти товарища Блюхера.

— Вот дневальный, да?

— Так точно.

— А как другие заключённые относятся к тому, что ты дневальный?

То есть я спросила, а не стукачок ли ты, парень. Наш бы стукачок понял вопрос. А этот тоже понял.

Переглянулся с ефрейтором, ефрейтор чуть заметно кивнул.

— Я понял ваш вопрос. Хорошо относятся. У нас давно нет этих пережитков прошлого.

Тогда откуда ты о них знаешь, парень. Оперативная работа налажена, ладно.

Пошли обедать. Вот тюремная столовая. Типичная такая столовая немецкая — светлая, просторная, пластик-металл. Берём подносы, подходим на раздачу. На обед у нас свиная нога с гарниром и подливкой и салат.

— А заключённые то же едят?

— Да вот они, с такими же подносами. То же едят, не отдельно же им готовить.

— А халяль?

— Говядина вон там отдельно. Но ноги сегодня хороши.

Не поспоришь.

— А бунты у вас бывают?

— Конечно, бывают.

— Какие требования?

— Да разные. Выявляем зачинщиков и разделяем по разным тюрьмам.

— А им срок добавляете?

— За что?

— За дезорганизацию работы исправительного учреждения.

— А они-то тут при чём? Это ж наша работа — организация. Значит, дезорганизация — наша ошибка.

— А бывает, что вы срываетесь и кричите, например, на заключённых?

— Нет, конечно. Если я буду на них кричать, они начнут на меня жаловаться и мешать моей работе. А они могут. Это не есть сотрудничество. Отсутствие сотрудничества снизит эффективность моей работы, и я не получу премию.

Как всё просто и логично. Но почему ж у нас-то всё так непросто и не логично? А контингент, между прочим, внешне от нашего неотличим.

— А побеги у вас бывают?

— А как же, бывают. Вот недавно у нас спортсмен сидел, бывший спецназовец. Вечерком гулял тут, гулял, а потом — рррраз! — и махнул на забор, на крышу, опять на крышу и спрыгнул. И на улице оказался. А тут как раз футбол, и полицейских на улице видимо-невидимо. Он прямо на патруль спрыгнул.

— А что ж, за ним и погони не было, и часовые не стреляли?

— Какие часовые, какое оружие? Мы гражданская служба, нет оружия. И часовых нет. Автоматика по периметру. Были бы часовые с оружием, они бы тут сколько народу перестреляли!

И вот так у них всё. Тут, в Нюрнберге, ещё такая строгая тюрьма, без вольностей. В моей любимой берлинской тюрьме Тегель полегче. Кстати, если ехать в сторону аэропорта Тегель, её хорошо видно с дороги, она по левую сторону, обратите внимание.

Я туда впервые попала в составе высочайшей делегации. Там был сенатор, был начальник типа берлинского тюремного управления, земельного тюремного управления, высокий чиновник из министерства ну и мы с Ирой из посольства Германии в Москве.

Мартин Реймер (однофамилец нашего бывшего директора ФСИН, только наш 8 лет получил за мошенничество с электронными браслетами) — директор тюрьмы Тегель, один из моих любимейших персонажей мировой пенитенциарной системы. Достаточно сказать, что он автор главного в мире учебника по борьбе с пенитенциарной коррупцией. У него до последнего времени был зам, Равиль, из наших — и это, девочки, был один из самых красивых мужчин на земле, и он знал это. Когда мы виделись в последний раз, он собирался на пенсию, чем потряс меня. Оказалось, что мы с этим юношей ровесники. И на пенсию ему пора по выслуге лет.

Я как-то отважилась спросить, как он при такой внешности работает в мужской тюрьме. О, Равиль всегда умел мило кокетничать.

— Ой, да нормально!

И сделал так ручкой, как мне не сделать никогда.

В общем, высокая делегация приехала посещать тюрьму Тегель. У нас за неделю был бы шухер. Тут я следов шухера не заметила. Зато заметила другое. Идём по тюремным коридорам, навстречу идут по своим делам расслабленные осуждённые, начальник говорит им: «Привет!», и они такие: «Привет! Чююююз! Чюсиковски!» И такие дальше идут, как ни в чём не бывало.

У нас за это был бы положен карцер бессрочно.

А и правда, чем тебя может исправить военизированное приветствие во фрунт навытяжку. Ну или не поздоровался — может, у тебя настроение плохое, тюрьма же.

Ладно.

Мы пришли на площадку, куда сходятся все тюремные коридоры. Стоим, оглядываем красно-кирпичное многоэтажное пространство. Вдруг вижу — прямо на нас по тюремному коридору идёт блондин с очень сложной и красивой стрижкой, в руках у него что-то мыльно-рыльное, но главное не это: он двигается на нас в кипенно-белом махровом халате.

— Привет!

— Привет!

Все помахали друг другу ручкой.

— Это кто?!

— Это осуждённый. Он работает в раннюю смену. Он после работы принял душ и идёт к себе в камеру.

Понятно. Чего тут непонятного-то.

В тюрьме Тегель мне рассказали старую городскую легенду.

Король Фридрих Второй, правивший Пруссией в XVIII веке, однажды посетил городскую тюрьму Берлина. Осуждённые один за другим припадали к королевским стопам и клялись в своей невиновности. Лишь один скромно стоял в стороне.

— Ты тоже попал сюда по ошибке?

— Нет, ваше величество, я несу заслуженное наказание. Я осуждён за вооруженное ограбление.

Монарх немедленно приказал выпустить осуждённого со словами: «Выгоните этого бандита, чтобы он не портил своим присутствием общество приличных людей».

… Остановите меня.

Про тюрьмы я могу бесконечно. Про то, как наблюдают за осуждёнными в нынешнем Китае — впрочем, это Оруэлл, это про Большого Брата. Они реально наблюдают больше чем за двумя миллионами осуждённых, а то и больше.

Про то, как в Португалии отменили статьи за наркотики (которые по мелочи) и что из этого вышло (хорошо вышло). Вместо тюрьмы — бесплатный врач с терапевтической дозой, который поможет грамотно слезть с иглы. Оказалось, что это дешевле и куда как эффективнее, чем просто тупо сажать, а потом в колонии те же наркотики, только хуже, наркоманам притащат сотрудники за мзду или услуги.

А будете в Милане, найдите тюремный ресторан. Он есть во всех справочниках. Отличное местечко прямо в действующей тюрьме. Заодно оглядитесь. Вход-выход свободный (для вас), готовят и обслуживают осуждённые, с ними можно поговорить. Вкусно. Бронирование обязательно.

На три буквы

Однако ж тюрьмы тюрьмами, но надо и о себе подумать.

Мой вид на жительство в Германии. ВНЖ.

Где мне его взять.

Кстати, это снова про тюрьму. Вот она замаячила передо мной реальной и крайне неприятной перспективой.

Хрен с ним, с мужем — предал и предал, чего теперь. Хорошо, что сейчас, а не ещё через десять лет. Но, сука, как не вовремя. У меня неотменяемый термин (точно назначенное время) в ведомстве по делам иностранцев, я не могу не идти, а идти мне не с чем.

Ещё вчера у меня была семья, рабочий контракт, страховка, адвокат по продлению ВНЖ с полным комплектом документов, а сегодня полное недоумение и немножко вещей! Я безработная без страховки, без адвоката и без денег, и завтра у меня этот чёртов термин.

Ну то есть это железный отказ в продлении ВНЖ, возвращение на Родину, арест, тюрьма — моё дело не закрыто, и я не сомневалась, что мне припомнят всё.

Ок. Отказ в продлении ВНЖ, и отъезд — ну хорошо, в Грузию. А там что? Ладно, пусть будет Грузия.

Однако ж надо сначала додавить немцев. Но как?

Сходила понуро в ведомство по делам иностранцев (страшнейшее место, боюсь даже вспоминать), получила свой отказ, и — увы — следующий термин мне назначили через неделю. Что я успею сделать за неделю? Найти новую работу? Нового мужа? Застраховать себя на сто тыщ мильонов только из-за мизерного шанса на ВНЖ, получить отказ и уехать без ста тыщ мильонов в Грузию?

Тоже глупость какая-то.

Как говорил миллионер моей юности по фамилии Брынцалов, лучше полезть в карман за словом, чем за деньгами.

О. Точно. Надо идти в синагогу. Если уж ты собралась додавить немцев — иди в синагогу.

Гала с Кишинёва и Ира с Божедомки приняли меня как родную. Близко к сердцу, а также мы немного выпили. Ну не в синагоге, а напротив там, наискосок.

Я сразу поняла, кто здесь фюрер. Конечно, Гала. Кстати, фюрер — это всего-навсего вождь, фюрерин — вождица, стало быть. А Ира — такой тихий Шпеер, как бы ни при чем, ну какая война, просто мы построим здесь гестапо, будет очень красиво, а вот здесь мы посадим настурции.

Железные бабы. Два танка.

— Оля, скажи честно, ты еврейка?

— Не очень.

— А если сильно постараться и найти?

— Без шансов.

— Жаль, а выглядишь неплохо, как еврейка.

— Мимикрирую.

— Ты уверена, что нет?

— Моя бабушка была такая умная, как целый том Талмуда, она так хорошо мимикрировала под титульную нацию, что никому уже ничего не найти, кто ж знал.

— Ну так бы и сказала.

Ну, конечно, были бы у меня еврейские документы, зачем бы мне тогда сдалось ходить в синагогу. Я открыла бы свою.

— Так, нам нужен блат в ведомстве по делам иностранцев.

Ну наконец-то. Заметьте, не я это сказала.

Тем временем Гала взяла командование парадом на себя и достала телефон.

— Алё, пупсик. Дай мне цифры этого шлимазла, который бросил Римму из-за той профурсетки в кондитерской, у него был брат Вадик, такой же козёл, но у сестры его жены — такая, с жопой, ну ты помнишь — была подруга Софа, а это такая блядина, что у неё всё может быть.

Минут через 15 у нас был нужный контакт.

— Ой, какой контакт! Это не контакт, а натуральный цукер-леках! Это таки гениальная женщина! Бывшая любовница хера директора Ауслэндербехёрде, она и сейчас бы ею была, кабы он, сучий потрох, не склеил ласты от подагры, потому что не знал нашего Жорика, запиши себе, Олечка, Жорик — выдающийся проктолог. И она таки практикующая румынка! Чтит его память, как, я тебе скажу, Лотман Пушкина! Надя. Как Команечи, только Надя.

Ну что же. Похоже, мы на правильном пути. Румыны и евреи — хорошее сочетание в борьбе с немецкой бюрократией.

Надя всю жизнь проработала в ведомстве по делам иностранцев консультантом. Работала и поныне, а кто ж её уволит: ей 82 года и она почти герой соцтруда. Почти что Терешкова, но, в отличие от нашей Чайки, ничего плохого людям не сделала. А ещё она немного консультирует по пятницам в одной тут адвокатской конторе, к ней можно записаться, хотя это не так-то просто, но мы сейчас запишемся, тем более что уже как раз четверг.

Гала и Ира позвонили Жорику, он через Софу нашёл Семёна Иммануиловича, у которого лечила зубы Норочка, которая знает кодовое слово.

