| Роберт Перишич |

НАШ ЧЕЛОВЕК В ГОРЯЧЕЙ ТОЧКЕ

Перевод Ларисы Савельевой

1. ДЕНЬ ПЕРВЫЙ

- Ираки пипл, ираки пипл…

Это пароль.

Они должны ответить: Айм сорри…

- I'm sorry.

Всё в порядке.

Check-point я прошел. Оглядываюсь по сторонам.

Yeah! What a view… Бесконечные колонны на шоссе Кувейт-Басра.

Хаммеры из 82-й дивизии, бронемашины, цистерны, экскаваторы, бульдозеры.

Кругом полно амеров и британцев в противогазах, вот-вот начнется биологическо-химический карнавал, а у меня, болвана, нет маски. Ожидаются отравляющие газы. Говорят, у Саддама этого говна невпроворот.

Сную туда-сюда со своим фотоаппаратом. Прошу всех подряд меня сфотографировать. Объясняю, что не на память. Это для газет.

По широкому шоссе имени короля Фейсала колонны текут к границе. Ветер всё время несет откуда-то пыль.

- Ираки пипл, ираки пипл…

- I'm sorry.

Продвигаемся дальше.

Смотрю вокруг, не увижу ли голубей.

У британского подразделения, отвечающего за обнаружение биологической и химической опасности, как я слышал, есть голуби.

На «Ленд Ровер Дефендере» их нет. Там включили анализатор воздуха, который показывает малейшие изменения состава воздуха. И с ним всё просто, по-военному. Думать не надо, если индикатор покраснел, значит, положение критичное.

Так говорят.

Вообще-то оно критичное и без этого. Критичное у меня. Я хочу, чтобы это опубликовали. Смотрю на всё это железо, на все эти единицы, единицы, единицы железной техники, я окружен. С трудом дышу тут, внутри. Вы мне помочь не можете. Нет, вы — нет. Вы бы хотели, чтоб я вышел, но это еще хуже. Вы бы протянули мне руку и вывели меня наружу, но это еще хуже. Снаружи всё остальное, Хаммеры из 82-й дивизии. Смотрю на них. Они не знают, что я внутри.

Или знают? Британские солдаты отказываются представляться. Говорят, что им запрещено. Это правильно, говорю я, Господи Иисусе, это правильно… Не следует представляться. По соображениям безопасности. Почему же я-то без передышки представляюсь, а раз я и так не тот, кем себя называю, то зачем подвергаю себя опасности? Хреновая у меня работа. Приходится представляться. Я сказал, что я журналист из Хорватии, так что и её представляю. Называю своё имя. Спрашиваю, есть ли у них голуби.

Спрашиваю, действительно ли они подразделение АБХО (это то самое, анти-био-хим-опасность, сокращенно) и действительно ли у них есть клетки с голубями.

А они молчат.

Говорю им, я слышал (слышал?), что они их получили. Птицы якобы самый лучший индикатор, они более чувствительны, чем люди.

Тогда они отвечают. Говорят, что слышали про такое, но не уверены, что так оно и есть на самом деле.

Смотрю на них с сомнением.

Они в противогазах, как я уже сказал. Всё-таки иногда они их снимают. Показывают лицо.

Не знаю, то ли они их прячут, то ли этих голубей просто нет.

Решай сам, что с этим делать. Ну, то есть насчет голубей, мне это показалось интересным. Типа, отличная иллюстрация: голуби в Ираке, символ мира и всё такое.

А насчет пароля, это я выдумал.

Фильмы

Это не был Новый год, но неважно. Я вошел в квартиру со всеми пакетами и с порога громко объявил: «К вам Дед Мороз!»

— О-о-о-о? — Она прикрыла ладонью рот, изображая изумленную деву.

Я поставил пакеты на пол рядом с холодильником.

— Но это еще не всё! — сказал Дед Мороз, гордо выкатив грудь. — Я принес и наркоту!

Наркоты у меня не было, но это неважно.

— О-о-о-о… Как мне повезло, как повезло! — прочирикала она. И добавила: — Вижу, ты уже нанюхался.

— Слегка, — сказал я устало.

— Ты, пропащий… — сказала она.

— Да, я такой, ничего не поделаешь, — ответил я. И добавил простонародно: — Эхма…

Она чмокнула меня в щеку.

Я продолжил: — Эх, дамочка, где вы были, когда я уже нюхал… Вы тогда, поди, ещё изучали на уроке биологии половые органы.

— И воспаление легких, — сказала она.

— Хм-м-м… Хм-м-м… Какое ещё воспаление легких? — спросил я.

Мы уже радостно скалились друг другу. Не могу точно сказать почему. Часть нашей любви (и взаимопонимания) состояла из бессмыслиц. Мы могли говорить о наркотиках, которых не было, или о чем угодно другом. Можно было бы сказать, что абсурд помогал нам расслабиться («после утомительного рабочего дня»). Кто-то из нас произносил какую-нибудь бессмыслицу, а второй тут же начинал смеяться. И говорил: — Ох, вот балда, и с кем это я живу…

Мы получали большое удовольствие от таких оскорблений.

Мне кажется, что она первой начала это, когда-то давно.

Её зовут Саня, а я — Тин.

Я повторил: — Что ещё за воспаление легких?

— Я смотрела какой-то сербский фильм, — сказала она. — Там одна женщина всё время повторяла: «Мой ребенок подхватит воспаление легких».

— Да, я знаю этот фильм, — сказал я тоном профессора. И легонько шлепнул её по попе, а она взвизгнула и отскочила в сторону.

Теперь нам полагалось гоняться друг за другом по всей квартире.

Но только для того, чтобы показать, кто тут старший, я выражением лица дал ей понять, что и не подумаю участвовать в этих детских играх.

* * *

Что вам сказать, познакомились мы в послевоенное время, при довольно забавных обстоятельствах: я был Клинтом Иствудом, а она дамой в шляпке, которая в почтовой карете прибыла в этот опасный город, где полно простолюдинов, видимо потому, что выиграла билет в каком-то конкурсе… Она как раз выходила из кареты, когда я увидел её, в зубах у меня была сигарета, так что и дым и солнечный свет слепили меня, и это придавало моему лицу весьма озабоченное выражение… У неё же оказалось слишком много чемоданов, наверняка набитых косметикой, и я сразу понял, что она перепутала фильм и что по ходу сюжета мне придется её спасать…

Хорошо, иногда я рассказываю это именно так. Потому что мне надоело говорить правду. После того как пару раз расскажешь одно и то же, приходится вводить новые моменты — зачем в противном случае утруждать свой язык.

А ей наша первая встреча кажется невероятно интересной. И когда она впадает в романтическое настроение, то заставляет меня о ней рассказывать. Начало любви — это волшебство. Когда ты представляешь себя другому… В самом лучшем свете. Показываешь себя… лучшим, чем ты есть. Цветут цветы, павлины распускают хвосты, а ты становишься кем-то другим. Играешь эту роль, начинаешь верить во всё это и, если получится, становишься другим.

Как это пересказать, когда с самого начала всё полно иллюзий? У меня есть разные версии.

Например, можно вот так: у неё одна прядь волос была красного цвета, глаза были зеленые, одевалась она по моде панков… с акцентом на манеры (то есть из более дорогих разновидностей панка). Для особ авантюрного склада характера с определенными отклонениями вкуса… Она именно так и держалась, не вполне прямо, по-мальчишески, отстраненно, выглядела немного истощенной, а всё это, если память меня не обманывает, описывалось в трендовских журналах как «героиновый шик». Я заметил её, естественно, как только она в первый раз появилась перед кафе «Лонац» («Долац»? «Конкордия»? «Квазар»?), но не подошел, потому что её бледное лицо выдавало отсутствие воли и слишком явную усталость от прошедшей ночи. Ну, вы знаете такие лица, на которых еще сохранились подростковое презрение к окружающим и следы впечатлений от литературы из школьной программы, где время от времени появляются загадочные дамы с выразительными глазами, еще более подчеркнутыми с помощью даркерского make-up, а ночной неоновый свет бросает на всё это финальное проклятие… Особы с такими лицами не желают жить в таком мире, они только и ждут, чтобы отвергнуть тебя, если к ним подойдешь, будто тем самым добиваются полноты смысла.

Тут она обычно хлопает меня по плечу — произносит: — Идиот несчастный, — но она любит, любит, когда я её описываю, когда я обматываю её длинными фразами, когда она в центре текста, в центре внимания.

— …Да нет же, я к ней не подходил. Просто наблюдал за ней, боковым зрением… И пускал в ночь кольца дыма.

Она наслаждается, слушая, как я заигрывал с ней на расстоянии. Это обновляет сцену, так же как когда государство празднует свое зарождение через участие в важных событиях — которые позже история и официальная поэзия пересказывают, не скупясь на откровенную ложь… Фразы выскальзывали из моего рта, она любила мой язык и прикасалась к нему своим.

«Вот так это всё происходило перед „Лонацем“… И помню, как она тяжелым башмаком гасит сигарету, поворачивается в длинном облегающем платье, с рюкзачком на плечах, и смотрит на меня, как маленький леопард. Потом подходит, словно она заметила стадо антилоп гну… Вот, подошла познакомиться (эмансипированная), и она подходит, ей-богу, и говорит: — Саня… — Несмотря на то, как она потом призналась, что моё худое лицо выдавало отсутствие воли и слишком явную усталость от прошедшей ночи, и она боялась, что я просто не отреагирую…

Короче говоря, мы были настолько cool, что чуть было не упустили шанс.

…Вот, сельские мои братцы, земляки, соседи, вот как молодежь кривляется в городах! Стоит только вспомнить… Бывало, мы сами не могли понять, кто мы такие, из-за всех этих ролей. Дома ты чей-то ребенок, закатываешь глаза, на факультете учишься, закатываешь глаза, потом выходишь на улицу и становишься кем-то (для самого себя) вроде кинозвезды, закатываешь глаза… Потому что никто твоего фильма не понимает, и ты страдаешь, непонятый, в этой провинции… А еще и изменяешь эти фильмы под разными влияниями…

И вот так я играл во многих фильмах, пока меня не взяли на эту роль в этой серьёзной жизни, и я теперь работаю журналистом, слежу за экономикой… А она, она тем временем действительно стала актрисой — о чем всё время и мечтала».

— Как прошла репетиция? — спросил я.

Она махнула рукой, как будто хочет от этого отдохнуть.

Понимаете, за прошедшее время много всякого произошло… А в настоящий момент актуально то, что она достает содержимое из пакетов, надеюсь, знаете каких.

Я купил хлеба, сигарет, майонеза, копченой грудинки, молока, йогурта, пармезана, бутылку вина и т. д., платил карточкой, там, в самообслуживании.

Сейчас она проверяет чек и говорит: — Опять тебя обсчитали!

— Да нет…

— Здесь напечатано «три йогурта», а у тебя их два, — сказала она, ожидая, что я обозлюсь.

Я пожал плечами.

— Я бы немедленно пошла туда! — говорит она решительно, как какой-то коммандос.

— Да ладно?

— Ничего удивительного, что она тебя обсчитывает… Ты вообще не смотришь на чеки.

— Знаю, — сказал я. — Но если бы я смотрел, то должен был бы сказать этой тётке за кассой: «Вы воруете!»

— Вот именно!

— Но она всегда так приветливо со мной здоровается…

Саню это сводит с ума.

— Можно подумать, ты миллионер, — сказала она. — Когда ты купишь квартиру, с тебя наверняка возьмут деньги и за балкон, которого там нет.

Я поцеловал её в щеку.

Потом шлепнул себя по лбу со словами: — Смотри, он наш балкон украл?!

Саня только закатила глаза.

Фатальный slow food

— Есть какие-нибудь объявления? — спросил я, увидев на журнальном столике раскрытый «Синий еженедельник».

— Есть пара, куда можно позвонить, — сказала она и села там, на диван, а я в старое хозяйское кресло.

Она читала их вслух: предлагались солидные, достойные человека квартиры… Я закрыл глаза и слушал её голос. Пока она читала про квадратные метры и местонахождение, у меня в голове в соответствии с описанием возникали картины: «Спокойная и тихая улица, кондиционер, лифт…»

И мы уже поднимались к облакам, там, над тихой улицей. И представляли жизнь… Глядя сверху… Хотя неуверенные на сто процентов, нужны ли нам эти тишина и покой… Или же нам нужна, как было написано ниже, в другом объявлении, «близость трамвая, детского сада, школы», что заставляло нас представлять себе собственных детей, которые стремительно растут и перескакивают из того садика в школу, пока мы еще не успели до конца дочитать фразу.

— А центр? В центре что-нибудь есть?

— «Мансарда, свежий ремонт, самый центр, парковка».

И мы сразу увидели, как спускаемся из той мансарды на улицу, заходим то туда, то сюда на чашечку кофе, это центр, всё рядом, вот ты вышел за сигаретами — и встречаешь массу людей, вдыхаешь уличный шум, эту бескрайнюю жизнь.

Мы делали это каждый день. Паря в состоянии невесомости, читая объявления, мы чувствовали, как легка жизнь, как она переменчива, и полностью понимали людей, которые после описания квартиры добавляли слово «срочно».

Срочно, срочно, срочно.

Срочно в ту выдуманную жизнь.

— Давай.

— Давай ты.

— Я звонил в прошлый раз.

— Ах-ах… Давай.

Читать объявления в состоянии невесомости было приятнее, чем спускаться в более низкие слои атмосферы, разговаривать с этими людьми, слышать их голоса, чувствовать, насколько они конкретны. В разговорах с ними было нечто изнуряющее.

Тем не менее нужно было набрать какой-нибудь номер.

Номер, после которого было написано «срочно».

* * *

В этой квартире мы действительно были слишком долго. Нам уже начала действовать на нервы эта мебель, которую хозяева поставили, похоже, до начала нашей эры… А мой френд Маркатович и его жена Диана купили квартиру в кредит и обставили сверхсовременно, как сейчас говорят — в космическом стиле. Мы несколько раз были у них в гостях, они готовили что-нибудь slow food, мы пили серый пино с виноградников в Горишка-Брде и в этой наполненной светом дизайнерской квартире чувствовали себя какой-то новой элитой.

И каждый раз, когда мы возвращались от них, нам казалось, что квартира, которую мы снимаем, выглядит… как гуманитарная помощь. У них было что-то типа футуризма, а у нас шкафы, пахнущие умершими старушками.

Мы открыто об этом не говорили, но я ощущал в воздухе какое-то разочарование и, совершенно некстати, хотел спросить себя, а удалась ли моя… жизнь.

Жизнь?

Да какая жизнь, я только её начинаю — после войны и всего того дерьма… Я только-только успел дух перевести.

Так вот, возвращаемся мы как-то от Маркатовича, после того фатального slow food’а… И как-то мне тяжело, не могу заснуть, достал пиво из холодильника, смотрю вокруг, на эту нашу нору, на дрянную мебель… «Так возьми кредит и ты…» — шепнул мне чей-то голосок (наверное, это был мой добрый ангел)… Меня это смутило… Смотри-ка, мне бы такое никогда не пришло в голову. Потому что я до сих пор считал себя рокером… Однако, сказал тот же голос, посмотри на Маркатовича, он твоё поколение, а какие у него хоромы, да еще и мальчики-близнецы. Ты-то чем хуже?

Хм, я и кредит… кредит и я… Раздумывал я об этом в ту ночь, в ту ночь, не могу вспомнить число… Раздумывал… Мы всё ещё в Саниной студенческой квартире, это факт, при том что факультет она уже закончила… А мой старик — он всякий раз говорит мне, что уж он в мои годы… А моя старуха, ого-го, уж она в мои годы… Да что об этом рассказывать, а ведь как тогда жилось, лучше и не вспоминать, на обувь денег не хватало, однако детей они вырастили, да еще и дом построили… И теперь удивляются, естественно, о чем думаем мы, я и Саня… А думаем ли? Когда думаем? Когда думаем подумать?

У нас на стене плакат с Бобом Марли, черно-белый портрет, такой серьезный, прямо государственный деятель, так вот я на него посмотрел: интересно, что там этот растаман думает? А он с загадочным выражением косяк в зубах держит. И ещё у нас есть фото Мэпплторпа, торс какого-то чернокожего, на другой стене, он меня мотивирует регулярно тренировать мышцы живота… Вот, мы инвестировали в это. И тут, смотри-ка, получается так, что задумываешься… Кредит, блин… Той ночью я встал и обвел взглядом всё вокруг. Как будто с чем-то прощаюсь.

* * *

Когда я в первый раз провел здесь ночь, Санина съемная нора показалась мне резиденцией: шестнадцатый этаж небоскреба, рядом с трамвайным кругом… Вид из окна был настолько хорош, что я боялся к нему подойти: хотелось выпорхнуть.

Естественно, в ту первую ночь мы пришли сюда здорово пьяными.

Старались не шуметь, из-за соседки во второй комнате. Я не мог кончить. Она попыталась отсосать, но было видно, что у неё нет опыта. Это меня радовало, хотя её зубы меня царапали. Мы продолжали трахаться, презервативы быстро сохли, резинка сбивалась на край. В третий я наконец кончил. Я и представить себе не мог, и не предполагал, что буду разгуливать ночью по этой квартире… И ломать голову насчет кредитов.

Тогда я пришел в первый раз, на следующий день я пришел снова, третий день я пропустил — чтобы не получилось, будто я там поселился.

Я старался придерживаться некоторого ритма, так что о моем переселении никогда не было сообщено официально. Приходил по вечерам, стихийно, типа потому что, говорят, сегодня по телевизору хороший фильм.

«Я ничего не организовал, и у меня нет никаких планов», — написал я тогда на открытке, которую, смеха ради, послал из Загреба в Загреб.

Это ей понравилось.

Ей нравилось всё, что я говорил.

За завтраком я, свежий, как утренний хрустящий хлеб, валял дурака, развлекал и соседку, Элу, чтобы она не сердилась, развеселить её было нетрудно, и казалось, она не имеет ничего против того, что по квартире болтается парень в трусах, — и таким образом, она спала в спальне, а мы с Саней теснились на диване в гостиной… Мы тихим, быстрым поворотом ключа закрывали дверь, когда собирались заняться любовью. Позже тихо открывали и перебегали в ванную.

Весь первый год я упорно продолжал платить за свою студию в полуподвале на другом конце города, чтобы не утратить независимость. Там, как бы, находились мои вещи.

Иногда я заставлял себя там переночевать. Старался сохранять ритм. Не хотел окончательно потерять независимость. Приходил туда, ложился на спину, независимо слушал свой старый радиоприемник и пялился в потолок.

* * *

Эла на каком-то этапе стала за завтраком нервничать, несмотря на то что я с утра отправлялся в магазин и каждому из нас покупал по свежему пончику.

Обнаружив как-то раз в стиральной машине кучку моего белья, она с слегка гадливым выражением лица сказала: «О, да у вас серьезная связь!»

«А что мне делать с его трусами?» — Саня нервно пыталась защититься, а я чувствовал себя виноватым.

И смотрел на них подавленно.

Оправдываясь, сказал Эле: «Ну, понимаешь, у меня нет машины…»

Тут они рассмеялись.

Смеялись долго… «У него нет машины», — повторяли они и снова хохотали, корчась от смеха.

Но Эла быстро нашла себе новую квартиру.

Наш секс стал более шумным. Продавщицы в ближайшем магазине уже называли меня «сосед»: я покупал хлеб, копченую колбасу, молоко, газеты, сигареты, два пончика и несуществующий йогурт.

* * *

Все шло само собой, без какого-то специального плана. Мы наслаждались нашим экспериментом. Наше первое лето вместе, потом осенние прогулки по Венеции, биеннале, Peppers в Вене, Cave в Любляне, второе лето, третье, Египет, Мотовун и так далее… Общие друзья, вечеринки, организация… Всё отлично катилось само собой, словно природа думала вместо нас. И так до одной невидимой точки.

Тогда, с какого-то момента, не знаю, когда точно, мы начали ждать… Ждать, чтобы, как и раньше, всё происходило само собой.

Но иногда, в какие-то пустые дни, можно было буквально почувствовать стояние на месте.

Мы занимались любовью, потные лежали на кровати и ждали, когда что-то произойдет. Мы ласкали друг друга, обменивались поцелуями, то распалялись, то впадали в полусонное состояние, потом кто-то брал пульт и менял программы.

То и дело я спрашивал себя: и что теперь? Речь шла не о скуке, которая постепенно вползает между нами. Речь не о том, что сейчас, возможно, было бы хорошо встать и куда-нибудь уйти, в одиночку. Нет, речь не об этом, я говорю не об этом. В целом всё идеально. Мы бы должны были быть счастливы. Сейчас мы бы должны были быть самыми счастливыми. Такое валяние на диване, такая лень во всем теле, это идеал реализованной любви. Не хватает только потрескивания дров в камине, но центральное отопление тоже вполне о’кей. Эти ребята с теплоцентрали разошлись не на шутку. К радиаторам не притронуться.

То и дело откуда-то прорывалась депресня. Речь не о том. Возможно, даже и какая-то злоба, но мы о ней не знали. Она лишь сжалась комком в теле, и иногда мы чувствовали напряженность. Спинные мышцы становились твердыми. Просыпаешься и чувствуешь, что не отдохнул. Выпивка приносила один вред. Иногда случались приступы ипохондрии, но они проходили. Смотришь в телевизор, меняешь программы…

Ссора иногда разгоралась из-за ерунды.

Вспылив, я оправдывался: — Прости, не знаю, с чего это я…

— Может быть, нам нужно расстаться… — говорила Саня обиженно, не глядя на меня.

Она так говорит. Она, например, говорит: «…может, мне и не нужно ехать с тобой в N.» — не потому, что не хочет поехать, а для того, чтобы я стал её уговаривать ехать со мной. Она так говорит: «…может быть, нам нужно расстаться» — для того, чтобы я убедил её в противоположном. Чтобы доказал ей, что во всём этом есть смысл.

Я должен был придавать вещам смысл.

Вещи перестают развиваться сами собой, и ты должен их где-то подталкивать. Выдумать новый проект. Почувствовать новый размах. Игру, радость, страсть.

Сейчас я смотрю, как Саня звонит по этим объявлениям насчет квартиры.

Её очередь, я звонил вчера.

Вижу, как она старается звучать как можно серьезнее. Те, на другом конце, недооценивают её из-за молодого голоса. Считают, что она несерьезный клиент.

Она курит и время от времени грызет зубами ноготь на мизинце.

Закатывает глаза.

Вижу, она опять напоролась на какую-то тетку, которая трещит и трещит своё.

— Знаю, да, я знаю, где рынок на Савице… Знаю, конечно, знаю, что нужно посмотреть, но не могли бы вы назвать мне цену?

Она хочет только одного — закончить разговор. Но иногда прервать кого-то это большая проблема.

— Скорее всего, мы заглянем… — говорит она. — Зависит от того, когда мой парень вернется с работы…

— Скажи — муж.

— Что ты сказал? — пока кладет трубку, она приподнимает подбородок.

— Зачем ты врёшь, что я на работе? — смеюсь я. — Надеешься, что тогда они отнесутся к тебе серьезнее?

— Не знаю, — говорит она мрачно.