И нас записали на приём к нашей выдающейся современнице в ведомстве по делам иностранцев.

— Так, теперь надо подготовиться. Отдай нам все свои бумажки, мы их красиво разложим по папочкам, как они любят. Положи в конверт Надин гонорар, отдай нам, мы знаем, как будет красиво. Платьице серенькое есть у тебя? И туфельки, каблучок низкий. Губы не вздумай накрасить. Ты в середине, в платьице, мы по краям, белый верх, чёрный низ, в бруках на контрасте. Ты молчишь, говорить будем мы. Я наступаю тебе на ногу один раз — твои глаза увлажняются. Два раза — ты рыдаешь. Три раза — падаешь в обморок. Поняла? Репетируем.

На следующий день мы пошли. Пустая адвокатская контора, в дальнем конце коридора заветный кабинет. Заходим. Нам навстречу поднимается действительно красивая и очень элегантная дама, которой больше шестидесяти никак не дашь. Два сопровождавших меня крупнокалиберных орудия затараторили, я на всякий случай всхлипнула, обозначив своё присутствие.

Речь была довольно долгой, я тогда плохо понимала немецкий и не говорила совсем, но на слове «шлимазл» почувствовала два удара в лодыжку и зарыдала. Про команду «отбой» мы не договаривались, мне принесли стакан воды, организм пополнил водные ресурсы, и я зарыдала сильнее. Через пять минут мы рыдали вчетвером.

Сильный удар по лодыжке, один. Хм. Отматываю назад, затыкаюсь и молча исторгаю влагу из глаз, но больше из носа. Красиво, как в кино, у меня никогда не получалось — как я ни тренировалась в позднем пубертате, представляя себе мёртвых хомячков. Позднее я поняла, что от некиношных рыданий толку больше. Прислони к красному носу белую салфетку — опухшего носа с расползающейся пудрой не будет видно, чуть опусти голову и подними на собеседника влажные глаза. И проси чего хочешь.

Главное, чтобы салфетка была белой. В цветочек, розовая, в кошечках и виньетках не канают, красная салфетка вообще сведёт все усилия на нет. Тут же не коррида у нас. Серая или голубая неплохо, но лучше не рисковать — может быть не в тон ногтям, например. Белая, девочки.

Если на вас подходящая одежда и в ваши последующие планы входит рядом сидящий или мечущийся из угла в угол мужчина, можно выронить салфетку. Он всё равно растерян и подавлен, он не поднимет, ему не до этого, но тогда вы сможете попытаться утереть слёзы подолом платья. На дальновидной женщине при этом обнаружатся чулки. Нагните голову к подолу, особенно если у вас красивая шея. Если это не самая сильная ваша сторона, то нагните голову и переместите центр тяжести, чтобы вырез на платье чуть сполз на плечо. Лучше не чуть, не экономьте вырез.

Никаких рукавов! Не утирайтесь тыльной стороной локтя, у вас же не коронавирус, а вы не Василиса Прекрасная, чтобы махать рукавами перед потенциальным свёкром. Будет свёкор, тогда и машите перед ним, а лучше просто скромно поздороваться и закончить на этом общение. На всех свёкров рукавов не напасёшься.

Да, что-то я отвлеклась. Подол и чулки в моём меню сегодня не значились, и я от души сморкалась в салфетку. Гала и Ира раскладывали перед Надей наши карты, наши козыри, то есть мои документы, которые мне каким-то чудом удалось привести в порядок — опять же благодаря Гале и Ире, которые отвели меня к Иосифу Шалвовичу в страховую и к фрау Сюзанне в издательство, внезапно возжелавшее немедленно заключить со мной контракт на написание мною книги на редкую тему — ха, про падение Берлинской стены. Так у меня на руках оказался рабочий контракт.

— Гала, Ира. Но ведь я не собираюсь писать книгу о падении Берлинской стены. Это идиотская затея.

— Но ты книги пишешь?

— Пишу.

— Значит, напишешь другую. Только хорошую напиши, зря, что ли, мы тут с тобой корячимся.

Всё это Гала и Ира разложили перед Надей. У меня были идеальные документы.

— Деточка, у вас полный набор прекрасных документов. Вы можете смело отправляться в ведомство по делам иностранцев. Я как консультант могу вас заверить, что этого достаточно.

Мой третий и последний термин в ведомстве по делам иностранцев был назначен на понедельник, прибыть к 6 утра. Надя выдала Гале и Ире свой мобильный телефон и сказала, что если будут проблемы — звонить. Если меня будет принимать фрау Шульц, я могу передать ей привет от Нади, если фрау Штольц, то она сама поймёт, что я прошла через Надины надёжные руки, а фрау Шац вообще толковая и добрая женщина, она быстро разберётся, что я хорошая.

В 6 утра мы с Галой и Ирой были у дверей заветного ведомства. Народу там всегда — как на профсоюзном митинге работников ЖКХ, втрое больше личного состава. Ну так и я втроём пришла. И тут, в отличие от профсоюзного митинга, не из-под палки, а по чистому зову души и по производственной необходимости.

На мониторе высветился мой номер, и я пошла в кабинет. Ира и Гала остались за дверью, и я увидела, как Ира меня внезапно отчётливо перекрестила. Не успела я задуматься над этой загогулиной, как увидела перед собой вторую. Передо мной не было ни фрау Шульц, ни фрау Штольц, ни фрау Шац. Передо мной сидел основательный мужчина отчётливо турецкой наружности.

— Гутен, стало быть, морген.

Мужчина излучал доброжелательность и сильно попросил меня не волноваться. Ведь всё будет хорошо, правда же?

При всём желании я всё равно не смогла бы ему объяснить, что меня только что перекрестила Ира из синагоги, и мне надо об этом подумать.

— Так, минуточку. Можете начинать волноваться. Вы здесь уже в третий раз, у вас уже есть два отказа. А где ваша пенсионная страховка? У вас нет пенсионной страховки? До свидания, фрау Романова, это окончательный отказ. Возвращайтесь на родину, вас наверняка ждут в России.

Уж это точно. С собаками ищут.

К политике взывать не приходится, им пофиг, что там у нас творится. А политического убежища я никогда и не собиралась просить, там другой совсем порядок. И по его получении вы никогда уже не сможете вернуться на родину. А у меня там мама. Там моя «Русь Сидящая». Там мой дом, Таганка и кошка Чуйка, которая, в отличие от мамы, согласна эмигрировать. Что она впоследствии и сделала.

Ладно. Нет так нет, чудес не бывает. Гамарджоба, генацвале.

Ира и Гала были на месте, подпирали стену.

— Отказ.

— Стой здесь, не двигайся, никуда не уходи.

Они стремглав куда-то умчались, оставив неподпёртую стену мне. Ну стою, подпираю. Изучаю рынок съёмного жилья в Тбилиси. Можно, конечно, еще в Штаты рвануть, визы мне года на два хватит, а там пристроюсь, английский всё ж у меня какой-то есть, в отличие от немецкого. Но от мамы и от «Руси Сидящей» больно далеко, не налетаешься. Хотя живут люди.

Не, Тбилиси. И не слишком молодой, надёжный грузин. Прекрасный план. Такой, знаете, некрупный седоватый грузин. Соль с перцем. По вечерам мы с ним будем пить вино и негромко петь:

— Па аэродрому, па аэродрому

Лайнэр прабежал, как па судьбэ,

И оставил в нэбэ свэтлую палоску,

Чыстую как памят о тэбэ.

Вот и всё, что было, вот и всё, что было —

Ты как хочешь это назови!

Для кого-то просто улётная погода —

А ведь это проводы любви.

Ну хорошо же!

Тут открылась дверь, оттуда появился давешний турок и сказал:

— Как хорошо, что вы ещё не ушли! Заходите.

Прощай, батоно Дато, моя несбывшаяся мечта. Гиви, Вахтанг, Реваз и Шалва, вы тоже прощайте. Не знаю, как и почему, но, похоже, я остаюсь. Будем искать грузина по месту постоянной дислокации. Некрупного, соль с перцем, надёжного. А петь по вечерам «Па аэродрому, па аэродрому» я хоть дятла научу.

В присутственном кабинете, кроме моего давешнего турецкого основательного мужчины, обнаружились фрау Штольц, фрау Шульц и фрау Шац, которые хором указывали ему на неправильное применение ко мне параграфа сорок восемь из подпункта сорок пять главы сто тринадцать. Я вслушалась. Всё ж до этого я прожила год в Германии, немецкий учила, хоть и с нуля, и уже что-то соображала. Я успеваю попасть между смыкающимися скалами законов, проникнуть сквозь Сциллу и Харибду, которые обязывают меня иметь чёртову бумажку, а её у меня нет. Но через неделю строго, а пока необязательно. Прохожу.

Фрау Надя и правда гений. Она сразу это сказала.

Три грации — фрау Шульц, фрау Штольц и фрау Шац — сомкнули ряды над гордым сыном турецкого народа, который пытался вяло протестовать, но было очевидно, что сопротивление бесполезно — три указательных пальчика тыкали в экран компьютера, в спасительный для меня параграф и подкрепляли свою правоту таким внезапно приятным словом «Орднунг!».

Турок был посрамлён, и ему это ни разу не нравилось. Он пыхтел и пытался отбиться, но при этом отрывал левой рукой бумажку из машинки на краю стола, той самой, из которой появлялись заветные визы.

Дай мне визу. Дай хоть на три месяца. За три месяца я принесу тебе такие бумажки, каких ещё ни у кого не было. С Галой, Ирой, синагогой, румынской смекалкой и крестным знаменьем мы тут горы свернём.

— Получите свою визу, фрау Романова. И не покупайте таких дорогих страховок, вот вам хороший адрес, там дешевле для фрилансеров.

Фффффффф.

Спасибо, херр. Спасибо, милейшие фрауен. Ауфидерзейн.

Визу я прочитала только в коридоре. На три года. Писательница.

Сиди, пиши.

Сижу, пишу.

Спасибо, что читаете.

Через три года я обосную здесь маленькую, но воинственную бизнес-империю или выйду замуж. Или совмещу. А может, к тому времени и в России что-нибудь поменяется, но фантастика на другой полке.

Запахи

Чем старше становишься, тем больше скучаешь по запахам, которых тебе уже никогда не учуять. Моя первая такая тоска наступила довольно рано. Мне, наверное, было чуть за тридцать, когда я пришла в ЗАГС в Смоленске, чтобы разыскать какую-то бумагу про свою бабушку и что-то узнать о судьбе дедушки, пропавшего без вести в первый год войны: он был военным. Никаких бумаг я не нашла, всё сгорело, но, переходя с порога на порог в старых кабинетах, где всё покрашено краской, очень похожей с виду на густой молочный шоколад, я вдруг остановилась, потрясённая. Уловила слабый запах, так пах мой детский сад.