— Раз уж ты врешь, то скажи «муж сейчас на работе». А то с парнем как-то непоследовательно получается.

— Ладно, замолкни!

* * *

Багдад горит, союзники начали бомбардировку, юху-у-у!

Ты это видел, что я тебе буду рассказывать, бомбардировка союзников вывела нас из депрессии, жизнь стала спортивной, динамичной, все борются за слово, всё пришло в движение.

Бомбардировка союзников, брат, это как когда сыплешь сахар в кофе, ночь и белые кристаллы, впечатляющие снимки, которые повторяются и повторяются. В Кувейт-Сити, в отеле Шератон, смотрю союзническую бомбардировку, смотрю, брат, как бы мне примазаться к военным, чтобы быть embedded, но мне как-то не верят, что меня не удивляет, потому что я тоже себе не верю, когда сам себе что-нибудь обещаю, так что это, должно быть, по моим глазам видно: это лезет из меня как какая-то радиация или запах.

Слушаю сирены, сигнал общей тревоги, в Кувейт-Сити их воспринимают серьезно, знаешь, как оно всегда бывает в начале: люди звонят своим близким, линии перегружены, тут же все устремляются домой, везде толпа, брат, заторы, на улицах колонны машин, причем почти всё это огромные автомобили, водители гудят, каждый из своей коробки, окна у всех полностью закрыты, люди боятся боевых отравляющих веществ, люди внутри хватают ртом воздух, потеют, зевают, как вытащенные из воды рыбы, а я не знаю, куда себя деть, таскаюсь как жених по этому городу, в котором полно сверкающих высоких башен, а на небе сияет месяц.

Вообще-то он не сияет, но это неважно.

Дело вот в чём: сейчас здесь всё зависит от того, из какой ты страны, а наши решили быть против войны, и лейтенант Джек Финеган, который отвечает за журналистов, не верит мне, когда я говорю, что я на их стороне, не выдает мне «аусвайс», потому что в его глазах я представитель государства, и из-за этого я прогуливаюсь по Кувейт-Сити от имени государства, рассматриваю витрины от имени государства, говорят, что несколько ракет упало в море, власти на семь дней закрыли школы.

В телевизоре показывают орущую на улицах молодежь, толпу перед американским посольством где-то в Европе, смотрю, как они врываются в общественную жизнь, демонстрируют себя, пока продолжаются союзнические бомбардировки, у каждого из них есть свой шанс стать известной фигурой, усиливается гравитация, каждый приобретает больший вес, в голосе начинают звучать характерные нотки, а это — наслаждение.

Вообще же я в Кувейт-Сити слегка поплохел, похудел, под глазами мешки. Первые сирены, помнишь: сначала думаешь, вот сейчас произойдет что-то нехорошее, так решаешь и думаешь, что всё быстро закончится, окажется не дольше фильма про войну. Но получается дольше, как скучный сериал: бежишь в подвал, простаиваешь там одну серию, потом бежишь второй раз и ждешь, когда же, когда же… Здесь мы сегодня бегали три раза, ничего не произошло, уже обалдели.

* * *

Читаю эти мейлы в ноуте, черном, держу их только для себя.

— Ага, — Саня заканчивала еще один разговор. Записывала адрес на полях газеты. — Завтра позвоним, спасибо.

Положила трубку.

— Это бывший чердак, адаптированный, зеленая зона, пятьдесят пять квадратных метров… Он говорит, что там есть какие-то скосы или фаски, я не поняла, надо посмотреть.

— Звучит, по-моему, неплохо. Пойдем прямо сейчас?

— Я сказала ему, что завтра.

— Завтра у тебя генеральная репетиция, — напомнил я.

— Так у нас будет перерыв. И даже хорошо, я смогу ото всех отдохнуть.

Случайный прохожий

В те дни в моду вошли типы, которые умеют готовить, и я купил книгу какого-то английского повара, у которого была своя передача по телевизору. Я раскрыл её на столе в кухне, как будто собираюсь её нашинковать.

С ножом в руке я читал, листал: надо же, сколько есть блюд, просто не верится…

И положил нож на место, потому что решил (это было разумно) приготовить спагетти.

Но несмотря на свои гиперактивные движения по кухне, я всё равно продолжал бормотать под нос что-то по-английски. Бубнил серии коротких фраз: «Иц вери фаст… Иц вери фаст… Нау. Э литл оф бинс…»

Текст не соответствовал приготовлению пасты карбонара, но создавал определенную атмосферу.

«Иц нот биг философи… Птейтоус, птейтоус, чипс… Иц симпл. Иц фэнтэстик».

Я загадил всю кухню.

Она смеялась.

И сказала: — Катастрофа…

Она незаметно вмешалась в мою работу. Покрутилась вокруг меня, как-то так меня оттеснила на второй план, тогда я стал крутиться вокруг неё, как ученик с избытком энергии.

Хотя она всё взяла в свои руки, я продолжал придерживаться текста того типа, который умеет готовить.

Всем была необходима такая иллюзия безопасного мужчины, и я подавал пример. Я парил повсюду, как Пиноккио на нитках в кукольном театре.

— Готово, — сказала она.

Потом мы ели эти спагетти.

— Хм, они совсем о’кей, — сказала она. — Снимаю шляпу!

Я улыбнулся. Я люблю, когда мы играем в одной команде, когда поддерживаем друг друга, не оглядываясь на реальность.

* * *

Моя тарелка уже пустая.

— А знаешь, я сегодня встретил Элу, — сказал я.

Она посмотрела на меня вопросительно, подхватывая одну макаронину, которая выглядывала у неё изо рта.

— Ничего особенного, — продолжал я, — спрашивала про тебя.

Я сразу сказал ей это, потому что, кого бы я ни встретил, она тут же задавала вопрос: — А про меня спрашивали? Часть наших разговоров я уже наизусть знаю.

— …И она передавала тебе привет, — сказал я.

Проглотив, она сказала: — Мы с Элой сегодня разговаривали.

— Да ну? — сказал я. — Что же ты тогда у меня спрашиваешь?

— Я у тебя ничего не спрашивала.

— Не спрашивала? — сказал я, накладывая себе еще.

— Нет.

— Ты больше не будешь?

— Нет, — сказала она…

— Хорошо, — сказал я и выложил себе всё.

— Я её позвала на премьеру. Она была рада.

— Ну конечно, ты должна была позвать старую подружку, — сказал я.

— И? — продолжала она. — Как она тебе показалась? Мы с ней не виделись, с какого же времени?

С полным ртом я сделал гримасу, которая означала, что я не знаю, что сказать. У Элы в последние годы бывали периоды депрессии, она даже лечилась в клинике, как в своё время по секрету рассказала мне Саня.

— Она толстая? — спросила Саня.

— Не похудела.

Саня вздохнула: — Катастрофа… Сначала мучает себя диетами, потом с кем-то трахается, потом у неё несчастная любовь и она опять жрёт, потом впадает в депрессию…

И сколько же раз Саня, удивляясь, говорила о том, как у Элы всё повторяется.

Понятия не имею, почему мы стали такими экспертами по Эле. Её, в сущности, больше с нами ничего не связывало. Но мы продолжали регулярно обсуждать людей особым образом, мы приходим к согласию в наших мнениях и чувствуем себя организованной группой.

— Честно говоря, я не уверен, что она передавала тебе привет, — сказал я. — Может, и нет.

— Кто знает, видел ли ты её вообще, — сказала Саня и бросила взгляд на почти неслышный телевизор.

Я тоже посмотрел: в послеобеденном talk show было полно колумнисток женских журналов.

— Смотри, смотри, сделай громче! — сказал я.

Мне показалось, что я увидел… Ну да, это он, Ичо Камера! Он держал микрофон и задавал вопрос из публики.

— Пульт где-то там, — сказала Саня.

Я подошел к дивану, взял пульт и сделал громче, но Ичо уже замолчал.

Популярная ведущая Ана нежно заморгала, как будто бы спрашивая себя, не пропустила ли она что-то остроумное. Похоже, что Ичо, этот деревенщина, задал вопрос о чём-то вне контекста.

— Я этого сказать не могу, хм… — сказала одна из приглашенных. — Не хотела бы судить по первому впечатлению, — сказала другая с благопристойной улыбкой, а Ичо Камера — со своими резкими чертами динарской физиономии, усами и уже поседевшими бачками — посмотрел на них, как депутат парламента из народа, а под конец мрачно кивнул.

Кто его знает, что Ичо спросил.

Ведущая быстро перешла к другому вопросу из публики.

— Это ж надо, Ичо Камера протырился даже в ряды публики Аны! Не могу поверить! — сказал я.

— Что, кто-то из твоих?

— Я тебе про него рассказывал?

— Нет… Но я поняла, у тебя сразу прорвался диалект.

— Ну да? — Я этого и не заметил. Просто хотел её рассмешить.

* * *

Мальчишками мы говорили: — Смотри, смотри, Ичо Камера! — Мы всегда радовались, ведь всё-таки он был из соседнего села… А наши отцы добавляли: — Чокнутый, а вот ведь, живет себе, в ус не дует!

Ичо им действовал на нервы, он ничем особым не отличался, однако десятилетиями успешно использовал любую возможность появиться в кадре.

У него были свои системы проникновения, и он много в это вкладывал. На всех футбольных матчах, в которых играл «Хайдук», он пробирался в ту часть трибуны, где было поменьше болельщиков, чтобы в одиночку попасть в камеру и помахать телезрителям рукой. Его знали все операторы, поговаривали, что он им постоянно надоедает, а более осведомленные утверждали, что он платит, чтобы его сняли, ведь Ичо Камера был зажиточным фермером, выращивал салат, причем в больших количествах, а ходил вечно в одном и том же мрачном джемпере и жалкой курточке, так что никто точно не знал, то ли он такой прижимистый, то ли все деньги тратит на поездки за камерой и подкупает технический персонал средств массовой информации. Специализировался он на футболе, потому что, договорившись с оператором, именно здесь можно было легче всего пробиться к широкой публике, при этом особой разборчивостью он не отличался: если оказывался в пробке на месте аварии, то тут же старался пробраться поближе и начинал надоедать фотографам, поэтому в архивах «черной хроники» региональных газет и журналов имеется неустановленное, но достаточно внушительное количество фотографий Ичо Камеры, который «случайно» попал в кадр после столкновения «Лады» и «Пежо», на других снимках можно было увидеть, как он проходит мимо обменного пункта, который ограбили два типа в масках, вероятнее всего наркоманы, ввалившиеся туда среди бела дня и, угрожая пистолетом, потребовавшие от кассирши «достать из сейфа все деньги» и, как было написано в сообщении полиции, «означенные передать им»…

«ДОСТАВАЙ ИЗ СЕЙФА ВСЕ ДЕНЬГИ И ОЗНАЧЕННЫЕ ПЕРЕДАЙ НАМ!» — орут наркоманы, когда Ичо случайно проходит мимо, — именно так в детстве я, деревенский парнишка, представлял себе бурную городскую жизнь.

Ичо Камера пробуждал во мне определенные чувства, он был моей первой связью с огромным миром. Независимо от того, шла ли речь о комментарии болельщика, который, пав духом, покидает стадион после проигрыша в отборочных матчах кубка УЕФА, или о том, что думает случайный прохожий об объединении Германии, Ичо Камера из соседнего села возникал в качестве анонимного гражданина, у которого просто нюх на опросы.

Позже, когда я решил заняться искусством и выработал у себя умение иронично дистанцироваться от всего, именно от всего, мне пришло в голову придумать и реализовать какой-нибудь, как говорится, «проект» с Ичо Камерой, неизвестным героем медиакультуры, и я велел своей младшей сестре вырезать из газет все фотографии с ним и снимать на видео его появления в телевизоре, на что та с радостью согласилась и даже набрала несколько видеосцен и пять-шесть фотографий, но только она подговорила своих одноклассниц тоже следить за ним, как моя мать узнала, чем занимается девочка, и яростно обрушилась на меня, а сестре категорически запретила дальнейшее участие в проекте, словно речь шла о какой-то бесовщине. И только после этого, обдумывая, что делать дальше с моим проектом, я сообразил, что мог бы расспросить самого Ичо Камеру и заглянуть в его архив, ведь у него, осенило меня, наверняка всё задокументировано. В то лето, когда начиналась война, я как-то раз из окна автобуса, увидев, что он выходит из магазина, успел выскочить, догнал его и представился, но Ичо Камера только мрачно глянул на меня и продолжал идти, высокомерный, как настоящая звезда. Я слегка отстал, но продолжал следовать за ним на расстоянии шага, как какой-нибудь папарацци, имея в виду объяснить, что у меня за проект и какая это удача, что он из года в год попадает в квоту случайных прохожих, что это своего рода деконструкция системы, и так до тех пор, пока он не остановился и не сказал: «Вали отсюда, а то ща как пну ногой!»

Вот болван! Вот больной… ведь действительно верит, что он бог знает кто такой… Так я думал, глядя ему в спину, и мне больше не казалось, что он симпатичный тип, скорее всего, это просто симптом какой-то болезни.

Я был ужасно зол, потому что знал, что без сотрудничества с ним не сумею реализовать мой проект, который, как я предполагал, должен меня прославить.

После той встречи я охладел к своему первому проекту, одному из многих, которые я не довел до конца, а кроме того, началась война и разные случайные прохожие начали погибать, становясь медийными героями дня, пока их не стало уж слишком много… Я больше не слежу за футболом, не читаю региональных газет и уже давно не видел Ичо Камеру, пока тот сегодня не появился в послеполуденном talk show Аны, несомненно добравшись до города поездом, чтобы оказаться среди публики, выиграть борьбу за микрофон и спросить что-то невразумительное.

Я рассказал всё это Сане… Она смеялась и качала головой, думая, что я преувеличиваю… И тут в конце передачи камера еще раз скользнула по публике, и Ичо успел помахать рукой…

— Что я тебе говорил! — сказал я.

Дочь Кураж

Я чуток вздремнул, а когда открыл глаза, увидел её со спины, перед зеркалом: она пела, очень тихо, хрипловатым голосом, аккомпанируя себе на несуществующей гитаре.

«Некогда, весною моих лет младых

Думала и я — я растение особое.

Не как любая дочь-крестьянка,

При моем-то виде и таланте

И стремленье к высшему чему-то…»

Она потряхивала головой и играла на воздушной гитаре, а потом заметила меня за спиной и стыдливо улыбнулась.

— Сладкая моя, — сказал я тихо, как какой-нибудь педофил. И поцеловал её в щеку.

— Ох, ох, — сказала она. — Мне не надо быть сладкой. Я должна выглядеть… дерзко.

— Сорри, я не сообразил…

— Ладно, ладно, — сказала она. — Мне пора идти.

— Уже?

— Ты проспал два часа.

— Ого!

— Сегодня пройдем целиком всё, первый раз.

— Всё будет о’кей, — сказал я и обнял её.

Она уже два месяца репетирует спектакль «Дочь Кураж и её дети». Её первая главная роль на большой сцене. Режиссер Инго Гриншгль, который сделал своего рода свободную обработку Брехта. Саня была «дочь Кураж», а «дети» был её бэнд, с которым она выступала на линии фронта. Всё происходит в годы некой «тридцатилетней войны». Действие проскальзывало из семнадцатого века в двадцать первый. Всё было немного хаотично, как и бывает у авангардистов. Всю эту историю я до конца не понимал, но, как говорится, в этом что-то было.

Дочь Кураж — певица, frontwoman бэнда… Единственное, чего хотел бэнд, это «жить и играть», а некую Комору, которая организовывала им концерты, заботили имидж армии и трактовка войны. «Дочь Кураж и её детей» показывали по всему «восточному фронту», а неприятель «не любил ни рок, ни Запад», так что создавалось впечатление, что бэнд играет какую-то роль в столкновении культур. Неким высшим сферам, где действовала Комора, такие понятия были необходимы. «Дети» обо всём этом, разумеется, ничего не знают, и бэнд выступает на пустошах и заброшенных полях перед военными, хотя большинство солдат охотнее слушали бы что-то другое, весёлое или патетичное, для души, а не этот их punk-rock… Со временем бэнд приспосабливается к публике и начинает исполнять песни по заявкам. Дочь Кураж соглашается на всё, только бы сохранить бэнд, потому что некоторые из музыкантов хотят присоединиться к армии и попробовать свои силы в настоящей борьбе. Она пытается остановить их даже с помощью секса, но бэнд продолжает редеть, и в конце концов она остается только с ударником и продолжает выступать как панк-стриптизерша… В конце спектакля, под дикие звуки взбесившегося барабана, она должна показать обнаженную грудь. После этого всё тонет в темноте.

Инго выбрал Саню, потому что на прослушивании надо было показать сиськи, которые фигурировали в последней сцене, а известные актрисы объявили бойкот такому унижению. Заявились только начинающие и пара эксгибиционисток. Так Саня получила свою первую главную роль, и тут же посыпались остроумные комментарии про этот единственный случай, когда роль официально отдали актрисе за красивую грудь. Саня знала, ей надо сыграть блестяще, иначе её карьера на самом старте пойдет то вкривь, то вкось, а сама она в нашем небольшом театральном сообществе станет метафорой сисек в главной роли.

— Всё будет о’кей, — повторял я.

Мои руки лежали у неё на плечах.

— Ерман и Доц… — покачала она головой, — и их безумства… Столько времени впустую потратили.

Она мне уже об этом рассказывала: поскольку Инго не знает хорватского, Ерман и Доц с самого начала не спешили учить текст. На репетициях они играли Брехта в собственной интерпретации: «Куда потом махнем?», «Сил нет это дальше терпеть!», «Давай завалимся в „Лимитед“?», «Чего ты на меня так уставился?», «Ты только посмотри на этого немца, прямо как будто мы играем в дополнительное время…»

Инго жестикулировал, болел за них, требовал энергии, абсолютного вживания в роль. Он был уверен, что работает с настоящими профессионалами. Однако случилось так, что и Ерман, и Доц недавно одновременно претерпели крушение брака. И теперь, залечивая раны, ночи напролет проводили на каком-то пришвартованном к берегу Савы катамаране, объявившем себя диско-клубом, а на репетиции приходили полуживыми. Физическую часть своих ролей они еще так-сяк отрабатывали, но на текст у них сил уже не хватало. Саня чувствовала себя ябедой-зубрилой, когда говорила им: «Если станет солдатом, ляжет под землю, это ясно. Он слишком храбр… И если не будет умным… Будешь ли ты умным?» И слышала в ответ: «Да не переживай ты, сейчас оставь меня в покое, а с завтрашнего дня всё пойдет нормально… Ты гони сейчас дальше, как будто я тебе ответил…»

И так продолжалось до тех пор, пока Ерман и Доц не расслабились настолько, что стали в своих репликах употреблять такие слова, как «дебакл», «бэд», «аспирин», и однажды Инго (которому, видимо, показалось странным слово «аспирин») решил сравнить их реплики с текстом. Хотя он не знал ни слова по-хорватски, ему сразу стало ясно, что здесь что-то не так. С того дня он всегда берет с собой на репетицию ассистентку, которая контролирует произносимый текст, и теперь, чтобы компенсировать упущенное, работа пошла серьезно.

Инго, по словам Сани, утратил доверие ко всем. Он стал параноидален, её он тоже считает участницей заговора. Отпустил бороду и ввел тотальную диктатуру.

— Катастрофа! — сказала она.

— Ты делай своё дело и всё будет о’кей. Доц и Ерман ненормальные, но когда начинается паника, они берутся за ум.

Я хорошо знал их ещё в студенческие дни.

— Ладно, я пошла, — сказала она.

* * *

Солдат Джейсон Мейпл снял противогаз. Ему двадцать лет, он, по его словам, счастлив, что война наконец-то началась.

Это нормально, каждый, кто месяцами сидит в пыльном окопе, ждет, чтобы началось всё что угодно, это нормально, раз уж они прибыли сюда, иначе ни в чем нет смысла, а смысл важнее всего. Даже на войне смысл важнее всего. Он невероятно важен. Смысл. Тебе нужно ухватиться за любой проблеск смысла, нужно, за любую пропаганду смысла, нужно, за любую ложь смысла, нужно, потому что… Когда нет смысла, а его нет, тогда ты охреневаешь, безумие прёт у тебя из ушей, поэтому нужно верить в смысл, особенно на войне, нужно верить в смысл самой полной из всех возможных верой, даже после войны, верой фанатика нужно верить, если хочешь, чтобы был смысл, в противном случае его нет.

Вот этот Джейсон Мейпл, двадцати лет, я смотрю, как вокруг него летит пыль, завихряется, но во всем этом есть какая-то грёбаная мощь, всё это пропитано силой смысла, смысл хуже всего, нет ничего более идиотского, чем смысл и желание стать соучастником смысла.

Нужно иметь хорошие нервы, говорю я Джейсону, у меня есть похожий опыт, война началась, но война скучна, она, скучна, ты понятия не имеешь, насколько скучной может быть война, она никогда не бывает такой же концентрированной, как в кино, на войне постоянно ждешь, а когда наконец что-то происходит, надеваешь каску и не видишь, не видишь даже тогда, когда в тебя попадают, это вообще невидимо, как-то раз я, после всего, смотрел на свою рану, она была под рукой, и когда я поднимал руку, она открывалась, это было то самое, самое интересное, что я видел на войне, потому что война скучна, это вообще никакое не кино, это так скучно, что толкает тебя на сопутствующие занятия, на развлечения, на всё то, что ты и не думал делать, что ты не планировал даже во сне, а теперь собираешься из-за этого стать кем-то другим, у кого-то другого будет смысл, ты будешь знать, что это не ты, что тот, который наслаждается, это не ты, но, говоря реально, им будешь ты, и будешь никем, когда тебе станет интересно, спроси меня: где ты был, что ты делал?

Джейсон Мейпл счастлив, он так говорит, потому что началось, а это счастье невероятная вещь: ты всё время грязный, тебе грозят болезни, в тебя стреляют металлом, ты должен отдавать честь идиотам, целая пирамида идиотов сидит у тебя на голове, а ты счастлив. Ладно, ты не всё время счастлив, ты счастлив время от времени, но и это невероятно. Я вот так был счастлив, когда мы освободили несколько деревень, неважно где. А сейчас я несчастлив, когда выхожу из квартиры и возвращаюсь проверить, не забыл ли я выключить что-нибудь, что может вызвать пожар, потому что я не верю себе и знаю — как это, когда горит.

А когда мы освободили эти сёла, я был счастлив, и это причина того, что я не уверен в себе, потому что сегодня, когда кто-то начинает рассказывать, а ты не поверишь, какие это бывают рассказы, сегодня, когда мне просто говорят, как это было, стоит им только упомянуть это, я становлюсь несчастным, теряю рассудок оттого, что несчастен, становлюсь агрессивным оттого, что несчастен. Мне достаточно только вспомнить, из-за чего я был счастлив, и я уже несчастен, и поэтому не верю себе, и поэтому я несчастен, так как не верю себе, и вот я такой приехал сюда увидеть вас, увидеть ваше счастье, говорю я Джейсону.

Нормально, он меня совершенно не понимает, он соучастник смысла.

Рабочий-индивидуалист

Снова читаю эти тексты, они проникают мне под кожу, я чувствую себя как-то неловко, пытаюсь опустить плечи, то и дело вытягиваю руки. Слышу, как потрескивают суставы.

К счастью, меня прерывает телефонный звонок:

— Простите, это вы дали объявление: бывший рокер, высокий и темноволосый, ищет поручителя, чтобы взять кредит?

Это был Маркатович. Его очень развеселило, что и я докатился до банка.

Я ответил:

— О’кей, бывший даркер, я буду иметь в виду, что ты заинтересован…

— Слушай, у тебя есть время на чашку кофе?

— Ты слишком часто пьешь кофе.

Маркатович постоянно звал меня на эту так называемую чашку кофе — и никогда без повода. Он был не из тех, кого после рождения детей больше не встретишь в городе. С ним было ровно наоборот. У него была своя фирма, зарегистрированная как маркетинговая, издательская и еще какая-то, а чашек кофе он пил много, по всему городу, так что располагал миллионом информаций из разных источников. Говорил, что знаком с половиной страны, и представлялся как линк для всего.

— Давай, прошу тебя, мне важно с тобой увидеться, — сказал он.

Он сказал: в баре «Черчилль». Придя туда, я увидел, что речь идет о месте для благородных людей: здесь было полно небольших стеклянных витрин, заполненных толстыми сигарами… Кожаные кресла, густые запахи, а Маркатович встретил меня с распростертыми объятиями, как человека, которого все ждут, потому что их здесь было еще несколько кроме него…

На это я не рассчитывал… Здесь был известный шериф из одного нашего городка в долине, рядом с ним пара телохранителей, их я не знал, но было сразу видно, кто они такие, хотя бы по тому, как они стреляли глазами во все стороны, будто дети из автомобиля. Естественно, работы для них здесь никакой не было, потому что этот олигарх, известный под кличкой Долина, представлял собой устрашающую массу, и было ясно, что он держит телохранителей только для того, чтобы произвести еще более внушительное впечатление.

Понятия не имею, о чем они до того разговаривали, но Маркатович тут же сообщил, что я гений «в таких делах», представил меня как редактора еженедельника «Объектив» и «специалиста по имиджу», пока Долина, полузакрыв глаза, вяло оценивал меня примерно так, как делают борцы сумо, прежде чем навалиться на противника.

— А о чём, собственно, идет речь? — спросил я.

И Маркатович выпалил, сразу точно в десятку, что этому циклопу нужен «новый имидж»…

— Новый имидж, — многозначительно повторил Маркатович и кивнул мне, после чего телохранители встрепенулись и внимательно уставились на меня, словно прикидывая, принес ли я этот «новый имидж» с собой.

После драматической паузы Маркатович объяснил, хотя я и без него это знал, что присутствующий здесь господин, весом в миллионы евро, только что покинул свою, в принципе благосклонную к людям такой весовой категории, партию, которая во время войны обеспечила ему условия, чтобы сколотить состояние и завладеть его долиной. И поэтому Маркатович уверял его, что теперь, когда тыл остался без прикрытия со стороны партии, он больше не может оставаться с тем же имиджем…

— Он теперь в новых обстоятельствах, политических, и не может больше сохранять тот свой старый имидж… — Маркатович обращался ко мне, хотя в первую очередь текст предназначался Долине, которого, должно быть, еще требовалось убедить, так как он, предполагаю, понятия не имел, что до сегодняшнего дня обладал каким-то имиджем.

— Да, да, нужен новый, — хрипло сказал я.

Маркатовичу я продолжал кое в чем помогать, по инерции. Девяностые очень напугали меня войной и капитализмом, и еще тогда я привык браться за любую работу, даже если приходилось заниматься тремя-четырьмя делами одновременно. Правда, теперь мне хотелось сбавить скорость. Я и Маркатовичу пытался объяснить, что сейчас можно так не паниковать… Но он утверждал, что теперь ситуация еще хуже… Кроме того, бизнес это рост, старые кредиты нужно выплачивать за счёт новых — если не можешь быстро двигаться вперед, тебя догонят и растопчут те, кто сзади. Стоит остановиться — и тебе конец, говорил Маркатович.

— Значит, новый имидж должен соответствовать новой ситуации… — сказал Маркатович, обращаясь на самом деле к Долине.

Я понял, что и мне нужно что-то сказать.

И сказал:

— Да, новая ситуация… Полный редизайн.

— Эх, да, — кивнул Долина после тяжкого раздумья и добавил: — Так ты хочешь сказать, что можешь это сделать?

Он сказал это Маркатовичу, а Маркатович посмотрел на меня.

Однако Долина продолжал смотреть на Маркатовича.

Похоже, я не произвел должного впечатления, подумал я.

В отличие от Маркатовича.

Я посмотрел на него. Пожалуй, я слегка завидовал старым даркерам вроде него. Они без особого труда переметнулись в мир карьеры: черная водолазка, черный костюм, черный плащ, черные блестящие туфли. Я, простой старый рокер, не нашел для себя такого безболезненного пути. Хотя делал самые разные попытки. Даже покупал себе пуловеры, но потом, непосредственно перед выходом из дома, снимал с себя всё это и одевался всегда одинаково: в футболку, короткую кожаную куртку, внизу тенниски или сапоги, в середине джинсы. Произвести впечатления я не мог.

Это слегка удручало. С другой стороны, такие, якобы депрессивные, даркеры с годами становятся всё энергичнее!

Итак, объяснял мне Маркатович, он планирует с моей помощью перепрофилировать Долину и сделать из него диссидента, который столкнулся с государством, то есть стал регионалистом…

Ну, хорошо, но нужно иметь в виду, что Долинина долина всё-таки не тянет на регион… — «Пусть он станет микрорегионалистом… Ха, ну как? Звучит?» — спросил он. Хм, я смотрел на него, смотрел на Долину, этого микрорегионалиста… — «Нет, нет, микрорегионалист всё-таки не годится… Ладно, неважно, пусть остается регионалистом…»

Итак, продолжал Маркатович, нужно сделать из него диссидента, регионалиста и… индивидуалиста… Потому что теперь, когда он расстался с партией, такое само просится… И либерала. Это логично: диссидент, регионалист, индивидуалист, и всё это ведет нас к либералу…

На это Долина сказал, что ему нужно в туалет, и отправился туда в сопровождении одного из телохранителей.

— Постольку-поскольку настоящих либералов в его дыре нету, — говорил мне Маркатович, — придется их выдумать… И тем самым мы сделаем большое дело… Потому что, возможно, когда мы его представим как либерала, к нему присоединится и кто-нибудь из умных… Наверняка там найдутся и такие люди… И если они наберутся храбрости… — Маркатович не мог остановиться. Одна идея обгоняла другую.

— Понимаю, — сказал я, — но на меня не рассчитывай.

— Ладно, — сказал он. — Прошу тебя, побудь здесь еще немного…

Долина притащился из туалета. И, отдуваясь, сел.

Смотрел он на нас, как аллигатор в хорошем настроении. Неужели в туалете нанюхался?

— Парни, — проговорил Долина со скрипом, откуда-то из самого горла. — Я на вас посмотрел… Вы мне подходите.

Улыбнулся мне, внимательно оглядел, как будто смотрит на новорожденного.

— Будем работать, — проскрипел он и похлопал нас по плечам. — Советников я притащил с собой. Кризис власти, понимаешь, потом выборы, понимаешь. Ха-ха-ха. Микрорегиональные… ха-ха, выборы… мать твою…

Тут заулыбались и телохранители.

— Сделаешь мне рекламу и полный вперёд, — сказал он Маркатовичу, вставая. — Деньги будут у тебя завтра…

* * *

— Больше со мной такого не делай! — сказал я Маркатовичу, когда они удалились.

Он покаянно вздохнул: — Да я эту кампанию придумаю для него за полчаса. — Он посмотрел на меня лирически. — Понимаешь, я же не могу быть владельцем фирмы, который договаривается о работе и эту самую работу сам и выполняет, пойми — это показалось бы ему несерьезным. Я должен был кого-нибудь привести, чтобы он увидел, что вот, у меня есть работники… Сорри.

Я еще раз оглядел сигарный бар, да, неплохое место, чтобы изображать работника.

— Огромное тебе спасибо. Я совершенно забыл, что принадлежу к рабочему классу.

— Да я, собственно, уже всё придумал, — утешил он меня. — Осталось еще нанять кого-нибудь, чтобы всё дизайнировать…

— Ага, какого-нибудь рабочего-дизайнера, — сказал я. — Тебе ещё потребуется и рабочий-фотограф…

Старый даркер оставался серьезным: — Ты бы мог, если захочешь, съездить туда, к ним, типа осмотреть место… За всё это мы можем требовать денег, у меня самого просто нет времени на поездку. Да и лучше, если поедет кто-то другой, как я уже сказал, пусть видят, что в дело брошена целая команда…

— Маркатович! — Я посмотрел на него так, будто собираюсь треснуть его пепельницей.

— Ладно, ладно, просто я хотел сказать…

Тут у него зазвонил телефон. Это была жена, Диана, он сказал ей, что кое о чем договаривается со мной, о некоторых делах.

Он пытался говорить успокаивающим тоном, словно качаясь на волнах оптимизма, который распространялся и на его оценку того, что он отправится домой «примерно через полчаса»… Не знаю, то ли она заснула посреди его рассказа, то ли прервала разговор. Во всяком случае, он посмотрел на мобильник удивленно.

Когда-то, раньше, его жена обязательно передала бы мне привет. «Привет тебе от Дианы», — сказал бы Маркатович, закончив разговор. Но он больше так не говорил.

У меня было впечатление, что она считала нас с ним алкоголиками. Кто его знает, может, она думала, что я на него вредно влияю.

— Пойду в туалет, — сказал Маркатович.

Он долго не возвращался, а вернувшись, сказал: — Знаешь, у меня есть немного кокса. Хочешь, поделюсь?

— Ну-у, не знаю, — смутился я.

У меня в этом деле не было большого опыта.

Еще совсем недавно вокруг нас кокса не было. Однако вот, похоже, мы шагаем вперед… Да и вся страна сейчас строит, развивается.

— Знаешь, пожалуй, не сейчас, — сказал я, — утром у меня редколлегия…

Тут мне пришло в голову, что я мог бы угостить Саню и всю компанию после премьеры, поважничать.

Он под столом протянул мне пакетик, и я сунул его в карман.

Чувствовал я себя как-то странно.

— А ты давно этим балуешься? — спросил я его.

— В последнее время редко, только когда атмосфера соответствует.

Я посмотрел по сторонам. Особой атмосферы не заметил.

— Не беспокойся… Это же не героин, — сказал Маркатович.

— Ну нет, хорс я бы никогда не взял, — тут же согласился я.

— И я, — сказал Маркатович. Потом кивнул и скроил такую физиономию, как будто вспомнил что-то трагическое.

Я тоже кивнул.

Какое-то мгновение мы чувствовали себя парнями, вставшими на правильный путь.

Тут Маркатович заговорил о бирже… Нагнулся ко мне… И сказал, что я мог бы для его издательства написать пособие для начинающих, как играть на бирже, какие-то основные вещи, потому что он знал, что я немного занимаюсь игрой с акциями. Принялся уговаривать меня, говорил о том, что нам в Хорватии этого не хватает, потому что люди у нас вялые, у них в головах всё еще живет социализм… Зато у тебя полно новых идей, подумал я.

К счастью, у меня осталось впечатление, что эти идеи он и сам не принимает всерьёз. Некоторое время он оживленно распространялся о них, а потом больше и не вспоминал.

— Я подумаю, — сказал я.

Официантка, молодая, тонкая в талии, как раз подошла к нашему столику. — Пожалуйста, пиво, — сказал я.

— А мне — кофе, — сказал Маркатович. Потом будто что-то вспомнил и добавил: — Нет, нет, лучше виски… И пиво.

— От кофе будет плохо, — принялся он оправдываться. — Нельзя мешать кокс с кофе…

Эти каждодневные бесчисленные чашки кофе его убивают, это было очевидно. Лицо у него стало опухшим, и, как ни удивительно, он приобрел пивной живот. Выглядел он, по моей оценке, гораздо старше меня, хотя познакомились мы с ним на одном давнем приемном экзамене по экономике, ровесниками, только что отслужившими в ЮНА.

Если взглянуть назад, это была, я бы сказал, довольно фатальная встреча.

My Way

На том приемном экзамене мы как-то сразу с ним сошлись, и оказалось, что и его и меня на этот факультет заманили наши старики, хотя мы оба имели склонность к философии и искусству. За то, что я поступлю на экономический, мои дали мне взятку в виде хай-фай системы «Сони», это было тогда последним достижением техники, с двойным кассетофоном, а Маркатовичу его старики купили ни много ни мало новый «Юго-45». Но и ему и мне важнее всего было оказаться в большом городе, рядом с концертами, клубами, мувингом…

Еще на приемном вся остальная компания обсуждала, где бы устроиться на работу после факультета. Большинство метили на государственную службу, а более продвинутые были сторонниками предпринимательства и риска, чего, по их мнению, у нас будет становиться всё больше. Мы подались в стан готовых рисковать… Хотя они довольно неохотно приняли нас в свои ряды. Им казалось, что риск быть с нами слишком велик, потому что в их обществе мы с Маркатовичем даже сами себе казались крупными проходимцами, о чем, учась в школе, вообще не подозревали… А более крутые парни до факультета и не добрались — первые из рокеров слишком рано где-то застревают, становятся пушечным мясом субкультуры.

Сейчас же мы выступали за креативный бизнес, делали вид, что восхищаемся Биллом Гейтсом и другими типами, похожими на него, ссылались на их цитаты и тем самым приводили в замешательство уравновешенных студентов-экономистов… Маркатович утверждал, что прочитал в «The Economist», что Билл Гейтс работает над комбинацией компьютера со стиральной машиной, чтобы таким образом компьютер пришел в каждый дом, что другие считали невозможным. Весь 1990/91 учебный год он восхищался этой идеей и даже обрел кое-каких сторонников, главным образом среди студенток.

Правда, наше дерзкое поведение вызывало относительный интерес только в первом семестре, пока зубрилы не сплотили ряды. Вскоре нас объявили бесперспективными, главным образом из-за того, что девчонки охотно сидели с нами в студенческом буфете в подвале. Мы наслаждались этой двусмысленной популярностью бездельников, которым, как с упоением шептались будущие помощники директоров, вскоре придется плохо. Но мы тот курс кое-как домучили, а страна в это время стремительно приближалась к войне.

Мы всё еще были послушными сыновьями наших родителей, считали, что старшие знают, куда нас ведут. А потом действительно началась война. Хотя всё это назревало достаточно долго, все были изумлены. И стало трудно сохранять концентрацию для учебы. Более того, конец лета мы с Маркатовичем провели в военной форме, из-за чего немного опоздали к началу третьего семестра, но благодаря чему приобрели репутацию еще более крутых, стали, так сказать, героями. Мы перешли на второй курс на оснований свидетельства об участии в боевых действиях, ведь преподаватели смотрели на таких студентов сквозь пальцы.

В те времена я видел, как рушится мир, как не остается ничего, что продолжало бы прочно стоять на своём месте, как бледнеют авторитеты, как все расступаются перед нами. Мы поняли, что принадлежим к поколению, которое обладает моральным преимуществом, так как защищает всех этих стариков, привыкших к стандартам социализма. Они были растеряны, они хлопали нас по плечу, как будто бы за что-то благодарили. Мы не скрываясь презирали социализм, и в этом они с нами соглашались. Мы презирали весь их жизненный опыт, и в этом они с нами тоже соглашались. Мы, по сути дела, презирали их жизни, они соглашались с нами и в этом. Чтобы еще сильнее подчеркнуть, что будущее принадлежит нам, мы презирали и всё то, что еще вчера было их ценностями. В этом они тоже с нами соглашались.

Маркатович теперь приходил на занятия в маскировочной куртке, я свою надевал тогда, когда мне нужно было получить какую-нибудь подпись. Наша самоуверенность выросла, мы презирали всех и каждого на факультете, невероятно заносились и в основном проводили время в буфете, напиваясь там, как взрослые и разочарованные мужчины, которых в самом начале жизни охватила тоска… Война продолжалась, а мы в том 1991/92 учебном году как бы еще изучали экономику, правда внизу, в подвале, попивая пиво прямо из бутылки и пугая окружающих нас на факультете людей своим субкультуральным бунтом, которому война обеспечила неожиданное алиби. Нас развлекало то, что нам никто не перечит, хотя мы были обычными придурками… Я как-то раз при нём именно так определил нашу ситуацию, и он засмеялся… Напившись в буфете, он подходил к кому попало и спрашивал: «Почему меня никто не одернет, ведь я обычный придурок?» На нём была та самая военная форма, и, задавая этот вопрос, он болезненно улыбался.

Мы даже перед девчонками практиковали грубый юмор, чтобы посмотреть, испугаются ли. В этом было что-то забавное. Но всё это толкало к изоляции. Мы больше вообще не ходили на занятия: нам казалось, что мы теряем часть своей напускной независимости, если сидим там, как хорошие сыночки своих родителей, и слушаем устаревшие лекции, пока политики и нажившиеся на войне типы приватизируют государственные фирмы, бедняки режут друг друга, а в Боснии один за другим вырастают концлагеря и оттуда доходят вести о массовых изнасилованиях.

Если присмотреться, то станет ясно, что мы в том буфете хотели спрятаться от мира.

Хотя мы никогда не признались бы в этом даже друг другу, мы были по колено в дерьме, как и многие другие, мы были потрясены, мы уже и сами были с гнильцой, но мы ходили в масках крутых парней, не зная, как по-другому защититься. Мы приходили в этот буфет еще некоторое время, просто по привычке, тем более что никаких концертов, ради которых мы приехали в столицу, не было, а кофейни и бары в городе были полны типов вроде нас, плюс еще какие-нибудь настоящие психи.

Когда снова запахло летом, война перешла в фазу малой интенсивности, начались экзамены, народ сидел на террасах поблизости от факультета, а мы по-прежнему всё ещё пили внизу, в буфете, в изоляции, как добровольцы-заключенные. Уставившись в свои зачётки, мы обнаружили, что понятия не имеем, чем занимаются на этом факультете. И были несколько обескуражены. Тем не менее мы думали, что, когда сроки начнут поджимать, мы как-то подготовимся к экзаменам.

Но признавать поражение мы не собирались. Мы просто-напросто решили, что этот говённый факультет не для нас. Мы выходцы из другого мира. Мы грёбаные люди искусства! Здесь нас никто не понимает. Здесь все заранее считают какие-то деньги, что мы вообще делаем среди этих обывателей?! Мы говорим на разных языках! То, насколько отличаются друг от друга хорватский и сербский — а вопросы об этом тогда возникали ежедневно, — нельзя и сравнить с нашей ситуацией! Мы их здесь развлекаем уже два года, тратим на них свой талант, а они — хоть бы хны.

— Здесь нам нечего делать! — сказал Маркатович.

— Нечего делать! — повторил я, словно это была какая-то клятва.

Вот так, когда запахло летом, мы в благоприятный момент, после восьмой банки пива в факультетском буфете, нашли свой новый путь. Наш бунт, наше долгое выпадание в осадок в подвале наконец рассыпались, и мы решили пойти в деканат, забрать свои документы и посвятить себя искусству. Помню, как мы, в хлам пьяные, добрались до деканата, как странно смотрели там на нас тетки и как мы, держа в руках документы, весело вышли на солнце. Маркатович был в таком восторге, что даже подбросил свои бумаги в воздух, а потом мы ловили их на стоянке автомобилей и дул легкий ветерок… Девчонки ходили в мини, война растягивалась, как жевательная резинка, а мы наконец-то были свободны.

Мы смеялись до упаду, а время от времени и реально падали.

Марихуана

Маркатович позже поступил на литературу, даже опубликовал одну книгу стихов, на неё откликнулось несколько критиков — написали, что от него можно многого ждать, ему только надо немного осовременить свой стиль… Но из-за этой поэзии в него не влюбилась ни одна женщина, и тут, видно, что-то в нем переломилось. Его путь к литературной славе превратился в бесконечное ожидание, а потом он встретил Диану, которая стихов вообще не читала: у них родились близнецы, то есть два одинаковых сына. Нужно было, как говорится, кормить семью, и он тогда зарегистрировал свою фирму…

Когда я на него смотрю, на этого опухшего свидетеля моей глупой биографии, мне не кажется, что и я не выгляжу блестяще… Потому что я после экономики выбрал драматургию. Конкурс был страшный, сплошь дети из литературных и артистических семей. Но мне удалось пробиться.

Дело в том, что мои старики в этом нашем капитализме надеялись только на мою экономику и слово драматургия произносили трагически-мистическим тоном, так же как произносила другое слово наша соседка Иванка, когда нашла у сына травку… Дело было в начале восьмидесятых, и мы все слышали голос Иванки, когда она, держась за голову, кругами ходила по двору и причитала: — Марихуа-а-ана… Марихуа-а-ана, а-а-йа-ай… Марихуа-а-ана…

Звучало это ужасающе, это околдовывающее слово было табу для социалистического народа, Иванка перед ним извивалась, как кобра перед факиром, и моя мать много лет спустя повела себя точно так же…

— Драмату-у-ургия… Драмату-у-ургия… А-а-йа-а-йа-ай… Драмату-у-ургия… — причитала она, держась за голову.

Так как тогда уже все знали, что марихуана легкий наркотик, было ясно, что я перешел на что-то более тяжелое.

Мои родители, которые до того дня были равнодушны к культуре, теперь стали её ожесточенными противниками. Когда в телевизоре начиналась передача про культуру, они больше не переключали программу. Нет, теперь они искоса смотрели на экран и говорили ну да, как же, или смотри какой умник, или это тебя прокормит, как же… Вот, война сделала их бедными, капитализм лишил прав, а культура убила последнюю надежду.

Естественно, рассчитывать на их финансовую помощь я не мог. Поэтому параллельно с занятиями я начал «гонорарить» в газетах. Следил за пресловутой культурой, целыми днями бегал по разным презентациям, пропускал там по рюмке полынной ракии, которая, говорят, полезна для пищеварения, по вечерам на вернисажах и премьерах ел канапе, чтобы мне было что переваривать, раз уж я выпил столько ракии. Это была жизнь, наполненная, как говорят, культурным развитием. И вдруг… Как-то раз я, совершенно случайно, упомянул при главном редакторе, что в своё время учился на экономическом, он посмотрел на меня с недоверием, которое почти тут же превратилось в восторг, потому что, так уж получилось, у него подрабатывало множество студентов-культурников, а с экономистами был, как он выразился, «затык».

Он не пожелал слушать мои причитания, а тут же, по мнению многих — незаслуженно, повысил меня до «редактора отдела экономики», дал мне целую страницу, которую я должен был, как сказал редактор, заполнять «скучными новостями», а если узнаю про какое-нибудь «воровство», то передавать это ему для отдельной, более глубокой и подробной обработки, потому что и его, и нашу публику из всех экономических вопросов интересовали только кражи.