Запахов там было много — как и здесь, это был запах старой покрашенной древесины, запах конопли, которая росла в детском саду в изобилии в качестве сорняка, крыльев жуков и декоративных ромашек, ноготков, пыльного пустого бассейна на улице, представлявшего собой зацементированную неглубокую ямку, накрахмаленной марли, ибо нянечки и воспитательницы по тогдашнему заведению ходили именно в накрахмаленных марлевых колпаках, закрученных удивительным манером, обильный запах тефтелей с оранжевой подливкой и творожной запеканки, — а ещё запах чего-то, чем мыли полы и протирали пыль. Это была не хлорка, тогда хлорку сыпали разве что в вокзальные сортиры, это было другое. Нежнейших запах, едва различимый, который я про себя называла «карболкой», хотя в глаза карболку никогда не видела и не знаю, как она пахнет.

Что-то неуловимое, сладковатое, но не приторное, уютное.

С тех пор я ещё пару раз отлавливала этот запах в старых присутственных местах, но давно уже нет его. Пропал. Детские сады моих детей так не пахли. Где им.

И ещё пропал навсегда запах заграницы. Моим ровесникам не надо рассказывать, как пахла заграница. Я не знаю почему, но тогда так пахло всё: жвачка, джинсы, помада, магнитофон, даже просто новый пластиковый пакет, приехавший случайно из Сингапура, пах именно что заграницей. Некоторые товары из магазина «Берёзка», где продавали по чекам заграничное, иногда тоже так пахли, но значительно слабее — бабушка иногда баловала меня «Берёзкой». Если попытаться описать — хотя дурное дело описывать запахи — это смесь аромата новой кожи, хлопка, чуть парфюма и много жвачки. И жевательных конфет в немыслимых фантиках с переводными картинками, они были розовые и чем-то слегка присыпанные.

В начале 90-х, когда стало можно ездить за границу просто так, этот запах был ещё явственно уловим в Шереметьево-2, в магазинах duty free. А потом — всё. Пропал.

Заграница пахнет чем угодно, только не заграницей. Я находила эти жевательные конфеты, я зарывалась в них всем носом — нет. Даже близко нет. И новые джинсы пахнут обычно. Даже если смешать их с конфетами (я пробовала). Один раз что-то похожее случилось на каком-то автосалоне, когда я села в новый роскошный автомобиль, ещё не засиженный такими же, как я. И вот тогда в нос ударила волна — запах новой кожи и немного дорогого одеколона, и стало отдалённо похоже. Жвачки бы добавить и немного дорогого табака — ну ещё туда-сюда, хотя, конечно, жалкая подделка под тот далёкий запах.

Нет его.

А теперь о главном. Запах собственного тела, свой запах. Меня это и заботит, и пугает. В детстве я чувствовала, как пахнут другие дети — в основном мной же, только кто-то обычно страшно неприятный пах иначе, обычно это была болезнь: запах изо рта, немытое тело и волосы. Взрослые пахли загадочно: женщины обычно духами «Пани Валевская» (а бабушка ещё и кремом «Любимый»), мужчины сигаретами, особо изысканные — сигаретами «Золотое руно» (ароматизированные) или «Союз-Аполлон» (настоящий вирджинский табак, как позже выяснилось). Старушки пахли почему-то керосином. Но такие старушки быстро кончились.

Подростком я возненавидела свой запах и всячески пыталась от него избавиться — оно и понятно, гормональная перестройка, но кто бы мне тогда об этом сказал. И я принюхивалась к другим, к интересным. Широкая прослойка дурно пахнущих по́том, немытым телом и перегаром граждан меня как-то не интересовала, но я научилась отличать запах свежего пота после работы или спорта, который скоро смоется, от всякого застойного жизненного говна. Запах свежего пота — норм, иногда даже отл.

И старушки стали пахнуть по-другому. Лучше бы керосином. Старушки стали пахнуть чуть сладковато и немного пылью, чуть кисловато, и к этому примешивался запах от одежды, которую долго не носили и вдруг достали.

И однажды я учуяла этот запах на себе. Боже, боже, только не это, только не старушечий запах. Пусть морщины, пусть вес, только не запах. Грета — молодец, и я с ней со всем согласна, кроме одного: дорогая Грета, давай старушки не будут экономить на душе, иначе мы все умрём от тоски. Хорошо, что я знакома с девушками постарше меня, которые пахнут как девицы года за три до спелости. Учиться, учиться и учиться. Мыться и скоблить. Стирать и наряжаться. Прости, Грета. Ты тоже вырастешь.

А ещё есть запах чужих. Он бывает разный. Иногда услышишь запах чужого (да, парфюмеры говорят именно «услышать») и понимаешь: твою ж дивизию! Какой интересный человек! И дело не в парфюме, его быстро вычленяешь. Это запах характера. Кожа и волосы, за которыми следят не сегодня, а всю жизнь — хороший нос не обманешь, плюс запах стиля, а в этом всё: немного итальянской пыли, немного степной травы, немного бензина, немного арманьяка, чуть цедры лимона на пальцах. И ты уже сидишь, раскрыв рот, и слушаешь, затаив дыхание, про то, что «Фалехов гендекасиллаб есть сложный пятистопный метр, состоящий из четырёх хореев и одного дактиля, занимающего второе место. Античная метрика требовала в фалеховом гендекасиллабе большой постоянной цезуры после арсиса третьей стопы…»

Натюрлих.

Нет, на самом деле носители тайных знаний про фалехов гендекасиллаб пахнут неважно. Но вот пониматели сказанного выражаются примерно так: «Душа моя, Романова, этот псевдоэллинизм, написанный Брюсовым, безусловно, воспевает тот род гомосексуализма, который мы, простые люди, называем “двустволкой”. Слышишь? В античной поэзии метафора “то вздымать паруса, то плыть на веслах” означает в равной степени любить и мужчин, и женщин. Это ещё и дразнилка на пресловутую Маргариту Палну, которая желает любить двух мужчин. Это дико смешно». И потом ещё про Брюсова, Александрию и поэта Фалеха — охотничьи истории, которые невозможно проверить по источникам, но и не надо, спасибо рассказчику за талант и выдумку.

И вот они, пониматели пятистопного метра, пахнут преотлично. О чём бы вы ни завели разговор, будет интересно.

Любой новый человек, которого вы подпустили близко, пахнет чужим. Вопрос только в одном: принюхиваясь, вы млеете или нет? Если не млеете, не пытайтесь с ним жить. Если попытаетесь — конечно, принюхаетесь со временем. Но счастья не будет.

Это я как почётный краевед вам говорю.

Другое дело, что запах человека, который вам подходит, может вам не принадлежать. По разным причинам: у него другая ориентация, например. Или другие планы на жизнь. Смиритесь. Любите его запах. И, девочки, послушайте мудрый совет хорошо пожившей женщины: у женатого или занятого мужчины присутствует запах другой женщины. Если вам точно нравится его запах — задумайтесь, уж не в пропорции ли дело. Сваливайте. Второй вариант — принюхайтесь к его женщине.

Женщины, кстати, с возрастом тоже пахнут всё интересней, и любопытно наблюдать изменения. Не всегда приятно, но всегда полезно для себя, если хочешь чего-то избежать. Одна вдруг запахла сушёной гортензией и лежалой одеждой. Другая — жареным гусиком и водкой на апельсиновых корочках (а неплохой вариант, по мне). Третья — лекарствами. Четвёртая — морем и пиратами (вот это моё, обожаю море и пиратов).

И никаким пуазоном это не заглушить.

Ещё полезно искать себе по запаху жильё. Однажды у меня были деньги — не очень большие — и возможность занять, что я и сделала. И я стала искать себе квартиру в Москве, купить — это было начало 2000-х, цены были ещё подъёмные. Я, люберецкая девочка, мечтала жить на Таганке, моё место.

Было навалом предложений, и я нашла две совершенно одинаковые квартиры в одном доме, где я и прописана по сей день. Нужно было выбрать мудро. Они были в соседних подъездах, одна стоила чуть дешевле, что было существенно при занятой примерно половине суммы. Обе — расселённые коммуналки. Я зашла в первую, там пахло сыростью и скорбью. Я сказала об этом вслух, и цена ещё немного упала. Я зашла в соседний подъезд, коммуналка была уже расселена, но почему-то пахло пирогами. И я не раздумывала ни секунды. Вторая. О чём никогда не пожалела. Там и сейчас пахнет пирогами, я не знаю почему. А под другой оказался старейший в Москве подпольный бордель с незаконной сауной, его прикрыли только спустя двадцать лет. Но он пустует и ждёт.

Кстати, этот бордель оказался душевным местом. Мы с моей соседкой Ксюшей возвращались летним вечерком домой после каких-то бурных событий. Дошли уже почти до дома, завернули в наш переулок, глядь — лежит мужик на проезжей части, явно башкой стукнулся, и кровь вокруг головы постепенно растекается. Народ его так культурно после работы обходит.

Мы, конечно, к мужику кинулись. Через секунду стало понятно: человек вышел по крайней нужде за опохмелом, но не дошёл, упал. Помирает. Вряд ли от раны, скорее от похмелья плюс ранение.

Мы его с проезжей части чуть оттянули и кинулись в ближайшую дверь — в бордель. Девки выскочили, красивые все и понимающие. Влили в него пиридоксина и регидрона, компресс на голову, вызвали скорую. Скорая приехала, не хотела брать — девки какие-то слова волшебные сказали, и его забрали. Ну и мы пошли с девушками пропустить по стаканчику после такой нервотрёпки.

В борделе был интересный запах. Вот тоже ни с чем не спутать. Сильно пахло сауной и дезинфекцией, дешёвой косметикой и нездоровой пищей, тут же наскоро разогретой, плюс невыветриваемые алкогольные пары и запах трудящихся тел, которые не пашут, но что-то там вспахивают. Однако доминировал незнакомый запах. Я не знаю, как пахнут лубриканты (чёрт, дожила до седых волос — и не знаю), но судя по звучанию этого слова — пахли именно они. Сладковатая резина могла бы так пахнуть — что бы это ни значило.

И я в ещё одном месте встречала этот запах в чистом виде — и это тоже был бордель. Но очень дорогой, там не было запаха дешёвой еды и дешёвой косметики. Попала я туда из любопытства и была поставлена на место жрицей любви, это был хороший урок. Люблю такие уроки жизни.

Дело было задолго до происшествия с моим придомовым борделем, эдак году в 2006-м или годом позже. Времена, стало быть, были вегетарианские, мы какой-то вполне интеллигентной компанией пошли на выставку в Манеж, но случайно надрались и вместо выставки оказались в кубинском ресторане с танцами. С нами был молодой депутат Госдумы от ЛДПР, старый мой знакомец Женя, он был послан в Думу что-то там лоббировать от металлургов. Тогда это было ещё простительно — тем более что познакомились мы с ним во время Первой чеченской, практически в боях, он тогда был помощником быстро забытого главы администрации Ельцина Николая Егорова, неплохой был мужик.

По старой памяти мы с ним и загуляли. В кубинском ресторане он коршуном спланировал на яркую блондинку во внезапно цветастом платке, но после пары страстных кругов вернулся обескураженным.

— Отшила?

— Отшила.

— Что не так?

— Она спросила, кем я работаю.

— Ну и ты?