Мне дали постоянную зарплату, что спасало от злоупотребления полынной ракией, но тем не менее произносимая матерью время от времени реплика: — Вот видишь? Не мы ли тебе говорили, держись поближе к экономике? — всегда могла меня в определенном смысле свести с ума.

И вот теперь Маркатович уговаривает меня насчет своего биржевого пособия… Мы боролись, подумал я, нельзя сказать, что не боролись… Но где-то там, после драматической паузы, нас поджидала экономика, и она, как говорят сербы, порвала нас, как псих газету.

Мы с Маркатовичем об этом не говорим. Не знаю, может быть, я жду, что он на восьмой банке пива упомянет это пособие, жду, чтобы подчеркнуть ему это по-хорошему, невзирая на то, что он официально не признает поражений, потому что на основе того дебюта в его молодости он всё еще считает себя писателем, потому что, должно быть, такое у писателей возможно: уже долго его как писателя нет, но всегда существует вероятность, что однажды он что-то опубликует, поэтому, для поддержания такой иллюзии, Маркатович в разговорах за пивом время от времени упоминает какой-то роман (переметнулся, выпивоха, на прозу), который «медленно, но верно» продвигается, и, говоря об этом, пользуется загадочными, незаконченными фразами, как будто ему неохота раскрывать подробности, может из-за того, что кто-то украдет идею, или из-за того, что ему нечего сказать, но всё же на основе тех невнятных выражений он в техническом смысле выжил как писатель, так как никто не мог бы со стопроцентной уверенностью побиться об заклад, что в ящике его стола нет какой-нибудь начатой дребедени… И вот он смотрит на меня стеклянными глазами и говорит: — Рано или поздно народ будет ломиться на биржу, как китайцы, вот увидишь…

— Да ладно, брось ты это.

И мы заказали ещё пива.

* * *

Не будь Джейсона, я бы умер со скуки.

Он меня расспрашивает, говорит, что, с тех пор как они прибыли, у них нет никакой информации, говорит, что они уже несколько недель в информационной блокаде, и спрашивает меня, что нового в мире.

Началась война, парень, говорю я ему, новое в мире это ты.

Мимо нас проходит колонна камуфлированных экскаваторов.

2. ДЕНЬ ВТОРОЙ

Боль трансформации

Они заходят в кабинет главного редактора, потихоньку собираются. Смотрю на них, устраиваюсь в кресле на колесиках, одном из лучших, откидываю голову на высокую спинку.

Чувствую, как изменяется моя личность, трансформируется в редакционного человека… Вот он, возникает из пустоты, осваивается, смотрит рациональным взглядом, напрягает лицевые мышцы. Маска трудящегося человека требует большой энергии, как говорится — ей нужен ты весь, целиком. И это, в сущности, главное в работе.

Вчера мы с Маркатовичем после бара «Черчилль» посетили еще несколько мест. Закончилось всё за какой-то стойкой, где мы перед какими-то девчонками изображали важных шишек и Маркатович заказывал им дорогущие напитки…

Сегодняшний утренний человек сильно отличается от того, ночного…

Отсюда и похмелье. Это боль трансформации.

У главного редактора, Перо, моего бывшего приятеля — тридцать семь лет, женат, двое детей, любовница, два кредита, — проблем еще больше. Кончиками пальцев он подпирает виски и смотрит на клавиатуру компьютера.

Он молчал так, как молчат отцы в трудное время.

Излучал тишину. Можно было бы услышать и муху, но её не было.

Это заседание редколлегии, ничего особенного, но Перо назначен совсем недавно и теперь демонстрирует излишнюю серьезность, чтобы обратить внимание на свою должность. Раньше он был одним из нас, а потом его вывели на орбиту, такую, где считается обычным делом время от времени звонить в секретариат премьера и, нормально, тебя с ним соединяют…

Всё это застало его немножко врасплох.

Я держал его на краю кадра. Вести себя как тот, старый Перо, он не мог, а новый образ у него пока ещё не вполне сложился.

Он мучительно стирал с себя фрагменты старой личности, как стирают пот со лба, и формировал так называемую целостность.

Поскрипывали кресла, колесиками по ковролину.

И тут — Перо взял пульт и решительно разрушил тишину — наверху в углу заработал телевизор.

Теперь можно было увидеть, что происходит в Багдаде, который американцы заняли десяток дней назад. На CNN рассказывали о наведении порядка, в том числе и с подачей электричества.

То, что Багдад целый день висит в телевизоре и при этом там нет электричества, показалось мне хорошим поводом для остроумного замечания. Я считал, что моя роль требует, кроме всего прочего, и остроумия…

Обрати внимание, у них в Багдаде нет электричества, а они всё время в телевизоре. Представляешь, даже не могут на себя посмотреть. По крайней мере, мы во время войны могли… Мне показалось занятным подметить это, но я вовремя сообразил, что мне вспоминать Багдад неразумно.

Тут я увидел через стеклянную дверь Сильву и Чарли, приближаются, улыбаясь.

Когда Чарли сел, он всё-таки посерьезнел и спросил меня тоном, который свидетельствовал, что он наконец переходит к важным вещам: — Как ты?

— Да ничего вроде. А ты?

Он ответил мне так, словно в мгновение ока потерял интерес к жизни: — Хм… Весь день дел по горло…

Я подумал, не спросить ли о каких делах речь, хотя знал, что ожидать можно только рассказа о какой-нибудь повседневной мороке, о какой-то проблемке, об усталости бюрократа, потому что таким был тон Чарли и такими были его претензии к жизни, ложные претензии, служившие лишь признаком серьезности разговора ввиду того, что Чарли, не знаю почему, всегда хотел разговаривать со мной серьезно, в то время как, например, с Сильвой он обычно просто хихикал.

Я не успел ничего спросить, потому что Сильва со своим вечным кокетством, которое ровно ничего не значило, посмотрела на меня и сказала: — Ого, прическа у тебя — супер.

— Ну, спасибо…

Она была из тех женщин, которые одинаково охотно раздают и комплименты, и ироничные замечания. Мне она говорила только комплименты, что делало меня более раскованным, потому что Сильва инстинктивно, благодаря своим кокетливым замечаниям, давала точную картину корпоративного распределения сил. Пока она отпускает тебе комплименты, ты можешь быть относительно спокойным, а вот если скажет, что у тебя слиплись волосы, то тебе следует задуматься о своем рейтинге в фирме.

Теперь и Владич, которого нет необходимости описывать, сидевший по другую сторону стола, посмотрел на меня и сказал:

— Да, да… Тин любит покрасоваться.

Потом молча оскалился.

Мне из-за этой прически стало в кресле как-то неудобно. И всего-то — немного геля…

Я скроил такую физиономию, как будто не въезжаю в чем дело, а Сильва по-прежнему весело смотрела на меня, как будто ждала еще чего-то, о чем мы можем поболтать просто так.

Её редакционной сферой была эстрада, поэтому она могла всегда сидеть с легкомысленным выражением лица даже в таких ситуациях, как сейчас — перед заседанием верховного совета. Она, так сказать, была депутатом от области веселья и раскованной атмосферы. Мы, остальные, занимающиеся судьбами нации, с весельем не соприкасались. В нашей ауре просматривалась тень угрюмого социополитического момента, а Сильва вибрировала в свете живых красок, которые она ежедневно искала по бутикам.

— Пойдем потом на кофе? — спросил меня Чарли.

— Не могу, нам с Саней нужно посмотреть одну квартиру.

Главный обвел нас взглядом, как будто пересчитывая.

Все на месте… Все десять. Сидим, осознавая ситуацию, в которой оказался наш «Объектив» и фирма в широком смысле слова. Потому что, похоже, братская «Сегодня», наша ежедневная газета, начала приносить убытки — такую информацию вчера торжественно опубликовал могущественный «Глобал-Евро-Пресс», то есть проклятый ГЕП.

Наше же предприятие, которое мы любовно назвали корпорацией, носило имя «Пресс-Евро-Глобал», сокращенно ПЕГ, а основали его креативные отступники от упомянутого ГЕПа, так что мы не просто какое-нибудь мелкое сообщество. У нас есть миссия: мы боремся за справедливость и истину, на последней линии защиты от геповской монополии…

— Нельзя ли потише?..

Перо Главный встал и сказал: — Не буду описывать вам ситуацию, вы сами достаточно умны… Нужно что-то инициировать.

Обвел нас взглядом… И продолжил: — Это вам не впервой, не так ли? Потому что кто мы? Мы инициаторы! Вместе с нами вертится весь мир! Не будь СМИ, всё бы давно остановилось! Ничего бы не происходило, потому что не было бы где чему-то происходить!

Я не отрывал от него взгляда. Он выступал действительно впечатляюще.

— Я хочу сказать, — продолжал он, — ничего не случится само собой! Ну хорошо, ладно… Бывает и такое… Когда врежутся самолетами в WTC, это хорошо, про такое действительно нельзя сказать, что это событие заранее срежиссировали СМИ…

— Некоторые говорят, что было именно так, — встрял я.

— Да ни хера, — закрыл он мне рот, — люди прилетели и врезались. Но когда такое случается, тогда каждый… Даже самая идиотская газета об этом напишет, ведь так? А значит, для нас тут куска хлеба нет. И это нападение на Ирак, хоть мы и послали туда нашего человека, это тоже не то. Всё там идет слишком быстро, войска валом валят по автострадам через пустыню… Мы — еженедельник, мы не можем за этим уследить. Слишком всё быстро, — тут он показал пальцем на телевизор. — Это события для телевидения.

Подождал, чтобы мы осознали.

— Мы не можем следить за тем, что можно увидеть, понимаете? Этим занимается телевидение, а потом остатки обгладывают ежедневные газеты, это всё не для нас!

Действительно подготовился, подумал я. А когда-то он молол глупости в пивных. Вот что может сделать из человека положение! Чувствовалось, что тот, старый Перо, наконец-то полностью испарился. А новый, как говорят артисты, вошел в образ и получил роль, причем главную.

— И значит, за чем же мы можем следить?

Мы все смотрели на Перо Главного.

— Мы можем следить за невидимым! Невидимым! — прогремел он.

Я остался, что называется, без текста. И меня заинтересовало, где он откопал эту теорию.

— От вас я хочу получить расследование, продукт мысли, открытие! Выдумайте, высосите из пальца, придите ко мне с чем-то новым! Турбулентной политики больше нет. Нет резни. Туджман умер, Милошевичу конец! Настоящей драмы нет. Вам сейчас нужно переориентировать сюжет. Поискать новую почву для истерии. Поискать, куда переселилась истерия. Должна же она была куда-то деться. Нужно искать — и искать там, где до сих пор вы не искали.

Ага, особенно в Горски-Котаре и Лике, подумал я (это были названия, которые я сегодня утром слышал в прогнозе погоды).

Главный продолжал: — В девяностые было легко… Хорошо, на нас напали и легко нам не было. Но война обеспечивала нас информацией. Это был наш вклад в информационную картину мира, наша топ-позиция. Мир нас, как говорится, перципировал. Сегодня всё не так. Сегодня мы такие же, как все.

Он прав — всё, что было дальше, это обычное журналистское прозябание.

— Сейчас вы должны делать историю из заурядного. Мы должны придать форму новой реальности. Вы всё еще выискиваете старые истории, но то, что происходит сейчас, вообще не имеет формы! Потому что вы её не создали! Естественно, что наш тираж падает! Следовательно… Я хочу от вас креативности!

Хм, звучит совсем неплохо…

— Вот чего я хочу, иначе начнутся увольнения, — были его финальные слова. Плюс полный сочувствия вздох.

Хм, всё-таки звучит плохо, подумал я.

Перо Главный умолк. Казалось, поэтическая часть программы закончена.

Тут до меня доперло. Хозяин велел ему растормошить людей: запахло увольнениями, начались поиски ягненка для жертвоприношения, страх, мотивация… Да хрен с ним, при каждом новом начальнике говорили о кризисе, зачем тогда нужен новый редактор. Он приходил как спаситель. Ради спасителя поблизости всегда должен быть крах, на этом базируются все религии.

Крах нам абсолютно необходим.

И в стране говорили о крахе, звонили во все колокола, постоянно. Мы сами придумывали впечатляющие заголовки к целой куче всяких крахов, чтобы люди хоть чуть-чуть шевельнулись.

Ага, значит, сейчас и я должен шевельнуться.

Ладно, я шевельнулся.

Посмотрел на остальных. Другие тоже шевельнулись.

Самый молодой из нас, Дарио, шевельнулся больше всех. Он стал самым расшевелившимся. Глаза его светились, как у гепарда, хотя он, довольно долговязый, больше походил на антилопу.

После паузы Перо сказал: — А тут к тому же ещё и ГЕП, как вам известно.

По какой-то причине, при словах «…как вам известно» он обвел взглядом всех нас, словно ища незваного гостя.

Задержал взгляд на Секретаре, старом авантюристе, который на заседаниях редколлегии изображал из себя сфинкса.

Он не обычный секретарь. Однажды он вместе со мной летал в Москву, где я интервьюировал олигарха Теофилаковского, который у нас покупал отели и спонсировал оперы. Я представился ему как «Тин, журналист», и русские восприняли меня как типа, повсюду сующего свой нос, а Секретарь представился как «секретарь», и они обращались с ним с глубоким почтением. Раньше его функция была мне неясна, но русские его раскусили сразу — он был жизнестойким остатком старой системы и в переходный период просто утратил всякую идеологию.

Там, в Москве, разомлев от водки, он рассказал мне, что в свое время был коммунистом, а потом перепробовал все парламентские партии… Сейчас он наконец пришвартовался к Хорватской крестьянской партии. Он обнаружил, что она лучше всех остальных, когда первый раз попал «в глубинку», потому что, знаешь, сказал он мне, только там, на селе, осталось настоящее гостеприимство… После поездки туда нужно хотя бы на один день брать больничный, потому что, по его словам, такое гостеприимство это обоюдоострый меч крестьянской партии, ведь у него с тех пор, когда он в неё вступил, вырос холестерин и снова дала знать о себе подагра, как в добрые старые времена.

— Секретарь сейчас пробрифует кого-нибудь по теме о ГЕПе, — пояснил Перо Главный.

Мы постоянно разоблачали геповские подземные каналы монополизации рынка. У проклятого ГЕПа имелись свои тайные фирмы. Они подкапывались со всех сторон, воровали у нас темы и публиковали их первыми. Имелись подозрения, что кто-то из нашей редакции работает на них и сообщает о наших сенсациях. Для того чтобы нас деморализовать, они покупали наших журналистов, предлагая им невероятные суммы. То и дело кто-то исчезал, и мы о нем больше не упоминали. Руководство ПЕГа отвечало на эти подлые атаки тактикой сжигания мостов: каждый журналист из тех, с кем мы сотрудничали, должен был написать несколько текстов против геповцев, в которых следовало остро полемизировать с ними, называть их бандитами и иностранными шпионами для того, чтобы в будущем закрыть им дорогу к тем, кого они с жаром оплевывали. Нам не нужны были rafting и paint-ball… Журналистская война была наш team building.

Мне удалось отличиться в журналистской войне еще до того, как я понял тактику сожженных мостов. Теперь я был прочно привязан к ПЕГу, как оно и бывает в маленьких странах, где пространство для манёвра слишком узкое.

Секретарь держал в руке какой-то документ и оглядывал нас через очки.

Главный немного удивленно спросил: — Есть добровольцы?

Я посмотрел на Дарио, тот заерзал на стуле, похоже, готовился вызваться, но не был уверен, нет ли у кого-нибудь каких-то преимуществ перед ним. Он знал, что выступить на антигеповскую тему это большая честь. В конце концов он поднял два пальца и преуспел.

Должно быть, и я когда-то был таким, подумал я. Пока не понял… По правде сказать, пока нас не купил хозяин. Этот теннисист-неудачник… Который в военное время для отдыха и сохранения формы играл с бывшим президентом, подыгрывая ему, за что тот наградил его дешевыми акциями нескольких государственных фирм.

Эх, в те времена президент лично редактировал программу новостей на телевидении, заставив нас стать борцами за правду, а тиражи свободных СМИ постоянно росли. Но когда мы добились демократии, правда стала доступнее… Тираж рухнул, и недавно ставший привилегированным теннисист нас докапитализировал. Я, наивный, был этим изумлен, это показалось мне нелогичным, видимо в соответствии с какой-то эмоциональной логикой, потому что я думал, что мы боремся против… Против чего… Но с точки зрения экономики дело было ясным: у нас денег не было, а у него они были.

Теперь я наконец работаю здесь, став просто борцом за свою зарплату.

Беру тот самый кредит.

Демократические процессы способствовали снижению процентной ставки.

* * *

Три иракских Скада предназначались американо-британским конвоям, продвигающимся в направлении границы. Они упали один за другим после полудня, за двадцать минут до того, как я прибыл на место промаха. Прошу тебя, напиши про меня — Борис Гале, непосредственно с места промаха… Место события это другое, а на войне можно прислать сообщение только с места промаха. То есть если в тебя попали, то ты ничего и не сообщишь. Это надо было бы объяснить читателям… Значит, с места промаха сообщает наш… Ладно, знаешь, напиши что хочешь, это же твоя работа.

Со мной на месте промаха были еще двое. Итальянцы, я напросился к ним в джип как бедный журналист.

И как я уже сказал, мы приехали прямо туда. Но нас тут же развернули обратно. Все были в полном АКБО-снаряжении, с противогазами, в резиновых перчатках и резиновых сапогах.

Резина, резина, резина. Вот моё сообщение.

Ничего, промах.

Резиновые сапоги на песке, огромное небо.

Сказать нечего.

Нас выгнали те военные в резине.

И мы понеслись по пустыне, бай, бай.

* * *

Мы обсудили темы следующего номера. Я предложил интервью со старым экономистом Оленичем.

— Этот дед — свидетель всех наших экономических реформ, — сказал я.

Молчание.

— Старик знает массу всяких историй, — добавил я.

На эти истории Перо Главный кивнул.

И под конец самое трудное…

Когда коллегия закончилась и все потянулись к выходу, Главный меня спросил: — А наш человек в горячей точке?

— Да? — Я посмотрел на него, ожидая, пока все выйдут.

— Этот парень, в Ираке, он ещё там?

— Да, да, — сказал я.

Я долго подавлял в себе это. Пришло время во всём признаться.

Я посмотрел на Главного: подождал, когда он навалится… Что точно ему сказать?

Я не знал, с чего начать… Тот парень, которого мы послали в Ирак, у него не было журналистского опыта, но он учил арабский и уже побывал на войне… Я его расхваливал, сперва Секретарю. — И откуда ты его выкопал? — спросил он меня, впечатленный тем, что тот знает арабский… — Ты ж меня знаешь, — сказал я. Я был известен тем, что выкапывал людей.

Потом Секретарь рассказал об этом Перо. Это, кажется, было первым предложением, которое Главный одобрил. Ему очень хотелось скорее что-то одобрить. А привлечение к работе амбициозных непрофессионалов отлично соответствовало редакционной политике сокращения расходов. Мы с гордостью подчеркивали, что являемся корпорацией, открытой для молодежи.

Парня, которого мы послали в Ирак, зовут Борис, но тут есть один нюанс. Этот Борис — мой родственник… Этого я никому не сказал. Мне кажется, что человек со знанием арабского языка в CV был просто создан для такого дела.

Но сейчас я начал чувствовать нашу родственную связь. Я не только порекомендовал человека, который валяет дурака вместо того, чтобы присылать нормальные репортажи, но и… Получается, что я обманом трудоустраиваю своих идиотских родственников. Здесь я изображаю из себя европейского интеллектуала, а там тайком воображаю перед своим племенем.

Я уже ясно видел, как меня выводят на чистую воду.

Я посмотрел на Главного.

Очень хотелось сказать ему — во всём виновата моя мать!

Потому что моя мать давала мой номер телефона всем и каждому!

Это, если подумать, совершенно ненормально: люди приезжают в столицу как слепые, город незапланированно растет и у каждого в кармане мой номер телефона.

Когда Борис приехал в Загреб, разумеется, у него в кармане, то есть в мобильнике, был мой номер.

Получил от неё. Словно передавая мне какой-то в своё время забытый долг, она для местного сообщества, то есть односельчан, выполняла роль посредника между ними и мной, добившимся так называемого мирового успеха, потому что когда я не слышу, она хвалится тем, какая я важная в Загребе персона, а люди, нормально, ловят её на слове, и она практически открыла в нашем доме офис, в котором принимает клиентов, сообщает им мой номер, а потом мне звонят люди, про которых я забыл или не знаю, существуют ли они вообще, но они звонят из-за самых невероятных вещей (чья-то пенсия, чья-то операция, сельский водопровод, какая-то годовщина их военной бригады, педофил на пляже и т. д.), а когда я отзываюсь на звонок, обязательно спрашивают: «Узнаёшь, кто тебе звонит?»

Им интересно, узнаю ли я их по голосу. Спрашивают потому, что хотят знать, остался ли я всё еще таким же, как был, или их уже и не помню…

Когда я слышу такой вопрос, то сразу понимаю, что это они, потому что никто другой не стал бы играть в «угадайку».

Когда я это слышу, я слегка теряю ориентацию, как будто я спал и вдруг меня неожиданно разбудили, и я начинаю перебирать все забытые голоса, потому что когда я слышу «знаешь, кто тебе звонит», ко мне возвращается память и я, должен заметить, довольно часто угадываю, кто это.

И я каждый раз говорю, что попытаюсь, и трепещу от мысли, что этот человек позвонит снова… И они звонят снова, звонят, пока во мне не пробуждается чувство вины из-за того, что я откололся, индивидуализировался, и я обещаю, что сделаю всё, что в моих силах… Понятно, что не будь это так, я никогда не порекомендовал бы послать в Ирак моего родственника Бориса, ведь я сразу увидел, что он чокнутый… Да, чокнутый… Это мне сейчас кажется, что я это сразу увидел, но тогда я хотел, чтобы всё было не так, иначе… Да, непросто будет объяснять это Перо Главному.

С такой вот кашей в голове я стоял сейчас перед ним.

Он смотрел на меня так, будто размышляет о чем-то непостижимом. Потом сказал: — Парень справился, хотя всё у него немного разбросанно… Ну да ладно. Когда он возвращается?

Ха-ха-ха. Немного разбросанно? Не-е-ет, даже во сне у меня не могло бы возникнуть намерения показать Главному, как эти тексты выглядят в оригинале. Всё счастье, что они приходили только на мой адрес. Я ничего в жизни ещё не редактировал так тщательно, я компилировал сообщения иностранных журналистов, я тырил целые абзацы из Интернета, пялился в CNN и переписывал всё еще раз с самого начала. Мне казалось невероятным, что в конечном счете удалось всё провернуть. Теперь этого чокнутого надо как-то вернуть из Ирака.

* * *

Амеры укокошили каких-то англичан. Перебили парней в вертолете. Плохая координация, who are you, who are you и вот тебе friendly fire!

Но всё логично.

Мы воюем за иракцев, за их демократию, на их благо. Мы все друг друга любим. Каждая жертва — это несчастный случай. Это всё friendly fire.