— Не говорить же ей, что я депутат. Я сказал, что пиарю металлургов, почти честно.

— А она?

— Сказала «Не пизди» и ушла с кубинцем.

Женя был пьян и расстроен.

— Ладно. Поеду в бордель.

Я оживилась.

— Возьми меня с собой! Я никогда не была в борделе! Ну пожалуйста!

Женя взял всю компанию. Правда, я одна была женского пола, но меня это как-то не смутило.

Мы приехали в бордель «Бордо». Дверь в дверь с известным мне рестораном «Экспедиция» на Солянке, рядом с посольством Австралии.

Зашли. Жене кивнули как завсегдатаю.

Я растерялась. Мне показалось, что я окружена десятками красавиц топлес. Девки и правда были хороши, но их было очень много, и они лезли. В том числе ко мне. Я не знала, что мне с ними делать, однако, похоже, они знали, что им делать со мной, а это в мои планы никак не входило.

А по дороге в такси мы начали с Женей дискуссию о роли Администрации президента в управлении регионами, как-то так. И Женя желал продолжить свою мысль, которая в такси показалась мне вялой, а вот сейчас как раз нет. Да, Женя, да! Давай продолжим! Нам надо срочно обсудить возрастающую роль кремлёвского хера в доминировании над регионами.

Женя обрадовался возможности поговорить о наболевшем в Госдуме и распорядился выделить нам отдельный кабинет. А мне сказал — выбери пару девочек, без них нельзя, потом отпустим их на волю.

Ой, это я люблю — отпускать на волю.

Но как выбрать?

Я решила, что выбирать надо самых востребованных, то есть самых грудастых. Ткнула пальцем в одну в леопардовых стрингах и в другую примерно такую же. И мы удалились в тишину кабинета.

Кабинет был просторен и действительно тих. Нам принесли фрукты и бухло, дамы прибыли своим ходом. Кабинет был похож на номер в очень неплохом отеле, только в подвале, без окон. Женя разместил дев в нише со столиком, прислав им дорогую бутылку и фрукты. А мы разместились на диване с другой бутылкой и продолжили разговор о губернаторских полномочиях в свете всё более эрегировавшей вертикали власти.

Я как-то даже увлеклась беседой, покуда одна из дев, сделав что-то вроде книксена, не подошла ко мне, решив, что я тут главная.

— Пардон, что вмешиваюсь в ваш разговор. А вы пользовать нас будете?

— Девушки, вам заплатят как за работу, а вы отдыхайте, кушайте, расслабляйтесь, у вас сегодня выходной.

— Простите, а вы кем работаете?

— Я журналист.

— А вот представьте себе: вам заказывают статью, вы её пишете, вам платят, но не публикуют. Вы как себя почувствуете?

Чёрт. Чёрт.

Сделала она меня.

Но что ж делать-то.

Ну не ебать же мне её.

— Жень, а давай я пойду, а вы тут как-то… оправдаете…

— Не, давай я рассчитаюсь, и пойдём с кофе договорим.

Так мы и сделали. Отличный вечер пятницы.

Так вот, про запахи. В борделе «Бордо» главный запах был именно этот — что едва угадывался в моём придомовом борделе. Запах смазки. Я не знаю, откуда я это знаю, но я знаю. Вернее, это смесь: латекс, лубриканты, парфюм. Алкогольные пары и табак присутствуют, но не доминируют. И совсем не пахнет телом. Как люди с этим трахаются — загадка для меня. Должно же хоть как-то пахнуть человеком.

Вот ещё в тюрьме не пахнет человеком. Причем ни в какой — ни в русской, ни в заграничной. При этом запах разный.

Русский тюремный дух не спутать ни в чем. Он надолго въедается в кожу и в вещи. Здесь и запах прокисшей баланды, мокрых нечистых тряпок, запах старой засаленности, пыльных бумаг и главное — запах шубы. Не той шубы, которая соболиная, и не той, под которой селёдка, а той, которая покрывает стены камер. Шуба — это такая толстая неровная штукатурка, застывшие каменные лохмотья — чтобы нельзя было ничего написать на стене. Да, но и помыть её тоже нельзя. Об неё рвётся любая тряпка, любая швабра превращается в щепки. Зато к ней прекрасно липнет грязь и пыль, всё это забивается в поры шубы навсегда. Вместе со всеми микробами и грибками. Со всеми палочками Коха. Вот этой дрянью в основном и пахнет, всё остальное — как ветка жимолости в коктейле «Слеза комсомолки».

…Немного отвлекаясь от тюремных запахов, вверну про комсомолку. Есть такая народная песня «Течёт речечка». В классическом приглаженном варианте — казак просит командира отпустить его домой. Но есть каторжный вариант, я люблю его в исполнении Хвоста, Алексея Хвостенко:

Течёт речечка, да по песочечку,

Да бережочек моет.

Молодой уркан,

молодой жульман

Начальничка молит:

«Ох начальничек,

ключик-чайничек,

Отпусти на волю!

Может, ссучилась,

может, скурвилась

На свободке дроля!»

«Отпустил бы тебя на волю,

Да воровать будешь!

Ты напейся воды холодной —

Да про любовь забудешь».

«Пил я воду, да пил холодную,

Пил — не напивался!

Любил девочку да комсомолочку,

Да с нею наслаждался».

Эх, гроб везут да коня ведут,

В степи волки воют —

Молодая да комсомолочка

Жульмана хоронит.

Вот казалось бы — причём тут комсомолочка? Конечно, марксизм случайностей не отрицает, опять же, известная песня про дочь прокурора (да хотя б у того же Хвоста в репертуаре), которая тоже наверняка была комсомолочкой, признаёт тягу подрастающей смены коммунисточек к жульманам.

Сюжет известный и древний, как мир: барышня и хулиган, принцесса и свинопас, суеверный красавец из преступного мира и дочь прокурора Нинка. Галина Леонидовна Брежнева и цыганский барон.

Но вот молодой уркан-жульман с комсомолочкой где-то по времени и пространству не совпадают, что-то там топорщится. А топорщится там шансоньеточка. Изначально молодой уркан любит шансоньеточку. Потом это слово стало непонятным, и появилась комсомолочка. А уж вариация с казаком и командиром — это вообще, конечно, песня про балалайку в исполнении народного хора с припевом «тумбалала».

В общем, комсомолочками там и не пахло. А уркан — понятно и тогда, и всегда.

В общем, свежеоткинувшегося уркана в метро вы почуете скорее не зрением, а носом. От него пахнет шубой, въевшейся в кожу. А в местах общепита вы легко его опознаете, потому что быстро ест, загораживая локтями еду. У кого-то это относительно быстро проходит, у кого-то нет.

Заграничные тюрьмы пахнут по-разному. Норвежские, датские, шведские вообще не пахнут. Или пахнут обычным домом. Не улавливает нос никаких таких особенностей.

Немецкие пахнут ремеслом. Вот здесь кто-то что-то клеил, столярка, здесь камень обрабатывают, здесь автомастерская, а вон в том крыле живут вьетнамцы, сами себе готовят, что слышно за версту.

Французские тюрьмы пахнут Францией. В Марселе Марселем, в Париже Парижем. Только этот запах концентрируется. Его можно в банках продавать.

С Украиной не так. СИЗО пахнут людской скученностью, сыростью, дешёвым табаком и нищетой. Зато зоны пахнут селом, хлебом и мальвами — хотя хлеб и мальвы тут лишнее, конечно, можно просто сказать — селом. Ну, считайте, что это я строку гоню.

Впрочем, есть исключение: в зоне для несовершеннолетних мальчиков отчётливо пахло пубертатными половыми страданиями. Что вернуло меня в собственный пубертат: я тогда отчётливо чуяла, что мальчики резко запахли чем-то странным, неприятным для меня, чем-то таким диким, древним, натуральным — и посходили с ума. Но они перестали года через два, а я и забыла. А в этой детской зоне недалеко от Полтавы я снова вдруг встретила этот запах резкого любовного томления без шансов. По своему преклонному возрасту я должна была, по идее, посчитать этот запах ностальгически милым, но нет. Он, конечно, отталкивающий. Меня всегда интересовало, как мальчики расстаются со своей девственностью, кто им даёт первый раз. Видимо, тот — та, — у кого нет обоняния. Но спасибо этим солдаткам невидимого фронта. Даже так: земной вам поклон.

Да что ж такое. Что ни напишу — всё на тюрьму сбиваюсь. Пора и про любовь.

Я

Искала тебя

Ночами чами чами чами

Тиндер

Пока мой прекрасный муж Козлов уходил от меня к моей соведущей и, собственно, начальнику Маше Макеевой, на меня ссыпалось довольно много внезапных проблем, большая часть которых была из разряда нерешаемых.

Главный вопрос с ВНЖ разрешился с помощью синагоги и крестного знаменья. Параллельно разбирала завалы в «Руси Сидящей».

Козлов явно собирался устроить «Осенний марафон» и метаться как можно дольше от одной к другой, но мне стало немного не до него. Конечно, в душе была рваная рана от такого свинства, и она до сих пор и не думает зарубцеваться, я просто оставила её и обхожу. Но там были и забавные моменты.

— Оля, давай поговорим.

— Ну, давай. Только отложи уже телефон и перестань переписываться с Машей, когда ты собрался со мной поговорить.

— Как я могу перестать, когда она мне пишет? Но я хочу остаться с тобой.

— Тогда забань её, например.

— Ну нет, я никогда никого не баню. Она мне пишет, я отвечаю. Это же культурно?

Очень. «Осенний марафон» сто раз смотрела, люблю это смешное кино, но оно точно не про меня.

Я подумала, что пора сходить на свидание. И завела себе Тиндер. Довольно быстро разобралась, как это устроено, и сходила на четыре свидания. Два успешных, одно очень успешное и одно загадочное.

Итальянец, немец, датчанин и американец.

Русских не рассматривала. Простите, мужики, надо было немного отдохнуть. Впрочем, вы всё равно проникли.

Итальянец, как ему и положено, был красивый. Но командировочный. Отпадает. Хотя прекрасно поужинали и обсудили двух его бывших русских дам, обеих он очень любил, а одна из них даже была гинекологом и рассказывала ему много интересного.

За немцем я бы пошла на край света, он был специалистом по климату в теплицах. О, это был фанатик своего дела! Штихель штихелю рознь. Но узнав, что я умею пить водку, второе свидание он замял, сославшись на метель (это в Берлине-то) и отсутствие транспортных возможностей. Пурга, короче.

Американец меня потряс. Перед нашим первым свиданием он попросил мой адрес. Я подумала и дала — всё равно съезжать собиралась. Он прислал букет, плюшевого мишку и свечку. Ээээ. Я удивилась и спросила хотя бы про свечку. Он ответил, что так сказала его мама: зажги эту свечу на вашем первом свидании. На фото он выглядел страстным мачо и красавцем, что за проблемы, блин?

На свидание явился, посадил меня в такси и привёз сразу к маме. У мамы в её отдельном хорошем доме в отличной части Берлина были гости: дядя Клаус, тётя Инге и ещё человек двадцать на милой семейной вечеринке. Я поболтала, как смогла, с мамой и дядей Клаусом, потом мой… эээ… претендент посадил меня в такси и сказал, что мама меня одобрила.

Не знаю, что это было: парень выглядел как Энрике Иглезиас в лучшие дни своей задницы. Надо было его тут же заблокировать, но я подвисла в недоумении от мамы и всего такого. Меня снедало любопытство, как и на что он будет меня разводить.

На следующий день американец (не помню, простите, как кого звали) снова без предупреждения соединил меня по скайпу со своим пятилетним сыном, который сказал:

— Тётя, папа сказал, что ты будешь жить с нами. А ты меня научишь плавать, как русалка?

— Да, малыш.

А что я должна была сказать?

Тем временем чуйка моя отчётливо сигналила, что я имею дело с хорошо поставленным мошенничеством. Но в чём оно? Я искренне нищая, как церковная мышь, и не скрываю этого прискорбного, но зачастую удобного обстоятельства. Он был около моего дома и видел, что дом дешёвый. Когда он спросил, чем я занимаюсь, я ответила, что работаю в маленькой медиакомпании. И сделала секретарский вид.

С места в карьер он поставил меня перед надвигающимся совместным проживанием. И это он меня ещё за руку не брал!

— Дорогая. Я хочу, чтобы ты выбрала дом. Я покупаю для нас дом под Франкфуртом, посмотри варианты. Что ты хочешь.

— Но я не хочу жить под Франкфуртом.

— Выбирай дом.

На этом месте я его забанила навсегда. Потом мне пару раз звонила его мама и рассказывала о неземной любви. Пришлось и маму забанить.

Я так и не знаю, что это было. Ужас. До сих пор мороз по коже. Какая-то очень сложная и дорогая схема без смысла. Ну или смысл до меня так и не дошёл. Кредит на дом мне всё равно никто бы не дал.

Но я ещё не рассказала вам про своё четвёртое свидание в Тиндере, с датчанином. Это было очень удачно. Я поехала по делу в Копенгаген и залайкала в датском Тиндере всех подряд. Всё равно я тут только на два дня, а людям, может, приятно будет.

Один парень быстро среагировал и спросил почему-то по-русски:

— Чей Крым?

— Украинский.

— Это ты специально так ответила, чтобы я на тебе женился.

Выяснилось, что парень тридцать лет как датчанин, но изначально русский. Почему бы и нет? Встретились как давно потерявшиеся родные, в связи с чем договорились не портить друг другу жизнь и очень правильно сделали.

Он и поныне в Тиндере, недавно рассказал мне оттуда историю. Его заинтересовала одна женская аватарка без портрета, но с назидательной надписью: «Ну какой может быть секс с человеком, который не знает Бродского?» 49 лет.

Володя-датчанин человек интеллигентный и с воображением. Он посвятил прекрасной незнакомке проникновенные стихи, которые разрешил мне тут опубликовать. Все стихи не буду цитировать, вот два четверостишия:

Не выходи из Тиндера, не совершай ошибку.

Зачем тебе умный, если сама не шибко?

За пятьдесят бессмысленно всё, особенно желанье оргазма,

Ходи только в уборную — вдыхай миазмы.

…

Не выходи из Тиндера, не заморачивайся на комплексах,

что херово выглядишь без фототьюнса и ботокса,

ботулинического токсина субстанции.

Не выходи из Тиндера, пока не отменили санкции…

Прекрасная незнакомка после такого выслала Володе из Дании свою фотографию. Он в волнении открыл — и заблокировал даму навсегда. Всё ж они любят глазами.

А с Володей мы и сейчас на постоянной связи. Он очень разочарован в Тиндере.

— Вова, почему?

— Нет новых людей.

— Ты что, пообщался со всем Тиндером?

— Да. Со всем.

Володя прекрасный друг, товарищ и брат. Отличное обретение. Мы очень друг друга виртуально поддерживали во время пандемии, например. Но дальше судьбу было испытывать бесполезно, и я снесла из Тиндера свой аккаунт.

Дила я встретила не там.

Но в один день с Володей. Пока я в не самом трезвом виде смахивала, сидя с подружкой на кухне в Копенгагене, разных там мужиков в Тиндере направо, трезвой левой рукой я переписывалась с тремя транспортными компаниями в Берлине.

Потому что у меня здесь и правда есть маленькая медиакомпания. Потому что у меня записи, студии и съёмки фильмов. Потому что съёмочная группа не может ездить на метро. И потому что здешнее зверское такси мне обходится в половину стоимости съёмки, а то больше.

Я написала троим. Трём транспортным компаниям. Все трое сказали, что вот мы готовы. Дёшево и сердито. Ок. Я сегодня в Копенгагене, завтра прилетаю, давайте вечером выпьем кофе по одному. Обсудим детали.

— Ок, — сказал первый.

— Ок, — сказал второй.

А третий задумался:

— Сейчас у нас много заказов, пока все машины разобраны. Но… давайте я сам вас встречу, денег не возьму…

— Нет, это неудобно.

— Почему? Это просто вежливость. К тому же я сам себе босс.

Чёрт. У меня ранний утренний рейс и три огромных чемодана.

— Приятель, у меня три огромных чемодана.

— Ну тем более. Какой рейс?

— Ну вот такой рейс. И вот моя фотка, я примерно так вечером выгляжу. Утром будет хуже.

Я сразу его увидела, как только вышла из гейта. Он меня — нет. Я прошла мимо с тележкой и остановилась. Нужно было принять решение. Позвонить ему и сказать, где я? Позвонить потом, что я его не нашла, и уехать на такси?

Метания имели смысл. Потому что я увидела мужчину, который очень мне нужен. Срочно, немедленно и надолго. Я ничего о нём не знала. Кроме того, что его зовут Дил.

Не как укроп — Dill. А как Deal. Дело.

Я набрала его номер.

— Дил, вы пропустили меня. Я с тележкой слева от гейта.

С тех пор мы не расставались.

А, да. Транспортные расходы моей маленькой медиакомпании сократились до нуля.

Вещи

Он был такой красивый, что сразу стало понятно: он должен быть моим. Да ещё и интеллигентный, но с подвывертом, с загадкой. А ещё тёплый. И ни грамма искусственности в нём не было.

Но я не могла. Надо быть совершенно сумасшедшей, чтобы вообще думать о нём. Я не могла себе этого позволить: у меня дом, семья, долги, нельзя же так кидаться в омут головой.

Но я зажмурилась и сделала это.

И ни разу не пожалела.

Шли годы, и мы не расставались. Видя нас, подруги завистливо вздыхали и спрашивали:

— Где ты его откопала?

Где откопала, там уж нет. Моё. Нам хорошо вместе.

Менялись мужья, квартиры, города и страны, но мы были вместе. Он постарел, потерял форму, как-то полинял, что ли, и я уже старалась не выходить с ним в люди. Потом он пропал из виду, и я позабыла о нём в делах, хлопотах и переездах. И внезапно мы снова встретились.

Нет, голова не закружилась, но я обняла его и крепко прижала к себе. Он пах чем-то далёким, невозвратным, был мил, но безнадёжно стар.

Мы сидели, обнявшись, и я вспоминала дни, месяцы и годы, проведённые вместе. Скольких моих близких ты знал, скольких ты пережил. И мы пошли выносить мусор. Больше он ни на что уже не годился, мой милый старый свитерок с оленями.

Вещи имеют свойство куда-то исчезать. Нет, я никому не могла отдать моё чёрное бархатное платье, которое так мне шло в мои шестнадцать, все мои родные знали, что оно уникальное, и не могли выбросить — его нашёл мой папа на чердаке старого деревенского ничейного дома, где мы как-то проводили лето. В сундуке лежали рукописные церковные книги, которые я, уже будучи совсем взрослой, отнесла в храм, и бархатное платье. Оно было завёрнуто в нездешнюю бумагу, а сзади у горлышка, изнутри, был лейбл с орлом. Немецкое, трофейное.

Когда я его надела, всё стало понятно. Оно было сшито на меня, и ничего с ним за годы в сундуке не сделалось.

Боже ж мой, как я в нём блистала в люберецком гарнизоне. Ну вот куда оно делось? Загадка! Отгадку знают только носки, которые были положены стираться парно, а вылез только один. Отвечай, где твой напарник? Молчит, долго потом валяется в ящике для носков в ожидании внезапной находки, а потом тихо исчезает вслед за ним.

А ещё у меня есть голубой плисовый плед. Единственная вещь, которая свидетельствует о моём служебном преступлении, правда, в особо мелком размере. Он был уже не новый, когда мы встретились, его пожертвовали в «Русь Сидящую». В посылку для осуждённых его не положишь, ибо им не положено, а вот на освобождение или в семью он бы подошёл. Когда у нас в фонде были обыски, я оставалась там допоздна, было начало июня, к вечеру похолодало, и я накинула на себя этот плед и пошла в нём домой. Рано утром я улетела — как мне казалось, на несколько месяцев — оказалось, минимум на несколько лет. Улетала я с сумкой через плечо, в ней лежал компьютер, документы и смена белья.

Какие-то мои вещи мне передавали с оказией по принципу «что под руку попало»: так в моей берлинской квартире появилась замысловатая индийская пепельница и одинокий сосуд для уксуса из сервиза, которые оставались на моём кухонном столе на Таганке, когда я уезжала. И вот этот плисовый плед. Ладно. Верну его обратно, как приеду. Но вот уже три года я сижу, завернувшись в него, и пью чай с гвоздикой и турецким мёдом, потому что в нём соты: я такой мёд любила покупать в Тамбове, закрой глаза на банку — один в один.

Со всей очевидностью у этого пледа свои планы на жизнь — в отличие от вымороченной пепельницы и нелепой от рождения уксусницы, которые здесь случаем. А вот плед прицельно запустил в меня свои присоски, как плющ, и я не возражаю. Я тоже строю на него свои планы и подыскиваю ему новую семью, но теперь это не так просто. Надёжная должна быть семья, понимающая, с рефлексией.

Кстати, иногда я смотрю на плед с большим подозрением: мне кажется, что он причастен к коронавирусной пандемии. Ну чтобы я посидела подольше на карантине и не совалась в Россию, потому что я ведь заберу его с собой. А ещё я подозреваю его в серьёзном вмешательстве в мою личную жизнь и личные обстоятельства в Берлине.

Дело было так. Когда мы расстались с Козловым, я замыслила поменять квартиру. Во-первых, мы там прожили год, который казался мне вполне счастливым, пока не обнаружилось противоположное. И воспоминания об обмане длиною почти в тот самый год были мне неприятны. Во-вторых, бывший муж завёл привычку караулить меня у помойки с целью вручения цветов и разговоров о том, что я хорошая, но Маша тоже хорошая, в связи с чем мне следует принять ситуацию. Один раз я была близка к тому, чтобы вызвать полицию, к тому же я стала опасаться мусора.

Но найти в Берлине квартиру при моих обстоятельствах — дело дохлое. Я посмотрела множество вариантов, а здесь у нас принцип такой: не квартира должна тебе понравиться, а ты — квартире. То есть квартиросдатчику.