С тех пор как выдумано понятие человечества, friendly fire продолжается. И христианство, нормально, участвует в этом походе, христианство участвует в миссии среди языческих племен, и когда половину их перебьют, чтобы остальные поняли, то всё это friendly fire, baby, пойми это, только одни мы, на Балканах, убиваем друг друга с ненавистью, без настоящих амбиций. Остальное это friendly fire.

Англичане вне себя, а не следовало бы. Амерам тоже нелегко. Всё то же самое. Англичане, иракцы, гражданские, куда ни выстрелишь, попал в друга. Не знаю, что еще можно сказать об этом.

Бухгалтерия

Я позвонил Сане, и оказалось, что она не может идти смотреть квартиру.

Тогда мы с Чарли пошли на кофе, сейчас он мне рассказывал о какой-то женщине, с которой он «перепихнулся, потому что был пьяным».

У него скошенный подбородок, а один глаз смотрит немного в сторону. И он, вот такой вот, говорит, что та женщина «была некрасивой»… Кроме того, он сказал: — Она думает, что это было нечто.

Бедняжка, подумал я, она не знала, что Чарли презирал всех женщин, с которыми он мог кончить в постели, а влюблялся он только в блондинок, у которых не имел никаких шансов…

Но не сдавался и становился для этих блондинок самым лучшим другом, мазохистски появлялся с ними на людях и пытался, хотя бы для окружающих, создать впечатление, что у них отношения. Сильва была одной из тех блондинок, и после того как закончилась её карьера модели, а она осталась с внебрачным сыном на руках, Чарли устроил её к нам в редакцию.

Будь она сейчас здесь, он наверняка не стал бы рассказывать про другую женщину… Хотя Сильве это было безразлично. Она любила пошутить, что «красотки на него так и вешаются». Было ясно, что она пытается перенаправить его эротический интерес и освободиться.

— Но ты только представь себе: утро, сквозь жалюзи начинает пробиваться свет, — описывал Чарли тот жуткий момент.

Я слушал его. Он может кого-нибудь оттрахать, только когда забывает о своих высоких критериях… Но когда, проснувшись утром, видит, что тёлки из порнофильмов выглядят гораздо лучше, это вызывает у него шок.

— И теперь эта девица постоянно приглашает меня на кофе…

Так и иди, и выпей с ней кофе, ты достаточно настрадался в дружеском мазохизме с манекенщицами, хотелось мне сказать ему. Но это не соответствовало тому впечатлению, которое он старался производить на окружающих.

Чарли удивлялся самому себе: — И что самое глупое, так это то, что я потратил на неё кучу денег… Мы с ней выпили не меньше двадцати коктейлей, а я в минусе на кредитке…

Не удивительно, подумал я, потому что Чарли всё, что у него было, угрохал на старый, восемнадцатилетний «Ягуар» и теперь всё, что зарабатывает, тратит на ремонт… А на то, что остается, он покупает у какого-то крестьянина из Истры домашнее оливковое масло по триста кун, «потому что любое другое никуда не годится»… Что да, то да, он во всём страдал из-за своих завышенных критериев. И даже сделал из этого своего рода карьеру — начал писать гастрономические колонки, рекомендовал пить самые дорогие вина, публиковал отзывы о ресторанах и сформировал свой светский имидж переходного периода, разъезжая на том самом совершеннолетнем «Ягуаре». От Чарли всегда можно было узнать, что сейчас в тренде и по отношению к чему никак не следует быть ироничным; в последнее время иммунитетом в этом смысле обладали парусный спорт, подводное плаванье, хедхантеры, азиатское кино, хортикультура, slow food и кто его знает, что еще… Я тут не вполне в курсе.

— Но что да, то да, трахается она здорово…

— Да?

— Просто невероятно, — сказал Чарли. — Делает всё.

— Ну-у?

— Вэ-вэ-вэ перверсии точка ком.

И засмеялся.

Думаю, в тех женщинах он видел самого себя, а к похожим на себя у него не было никакого сочувствия.

— Вот так, — вздохнул Чарли. — Бывает…

Я смотрел по сторонам, ждал, когда всё это закончится.

— Вообще-то ты её знаешь, — сказал Чарли.

— Что-о-о? Кого?

— Ну, эту тёлку. Она тебя знает.

— Как её зовут?

— Эла.

Я вздрогнул. — Слушай, старик, ну ты и говно!

Чарли неловко улыбался и кивал головой.

— Нет, ну вы на него посмотрите, — я обвел взглядом сидевших за столиками, словно обращаясь к присяжным. — Что тут смешного? Это подруга моей девушки.

Он чем-то наслаждался, не знаю, чем именно.

— Да ладно, — сказал он. — Это же не твоя девушка!

Да, если посмотреть технически, у меня не было оснований для упреков. — И она вообще-то не некрасивая, — продолжил я. — Если бы немного похудела, была бы вообще супер.

— Ну да… Да, — согласился Чарли и вроде как посерьезнел.

— Девчонка совсем о’кей, — сказал я.

— Да, о’кей, я ничего и не говорю… Что ты так нервничаешь?

— Я не нервничаю. С чего бы мне нервничать?!

В этот момент появилась Сильва.

Но я продолжал: — И знаешь, может быть, не стоит вот так вот повсюду рассказывать…

Я умышленно не прекращал говорить и тогда, когда Сильва села, а он стал делать вид, что ищет что-то в куче газет, которые взял с собой.

Я продолжал: — Она абсолютно о’кей, и я её хорошо знаю…

На языке у меня вертелось, а не добавить ли еще, что он не смеет так обходиться с Элой, что она лечилась от депрессии, но я не стал. Если Эла считает, что она имеет какие-то шансы у этого болвана, она убила бы меня за это.

— Ха, вы видели… — Чарли решил сменить тему. — В Солине восемь спортивных букмекерских контор на тридцати метрах улицы.

— Неужели? — покачала головой Сильва.

— Слушай! — Чарли раскрыл газету. — Они тут пишут: «Приходите в воскресенье, после окончания мессы, тогда там больше всего народу». Понимаешь, все идут в церковь на мессу, а оттуда прямиком делать ставки…

Сильва спросила: — А о ком это вы говорили?

Я продолжал молча дымить.

— Да об одной малышке из бухгалтерии, — сказал Чарли. — Она мне неправильно выплатила деньги. Я сказал, что она глупа как курица, а Тин её защищает.

Он не только держался так, будто они действительно пара, но и имел важный условный рефлекс: мгновенно выдумать, что соврать. Я посмотрел на него почти с восхищением. Если отбросить тот факт, что всё это было бессмысленно, у него реально ловко получалось.

— А, так? — откликнулась Сильва. Потом посмотрела на меня: — А почему ты её защищаешь?

Я ответил не сразу, а Чарли посмотрел на меня таким взглядом, который говорил: да ты что, мы же парни, неужели выдашь меня…

— Да так, — сказал я Сильве, вздохнув, — девчонка совсем о’кей.

— Из бухгалтерии? — спросила она. — Неужели? Её недавно взяли?

Теперь я больше не был уверен насчет того, что она думает. Что я скрываю, о чем мы говорили или что я трахаюсь с бухгалтершами, убейте меня — не знаю!

— А чем плохи девушки из редакции? — спросила она игриво.

О-о, не наклоняйся ты так низко вперёд со своим декольте, подумал я.

— Представляете? С мессы коллективно к тотализаторам! — Чарли продолжал бороться за внимание. — Это просто апофеоз… Такого нигде не найдешь, — ему хотелось подчеркнуть гротескность нашего религиозно-посткоммунистического исторического момента.

Сильва лаконично перебила его: — Ну так большинство людей ходит в церковь, чтобы повысить свой коэффициент.

Чарли расхохотался. Было заметно, что он считает её самой остроумной особой во всей Европе.

Когда у человека есть верная ему публика, подумал я, он всегда сможет выглядеть остроумным.

Я почувствовал, что лучше мне отсюда убраться. Глаз у Чарли был ревнивый, а это её декольте после иракского кризиса было для меня дополнительным стрессом…

— Можно к вам? — рядом вдруг возник представитель молодёжи, Дарио.

Он всё чаще подсаживался к нам. Должно быть, видел в возможности общения с нами нечто вроде служебного продвижения.

Я посмотрел на него, он был очень кстати, чтобы прекратить наш разговор.

— Да, да, — сказал я.

Усевшись, Дарио озабоченно прошептал: — И что вы думаете? Слышали Главного? — Ему было очень страшно, но он этим наслаждался.

Сильва смотрела на него с иронией, а Чарли ждал её реплики, чтобы засмеяться. Дарио почувствовал это и, ища союзника, повернулся ко мне: «Вообще-то эти репортажи из Ирака — просто супер!»

Я вздрогнул. Мне совершенно не хотелось, чтобы начался какой-то разговор об этом. И тем более не хотелось похвал от этого парня. Когда кто-то что-то хвалит, всегда найдется еще кто-то, кто всё обгадит.

Я сказал: — Стандартный текст… Да и над ним же еще работали.

— Ну да, но по мне так это супер, — сказал Дарио.

Хватит вонять об этом, подумал я.

— Не знаю, с меня войны уже хватит, — теперь подключилась и Сильва.

И с меня, подумал я, и с меня.

— А мне это кажется гениальным, потому что я думаю… — продолжил Дарио.

— Перестань подхалимничать! — оборвал я его.

Нервы у меня шалят, это неадекватная реакция, я сразу понял. Он посмотрел на меня с удивлением и покраснел.

Я попытался представить это как шутку: — Я пошутил, сорри, — сказал я. — Эй, я просто пошутил.

Он избегал смотреть на меня.

Я сказал: — Тут дело не в тебе. Я почти свихнулся из-за этого типа…

— Из-за кого ты почти свихнулся? — переспросил Чарли.

Всё пошло наперекосяк, подумал я. И встал.

— Ну, пока! — сказал я им. Они смотрели мне вслед, как смотрят на ушедший из-под носа автобус.

Там огонь

Я припарковался рядом со своим небоскребом, перед витриной агентства «Last minute», заполненной написанными огромными буквами названиями: ТАИЛАНД, НЬЮ-ЙОРК, КУБА, ТИБЕТ, МАЛАГА, КЕНИЯ… В любой день можно принять решение в последний момент.

Было бы неплохо, подумал я.

Закрывая машину, я смотрел на эту витрину. Следует ли отправиться на Кубу? Или в Нью-Йорк, туда, где центр всего? А может быть, в Тибет? Познать там что-то и вернуться изменившимся?

Отправился я тем не менее в квартиру, проверил почту, увидел, что от Бориса ни слова текста, а уж тем более ничего о том, когда он возвращается. Я принялся снова читать его предыдущие мейлы, пытаясь проникнуть в его психику…

* * *

Саддам молодой крестьянин из окрестностей Басры, назвали его так в честь президента, что теперь делать, разводит руки, разводит руки, разводит руки, как пугало, и я развожу, развожу и я, развожу и я, и мы разговариваем, как два пугала посреди поля, но здесь ничего не посажено, нет ни одного растения, нет травы, нет птиц, которых мы должны были бы пугать, один песок и железяки, а его село, говорит Саддам, оно на плохом месте, разводит руки, на очень плохом месте, говорит, там огонь, говорит, большой огонь, поэтому он загнал своих коз в дурацкий, как из старого фильма, грузовик и отправился on the road, как Керуак, но тут нет литературы, нет Нила Кэссиди, нет поэзии, нет тенёчка во садочке, как говорит народ, тут пробило шину, а запаски нет, вот беда, Саддам латает свою резину, козы блеют в грузовике, идиллия, проходят танки Абрамс, все смотрят вперёд, вокруг Саддамовых коз концентрируются вооруженные силы, я сижу на корточках рядом с ним, смотрю на колесо, ну, знаешь, так, будто хочу помочь, но не помогаю.

* * *

Читаю это так, как будто осматриваю его, так, как в армии врачи осматривают симулянтов, но, черт возьми, он больше проникает в меня, чем я в него. Его фольклорные фразы вертятся у меня в голове, так бывает, когда услышишь какую-нибудь банальную мелодию и она никак не отвязывается… Нет тенёчка во садочке, представляешь.

Он это умышленно делает, я чувствую. Я сразу же заметил, как он на меня смотрит, когда мы встретились с ним в Загребе месяц назад, после всех тех прекрасных лет, когда мы не встречались.

В тот день у Златко, он из нашей типографии, родилась дочка, и он позвал нас отметить это дело, а потом я зашел на кофе неподалеку от нашей конторы… Родственник опаздывал уже больше чем на полчаса… Я решил, что он заблудился. Потом увидел, он шел по улице и пялился по сторонам.

Я махнул ему рукой.

Пока он приближался, я смотрел на него: его походка возвращала меня в те времена, когда мы, тинейджеры, бурно приветствовали друг друга, хлопали по плечам и обращались словом старик. Мы учились тогда ходить как крутые парни: пошире расставляя ноги, с руками в карманах, как в прохладную погоду. Встречая друг друга в кафе и клубах, мы демонстрировали преувеличенную радость, потому что в случае драки рассчитывали друг на друга.

Смотрю на него, он всё еще ходит именно так.

Я встал. — Э-э, старик, как оно? — и похлопал его по плечу.

— Да так… Ты? — он вяло пожал мне руку.

Сел.

Он носил оранжевые окуляры и улыбался, как какой-нибудь мафиози, который делает вид, что он буддист, эту маску выдумал Де Ниро и с тех пор она популярна среди уличных мудрецов.

Жилистый, длиннолицый… Мы всегда были похожи, подумал я. Смотри-ка, подкрасил себе волосы, за ухом, чем-то желтым. Выглядел он, как говорят, по-городскому… Было видно, что живет не в нашем селе, которое, кстати говоря, очень разрослось, но всё-таки не стало городом, так что теперь мы называли его посёлком… Так, неопределенно… Поселение… Населенный пункт, и так можно… Дома, постройки, всё вдоль дороги…

Но Борис жил в Сплите, он городской, мой родственник, городской, молодец, мне не придется стыдиться его, если кто-то пройдет мимо…

Пока он неторопливо усаживался на стуле, я подумал, что он под наркотой. Но… Он сказал, что давно с этим завязал. Он сказал, что «приехал в мегаполис, потому что там, у нас, нет перспектив», и при этом криво усмехнулся, словно хотел высмеять слово перспектива.

Своё лузерство он подавал слегка высокомерно, как обычно и делают жертвы системы. Вскоре он вытащил какие-то листки и, протянув их мне, сказал: — Вот, посмотри, как я пишу.

Бумага была тесно заполнена текстом, напечатанным на машинке со старой лентой — было почти нечитаемо, но я читал… несколько дольше, чем мне бы хотелось. Он смотрел прямо перед собой, улыбаясь фруктовому соку, который заказал… Куря «Ронхилл» и пуская кольца.

То, что он дал мне, были какие-то стихи в прозе неопределенной тематики.

Ну ладно, в своем квартале он и не может быть понят… Но он грамотный, это видно. Уже неплохо. А эта его киноулыбка, которая меня так раздражала, это просто прием самообороны на тот случай, если я скажу ему, что всё это детский лепет.

Я сказал: — Тебе надо отнести это в какой-нибудь литературный журнал, пусть они посмотрят.

— Да неважно. Я готов писать что угодно, — сказал он. И начал постукивать ногой. Улыбка испарилась.

— Слушай, — сказал я осторожно, — это же какая-никакая литература, это совсем другое дело… Для газет надо писать ясно, понятно…

— Так это ещё легче, — перебил меня он.

Я должен был сразу понять, что это совсем не многообещающее выступление. Да на самом деле я это и понял.

— В настоящий момент я просто не знаю… — сказал я. — Если что возникнет, я тебе сообщу…

— Хорошо, — сказал он таким угасающим тоном, будто я его отшвырнул, как щенка.

И опять эти угрызения совести. Что это — чувство вины из-за отчужденности, страх того, что я зазнался?! Когда он спросил меня, чем занимается моя девушка, а я сказал, что она актриса, это могло выглядеть так, как будто я хвастаюсь… А что мне было сказать? Что она сидит в будке оператора на платной парковке?

Всё, что бы я ни сказал, выглядело хвастовством перед провинциальной публикой, этот жанр ввели гастарбайтеры… И я говорил таким тоном, словно всё совершенно не важно, и это, наверное, звучало так, будто я утомлен собственной важностью…

Странно это, когда к тебе приходит кто-то такой, вроде бы и близкий тебе человек, который не может тебя понять, воспринимает тебя как ТВ-рекламу… Я видел — Борис не мог представить себе мою жизнь как реальную череду событий. Я знаю, откуда он приехал, я мог представить себе его жизнь, но он мою — не мог, поэтому смотрел на меня как на какой-то призрак, который неким волшебным образом из летних купальных трусиков, с мелководья, где мы обычно играли в мяч, попал в артистический джет-сет, а потом перепрыгнул в какую-то редакцию, у которой горы денег, и теперь занимается там чем-то невообразимым.

Когда-то давно мы с ним слушали одни пластинки, одинаково вели себя, покойная бабушка Луция с трудом отличала нас друг от друга, а теперь, смотри-ка… А что если бы я не уехал, застрял бы там, как и он, подумал я. Я узнавал в нём самого себя, как в какой-то параллельной реальности, а он меня оценивал с другой стороны, будто задаваясь вопросом, чем я лучше него… Мне казалось, что я напоминаю ему о какой-то несправедливости.

— Я мог бы писать то, что никто не хочет, — сказал Борис и улыбнулся без всякой причины. — Нет проблем.

— Хм… Может, еще чего-нибудь выпьем? — спросил я, не зная, что еще сказать.

— У меня с собой только двадцать кун, — предупредил он.

— Плачу я, — сказал я. И чтобы ему не было неловко, добавил: — Ты же гость…

— Ладно, — сказал он со вздохом, словно я его уговорил.

Я взял еще одно пиво, а он — я не поверил своим глазам — опять заказал фруктовый сок, после чего я понял, что наш разговор и дальше не будет гладким. Мне вообще-то пора было уже идти.

— Ты не пьешь? — спросил я.

— Иногда, — ответил он и замолчал.

Тут я начал что-то плести о том, когда, как и сколько пью я, — глупый, лживый, бессвязный рассказ, который нервировал меня самого, но мне нужно было что-то говорить, чтобы мы не сидели как два пня, а он, совершенно ясно, не развил у себя талант small talk.

Мы посидели ещё немного, а потом он наконец-то упомянул свою учебу, которую не закончил. Я видел, он планировал об этом упомянуть, он себе это наметил заранее.

Похоже, он думает, что я знаю о его учебе.

Мы должны были вести себя так, будто мы с ним очень близки, и я кивнул.

И после паузы всё-таки сказал: — А… то, что ты изучал? Помню, это было что-то необычное.

Он шлепнул себя ладонями по коленям. — Арабский, — сказал он и засмеялся. Он смеется над самим собой, как мне показалось. Должно быть из-за того, что изучал арабский, а не что-то нормальное.

Но. Тут-то меня и осенило. Похоже, я был уже и немного под кайфом и вытянул палец, как Uncle Sam… И сказал: — Ирак!

Рабар, единственный в редакции настоящий авантюрист, месяц назад перебежал от нас в ГЕП, и вот пожалуйста — он уже в Кувейте, посылает сообщения конкурентам, так что… Невероятно, однако… Работа! Перспектива!

Борис грустно улыбнулся и сказал: — Марокко.

— В каком смысле — Марокко?

— Мы были в Марокко, а не в Ираке.

— А-а, — тут до меня дошло: — Да, я знаю.

— Шесть лет… Знаешь, он ведь был главным инженером, у нас и слуги были, и бассейн. А потом у старика случился инфаркт… Прямо рядом с бассейном.

— Да. Да. Знаю.

Тут-то он наконец нащупал свою тему. Ходил, рассказывал он, в школу для иностранцев, но арабский они там тоже учили. Позже, когда пришлось вернуться домой, этот язык «крепко сидел у него в голове». Всякий раз, как он вспоминал что-нибудь на арабском, он вспоминал своего «старика». Но ему не с кем было говорить по-арабски, и он стал его забывать. Как-то раз он услышал на улице разговор двух арабов и пошел за ними в кафе, а там слушал их, сидя за соседним столом. — Они заметили, что я за ними слежу, и гадали, то ли я полицейский, то ли педик. Я понимал абсолютно всё, что они говорили, — сказал он и улыбнулся. Потом он поступил на арабистику, в Сараево. Но факультет не закончил, началась война.

— О’кей, а теперь подумай хорошенько, — сказал я. — Ты бы поехал сейчас в Ирак? Амеры могут в любой момент начать боевые действия.

— Идёт!

Я предполагал, что в связи с этим он ещё чем-то поинтересуется.

Глянул на него: — Смотри… Наш тип, который отвечал за горячие точки… У него были какие-то свои приемы, понятия не имею как и что, но как-то он ориентировался. Посылал материалы мейлом, и фотки, и тексты. Кроме того, есть спутниковые телефоны…

— Да не бойся, я сориентируюсь.

— Подумай как следует, это война.

— Война, значит, война, какие проблемы.

— Ты так считаешь?

— Для меня проблемой стал мир.

Хм, я ведь с самого начала почуял, что от него попахивает вьетнамским синдромом. Это в послевоенный сезон было in у парней, оставшихся без работы. Примерно такая подача: деланно безразличное выражение лица, скупая речь, иногда долгий взгляд тебе в глаза…

Я не знал, как себя в этом случае вести. Мы с Маркатовичем ещё на факультете отработали эту подачу, здесь в Загребе я мог бы, при необходимости, изображать Рэмбо, но Борис, правда, знает, что мое участие в войне состояло в том, что я, скорчившись, сидел с зениткой на какой-то горе… Но никто ко мне так и не прилетел, а потом через полтора месяца мой старик меня оттуда вытащил.

Может, Борис потому так и держался, будто я ему что-то должен, из-за того, что у него не было папы, который мог бы его вытащить наверх, вот ему и пришлось таскаться по улицам за арабами.

— Ну, тогда ладно, — сказал я. — Если для тебя проблема — мир, тебе в Ираке будет просто супер.

Тут он глянул на меня исподлобья. И ответил: — Мне будет там гениально.

Я уже тогда должен был всё понять… Но получалось, что я ему как бы должен помочь, вернуть какой-то иррациональный долг.

А когда он начал посылать мне свои психоделические сообщения, я позвонил ему по уже упоминавшемуся спутниковому телефону… Он сделал вид, что плохо меня слышит. Типа помехи, каково, а?.. С тех пор он на телефонные звонки не отвечал, написал мне, что это опасно, что их могут засечь, но мейлы продолжал присылать каждый день — ему было наплевать, что мы еженедельник. Потом я написал ему мейлом, чтобы возвращался, сначала в виде рекомендации, а под конец разнес его в пух и прах… И хоть бы что!

И вот он там уже целый месяц, должно быть, ему там супер, на мейлы не отвечает.

Всё это я рассказываю неизвестно кому, в мыслях.

Иногда я так говорю сам с собой, как какой-нибудь адвокат, который сам собирается себя защищать.

* * *

Я попробовал заняться чем-нибудь другим. В руках у меня была биография Хендрикса, когда Саня вошла в квартиру, я пытался читать.

Выглядел я, должно быть, хмуро.

— Ты что, рассердился? Слушай, я действительно не могла идти смотреть квартиру, — сразу же заговорила она. — Неожиданно нарисовалась какая-то журналистка… Из «Ежедневника».

— Да ты что, геповцы? И сколько вы проговорили?

— Ну, может, час… Плюс фотканье.

— Подожди, — уставился я на неё. — Это же не просто пара вопросов. Это что — настоящее интервью?

— Ну, посмотрим, — сказала она таким тоном, что в это не верит. Это было бы первое интервью в её жизни.

У меня возникло впечатление, что всё это происходит со мной. Мне хотелось быть как минимум соучастником.

Я запнулся. — А они тебя спрашивали вообще про всё, и про личные отношения тоже?

— Не бойся, я следила за собой, чтобы не ляпнуть что-нибудь, — улыбнулась она.

Посмотрела на остатки пиццы на столе.

— Я поел, больше не мог ждать, — сказал я.

— Не страшно, я тоже поела, — сказала она. — Мы заказали гору чевапчичей.

Подошла ко мне.

— Воняет? — спросила и дыхнула на меня луком. Это застало меня врасплох.

— Ух, не дыши на меня!

— Поду-у-умаешь! — Она изображала непослушного ребенка.

Было ясно, что ей хочется поднять моё настроение. И я принялся театрально ужасаться: — Иисусе, какой позор, мать твою, надо же, а мне говорили, что актриса — какая актриса, весь дом провоняла!

— А мне всё равно-о-о! — Она хихикала и дышала на меня луком, пытаясь поцеловать, но я уворачивался.

В конце концов я дал ей себя поцеловать, и она тут же утратила интерес к сюжету.

Я подумал, а не сказать ли ей насчет Чарли и Элы…

— Ну что, Ерман и Доц вызубрили текст? — перешел я к спектаклю.

Она закатила глаза: — Инго перенес генеральную на одиннадцать вечера! До этого ему нужно поработать с ними. Но самое противное, что он больше всего цепляется ко мне. Естественно, что они и меня время от времени сбивают. А он тогда на мне демонстрирует свой авторитет…

— Надо же, весь такой современный, а отыгрывается на девчонках?!

— Но единственное, на что он мне указывает, это то, что я должна играть «по-панковски». Мелет, что я должна взбунтоваться против того, как эту роль видят другие, — она говорила, подражая речи режиссера и тому, как он курит сигарету, то и дело поглядывая куда-то вверх.

— Хм, возможно…

Тут она занервничала: — О’кей, я должна взбунтоваться, но он же целыми днями орет на меня…

Я не знал, что сказать: — Ишь, какой…

Потом осторожно добавил: — Наверняка он паникует. Знаешь, вы все сейчас паникуете…

Думаю, она и так знала всё, что я ей говорю. Знала, что и она паникует. Но ей хотелось выговориться: — Да знаю, знаю… Но я еле сдержалась сегодня, чтобы не послать его на… на хер! Понимаешь… Ну, нужен панк, так ты его получишь!

Саня любит быть храброй, занять позицию. Если бы в ней было хоть что-то, обычно свойственное мужчинам, возможно, это выглядело бы по-другому, а так это её желание вечно спорить, демонстрировать независимость, что-то доказывать… Я всё это просто обожаю. Иногда говорю ей ласково: ты у меня герой.

Но сейчас я вижу, как она вздыхает, почти плача, смотрит в сторону, берет сигарету… Затянулась пару раз, потом украдкой посмотрела на меня, не заметил ли я этот момент её кризиса.

— Так возьми и пошли его на хер! — предложил я.

— Да?

— А пусть задумается! Всё равно сейчас уже поздно тебя кем-то заменять.

Мне хотелось, чтобы она ощутила поддержку. Она должна держать себя с уверенностью в том, что имеет право на самозащиту. Режиссера она никуда не пошлет, ей будет достаточно почувствовать, что она могла бы это сделать. Это поможет ей встать на ноги, избавиться от впечатления, что со всех сторон на нее сыплются удары.

Она посмотрела мне в глаза так, будто увидела в них нечто прекрасное, и поцеловала меня.

— Ух, ведь действительно воняет луком! — сказал я.

— Тогда пойду почищу зубы! — весело воскликнула она.

Когда Саня вернулась, мы сели на диван, она гладила меня по голове, шее, животу, как будто имеет скрытые намерения, но, должно быть, я показался ей деревянным, и она спросила, не из-за неё ли это… Принялась убеждать меня, что не нужно беспокоиться, что она со всем справится.

Тогда я вздохнул. На этот раз была моя очередь.

* * *

Саня была против того, чтобы Борис ехал в Ирак, она была против этой войны, против того, что о ней пишут как о каком-то грандиозном представлении, была против infotainment’а, была против самых разных вещей, да и от моих родителей, подозреваю, была не в восторге. Ладно, я тоже, но кто его знает, почему я всегда защищал их перед ней, возможно потому, что не хотел, чтобы получилось так, что она в генетическом отношении лучше.

Помню, как она закатила глаза, когда я сказал ей, что Борис поедет туда, и принялся уверять, что не потому, что он мой родственник, просто он именно тот человек, который справится с такой задачей — знает арабский, образован, война для него не проблема… Поэтому позже я об этих вещах и не заикался, но теперь, черт побери, мне нужно было с кем-то поделиться…

Я вкратце ввел её в курс дела, и, разумеется, всё это звучало как подтверждение её тогдашней правоты.

Закончил я словами: — Это было моей ужасной ошибкой — порекомендовать его.

— Ты хотел ему помочь, — сказала Саня. И потом почти по-матерински добавила: — Ты, ты слишком сентиментален… А эти твои родственники, они тобой пользуются.

Мне никак не хотелось снова говорить об этом.

— Давай сейчас не будем об этом.

— У меня было какое-то предчувствие… — сказала она так, как будто сама оказалась в ловушке. — Но ты был от него в таком восторге.

— Я был в восторге?

— Ты что, не помнишь? Твой родственник, знает арабский. Ты сказал, что мне нужно с ним обязательно познакомиться…

— Ничего такого не помню, — ответил я.

У меня не было намерения говорить об этом. Теперь еще окажется, что на мою память нельзя положиться…

— Ладно, не сердись, — сказала она. — Ты как-то слишком наивен, не умеешь правильно оценивать людей…

Еще чего, хотел я сказать ей, я сразу вижу, кто из какого фильма. Но тут же понял, что момент неудачный. И остался как на распутье.

Она ждала, что я что-нибудь скажу.

Ждал и я…

Потом махнул рукой.

Тут Саня начала ласковым тоном: — Я только хотела тебе сказать насчёт твоих родственников. Ты позволяешь им всё что угодно… А сам ты им совершенно не интересен. И они постоянно тащат тебя куда-то назад…

— Ладно, Саня, твоих тоже авангардом не назовешь.

Стена, гараж

Мы это долго откладывали, жили, так сказать, в воображаемом мире. Только на третье лето отправились в торжественное турне по родственникам… На несколько дней к её, на несколько дней к моим.

Выглядело это как своеобразная театральная творческая мастерская. Мы следили друг за другом, чтобы наше выступление было согласованным, волновались, как бы партнер не допустил какой-то ляп, за столом вели себя в высшей степени респектабельно и старались ввернуть что-нибудь на местном говоре. Я знал текст не так чтоб очень… Но поддерживал разговор о дороговизне, болезнях и автомобильных авариях, больше по воспоминаниям, возможно, немного неестественно, как актер-любитель.

О нашем житье в Загребе нас расспрашивали сочувственно-обеспокоенным тоном, подозревая, что мы ведем неправильный образ жизни, а мы пытались свести разговор к фактам, как-то выкручивались, так как не могли открыто признать, что наша цель — жить совершенно не так, как они…

Интересно, что ничего из той нашей жизни нельзя было пересказать так, как оно было на самом деле… как ни крути, сообщить было почти нечего… Та наша жизнь как бы почти не существовала, она будто осталась на каком-то нелегальном языке, там же, где осталось и моё истинное существо, пока это иное действующее лицо сидит за столом, перебирает легальные факты, мелет чушь насчет того, как ведет себя его автомобиль, и представляется её родителям моим именем… И блуждает глазами по их квартире… А у них, у Саниных, было вообще непонятно, куда смотреть, пустого пространства там не было вовсе. Её мать болела страхом пустого пространства: каждый уголок квартиры был чем-то заполнен, невозможно было повернуться от небольших «практичных столиков»…

Потом, уже на другое утро, Саня предложила матери сломать стену между кухней и гостиной, в результате чего можно было бы расширить пространство, а я эти слова неосмотрительно поддержал. И когда после этого её мать бросила на меня быстрый взгляд, я понял — она привыкла, что у дочери возникают смешные идеи, но разочарована, что та нашла себе точно такого же приятеля. И тут же со средиземноморским темпераментом эту идею разгромила. Обращаясь при этом исключительно к Сане — было очевидно, что такая интимная тема, как снос стены, со мной обсуждаться не может… Саня, видимо, хотела в моих глазах выглядеть вполне взрослой особой и потому продолжала дискутировать с матерью до последнего дня, и насчет стены, и насчет всего остального. Однако назвать это ссорой было нельзя, скорее это было взаимным неуважением, которое, как мне казалось, определенным образом их радовало, как особое проявление близости… Я решил, что этим своим пикированием они на самом деле показывают мне, насколько они чувствуют себя у себя дома.

Разговаривать так с её матерью я не мог — я её уважал — поэтому умолк. Так же как и моя будущая теща, которая вытряхивала все свои критические премудрости, глядя на Саню, а не на меня, из-за того, что меня уважала.

Стоило мне заткнуться насчет стены, как мне стало трудно говорить и обо всём другом тоже… Я размышлял, молча, про себя… Наш народ такой: всегда охотнее построит какую-нибудь стену, чем её сломает. Им всегда больше нравилось иметь не одну комнату, а две. Просто обожали считать комнаты. Да где же был мой разум?!

С Саниным стариком я, естественно, разговаривал очень осторожно. Он был, прежде всего, разочарован. Особенно политикой и всеми партиями. Он смотрел все новости, читал газеты и постоянно снова и снова разочаровывался. Создавалось впечатление, что он этим занимается. Ему хотелось узнать, разочарованы ли и мы, журналисты. «О, да!» — говорил я и приводил примеры из практики. Я чувствовал, так сказать, потребность приблизиться к нему в разочаровании, но он, возможно, думал, что я хочу даже переплюнуть его в этом, так как я, знаете ли, там один из журналистов и имею возможность разочаровываться с более близкого расстояния, поэтому он меня не особенно хотел слушать и всякий раз, стоило мне взять слово, принимался объяснять, насколько велика разница между Загребом и положением дел на местах, что и является причиной его самого главного разочарования…

Я попивал пиво, помаленьку, когда смотрел новости… А сколько же накопилось пустых банок, и как же они брякали в мусорном мешке, когда я принимался их стискивать, чтобы они занимали поменьше места.

После того как мы исступленно помахали им из окна машины, я бодро пообещал: — У моих есть сад и красивый двор, увидишь… — Я имел в виду, что там человек, когда немного выпьет, не выглядит таким растерянным, как среди «практичных столиков».

Потом мы приехали, и я увидел гараж.

Дело в том, что они мне сказали, что построили гараж, они радовались этому, по их словам, гараж великолепно вписался в двор… Но я сразу увидел — двора больше нет. Какое-то свободное место еще оставалось, но было ясно, что теперь это просто неиспользованное пространство.

Они открыли нам этот гараж с помощью пульта, гордые, как будто пускают в эксплуатацию новую линию или транспортную полосу, и я в него въехал.

— Ну ни фига себе, приехали, — сказал я Сане.

Ну вот, мои стали, так сказать, горожанами, и мы сидели в квартире… А во дворе разместилось то строение. Его с места не сдвинешь. И ничего не можешь возразить против него. Я было заикнулся, но меня оборвали: некрасиво приезжать из Загреба на всё готовое и поучать, приехав из Загреба, из Загреба, из Загреба, который раздражал их своими снобистскими поучениями… А им нужен был гараж, свой гаражик, а в своем гараже ты сам и хозяин…

В связи с этим моя старушка, как бы в каком-то женском союзе с Саней, объясняла ей, что меня вовсе не надо уж прямо во всём слушаться, потому что мужчины вообще-то безмозглы, у них вечно дурь в голове… Отец же на её выступления реагировал усмешкой и не упускал случая поддеть её, на что Саня реагировала слабой улыбкой. Я, насколько было возможно, пытался модерировать эти дискуссии, переводя фокус на себя, но они смотрели только на невесту, потому что им, разумеется, как только я её привёз, было ясно, что я на ней женюсь…

И вот мы здесь, в нашей съемной квартире. События перестали развиваться сами собой, и я не могу наверняка знать, что мы придумаем, какой образ жизни, но только мы, сказал я Сане, ни в коем случае не должны повторять образцы… Мы должны проложить какое-то новое направление, дорогу, тоннель, виадук, что угодно…

Но сейчас возник Борис, возник неожиданно, как тот гараж.

Мне никак не удавалось объяснить ей глубину проблемы, и тогда я повернул свой ноут экраном к ней и сказал: — Прочитай что-нибудь из этого и скажи, что думаешь…

Она посмотрела на меня вопросительно.

Я сказал: — Открой какой-нибудь из этих мейлов, любой.

* * *

Забыл описать тебе военное положение, автоматы трещат, герои от боли кричат, металл сверкает, мрачные арабы кровью истекают, проигрывают войну, сопротивление устраняют лазером, как бородавки, как видишь, всё ожидаемо, по плану, по сценарию, думаю, на телеэкранах это должно выглядеть как кино, пустыня для этого очень подходит, как будто это захват Марса, понятия не имеешь, есть ли здесь жизнь, ищешь её признаки, идешь вперёд, должно же что-то здесь быть, хотя бы какая-то бактерия, какие-нибудь останки, ископаемые остатки, ископаемые виды топлива и кто его знает, что ещё, никогда не знаешь, есть ли у пришельцев из космоса оружие массового уничтожения, на какой оно ступени техники, есть тут один embedded журналист-бушевец, туджмановец, Милошевичец, болельщик, обведите карандашом правильный ответ, и он меня спрашивает о моих предположениях насчет оружия массового уничтожения, есть ли оно у них, воспользуются ли они им там, на подступах к городу Багдаду, это он меня так провоцировал, потому что все уже доперли, что я любитель, понятия не имею, как они доперли, понятия не имею, как эти профи думают, но ясное дело, что у здешних нет оружия массового уничтожения, потому что если бы было, на них бы ни за что не напали, так что бояться нечего, мы можем быть спокойны, сказал я оптимистически, и мы выпили за это безалкогольного пива, люди меня любят, что тут говорить, и я чувствую, что они меня приняли, но потом начинается буря, южный ветер несет тучи пыли и мелкого, мелкого песка, он набивается в рот, в нос, в глаза, и мы бежим к машинам, сидим целыми днями в машинах с закрытыми окнами, потеем, ничего не видно, открыть окно не отважишься даже во сне, даже во сне, потому что тогда песок проникнет внутрь, в мозг, внутри невыносимо жарко, мозговые волны, частоты, братишка, как бы я хотел тебе позвонить, узнать, какая у вас там погода, но нам сказали быть осторожными c Thuray'ем, нас могут обнаружить локаторы, пульнуть ракету, а мне как-то глупо отдать концы из-за погоды.

* * *

Саня, пока читала, улыбалась и качала головой.

— Ты ничего мне не рассказывал, — сказала она. — Он просто валяет дурака.

— Хм, — я почесал себя по темени… И сказал: — Не знаю, умышленно ли. Чего тут только нет… А может, он свихнулся!

Она сказала: — Я думаю, что он пишет и ржет над тем, что пишет.

— Но почему не возвращается, как я ему велел?!

— Не знаю… Может быть, строит из себя придурка…

— Он издевается надо мной, скотина! — сказал я. — Если кто-то и стал объектом его юмора, так это я.

Она зубами пыталась откусить заусенец, очень старательно.

А потом вдруг словно нашла спасительное объяснение: — Может, он просто не умеет писать как обычный журналист…

— Да это так-сяк может каждый.

Она задумалась, а потом сказала: — Знаешь, мне это вовсе не кажется таким уж странным… Он не натренирован, ну, в этом вашем языке. И я думаю, если бы меня кто-то послал тащиться за амерами, как будто я веду репортаж с футбольного матча… Я бы тоже валяла дурака и несла бредятину.

— Ладно, я знаю, что ты против этой войны, — я хотел дать ей понять, что это неподходящая тема.

— А почему мне не быть против? — Она посмотрела на меня. — Этот тип хоть что-то говорит… А у твоей редакции об этой войне нет никакой позиции.

Я смотрел на неё. Неужели она думает, что я могу изменить мир? Мужчина женщине никогда такого бы не сказал, а она время от времени обращается ко мне как к Супермену.

Я подумал, нужно бы сказать ей, что в здешних наших войнах я уже растерял все свои иллюзии. Но как-то язык не поворачивался сказать такое девушке, которая собирается с тобой планировать своё будущее.

— Короче, ты хочешь сказать, что он разрушитель устоев?

— Да, осознанно или неосознанно.

Я не хотел, чтобы она увидела возмущение, которое вскипело во мне… Они, значит, разрушители устоев, а я защищаю систему; они борцы за свободу, а я сторонник репрессий… Стоп: Саня смеется, он остроумен, а у меня нет чувства юмора? И я мучаюсь, как раб на плантации, с его чушью, пытаюсь придать смысл… И скрываю это, как позорную семейную тайну, нервничаю, чувствую себя параноиком, пока молодежь развлекается…

Я встал. — Да над кем он издевается?! И за чей счет?! Мне всё приходится переделывать…

Она перебила меня: — А ты не кричи! Уж я-то в этом совершенно не виновата!

Я сел.

Она снова бросила взгляд на текст.

И сказала: — Я бы это так и опубликовала.

С кем я разговариваю… Какие детские глупости, подумал я.

— Но я не могу это опубликовать! У нас обычная, нормальная газета! Мы же не какой-нибудь фэнзин для чокнутых!

— Да, вы проповедуете то, что считается нормальным, — сказала она по-панковски, ровно так, как и хотел Инго. И добавила: — Опять кричишь.

Что за дела, может, она решила порепетировать свою роль со мной?

— Расскажи это Инго, — сказал я. — Мне кажется, что дома ты больше похожа на панка, чем на сцене…

Саня оскорбленно фыркнула.

— Это было низко, — сказала она.

Знаю, подумал я… Но меня ужасно нервировала позиция, в которой я был вынужден защищать систему от неё и от Бориса, двух отважных антиглобалистов. И как я в это вляпался?

Ирония била из меня ключом: — Знаю, газеты определяют стандарт, СМИ делают людей стандартными! Определяют тип речи, определяют, в чём должен быть подвох, не психоделический бред, а просто небольшой, легкий подвох… Определяют, из-за чего нужно нервничать, а где занять позицию. Занимать позицию приходится каждый день.

— Ну что ж ты на меня так накинулся? — перебила она.

— Да, да, — я начал заикаться, — читаешь мне лекции, будто я сегодня начал думать об этом! Я всё это давно знаю! Но там мне платят зарплату, и я должен взять этот проклятый кредит! И я знаю, что можно делать, а что нельзя!

— Я читаю тебе лекции? Да это ты говоришь и говоришь без остановки. То есть кричишь, — сказала она, глядя на меня исподлобья.

Она сидела на диване, обиженная… А я напротив неё, в кресле.

Каждый дышал своим воздухом.

На CD крутился саундтрек фильма Buena Vista Social Club.

Я когда-то смотрел этот фильм и понял тогда, что с кубинцами что-то не так. Было совершенно очевидно, что они лучше нас.

— Жуткую свинью он мне подложил! — процедил я, обращаясь скорее к самому себе.

— Да, но в этом ничего нового, — сказала она.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ничего. Просто так сказала, — ответила она.

И стала смотреть на дым из своего рта.

— Что значит — просто так сказала?

— Ничего.

Смотрю на неё, она этот дым выдыхает так, как будто ничего другого нет.

Она просто так сказала…

И не говорит, что.

Не говорит, что я ни на что не способен? Дурак, бестолковщина, бедняга, тупой, простофиля, лузер, умственно отсталый?

У меня было впечатление, что она всё-таки что-то из этого говорит, то есть не говорит…

Потому что да, конечно, Борис был не единственным. Мне и раньше случалось куда-то рекомендовать людей… В отличие от Бориса с ними проблема была в другом, они потом продвигались быстрее, чем я. Удивительно способными были те люди.

Молодые таланты

У меня был нюх на таланты, талантики, на относительно одаренных лиц, жаждущих более широкого признания… Возможно, дело было в том, что я годами проводил слишком много времени в самых разных кофейнях и знал каждого придурка. В целом можно было бы сказать, что я, человек корпорации, отвечающий за кадровые ресурсы, бесплатно занимался отбором претендентов, потому что всякий раз, когда им был нужен кто-нибудь молодой и полный энтузиазма, они спрашивали у меня, не знаю ли я кого-то такого.

Знаю, есть один тип, работает официантом в «Лимитеде»…

Официантом?

Да, но он закончил факультет, знает язык…

О’кей, пусть зайдет.

Так в журналистику приходили люди со свежей кровью, среди них был даже сам Перо Главный. Звучит удивительно, но на заре демократических перемен я и его пригласил прямо из-за стойки бара зайти к нам. И за ручку привел в редакцию газеты… Его успех, говоря языком поэзии, был более стремительным, чем ураган… Дело в том, что в нашем обществе большая вертикальная текучесть. У нас нет стабильной элиты… Социализм уничтожил старые элиты, ту немногочисленную буржуазию и провинциальную аристократию, позже война и национализм уничтожили социалистическую элиту, а потом в конце концов появилась демократия и тогда потребовалось освободиться и от националистической элиты.

Потерпевшие поражение элиты могли выжить где-нибудь в укромном месте… Да, да, они могли по-прежнему заниматься своим бизнесом, дергая за ниточки из тени, но при свете дня, в репрезентативных СМИ вроде нашего «Объектива», которые в любой момент должны были соответствовать репутации зеркала нового времени, более того — нового момента, нам постоянно требовались новые люди! Новые колумнисты и опинион-мейкеры, новые лица, новые фотки. За десяток лет мы в быстром темпе сменили три медийные парадигмы — социалистическую, потом военную, потом демократическую, а это значит — израсходовали ресурс двух поколений умников, ввиду чего теперь наша кадровая элита была на редкость молодой.

Не хватало людей, которые себя не скомпрометировали. Если ты до недавнего времени слушал Лу Рида, работал кельнером за пивной стойкой или изучал виноделие, у тебя были все шансы начать продвигать новые ценности… Демократию, поп-культуру, slow food… Не ставя под сомнение капитализм, что естественно — мы же не коммуняки — так что против той приватизации, которую в девяностые провели избранники удачи и друзья лидера нации, сказать мы не могли ничего. Бабло переместилось в укромные места, а молодым медиасилам удалось лишь раскрасить кулисы европейского пути и нормализации… Впрочем, что еще остается делать после того, как революция совершена и капиталы попали в нужные руки? Теперь нам нужны гармония, безопасность, потребители, свободные индивидуумы, которые выплачивают кредиты; можно потихоньку продвигать легкий гедонизм, пусть люди наслаждаются, разумеется, в определенных границах, чтобы церковь не рассердилась.