Понравиться квартиросдатчику в личном общении я бы смогла, тряхнув обаянием, но проблема в том, что когда ты ищешь квартиру, ты не видишь квартиросдатчика, это фактически конкурс анкет. А с анкетой у меня беда-беда. Нет, это хорошо, что я одинокая профессорша без детей и животных (кошка Чуйка ещё сидела в засаде в Москве). Плохо, что я самозанятая без постоянного места работы и контракта и что моя виза истекает через пару лет. Может, продлят, а может, и нет. В этом смысле турецкая многодетная семья с рыбками и попугаем для квартиросдатчика предпочтительнее: они граждане (или с ПМЖ), у турка контракт с автомойкой, поди его расторгни, что бы он ни сделал. Они надёжнее, чем я.

Пройдя через 47 квартир, я наконец познала счастье обретения того, что нужно именно тебе: мой любимый район и один из моих любимых домов в Берлине. На следующий день я туда рванула и всё поняла: это мой голубой плисовый плед всё устроил. Среди белых берлинских квартир нашлась одна голубая, даже мой интернет теперь называется «Там, где поют голубые птицы», и не я это придумала, это наследие. С хозяйкой, оказавшейся американской актрисой, мы снюхались искренне и быстро, и через две недели я уже въехала. Мой голубой плисовый плед воцарился на голубом диване и расправил крылья.

Предыдущая квартира была бело-красная. Понимаю, почему мой плед восстал и провёл меня через тернии. Это моя шагреневая кожа, и я её берегу. Покупаю отдушки для стирки плисовых пледов и говорю: «Сегодня с ароматом мимозы, дружок». Надо ублажать, что ж. Если уж он смог вызвать Следственный комитет в «Русь Сидящую», чтобы свалить, мало ли чего ему ещё захочется. И хватит уж пандемии, милый, я позабочусь о тебе. Сними карантин, ты можешь.

Вещи устроены очень странно. Мне часто хочется с ними поговорить о будущем. Потому что некоторые вещи настолько мудры, что знают будущее. В том числе твоё.

Главный пример — барахолки. Блошки. Фломаркт. Их много в Берлине, я их очень люблю. Смотреть только старое (хотя и новое бывает интересное, я тут купила как-то модную новинку — географическую карту, как у меня в школе в кабинете географии, такая, знаете, на матерчатой клеёнке; у нас в Люберцах это был устаревший учебный раритет, а тут модная новинка, научились делать прямо с запахом класса географии).

Но вот со старым осторожнее. Много всякого очень здоровского, красивого, полезного и манящего. Просто надо помнить, что это вещи умерших людей. И что вы тоже умрёте среди своих вещей. Это довлатовское. «Возраст у меня такой, что, покупая обувь, я каждый раз задумываюсь: “Не в этих ли штиблетах меня будут хоронить?”»

Так оно и вышло. И у меня так будет. И у вас.

Я смотрю на свои вещи и думаю: кто из вас переживёт меня? Ставлю на кожаную косметичку с серебряным бульдогом — она мне так нравится, что я никогда ею не пользуюсь, берегу. Уже лет десять. Я купила её в магазине в Париже, но увидела бы на блошке — тоже купила бы, предварительно посмотрев и подержав в руках, чтобы понять — нравится ли мне бывший владелец, или, скорее, нравлюсь ли я ему. То есть ей, конечно.

Ну ладно. Пусть косметичка с бульдогом перейдёт моей дочери. А потом внукам на память о бабушке. Но зачем она им? Она и мне-то низачем, просто люблю.

А вот эти все мои бесконечные туфли, шарфики, сумочки?

Отнесут куда-нибудь, потом что-то попадёт на барахолку. Я буду невежлива с тем, кто не понравится мне как новый владелец. Туфли будут ему жать, а шарфик сжимать горло — я такое на себе уже испытывала. Но уж если полюблю, так полюблю.

У меня такое с винтажными серёжками от Шанель. Я их увидела на берлинской блошке, они сказали мне: «Посмотри на нас. А мы на тебя». Начало 60-х, чистая пластмасса. Мне кажется, я хорошо представляю себе их первую хозяйку — ей было лет 35, когда она их купила в Париже, смотавшись туда в отпуск. Невысокая ладная блондинка, примерно 1930 года рождения. Вся жизнь впереди, и Париж был другой, и Берлин был вообще другой. Она их любила, но много не носила — по особым случаям. Когда познакомилась с Жаном, когда вышла замуж за Франца и в первые годы совместной жизни на семейные обеды, потом перешла на некрупные бриллианты.

Дети? Да, двое сыновей, но зачем им старые серьги из пластмассы? Их жёны не таковы, чтобы донашивать за свекровью старую Шанель. А я донашиваю и придумываю себе её жизнь. Или не придумываю. Но мы с ней нравимся друг другу. Когда я путешествую, я люблю брать их с собой. Ты видела Италию? Ога, понятно, тебя не удивишь. А Сибирь? Я так и знала! Посмотри. Это всё правда.

Ещё у меня есть отношения с сахарницей. Это самая красивая вещь в мире. Но это моя тайна, я никому её не показываю. Это моё наследство. Когда умерла моя любимая бабушка, я сказала маме и её брату: мне ничего не нужно, отдайте мне бабушкину сахарницу. Они отдали. Я родилась и выросла, видя эту сахарницу. Она уже тогда была старой и очень облупленной. Серебряная, пузатая, когда-то покрытая розовой эмалью с серыми цветами душистого горошка. Нет ничего красивее этой сахарницы. Она живёт у меня в квартире на Таганке, в потайном месте, её нельзя трогать, она не хочет.

Ещё мне достались бабушкины серёжки, которые я не любила. Ни на ней, ни сейчас, когда они лежат у меня в Берлине вместе с моей Шанелью. В них, конечно, живёт бабушка, но им она не передала того, что было в её крепдешиновых платьях, в шляпках с розами или вишенками. Да даже пустой пузырёк духов «Пани Валевска» принёс бы мне больше бабушки, чем эти две золотые штучки. Думайте о внуках, когда покупаете всякую дорогую фигню.

Вот дрессировщица Наталья Дурова собрала прекрасную коллекцию бриллиантов. Вот певица Людмила Зыкина тоже собрала. И что, и зачем, и куда? Сильно отдалённые родственники, коих, может, они в глаза не видели, годами за них судятся.

А мне бы бабушкино крепдешиновое платье — серое, в сиреневый редкий цветок, да шляпку, да на закат у моря, где к ней подруливает статный красавец в белой капитанской фуражке. И тот самый десерт в алюминиевой креманке из взбитой морской пены со счастьем.

К чёрту бриллианты. Когда я умру, поливайте мои горшёчные растения, вот что. Особенно фиолетовую орхидею. Ну или сразу бошки им сверните, чтоб не мучились.

И ещё меня терзает вопрос. Вот был у бабушки чайный гриб под марлей. Я верю, что чайные грибы все в родстве между собой. Приму в дар чайный гриб, марлю и трёхлитровую банку. В Берлине с этим туго.

Цветок

Цветок засохший, безуханный,

Забытый в книге вижу я;

И вот уже мечтою странной

Душа наполнилась моя:

Где цвёл? когда? какой весною?

И долго ль цвёл? и сорван кем,

Чужой, знакомой ли рукою?

И положён сюда зачем?

На память нежного ль свиданья,

Или разлуки роковой,

Иль одинокого гулянья

В тиши полей, в тени лесной?

И жив ли тот, и та жива ли?

И нынче где их уголок?

Или уже они увяли,

Как сей неведомый цветок?

Александр Пушкин. 1828

Школа для дураков

Всё чаще думаю о детстве. Иногда удивляюсь, как мы выжили. А потом смотрю вокруг — и нет. Не удивляюсь.

Любимчик Петра, князь Александр Меньшиков, тоже заценил мои прекрасные Люберцы и начал строить там дворец. Не достроил, его сослали, базар-вокзал, Октябрьская революция. По другой версии, то была Елизавета, дочь Петра. По третьей — Екатерина Вторая. Люберцам всегда было пофиг, кто.

Недавно прочитала очередную версию, откуда у нас такое зашибательское слово взялось — Люберцы. «По итальянской версии имя Люберцы доставили нам как эстафет славяне, бежавшие от ига древних римлян и называвшие себя “либерами”, то есть свободными», пишут популярные люберецкие блогеры. Мы в детстве не были, конечно, такими наглыми. Но мне нравится. Пускай будет от итальянцев. От римлян в смысле.

Итак, мы произошли от римлян, а вы как хотите.

А ещё меня удивило, что нынешние люберецкие блогеры пересказывают наши пионерлагерные люберецкие страшилки. Про умученных мальчиков, чьи голоса и тени вы можете вживую увидеть в хорошую погоду у развалин школы для дураков.

Что-то в этом есть. Во-первых, там рядом железнодорожная станция под названием Мальчики, которую строили малолетние осуждённые беспризорники в 20-х годах. Сколько их там могло погибнуть, никто не считал. Во-вторых, страшные вещи пересказывали друг другу шёпотом про Школу для дураков.

Она там же, на пригорочке.

Дворец там был. В останках меньшиковского дворца родная советская власть устроила школу для дураков. В смысле коррекционную школу для умственно отсталых детей — так это и называлось. Школа № 3. Как я сейчас понимаю, туда ссылали детей-аутистов. Тех, из кого могли бы вырасти гении, но не судьба после школы для дураков. Изумительно, что в моей школе № 4 (да и во всех остальных тоже) учителя пугали нас школой № 3. Они говорили это вслух:

— Будешь плохо учиться, переведут в школу для дураков.

— Не будешь делать домашнее задание — будешь клеить конверты в школе для дураков.

— В шестом классе не знаешь глагола to swear? Тебе в школу для дураков на пригорке.

Вот это всё казалось нормальным. И существование школы для дураков в меньшиковском дворце, и угрозы, и абьюз иных. Если дать себе труд призадуматься и сходить в какой-нибудь исторический музей Германии, то аналогии очевидны. В моём детстве вполне себе процветали части того, что культивировалось нацистами — уничтожение иных, «цыган и умственно отсталых».

Вдруг вспомнила, что у моих ненаглядных Люберец есть город-побратим Дранси. Какой такой Дранси? Нам рассказывали про дрансийский пролетариат, который борется и вообще. Я поехала искать Дранси.

А чего его искать. Это пригород Парижа. Да, такой же, как Люберцы — пригород Москвы. Дранси — драный, километров 10 от центра Парижа к северо-востоку. Пролетариата не обнаружила. Как и памяти о далёком русском побратиме, корнями восходящем к протесту против Римской империи.

Эх, детство золотое под счастливою звездой.

Однажды я обнаружила побратима в тюрьме, в СИЗО № 1 Новосибирска. Это был прямо люберецкий парень из моего детства, только он сроду в Люберцах не был и никогда о них не слышал. Парня звали Даня ФМ.

ФМ — это из-за его свойства говорить про умное без умолку. Притом, что он заикается. И сообразительный невероятно.

Детдомовский, выпущен в жизнь, как водится, без жилья, образования и прочих насущных штук. Воровал по офисам, многоэпизодные кражи у него. Его много раз брали, давали условный срок, и он возвращался к своему единственному ремеслу. В конце концов дали ему пять лет по совокупности.

В тюрьме Даня встретил свою первую любовь. Она была хлеборезкой, работала на кухне, получила срок за убийство сожителя, но Дане на такие пустяки было наплевать. Они переписывались по тюремной почте, слали по ночам друг другу малявы по тюремным дорогам. Нужно было идти на свидание. Но как? Тюрьма ж кругом. И Даня придумал.

Однажды его вывели по какой-то надобности в продол (тюремный коридор), и это как раз было время развоза баланды и раздачи хлеба. И они сцепились. Почти подрались. Оба написали заявления — мол, прошу привлечь к ответственности за нападение и телесные повреждения. Приехал следователь, которому всё в радость — лишние палки легко срубить. А ребят повезли в суд. В одной перевозке. Поврозь, её в «стакане» (отдельно отгороженном в автозаке месте), но он рядом. Ворковали. В суде их посадили в одну клетку, и они тянули заседание, забрасывали суд нелепыми ходатайствами и держались за руки. Тут же, в суде, примирились и поцеловались.

Ну и всё.

Потом Даня вышел, а она уехала досиживать свой срок в зону. Даня появился в офисе «Руси Сидящей» в Новосибирске, и я как раз там по случаю была.

Разговорились о чём? О русской литературе. Достоевского, как положено тюремному парню, Даня очень уважал.

— Даня, а что у тебя любимое?

— «Идиот». Князь Мышкин вообще мой герой.

— А Настасья Филипповна? Что ты о ней думаешь?

— Достойная женщина.

— Даня, но ведь она содержанка.

— Я и говорю — достойная.

— Даня, а ты знаешь, кто такая содержанка?

— Конечно. Это женщина с содержанием. С понятиями.

Ну, в общем, да.

Месяца через два на свободе Даня сориентировался. Сходил на губернаторскую конференцию в качестве молодого правозащитника, сфоткался с губернатором. Был ослеплён паркетами, позолотой и возможностями.

— Буду делать политическую карьеру. Я раньше думал в ЛДПР вступать. Не, надо к едросам подаваться. Буду изнутри ментам мстить.

— Даня, а ты про Робин Гуда слышал?

— Конечно. Робин — отличная девчонка. Она брала у богатых и давала бедным.

Ну, в принципе, да. Давала и брала.

Про свою первую любовь Даня быстро забыл и никогда к ней на зону так и не приехал. Не пара ему, уже не пара. До следующей посадки.

* * *

Я уеду в какой-нибудь северный город,

закурю папиросу, на корточки сев,

буду ласковым другом случайно проколот,

надо мною расплачется он, протрезвев.

Знаю я на Руси невесёлое место,

где весёлые люди живут просто так,

попадать туда страшно, уехать — бесчестно,

спирт хлебать для души и молиться во мрак.

Там такие в тайге расположены реки,

там такой открывается утром простор,

ходят местные бабы, и беглые зеки

в третью степень возводят любой кругозор.

Ты меня отпусти, я живу еле-еле,

я ничей навсегда, иудей, психопат:

нету чёрного горя, и чёрные ели

мне надёжное чёрное горе сулят.

Борис Рыжий

Амнезия

В Москву, в Москву.

В Питер, в Сибирь, в Ярославль и Нижний…

Я езжу, когда могу.

Я выхожу из самолёта и остро ощущаю, что мне не хватает воздуха. Не в смысле свободы, а в смысле кислорода. В Москве, в Сибири, в Нижнем всё здорово и богато, но дышать-то надо. За сутки-двое отращиваешь себе какие-то забытые жабры, и вроде ничего. Но ведь воздух — это общее. Можно украсть все деньги мира, но если ты и твоя семья проживаете на Рублёвке… Ну, может, там почище, но воздух всё равно общий. Зачем тебе деньги, если нечем дышать. Москва, конечно, ещё не Пекин, но уже после большого перерыва надо учиться дышать по-другому.

Может, после коронавируса будет полегче — если доживём.

Я возвращаюсь в Берлин дышать. Мне кажется, что в прохладную погоду здешний воздух можно нареза́ть ломтями. Закидывать голову, брать тонкие и длинные кусочки и класть в рот, причмокивая.

Это, конечно, если не горят чернобыльские леса, как сейчас, в начале апреля. Мы тут следим за ветром. Всё близко.

В эмигрантскую политическую тусовку я не влилась, да и не стремилась. Я её боюсь, слишком много про это начиталась в своё время. И у Довлатова, и у Виктора Некрасова, и даже у Анатолия Гладилина: я прочитала в позднем детстве книжку «Меня убил скотина Пелл» о нравах эмиграции и она произвела на меня впечатление. Потом уже я узнала, кто с кем сводил счёты, но осадок остался. Опять же, у меня в багаже есть перечитанная переписка Алданова и Маклакова из середины прошлого века.

О боже, как всё похоже.

Керенский и Мельгунов готовят план расчленения СССР до Сибири.

Маклаков не хочет расчленять. Все бросаются друг на друга. И все жалуются друг на друга американцам, которые финансируют Координационный центр русских эмигрантов. Но при этом Координационный центр русских эмигрантов имеет свою радиостанцию, что важно.

И вот — решающая встреча двух непримиримых сил русской эмиграции со спонсорами. Встреча превращается в склоку, американцы прекращают финансирование Координационного центра и отбирают у него радиостанцию. Теперь она называется Радио «Свобода».

Я люблю радио «Свобода», они хорошие ребята. Люблю к ним ходить, люблю их читать и слушать. Главное, не влезать в подробности. Вообще не влезать в чужую кухню, жить в своей.

Я думаю, что мои внуки будут немцами — мои дети переехали вслед за мной. Мне трудно об этом думать, потому что я оказалась гораздо больше русской, чем себе представляла. Но чем больше я влезаю в историю Германии, особенно в новую и новейшую, тем больше понимаю, как же мы похожи — и в плохом, и в хорошем смысле. Немцы хлебнули говна никак не меньше, чем мы. Ты не можешь спросить немецкого человека при первом знакомстве — ты осси или весси? С Запада или с Востока? Это больно. Жди, когда он сам скажет.

А ещё немцев хвалят и ругают за здравый смысл. Это же так скучно — здравый смысл. Вот глупость — она всегда оригинальна. Очень хочется сохранить в потомках глупость. Как в бабушке. То есть во мне. Дети, будьте какими хотите, не слушайте бабушку. Она выжила из ума. Как миллиарды бабушек до неё. Но потом вы будете по ней скучать, как миллиарды скучают по своим бабушкам.

Однажды мы с моей училкой немецкого, Татой, беседовали с одной приятнейшей фрау, очень умной и внимательной. Фрау спросила меня:

— Когда мы с Вами виделись в последний раз, Вы были очень грустны. Сейчас всё наладилось?

— Да, — говорю, — совершенно наладилось. Как будто у меня украли чемодан без ручки. Я думала, что в нём ценные для меня вещи. Оказалось, что барахло.

— Боже мой, какой невероятный, прекрасный образ — чемодан без ручки! Сколько в этом тонкого смысла! Это Вы сами придумали?

…Внезапно наступило счастье. Внезапно, неожиданно, и было оно чистым и всеохватным. Прекрасная погода, и этот дождь со снегом на фоне серых домов так причудливо оттеняет строгие лица прохожих. И как это кстати, что ночной самолёт задерживают на два с половиной часа — во-первых, можно вдоволь посидеть в интернете с чистой совестью, а во-вторых, не надо тратить время и заполнять скучные бумажки о компенсации, которая наступит только после трёх часов задержки. Порвались любимые ботинки — ну наконец-то есть повод отвести себя, красавицу, в магазин за новыми. Двумя.

Счастье действительно было внезапным, потому что трёх с половиной месяцев своей жизни я не помню. То есть помню фрагментами, скорее эмоциями, чем картинками и содержанием, и чётко помню фразу доктора: «Психогенная амнезия, дорогуша». Вот тут-то она и прошла. Сразу после этого я обнаружила себя в нескольких проектах, которые как бы основала. То есть, конечно, придумали и подсунули их мне мои друзья в смысле отвлечения от психогенной амнезии, но я не заметила. Когда пришла в себя, выяснилось, что у меня много работы, которую я как-то делала, и вроде даже неплохо.

Почистив перья, я повертела головой и открыла вокруг себя новый дивный мир. Мир свободной независимой женщины пятидесяти с чем-то лет, которой ничего не надо и которой всё пофиг, великолепен.

Этот мир состоит ровно из того, из чего вы хотели бы, чтобы он состоял в данный момент. Вечеринки? Пожалуйста. Интеллектуальная жизнь с оперой и лекциями в музее? Легко. Магазины и путешествия? Оля, купи билет за 25 евро в любой конец Европы и лети. Мужчины? Да любые.

И это оказалось самой познавательной частью программы.

С мужчинами — как с тюрьмой: в мирной жизни ты вроде как замужем, тебе неинтересно, есть же любимый муж, и тебе кажется, что ты знаешь мужчин, зачем лишний раз интересоваться, какой в этом толк. Но вот как попадёшь сама в передрягу, так открываются такие интересные, драматические, комические, физиологические и ментальные подробности, что хочется задать себе кладбищенский есенинский вопрос: «Жизнь моя, иль ты приснилась мне?» А можно и не задавать, я изобрела машину времени, и мне не жалко поделиться чертежом.

Записывайте.

Идёте на рынок, на барахолку, блошку, фломаркт. Покупаете там коврик. Цветы, орнаменты, идеально — олени, волки, рыцари, персидская царевна. Вешаете его у кровати так, чтобы он был под рукой, когда вы поворачиваетесь на правый бок. Теперь — палец. Указательный. Приставьте к ковру и начинайте водить пальцем по узорам. Оно польётся само. Воспоминания. Мысли. Будущее — хотя чёрт с ним, просто мечтайте о принце, похищающем персидскую княжну. Или мечтайте о княжне, если вы по другую сторону.

Это важный навык — водить пальцем по узорам ковра.

Узоры — удивительная штука, простите за банальность. Я всё время читаю в Фейсбуке папку «Другое», потому что часто пишут люди, никак вроде бы со мной не связанные. Работа такая, тюрьма — она косит без разбору. И вот несколько дней назад один человек присылает мне фотографию. Что-то очень смутно знакомое. Какой-то корабль, какие-то капитаны. И на заднем плане девушка. И меня с ней что-то связывает.

Приглядываюсь, увеличиваю — а это я много лет назад. Я чудовищно тогда выглядела: как раз жизнь в очередной раз прошлась катком и я не успела ещё перегруппироваться. Помнится, был Новый год и я взяла билет куда глаза глядят. Пусть это будет корабль, который плывёт оттуда туда, и чтобы там не было никаких знакомых, и вообще пусть все будут иностранцы.

И, конечно, первым делом познакомилась с писателем Владимиром Куниным и его женой — они к тому времени давно были иностранцы. И вот человек сейчас присылает мне уже мои фотографии с Куниным. И я начинаю разговаривать с той давней девушкой, сама с собой, и как-то нелепо её подбадриваю: мол, держись, дальше будет ещё хуже, а потом ещё, а потом ты победишь.