Для каждого что-то нашлось. И нельзя сказать, что это не было динамично: мы новое общество, общество постоянно обновляющихся кулис и новых иллюзий. Практически все мы новоявленные… Здесь нет Палаты лордов, нет старой буржуазии, все мы просто бывший социалистический трудовой народ, который раздевается и переодевается и карнавальной толпой валит напрямую к звёздам. Все пытаются выйти на орбиту, некоторые при этом падают вниз головой, но… переходный период как один из вариантов американской мечты действительно существует, правда, не стоит забывать, что в общей суматохе и неразберихе, в стремительной перестройке успех зависит от случайности. Всё как в Big Brother. Кто-то из середнячков будет выведен на орбиту, но кто? Наше время — это время открытого неба. Все мы чувствуем, что долго так не продлится. Небо закроют. Общество стабилизируется, пройдет перестройка, тогда мы и узнаем, кто куда вошел, а кто нет. Через некоторое время и у нас будет Палата лордов, пусть фальшивых, но это неважно. Необходимо сейчас, пока еще не поздно, успеть вскочить в этот поезд. Перо Главный меня обскакал, в этом нет никакого сомнения. Он стал великим редактором, а я всё еще ищу на улице лузеров. Он, Перо, как известно, стал совсем другим человеком. А я всё это время хотел остаться таким, каким и был, словно это крупное достижение. Остаться рокером, избежать всего.

Может быть, это то, о чём говорят, когда кто-то не хочет взрослеть? Или это из-за Сани? Она моложе, для неё естественно, что я не ношу такой галстук, как Перо, у неё другие ценности, и она влюбилась в такого типа. Но и она продвигается. Черт побери, она продвигается, и очень быстро.

Я точно помню, когда Перо начал продвигаться, одно время он избегал смотреть мне в глаза, приветствовал кратко и быстро, старался не садиться за мой стол, забыв, кто именно привел его в редакцию.

Я всегда делал одну и ту же ошибку, невольно напоминал людям, кем они были раньше.

Позже я стал воспринимать его как нового человека, не имеющего ничего общего с тем кельнером из «Лимитеда». Тогда и он перестал избегать меня.

Логично предположить, что, должно быть, и я, несмотря на свое нежелание, определённым образом изменился. Коль скоро Перо стал моим шефом, всё остальное тоже не могло остаться таким, как раньше.

Всё это я особым образом скрывал от Сани. То есть если и упоминал, то всегда в шутку, со смехом, делая вид, что парю в каких-то высших сферах, в универсуме, защищенный от так называемых общественных ценностей. Да её, впрочем, и не интересовали дела, связанные с карьерой… Она видела только любовь. Нашу любовь и любовь в мире. Экологию. Искренность. Нашу особость и романтичное упрямство глубинки. Она любила меня именно таким, какой я есть. Совсем недавно она начала следить по гороскопам за рубрикой работа.

Сейчас мы кое-как, в нервозных разговорах, начали подбираться к этому, к контексту — как в «Чужом», когда после надменной дерзости экипаж начинает понимать величину проблем, там, в той пещере, в другой галактике…

Теперь, после истории с Борисом, совершенно ясно, что моя добровольная работа в сфере людских ресурсов это безумная глупость.

Не так давно Саня начала сравнивать её со своей деятельностью в альтернативной театральной труппе Зеро. Там с большими надеждами и энтузиазмом собралась вся её компания из Театральной академии, но уже к зиме все они с горечью расстались, причем каждый считал, что именно его использовала в своих интересах кучка неблагодарных.

Денег не было, отношения изменились. Всегда, неизвестно почему, отсутствие дохода на денежных счетах ведет к сведению счетов эмоциональных… Я знаю, что такое быть волонтером. Везде, где нет денег, можно открыть эмоциональный счет и надеяться на какую-то благодарность. Но… Под конец каждый начинает чувствовать, что ему все должны. Так развалилась труппа Зеро, чьи сценические эксперименты так расхваливали молодые театральные критики: все друг с другом переругались, да еще как, Саня считала, что ею воспользовались, и решила в будущем играть на сцене только там, где за это платят.

Правда, она немного страдала из-за того, что так быстро предала идеалы молодости.

Она была страшно зла на своих бывших друзей и еще долго изгоняла из себя эту злобу. Это было, насколько я понимаю, процессом психологического дистанцирования от андеграунда, и процесс этот иногда охватывает молодых альтернативщиков, когда им перестают выплачивать деньги на карманные расходы. Нужно где-то зарабатывать — и вот вдруг тебя перестают воодушевлять маргинальные проекты. Тогда ты оглядываешься по сторонам, ты дезориентирован, ты на кого-то зол. Приходится самому выбрать, на кого именно.

Пока я отказывался от драматургии, я чувствовал себя примерно так же. Я тогда работал в газете и параллельно слушал на факультете разговоры коллег, у которых водились деньги на карманные расходы. Чем дольше я работал, тем более авангардными становились они. Я пытался уследить за трендами: вот, все заговорили о том, что из театра нужно изгнать психологию, и мы выступали за это. Читали деконструкционистов и пытались приспособить их к театральным подмосткам… Вели довольно шизофреничные разговоры, щедро используя флексибильную лексику. Я всё больше терял силы. Бегал из редакции на факультет, как Пола Рэдклифф, бегунья на длинные дистанции.

Я был зол на своих родителей, деревенских жителей, которые перестали переводить мне деньги на карманные расходы и тем самым лишили меня возможности деконструкции. Я был зол на загребских альтернативных позеров и снобов, которые рано или поздно станут героями местного гламура, будут с недовольными физиономиями раздавать интервью для «Red Carpet», будто их банальная судьба была им навязана вопреки их желанию. Я был зол на крестьян и элиту, работу и арт, застряв, как некто, кому не удается пробиться сквозь туман, где-то между всеми культурными классами, состоящими из людей, не сомневающихся в своей аутентичности. Я не знал, кому всё это предъявить. Я был зол на самого себя. И не мог высказаться. В этом было всё дело.

Я считал, что Саня была права, когда прекратила своё маргинальное волонтерство, ну а что другое я мог ей сказать?

Нет, другого варианта не было, повторяла она.

Другого варианта не было, повторяло всё ее поколение, так же как и многие поколения до них. Другого варианта не было, а если он и был, то должен был оставаться тайной, как мастурбация в общественном туалете… Как мое волонтерское сование носа в человеческие ресурсы.

Именно сюда я направил свои анархичные инстинкты, приводя в редакцию неожиданных гостей вроде Бориса, таких, которых никогда бы не пригласил никто из тех, кто с галстуком. Совершенно ясно, что это были остатки моих протестных склонностей из того времени, когда я вместе с Джонни пел: «А на улице, на каждой стороне / Филиалы, офисы / Из них выползают бюрократы / Ой, люди / Ведь я боюсь…»

Это было дрочением в общественном туалете.

Подобно бактериям, которые привыкают и приспосабливаются к антибиотикам, в поисках удовольствий при капитализме мутировал мой бунт. Найди свою дырку в системе… Имей свои фантазии и причуды и живи благодаря им… Взращивай их так же, как выращивают в потаенном месте немножко травки.

В этом нет ничего нового, сказала Саня.

Действительно, нет.

Вся история с Борисом это неопровержимое доказательство того, что я занимаюсь подрывной деятельностью исключительно против самого себя.

Но в настоящий момент говорить с ней об этом я не хотел.

Я не вижу способа сказать ей всё это без серьезных последствий. Мне кажется, что это было бы губительно для её представления обо мне, о нас. Она верила, что мы особенные. Что мы вне общества. Что на нас не влияют все эти банальности.

Она представляла себе наше будущее как бескрайнее поле.

Она видит по-другому, она очень молода, актриса, может наслаждаться чем угодно, думал я… Её идентичность динамична. Но я не мог то и дело менять роли. Я чувствовал, как всё определяется. Пространство для маневра было узким, и у меня было собственное представление о будущем… О да! Я обладал тем представлением о будущем, которое меня преследовало. На первый взгляд ничего страшного, всё солидно… Но я видел гнилую жизнь, в гнилой атмосфере, с людьми, которые наполовину сгнили. Я видел себя с ними на каких-то деловых приемах и детских днях рождения, мы попиваем пиво и поругиваем то да сё, власть, нашу и американскую, а потом, потом говорим об идиотах-подчиненных, о тех, с кем встречаемся на работе, а потом, вдруг, немножко веселимся, потому что кто-то говорит, ладно, хватит, какие же вы скучные… Я видел себя, как я терплю это гниение, я не упоминаю о нём никому, и мне о нём тоже никто не упоминает. Видел людей, которые покупают новые стиральные машины, целые кухни и хай-фай линии, на которых они будут слушать рок, как они покупают полки и ставят на них диски. Видел, как готовят slow food, обмениваются экзотическими рецептами, показывают фотки летнего отдыха и рассказывают о каменных домах в Истрие. Я видел людей, перед которыми боюсь проявить грусть, видел, как счастье становится обязанностью и как все говорят «это супер», это супер, супер. Видел, как они паркуются, паркуются, паркуются перед стоящим за оградой особняком, где празднуют детский день рождения, а потом кто-то говорит: Да где ж ты пропадал, давненько тебя не было! Я видел себя среди них, изрыгающего какие-то пошлые глупости и следящего за тем, чтобы никого этим не оскорбить, в особенности — не оскорбить всех нас, вместе взятых. Видел, что я буду натренирован на эти мелкие глупости, у меня будет страшный опыт, потому что я и сейчас это делаю, но я видел, что добьюсь большего совершенства и разовью тихий, меланхоличный стиль.

Я вижу это будущее. Это говно сидит у меня в голове, как вживленный чип. Всё это выглядело прекрасно отшлифованным, как старое предложение турфирмы.

* * *

Я продолжал говорить о Борисе.

— Дело в том, что он присылал свои дурацкие мейлы каждый день. Ему плевать, что мы не газета, а еженедельник… Но теперь нет и этого.

Мы не поссорились, но она сохраняла нечто из того, что осталось в воздухе. Какую-то дистанцию, которая превращалась в… Выражение лица — на пороге головной боли.

— Катастрофа, — вздохнула она.

Потом добавила: — Нужно избавиться от этого!

— От чего?

— Эта катастрофа, никак не могу от неё отвязаться…

— Что-что?

— Я постоянно употребляю это слово «катастрофа», ты не заметил? Доц даже издевается надо мной, как меня увидит, сразу говорит «катастрофа».

О чём она? Она что, меня не слышала?

Слишком она увлечена этим своим спектаклем… С самого начала я думаю, что ей на самом деле мешает то, что у меня сейчас проблема.

— Теперь он вообще ничего не присылает, — повторил я.

— Что, вообще не дает о себе знать? — она посмотрела на меня.

— С тех пор как я его распёк в своем мейле… Уже три дня, — сказал я. — Я имею в виду, что этот тип молчит уже три дня, но вообще-то он должен выходить на связь со мной раз в неделю…

Действительно, этот тип молчит три дня, а должен выходить на связь раз в неделю. В чём тут причина для паники?

— Если посмотреть реально… — начал я и задумался, как продолжить фразу.

Она немного подождала и сказала: — Погоди… А откуда он связывался в последний раз?

— Добрался до самого Багдада, — сказал я. — Прислал мейл из дворца Саддама.

Она вздохнула и посмотрела куда-то вверх: — И что теперь?

— Не знаю… Мне страшно… Если завтра от него ничего не будет, тогда… Что-то придется… Хотя, если посмотреть реально…

Тут я задумался.

Черт побери, эта фраза с «посмотреть реально» ни к чему не вела… Я от неё отказался: — Понимаешь, они платят человеку, которого я порекомендовал, и они не знают, что он мой родственник и… И что на самом деле из недели в неделю они публикуют мои тексты, написанные в Загребе.

— A-а, теперь дошло, — сказала она.

Может, и дошло, но я хотел, чтобы она наконец-то поняла.

Я продолжил: — Смотри, если я организую его поиски, придется показать эти мейлы. В противном случае они не поймут, почему я паникую. А если я это им покажу, значит, придется признаться во всем…

Я посмотрел на неё: — Только не говори «катастрофа»…

Она, видимо, собиралась. Но сдержалась.

Наконец-то, судя по её виду, она начала понимать моё положение.

— Хм… Сорри, до меня сначала не дошло.

Опустила голову и посмотрела на меня исподлобья.

— Сорри, я слишком углубилась в свой стресс…

Погладила меня по руке.

— О’кей, — вздохнул я.

Она думала, что бы еще сказать. Сказала: — Завтра он объявится, вот увидишь. Я буду с тобой, что бы ни случилось.

От нежности в её голосе мир делался более переносимым.

Она погладила меня по голове.

Было хорошо не быть одному.

Мы соприкоснулись губами.

— Во всяком случае, когда он вернется, тебе не придется нас знакомить, — сказала она. Видимо, хотела меня подбодрить.

Я вздохнул.

— Что? Ты имеешь что-то против моих родителей?! — я подхватил её шутку.

— Да ты что, — сказала Саня. — Без них жизнь была бы просто лимонадом.

Я растянулся на диване и уставился в потолок. Почувствовал, как мое тело начало расслабляться. Закрыл глаза и открыл их намного позже.

Выпуск ТВ-новостей

В 19:29 на экране появились громадные часы. Так происходило каждый день. Не знаю, начинается ли выпуск ТВ-новостей так везде или только в бывших социалистических странах.

Я протер глаза. Эти часы возвращали меня в реальность. Мы живем в реальности, а её следует содержать и обслуживать, как и любой другой производственный участок. Телевидение держало время под уздцы: оно обосновывало текущий момент, создавало славное сегодня.

То, что происходит сегодня, это абсолютный хит. То, что происходило вчера, полная ерунда.

Часы отсчитывали. 5, 4, 3, 2, и… Открывался целый мир: гипнотизирующая шапка и драматическая музыка.

Саня чуть отодвинулась от меня, но когда я на неё глянул, оказалось, что она спит.

Потом я увидел вход в Ри-банк из Риеки, камера ненадолго застыла на логотипе банка над главным входом: Ри-БАНК.

Что-то не так с банком, это было сразу ясно из того, как снято. Потом я услышал, что из банка, как по волшебству, исчезли деньги. Ох, завтра они бросят меня на эту тему. И еще упрекнут, что не первыми это узнали. Чем только занимаются мои источники?

И лишь после этого пришла очередь Багдада. Обстановка там нормализуется, сказал человек, который смотрел мне прямо в глаза.

Саня прижалась ко мне в полусне.

Я переключил на телевидение Боснии. Смотреть на боснийцев было легче. У них всё было в сущности так же, но только гораздо хуже, поэтому их взгляд на вещи в каком-то смысле меня успокаивал.

Они объявили, что сегодня в приложении будет сюжет о человеке, который, по словам ведущего, «получил лестный титул — полицейский года».

Тут зазвучала мелодия Satisfaction в электронной обработке моего мобильника. Я посмотрел на экран: МАРКАТОВИЧ.

— Кто это? — спросила Саня, приподняв голову.

— Неважно, — сказал я. — Одна из многих.

Она лишь иронически вздохнула.

— Маркатович, — сказал я. — Позвоню ему позже.

— Он, должно быть, родился с мобильником.

— Он по делу.

— Могу себе представить.

* * *

Тренд продвижения сейчас от 30 до 40 километров в день, сопротивление подавляется с воздуха, а я по-прежнему питаюсь галетами, которые тащу от самого Кувейта, они мне уже просто осточертели, рассыпаются во рту в сладкий песок, застревают в горле, клянчу у всех подряд воду, а вообще-то постоянно пью теплую кока-колу, её здесь хоть залейся, как будто они спонсоры этого ралли, я весь накокаколен, во мне пузырьки.

* * *

Она взяла пульт, переключает программы. Остановилась на каком-то сериале про полицейских.

Я касаюсь её шеи, как будто делаю легкий массаж. Наклонившись к её спине, целую в поясницу, она потягивается от удовольствия. Повернулась, поцеловала меня в губы и погладила по голове. Перевела взгляд на полицейский сериал и вздохнула, глубоко.

Потом прильнула ко мне и посмотрела просящим взглядом, как будто давая понять, что хочет отдохнуть. Я это всё понимаю. Когда с кем-нибудь проживешь вместе достаточно долго, то читаешь каждое движение, всё становится языком.

Я лежал там, у неё за спиной, как будто отдыхаю.

В это время какая-то женщина-следователь, она же попутно и психиатр, обрисовывала психический профиль сексуального маньяка, утверждая, что на самом деле он в глубине души хочет, чтобы его арестовали, и поэтому оставляет им свои следы, а при этом он невероятно умён, что открывает сценаристам возможность для умопомрачительных комбинаций. Таких сериалов теперь становилось всё больше. Целая цивилизация была в ужасе от сексуальных маньяков, потому что цивилизация сама сексуальный маньяк.

Я гладил её по спине, а потом стал спускаться ниже.

— М-м-м-м… знаешь, мне нужно приготовиться, генеральная в одиннадцать, — сказала она.

За это время следовательша, идя по микроследам, приблизилась к маньяку настолько, что он на неё напал. Она всё же спаслась, отделавшись небольшой царапиной на лбу, а он теперь будет осужден на многолетнюю каторгу, а то и на смерть.

Потом зазвонил телефон, обычный, стационарный.

Саня встала и сняла трубку. Послушала, потом подняла брови и сказала: — Тебя спрашивает какая-то женщина.

Я взял трубку.

— Алло?

— Алло… Ты меня узнаёшь?

И я тут же наложил полные штаны… Представил себе крепкую, полную женщину с замашками мамы большой итальянской семьи, которая раздает оплеухи младшим представителям мафии. На ней держался весь дом, по крайней мере она так считала. А вообще-то её главной обязанностью было сохранять прическу тех лет, когда человек ступил на Луну.

Стараясь не выдать свой страх, я спросил: — Милка?

— Э, видишь, а ты меня узнал.

— Как… Как бы я вас мог не узнать, — сказал я.

Я не был уверен, следует ли говорить ей ты или вы. Она была старшей сестрой моей матери и в качестве своеобразного семейного авторитета время от времени наносила ей визиты, но я не видел её с тех пор, как они с матерью поссорились из-за спора о каком-то наследстве кого-то из родственников, спора, в результате которого им лично не светило никакого наследства, а они просто болели за противоположные группировки, и в итоге им пришлось выступать друг против друга в суде…

Прошло уже немало лет, как я не видел Милку.

Лучше буду говорить вы, подумал я, так мне, возможно, будет легче сохранить дистанцию… — Как вы поживаете? — спросил я.

— Да так, — сказала она. — А ты?

— Хорошо, — сказал я.

— Знаешь, зачем тебе звоню?

Пришлось снова гадать. К сожалению, угадать было нетрудно. Милка — это мать Бориса.

— Хм, думаю, насчет Бориса? — пробормотал я.

— Так где он? — спросила она. — Что с ним?

— Что с ним… Ну… А, собственно, что с ним? — я впал в оцепенение.

Посмотрел на Саню, как будто прошу о помощи.

— Где он? — спросила Милка.

— Послушайте, он же в Ираке.

— Э-э. Это я знаю. Но он вообще не дает о себе знать, — сказала она, словно извиняясь от его имени. А потом послышались всхлипывания. Таким же тоном, как будто рассказывает мне что-то постыдное, она продолжала: — Он у нас единственный такой безобразник. Не знаю, что с ним делать.

— Да? — спросил я. Я и не знал, что у нас с Милкой столько общего.

— А тебе он пишет? — спросила она.

— Пишет, пишет, — я почувствовал, что будет лучше её утешить. — Пару дней назад прислал текст.

Она думала, что он мне посылает письма, как солдаты из армии, и спросила: — Что пишет? Всё хорошо?

— Да, да, всё нормально, — а что еще я мог ей сказать.

— А сейчас он где?

— В Багдаде.

— Не нужно мне было его туда отпускать, — сказала она покаянно, и снова послышались всхлипывания.

— Ну, послушайте… — сказал я.

И весь как-то сжался и оцепенел.

— Бедный мой сыночек, — продолжала Милка, всхлипывая… У меня было предчувствие, что её всхлипывания — это тактическая завеса, за которой последует атака. — Не нужно тебе было посылать его туда…

— Не надо так, тетя Милка! — сказал я. Дышать мне становилось всё труднее, я удерживал последний оборонительный рубеж. — Он меня просил об этом, я ему и не предлагал, и не посылал насильно…

— Знаю, знаю, — сказала Милка, отступая.

Спинные мышцы у меня свело. Было необходимо предотвратить её новую атаку.

— …Кроме того, у меня из-за него были проблемы, — сказал я назидательным тоном. — Он пишет… не так, как нам нужно.

— Так он же сумасшедший! — воскликнула Милка.

Такого я от неё не ожидал. Потом она перешла на доверительный тон: — Поверь мне, он ненормальный!

— Да-а?

Она продолжала с горечью: — Мне так стыдно. Люди меня спрашивают… Он вообще не дает о себе знать.

Тут она замолчала. У меня было огромное желание её утешить, и я принялся защищать этого негодяя.

— Может быть, он не может с вами связаться. У вас имейл есть? — брякнул я.

— Что?

— Имейл.

Теперь, как мне показалось, она решила, что и я ненормальный.

— Нету, откуда мне его взять, — сказала она. — Но он мог бы позвонить по телефону. Мобильный-то у него, наверное, есть.

— Да там они не работают, — мой голос дрогнул от такого вранья. — Может, он действительно не может позвонить, там такой хаос.

— Значит, ты думаешь, что всё в порядке? — спросила она устало.

Хм, хаос и всё в порядке, ну еще бы, подумал я. Тем не менее сказал: — Во всяком случае, должно быть в порядке. Всё это совершенно нормально.

Она еще раз вздохнула, словно махнув на всё рукой, и сказала: — Ладно. Тогда… Извини. Знаешь, мать — это мать, матери не безразлично.

— Знаю, тётя Милка, что тут поделаешь… Ну, хорошо… Созвонимся.

Проклятие, и зачем я только сказал это созвонимся, подумал я, кладя трубку. Что я имел в виду!? Что будет продолжение? И тут же почувствовал себя как в сетях какого-то душещипательного сериала. Я видел тьму идиотских сериалов.

Саня смотрела на меня.

— Он что, даже с домом не связался? Даже из Багдада?

Я вздохнул. — Может, у него потеря памяти, такое часто встречается в мыльных операх.

— Катастрофа, — сказала она.

— Милка, — сказал я.

* * *

Не могу ничего утверждать, всё может быть опровергнуто, поэтому не высказываю никакого мнения, просто говорю, я иду дальше, преодолев слова, с мучительным трудом пробиваюсь за армией, их техника рвется вперёд, за ними не успеть, немного отвлекся, а они уже далеко впереди.

* * *

— Понимаешь, есть «кул» люди и «хот» люди! «Кул» люди дают тебе жить, не мешают, а те, которые «хот», — не дают… С ними всё становится коллективным! Откроешь им маленькую дверку, а в неё вваливается их миллион…

— Ладно, просто сейчас не думай об этом, — сказала Саня. Она одевалась, собиралась уходить. — Может, он завтра даст о себе знать.