И я вдруг вспомнила, что тогда почувствовала это: кто-то меня издалека сильно подбадривает и шлёт лучи. Кто-то очень знакомый, но старше и умнее.

Вот и не верь после этого в голливудское кино.

Райские яблочки

Есть в Шарлоттенбурге дворовый сад.

Ха, написала — как будто «Есть в графском парке тёмный пруд».

Там лилии цветут.

И там, и там.

Но сейчас зима, и почти ничего не цветёт, разве что поздние астры в соседнем палисаднике у меня в Кройцберге да свихнувшиеся от тёплого и солнечного декабря сакуры на Хохбаумштрассе.

Вот, а в знакомом садике — райские яблочки.

В этом доме живут те, кто мне особенно дорог и важен. Люба, Милана, Илона, их таксы. Они начали мне показывать Берлин. Здесь адрес регистрации нашей берлинской компании, мы производим маленькие фильмы о правах человека. Здесь мы начинали снимать. Здесь в садике я пыталась оживить свою первую новогоднюю ёлку, которая специально была куплена с комом, чтобы жила. Но нет, не выжила. Зато выжила другая.

Здесь сильно помогли выжить и мне. Здесь, как оказалось, я провела три месяца своей жизни, которых почти не помню. Меня вытащили из здоровенной пропасти — предательство и всё такое сопутствующее, мозг отказывался это осознавать и принимать и просто переключился на работу с документами, за что ему моя сердечная благодарность. А всё остальное мозг просто отключил, оставив мне память золотой рыбки.

Доктор сказала — защитная реакция.

Хорошая реакция, защитила. Теперь на месте той пропасти зелёная лужайка, по которой прыгают пушистые зайки, но копать не стоит, я проложила кабель высокого напряжения и неглубокого залегания.

Кстати, лужайка. Из лужайки с хорошим газоном примерно весь мой знакомый садик в Шарлоттенбурге и состоит, ещё выжившая ёлка и маленькая альпийская горка внизу. Эту лужайку делает садиком яблоня, которая растёт ровно посередине. Это высокая изящная яблоня, которую я почему-то не помню цветущей и вообще зелёной. Я всегда замираю около неё зимой.

Бледно-голубое берлинское небо, а на нём — строгие чёрные ветки, усыпанные ярко-красными мелкими яблочками. Китайка.

Это невыносимо красиво, от этого мурашки по коже и захлёбывается душа. Я сказала Милане в конце декабря:

— А давай варенье сварим. Декабрь, чё. Самое время.

Я так сказала, потому что подумала — мне будет грустно смотреть на яблоню в феврале, когда всё сморщится и почернеет. А тут варенье с золотым сиропом. Можно не есть, а на полку поставить и смотреть, и жмуриться, и курлыкать.

— Чтобы варенье сварить, яблоки надо сначала собрать, — сказала строго Милана.

А, ну да.

Дня через три она прислала мне фотографию таза и двух вёдер, заполненных райскими яблочками. Я немедля подхватилась, забрала ведро и приступила.

А тут как раз Новый год. Дай, думаю, оставлю горсть яблок на оливье. И в фарш ещё люблю яблоко потереть. А по котлетам я чемпион, не сомневайтесь.

И вот я стою на кухне, до Нового года два часа, булочка уже размякла в сливках, пора доставать мясо и тереть яблочко.

Я достаю тёрку и тру яблочки величиной с вишню. И раздумываю о самом дурацком поступке в моей жизни.

Даже и не знаю, из чего выбрать. Вот, например, райское яблочко на тёрке. Тоже ведь неплохо.

И хорошо бы ещё нажить историй на второй том. Не реквием же я тут пишу. Длинновато получилось для хорошего поста, а для жизни — коротко.

Иллюстрации

Немного комсомолка и вообще не спортсменка. Мне 16, и я знаю о жизни больше, чем сейчас

Мои дореволюционные предки. Семья ткачей из Шуи (слева), тамбовская мелкопоместная буржуазия (справа). Ткачи умрут от тифа, тамбовские примкнут к антоновскому восстанию и сгинут в лагерях

Бабушка Клавдия Петровна и дедушка Гаврила Никитович. Они только что поженились. 1937 год

С папой и его сестрой Наташей. Мне 4 года, значит, папе чуть за 30, а Наташе меньше

Первый класс. С тех пор ненавижу гладиолусы

У всех моих ровесников есть фотография с телефоном. Детский сад. Косички заплетал папа, а мама возмущалась, что они неправильные. Ля и сейчас считаю, что отличные. 1971 год

Приём в пионеры, музеи Ленина. Я в классе вторая по росту. Потом мы пошли в Мавзолей и я увидела Ленина. С тех пор люблю всякий трэш про оживших мертвецов

Сын Дима, 1987 год

Андрей и Аня, 1995 год

Газета «Сегодня», 1986 год, я редактор отдела «Экономика»

Когда меня посадили в кадр, пришлось отрезать хвост и расстаться с любимыми аптечными резинками. Это моё первое лето на телевидении, 1997 год

Друг, соведущий и любимый руководитель Миша Леонтьев, канал ТВ-Центр, мы тогда попеременно вели программу «На самом деле». 1998 год — за несколько месяцев до дефолта и почти за два года до Путина

Пинчер Мася снисходительно относилась к своей известности и к поклонникам. Мася как-то вывезла меня на собачий турнир, легко в нём победила, а я навсегда запомнила, как собака с хозяйкой вызываются на ринг. «Сука Романова!» — что ж, Мася, это нас, поднимай нос, выходим!

Мы с Аней дома на Таганке. Я ещё работаю в телевизоре, но уже понятно, что меня скоро прикроют

После интервью со Шредером, 2004 год. Мне он тогда понравился, обаятельный парень. «Мы так вам верили, родной товарищ Шредер, как, может быть, не верили себе»

Протестная зима 2011–2012. Готовимся к митингам

Обсуждаем митинг с Татьяной Лазаревой и Михаилом Шацем

Протестный митинг в феврале 2012 года пришёлся на самый холодный день в году. Было под минус 30. Но народу пришло много. Мы с Людмилой Улицкой были в организаторах

Немцов, Уткин и я

В перерывах между митингами зимы 2011–2012 нас судил Пресненский суд. Мы не сомневались, что всё закончится новым сроком

Тюремная кошка Чуйка. Родилась в зоне посёлка Половинка Пермского края. Ныне проживает в Берлине. Любит беседовать с воробьями и умеет подпевать Эдит Пиаф

В тюремной синагоге с начальником СИЗО № 2 Бутырка Сергеем Телятнжовым. Синагогу открыли как раз перед президентскими выборами 2012 года. У Телятникова был свой ключ от синагоги. Заходя, он нахмурился и попытался поправить мезузу на дверном косяке: «Что-то градусник криво прибили. Исправим»

Бутырка, март 2012, наблюдение за президентскими выборами. Плакат за моей спиной: «Семейная жизнь — вот единственная партия, которую стоит выигрывать». Эх, ту партию я проиграла, но жизнь сдала мне новые карты. А на тех выборах в Бутырке победил Путин. Кто голосовал за него, обычно зачем-то писал свою фамилию и, часто, статью, по которой обвинялся. С небольшим отрывом ему уступил Михаил Прохоров — вместо галочки напротив его фамилии часто встречался знак доллара

С председателем Московской Хельсинской группы Людмилой Алексеевой в Замоскворецком суде Москвы. «Болотное дело», 2013 год

С Валерией Ильиничной Новодворской на пятилетии журнала The New Times, 2013 год

Юрист и друг «Руси Сидящей» Светлана Бахмина (дело ЮКОСа, получила срок 7 лет) помогает провести благотворительный аукцион в пользу семей узников, 2013 год

С Виктором Шендеровичем на том же благотворительном аукционе

«Марш мира», мы протестуем против войны с Украиной, 2014 год

Февраль 2014 года, «Народный сход на Тверской» — тогда много народу ещё выходило, когда кого-то арестовывали «по политике». По автозакам распихали почти всех, и меня тоже. Как ни странно, это было только первое моё задержание всерьёз — до этого винтили, довозили до отделения, а оттуда Христом-богом просили уйти своим ходом

Уже в автозаке…

Лето 2014, выборы в Мосгордуму

Команда предвыборного штаба кандидата Романовой перед встречей с жителями Таганки, лето 2014

Кандидат…

Меня, конечно, не зарегистрировали, но кампания по выборам в Мосгордуму была отличная. «Харлей» старого друга и коллеги Алексея Федорова заехал, кажется, в каждый таганский и замоскворецкий двор

Выборы в Координационный совет оппозиции, 2012 год

Пятилетие журнала The New Times, с учредителем Иреной Лесневской, 2013 год

Прощание с Борисом Немцовым, Сахаровский центр, 3 марта 2015 года

Юля Рощина — первый адепт красного платья в «Руси Сидящей». Её мужу, предпринимателю Олегу, прокурор попросил 22 года строгого режима за нарушение правил таможни (ни одного таможенника по делу не проходило). А потом эту статью УК просто декриминализировали. А то бы он и сейчас сидел. У Юли и Олега четверо детей

С Тамарой Лежниной и Сергеем Шаровым-Делоне, 2015 год. Тамара и Сергеи практически вдвоём вытянули на себе общественное расследование событии 6 мая 2012 года на Болотной площади в Москве. Благодаря им весь мир узнал, что это было. Тамара умерла в 2017-м, Сергей — в 2019-м. Светлые люди

Я его слепила из того, что было…

Ну кто бы мог предположить, что подруга подкинет проблемы. Вообще-то примерно все, кроме меня. С нынешней спутницей Алексея Козлова Марией Макеевой, 2018 год

Пока я жила в России, мы несколько раз в год всей «Русью Сидящей» собирались в «Бобрах и утках». Отчётный доклад, песни, танцы, творческие вечера, домино и шашки. Это начало одного из последних таких вечеров, 2017 год. Но мы ещё соберёмся!

Примечания

1

Тезаврация — изъятие драгоценных металлов, монет и банкнот из обращения с целью накопления, а не получения доходов; создание золотого запаса страны.

Content

Ольга Романова
Протокол. Чистосердечное признание гражданки Р

Немного того

Цыгане

Юра и Фидель

Гарнизон

Бабушка

Мой первый обыск

Две Анжелы и Рабинович

Песенник

Как мать говорю и как женщина

Мечта

Главные мужчины

Ирена

Первый конец

Первая старость, первая смерть

Лужков

Борис

Черномырдин

Глава коллективная, не авторская

Алексей

Тюрьма

Об издателе и редакторе

Протест

Борис, борись!

Серёжа

Отъезд

Заграница

Маша

Хождение по мухам

Только для девочек

Рассказы о животных

Тюрьмы народов мира. Скандинавия

Тюрьмы народов мира. Франция

Парижский райсуд

Тюрьмы народов мира. Украина

Тюрьмы народов мира. Германия

На три буквы

Запахи

Тиндер

Вещи

Школа для дураков

Амнезия

Райские яблочки

Иллюстрации

Примечания