— Сначала появился этот Борис, теперь извольте — его мамаша. Наверняка их и еще наберется. Мы «кул» люди, которые живут в «хот» стране, и в этом наша проблема.

— Да, это так, — сказала она, смотрясь в зеркало.

— Не успеешь оглянуться… А ты уже участник коллективной драмы!

Когда у меня сдают нервы, я всегда вместо того, чтобы взбелениться, начинаю философствовать. Это мой особый способ освобождения от эмоций.

— Этот болван вообще не выходил на связь со своей старухой, поди знай, какая между ними кошка пробежала, и вот теперь… Знаешь, что она говорит? Говорит: «Ты не должен был его туда посылать». Понимаешь? Как будто я призвал его в армию и отправил воевать! — Тут я посмотрел по сторонам, как будто хотел установить, нет ли у меня двойника. — Твою мать, что же я — грёбаный Джордж Буш?!

— А она это сказала в том смысле, что тебя обвиняет, или же…

— Да нет, просто по ходу дела ляпнула… Я думаю, она знает… Знает, что он приезжал меня просить.

— Да веди себя так, как будто этого не слышал. Она это действительно просто ляпнула. Знаешь, как матери причитают: «Ох, вот если бы было не так, а так», «Ох, если бы ты меня тогда-то и тогда-то послушалась»… Они всегда хотели бы вернуть время назад. Так же сказала бы и моя старушка.

— Этого я и боюсь, — сказал я.

И закурил сигарету.

— Ты не знаешь Милку, — добавил я.

Саня посмотрела на часы и сказала: — Слушай, не волнуйся ты так… Ведь пока ничего не произошло, правда?

— Да, — сказал я. — За исключением того, что они меня втягивают в своё дерьмо… И сейчас я должен стать частью их безумия.

— Не должен.

— Как же, блин, не должен! Разве ты не видишь, я совсем свихнулся!

Она скроила недовольное выражение лица.

Я ходил туда-сюда и затягивался дымом, словно его глотаю.

Потом с бешенством выдохнул и потряс головой. Встал перед закрытым окном, как будто я на трибуне, и поднял руки: — Почему у меня в жизни ничего не получается, почему?

— Э-эй, успокойся…

— Ничего, ничего!!! Моя жизнь ни на что не годится! — Я был охвачен пессимизмом. И с наслаждением вытряхивал из себя эти фразы. — Всё на хер испоганено! И всё надо послать на хер! Всё! Всё! Не жизнь, а дерьмо! — Это был такой момент, когда ты совершенно не хочешь, чтобы кто-нибудь тебя разубеждал, а она разубеждала: «Нет, это не так…» — И тут я посмотрел на неё и из упрямства сказал: — Неужели?! А почему мы не идем смотреть ту квартиру? Может быть, объяснишь?

Она бросила на меня удивленный взгляд. — А какая тут связь…

— Есть связь! Есть! Всё со всем имеет связь! — я изрыгал бешенство.

— Я не успела, — сказала она. Потом вдохнула, будто у неё нарушился ритм дыхания. — Ты считаешь, что я не хочу…

— Ничего я не считаю! — сказал я.

Я отошел от окна и сел. Я смотрел в сторону, но чувствовал на себе её взгляд.

Повернулся к ней. Теперь она смотрела куда-то в сторону, как будто изучает состояние лака на паркете.

— Сорри, — сказал я.

Она посмотрела на меня через плечо.

Я сделал какое-то движение руками в воздухе, как плохой дирижер. — Всё это сводит меня с ума, прости.

— Но больше не вытряхивай такое на меня, — сказала она как бы с пониманием, но при этом подводя черту.

— Не буду, — сказал я. И добавил: — Действительно, нехорошо получилось. У тебя генеральная и вообще…

Я поцеловал её плечо.

— Хорошо, — сказала она, но мое прикосновение проигнорировала. — Мне пора.

И направилась к двери. Я сказал: — Правда, прости, неподходящий момент сбивать тебя с ритма…

Она стояла перед дверью. В нерешительности. Я подошел.

— Всё будет о’кей… Главное — спокойствие. Ты это можешь, — сказал я.

Она обняла меня. Крепко.

Потом посмотрела на меня как на кого-то, кто вернулся издалека… Счастливая, что я снова здесь.

— А с ним всё будет в порядке, поверь мне, — сказала она, погладила меня по щеке и ушла.

Я взял из холодильника пиво.

Открыл банку, поставил стакан.

Милка, Борис, вся эта проклятая неразбериха распространяется дальше, теперь в неё вовлечены и мы с Саней. Не можешь остаться «кул», подумал я. Интриги, сети. Безумие. «Хот» люди.

Почему я кричал на неё? Мы с ней так не разговариваем… Она ни в чем передо мной не виновата.

Я должен быть «кул»… Пока в стакане поднималась пивная пена, я попытался подумать о том, какая это прекрасная картина, великолепное зрелище, прямо как в рекламе.

Я смотрел на стоящее передо мной пиво. Взял стакан, как берет его герой рекламного ролика, отпил два глотка и вздохнул.

* * *

Великолепны, великолепны, великолепны! Ракеты «Томагавк», использующиеся с Первой войны в заливе, — это еще одно технологическое чудо, которое летит, летит, летит почти со скоростью звука на заданной высоте над землей, и её боеголовка весом в 450 кг попадает точно в запрограммированную цель на расстоянии до 1600 км! Как приятно такое писать, мне-то это всё пофиг! На вооружении морской пехоты США есть около 1000 «Томагавков» и каждый «Томагавк» стоит 600.000 долларов, и вот я, брат, прикидываю: смотри, чтобы такой штуковиной в кого-то шарахнуть, нужно иметь офигенно мощную причину, то есть я хочу сказать, что для того, чтобы в кого-то швырять чемодан, в котором 600.000 долларов, ты, брат, должен иметь мощную финансовую причину, иначе, братишка, это совершенно невыгодно! Потому что глупо, если ракета стоит дороже, чем то, во что она попадет! Я понял, блин, это главная проблема американского присутствия в мире! Не будешь же пулять в каждого кретина! Воевать имеет смысл только там, где это выгодно! Вот, например, в Африке действительно невыгодно! Во что бы ты ни попал — всё дешевка! Всё что угодно разрушенное в Африке не оправдывает цену ракеты! Вот в чём проблема с ведением военных действий в странах третьего мира! Низкие цены на недвижимость! Можно сказать, что, воюя с ними, оказываешься в убытке!

Вот! Убыток! Видишь, до чего дело дошло! Этим ребятам, из Африки, надо бы хоть немного развиться, надо им в этом помочь, и только потом уже сыпать на них ракеты! А так бессмысленно! Нет смысла, а смысл — это самое важное!

Но однажды, когда «Томагавки» подешевеют, мир изменится! Когда придумают супероружие по приемлемой цене, мир станет другим! Тогда амеры смогут вмешиваться и туда, где нет денег! Но вот вопрос, а когда это случится? И случится ли вообще? Я думаю, что супероружие останется дорогим! Хотя бы просто для того, чтобы кто попало не палил в других кого попало! Если бы какой-нибудь бедняк добрался до «Томагавка», всё бы на хер пропало! Тот, кто богат, он, по крайней мере, сохраняет нетронутыми свои имения, он всё калькулирует, а когда оружие оказывается в руках бедного… Я имею в виду, что если у него нет ничего, только оружие! Дерьмовая психологическая ситуация!

Тебе просто хочется из него жахнуть, просто для того, чтобы все увидели, что и у тебя кое-что имеется!

Ты просто не можешь сдержаться, ты должен жахнуть! В этом проблема с войнами бедняков! (Ты сам посмотри, что с этим делать, мне приходится немного пофилософствовать, а то здесь мне совсем нечего делать!) Вот взять, к примеру, сербов, бедняки, все девяностые годы воюют, а никакого финансового плана у них нет! Воюют, воюют, а всё больше и больше оказываются в жопе! С развитыми народами такого случиться не может! А братья сербы палят и палят из последних сил, наносят огромный ущерб, а потом не знают, что делать дальше! Заняли половину Боснии и торчат там без всякого смысла! Без гроша ломаного!

Знаешь, всё это людям и психологически вредно! После войны и этого грёбаного стресса человеку хорошо бы немножко отдохнуть! А не стараться наверстать упущенное и вкалывать, мать твою! Кто заставит воина работать — это старый индейский вопрос! Сейчас его нельзя отправить в резервацию и заставить там сажать кукурузу. Джеронимо там сгниет, вместе со своими сотоварищами! Как только дело дрянь, они идут к психиатру! А пока продолжается сраная тягомотина, пока осваиваешь высоту за высотой, груду за грудой камней, канаву за канавой, колючий куст за колючим кустом, пока передвигаешь границы — всё это выглядит так, как будто всё куда-то движется, развивается, как будто, как говорят, существует какая-то перспектива!

Это тяжелая проблема для нас, воинов-бедняков! Как видишь, я и себя к ним причисляю! Я знаю, меня спрашивай! С тех пор как кончилась война, с тех пор как я увидел, что дальше ничего нет и что это именно так (куда добрался, туда и добрался), я чувствую, вот, вот!!! Я не могу понять, чем бы я мог сейчас заниматься! Стать философом? Попом? Что?! Что?!

* * *

— Вижу, ты звонил? — сказал я Маркатовичу вместо приветствия.

— Найдешь время выпить кофе? — спросил он. И тут же добавил: — Это важно.

Эти его «это важно» действовали мне на нервы. Неужели не может просто нормально позвать меня на пиво? Почему мы постоянно общаемся как два бизнесмена-идиота?

— Ты один или же снова впутаешь меня в какую-то комбинацию?

— Один, один, гарантирую. Давай, приходи, — сказал он. И добавил: — Извини, Диана звонит, я должен ответить… Позвоню тебе через минуту.

Я ждал. Весь извертелся на диване. Достаточно, чтобы кто-то сказал мне хоть слово по телефону, и я уже больше не могу сидеть дома. Особенно когда мне так хреново.

Я уже надел куртку, когда зазвонил телефон. Но не мобильный, обычный.

Это не Маркатович, тот звонит на мобильник.

Я стоял над телефоном и смотрел. У меня не было этого проклятого определителя номера.

Звонили долго.

Потом еще раз.

Уж не Милка ли, подумал я.

Снова звонок.

Пока я выходил из квартиры, телефон всё еще звонил — я хлопнул дверью, как будто с кем-то поссорился.

Оказавшись на улице, я сообразил, что не знаю, куда надо идти. Маркатович что — не сказал, где он? Черт с ним… Безразлично… Прекрасно! Хватит с меня этих деловых встреч в местах с приглушенной музыкой, дорогим пивом и запахом сигар. Когда мы выпивали в таких элитных притонах, я начинал блевать гораздо раньше, чем обычно.

Я взял курс на «Лимитед».

Маркатович, видимо, наконец закончил с Дианой и позвонил снова.

— Я уже в пути, — сказал я. — В «Лимитед».

— Ох, мне это совсем не по пути…

— Слушай, я уже там. Вот и место для парковки есть… — сказал я.

— Ну, понимаешь, я в костюме, с галстуком…

— Так сними его, — сказал я.

Он хотел что-то добавить, но я его прервал: — Слушай, мне нужно припарковаться, если у тебя что-то важное, приходи.

«Лимитед» действительно не мог гордиться деловой атмосферой: я с трудом протиснулся к стойке. Оглянулся по сторонам, вертя головой, посмотрел, нет ли кого знакомого. Сюда часто заходили старые кадры, каждый вечер можно было прикидывать, сколько из их поколения еще в живых. Несомненно, мы несли большие потери. Кофейня была битком набита, но если бы мне позвонил кто-нибудь из старой гвардии и спросил, кто там есть, пришлось бы ответить: «Народу битком набито, но никого нет».

Ничего не оставалось, как рассматривать незнакомых девушек, ждать Маркатовича и гадать, что он выдумал теперь, после имиджа Долины и руководства о бирже… Понятия не имею, почему он стал таким изобретательным. Казалось, что он придумывает дела только для того, чтобы подольше задержать людей за столом. У него был характерный лихорадочновозбужденный взгляд. Создавалось впечатление, что он выдумывал эти дела только для того, чтобы как можно позже вернуться домой. Мы об этом не говорили, но мне казалось, что с Дианой ему теперь было скучно, причем особым образом. Когда он был с ней, то держался так, словно его нет. Даже когда он о ней говорил, он впадал в какой-то меланхоличный тон. Говорил, что любит её, однако никак не мог отправиться домой. Купил квартиру, но было видно, что он не стремится бывать в ней. Чем-то он немного напоминал бездомного. Растягивал рабочий день до безумия и слонялся по городу в своем галстуке. Настоящих деловых партнеров приглашать на вечернюю чашечку кофе он не мог, поэтому пользовался мною. Изобретал разные идеи, так что всё выглядело так, как будто мы работаем. Обычно он звал меня в места без атмосферы, чтобы не показалось, что мы кутим. Старался напиться так, что это вообще не было похоже на развлечение. Прятал от себя свою проблему. Наши выпивания должны были напоминать сверхурочную работу, потому что если бы это не было работой, ему пришлось бы отправляться домой.

Когда он появился в дверях, несмотря ни на что я был рад.

Вот он, старый даркер, стянул с шеи галстук, расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке, может быть, даже попытался смять пиджак перед тем как войти… И сказал: — Давно ждёшь?

— Нет, всё о’кей…

— Как дела? — подмигнул он мне, посмотрев по сторонам.

— Да вот, несу большие потери…

Он знал эту мою фразу и, уныло улыбнувшись, похлопал меня по плечу: — Ты и понятия не имеешь, насколько ты прав…

Заказал двойной виски с горой льда.

— Целыми днями лакаю кофе, — пожаловался он. — Но сейчас с меня хватит. Так и заболеть можно, — сказал он оправдываясь.

Всё это точно так и выглядело, и я кивнул.

Когда ему принесли выпивку, он сказал: — Тут есть свободный стол, в лоджии, пойдем туда, здесь не поговоришь.

— Но тут всё как-то поживее.

— Спина болит, я сегодня был на массаже, не могу стоять.

Мне не хотелось забиваться в угол между столиками в лоджии. Я не любил статичность перед глазами, мне было приятнее, когда передо мной что-нибудь двигалось. Это во мне говорит средиземноморское происхождение. На всём Средиземноморье, от Северной Африки до Венеции, а потом и Стамбула, море приучило людей смотреть на движение волн, чувствовать их ритм… На Средиземном море ты можешь сесть куда угодно — на ступеньки, на невысокий каменный забор, на землю, на пол, без всякой цели — и смотреть на бурление моря или улицы. Маркатович был с континента, он о таком и понятия не имел, ему был важен стол, а не взгляд на море, к тому же у него болела спина, так что мы сели за столик и он меня спросил: — И что же в таком случае делать?

Я немного подумал и сказал: — В основном я жду, что будет дальше.

Он уставился на меня так, словно ему в голову пришло что-то существенное. Мне не хотелось, чтобы он вспомнил про руководство о бирже или нечто подобное, поэтому я прервал ход его мыслей: — А ты? Как развивается роман?

Маркатович глянул на меня исподлобья. — Потихоньку. Действую, когда есть время… — сказал он. И продолжил без паузы, как плохой диджей: — А ты сегодня видел на бирже…

— О бирже мне больше не напоминай! — прервал его я. — Договорились?

Маркатович посмотрел на меня обиженно, а я решил ему сказать, что лучше всего ему было бы поехать домой… Или напиться по-человечески… Мне уже надоело смотреть, как он становится алкоголиком сверхурочной работы, убегает от жены и постоянно говорит о чём-то третьем.

— Что с тобой? — спросил он.

— И о Долине тоже! — продолжил я. — Больше о нём не напоминай.

— Сорри… Нет проблем… — он поднял руки.

— Значит так — или идем домой, или пьем по-человечески! — сказал я.

Он смотрел на меня растерянно.

— Не понимаю… может, я чем-то тебя обидел? — спросил он почти испуганно.

И сник. Он выглядел теперь так, как будто во всём отдает себе отчет, а из-за морщинок вокруг глаз его лицо сложилось в гримасу, которая взывала к состраданию. Посмотрев на него, я отказался от приготовленного выступления.

Я почти почувствовал грусть. И вообще больше не злился.

И сказал ему: — Эгей… Я просто немного нервничаю, дело только в этом.

Маркатович заглотнул свой виски и принялся махать рукой, чтобы принесли ещё.

Казалось, что так мы выигрываем во времени.

Наконец официант его заметил.

Маркатович вздыхал, не знал, как начать.

— Грёбаное всё, — сказал он.

— Да нет, — сказал я. — Просто у меня на работе пипец.

— Что такое?

— Один болван меня ужасно подставил. Я его порекомендовал, когда искали репортера для Ирака, он туда уехал, а теперь вообще не подает голоса.

— Да-а, нехорошо! — сказал Маркатович. — Что будешь делать?

— Жду, — сказал я. — Пока что ему всё еще не поздно объявиться.

— Объявится, — сказал он. А потом добавил: — Не нужно психовать заранее. Знаешь, вот тут на днях оттуда вернулся один тип, кажется кинооператор, так ты знаешь, он контрабандой провёз золотые краны-смесители из дома Саддама в Тикрите! Я это слышал от одного типа, который занимается антиквариатом, ну, понимаешь…

Он собирался продолжить, но зазвонил его мобильный. Звонила Диана, и он ей сказал, что сидит со мной и нам нужно решить кое-какие вопросы.

Если бы мне пришлось описать его голос, то я сказал бы, что он старался звучать усыпляюще. Я ещё раньше замечал этот меланхоличный тон, которым он пользовался в разговорах с ней. Всё звучало как некая баллада о морских далях: можно было бы предположить, что Маркатович участвует в прямом эфире передачи «Морские вечера» с борта теплохода «Трпань», который плывет где-то в районе Сингапура, и сейчас приветствует жену и двух малышей-сыновей. Ждет не дождется, когда же их увидит, но между ними простирается море синее.

— Ну да, я действительно сижу с Тином… В «Лимитеде», решаем кое-какие вопросы, — сказал Маркатович. Из зала в лоджию доносилась музыка, которая разрушала желаемый образ деловой встречи: You gotta fight, for your right, to pa-a-arty… Диане несомненно казалось, что мы неплохо развлекаемся. Смотри-ка, подумал я, а Маркатович прав, что предпочитает тихие, безликие места.

Сейчас он смотрел на мобильник. Похоже, что прервалась связь.

Он утомленно вздохнул.

— Она такая нервная в последнее время.

— Ты слишком много работаешь, — ненавязчиво намекнул я.

— Ха, что делать, приходится, — вздохнул он и задумался. Потом неожиданно спросил: — А ты слышал насчет Ри-банка? Сегодня на бирже…

Я глянул на него. И подумал, что, похоже, это действительно какая-то болезнь.

— Маркатович, богом тебя заклинаю, прекрати вести себя так, будто мы здесь заняты каким-то делом, — рявкнул я.

Он посмотрел на меня так, словно я действительно хватил через край.

Похоже, так он и обидеться может. Его терпимость тоже имеет свои границы.

Тут он сказал: — Да что с тобой, я задал тебе совершенно нормальный вопрос!

Мне не хотелось, чтобы мы поссорились из-за полного непонимания, и я примирительно сказал: — Да, слышал. Было в новостях. Я должен был узнать это еще раньше, но не узнал.

— А-а.

— Эй, Маркатович, на дворе ночь, глубокая ночь, поздно заниматься делами. Там, в зале, тёлки задами вертят, — сказал я.

— Эта история с Ри-банком дело серьезное, — пробормотал он.

Я посмотрел куда-то вверх… — Самое лучшее, — сказал я, — это когда человек бежит от себя самого с помощью медийных событий! Все эти аферы выглядят и звучат очень важно, и никто не может тебе помешать говорить об этом, хотя ты в жопе по совершенно другой причине.

Маркатович смотрел на меня обиженно, с выражением крайнего непонимания на лице.

Мне больше не с кем общаться, подумал я. Кончено. Нужно найти каких-то других людей. Нужно куда-то переселиться.

— Кто-то знал раньше, чем остальные, и продавал. Наверняка кто-то из банка, — сообщил мне Маркатович.

— И? Что теперь? Ты хочешь, чтобы я написал об этом книгу?

— Акции рухнут, — сказал он.

— Да, — я ухмыльнулся. — Возможно, до нуля.

Я ухмылялся просто для забавы, потом поднял стакан и звякнул им по стакану Маркатовича, он глянул на меня исподлобья.

— Ты думаешь?

— Нет, просто болтаю, — сказал я. — Мне наплевать, ты можешь это понять, черт тебя побери?

Он вздохнул, как самый одинокий человек в мире.

Мы отпили каждый своё, а потом он сказал: — Я вляпался.

Я посмотрел на него. Он был абсолютно серьезен.

— Стоп, у тебя там что, акции? — спросил я. — Акции Ри-банка, РИБН-Р-А?

— Ага, — кивнул он. — И притом целая гора.

Я не знал, что ему сказать. Это было полнейшей неожиданностью.

— И давно?

— Ты не поверишь, с сегодняшнего утра, — ответил он, внимательно глядя на свой стакан, будто раздумывая, не хрястнуть ли его об пол.

— Твою мать, ты же накануне был под коксом… Ты хоть спал этой ночью?

— Да нет, это было рациональное решение, — ответил он мрачно. — Это банк, который купили немцы, мать их!

Я сочувственно кивал головой. Надо же, и немцы теперь не те, что раньше. Стоило им попасть к нам — испортились.

Он продолжал: — Я вложил кучу денег, даже те, что утром пришли от Долины… Я следил за этими акциями, они осциллировали… У меня в компьютере есть live feed, я всё видел, покупка росла… Я думал, что поймаю волну и выйду из игры, как только ещё чуток подрастет, пару месяцев назад я таким образом уже добывал бабки, но не так чтобы много. Сейчас я хотел воспользоваться моментом, раз у меня на счету был кэш…

Мне это было непонятно. — Погоди, они что, росли сегодня утром?

— Да, но потом я сообразил, что такой спрос искусственно создал менеджмент банка… Чтобы избавиться от своей доли. Совершенно ясно, что сам банк и покупал их акции, а из-за этого подключились и мы, другие… Говнюки знали, что будет. И сделали маневр, как Тито на Неретве…

— Какой ход! — покрутил я головой.

— Теперь я могу попытаться продать утром, но это будет такой убыток, что… что… что мне конец… И я не смогу, не смогу выполнить свои обязательства по договорам, — запинался он.

Вот, значит, теперь я лишусь кредитного гаранта, подумал я.

— Другой вариант — ждать, — продолжал он. — Ждать, когда они санируют ситуацию. Этот банк, Bayer Landesbank, он вполне солидный…

— Да. В Германии, — сказал я отрезвляюще. — Но у меня такое впечатление, что здесь они ведут себя по-другому. Они могут просто исчезнуть.

— Но тогда должно вмешаться государство, еще кто-нибудь! — Маркатович развел руками.

Я смотрел на него, испытывая некоторые муки совести из-за того, что так шпынял его.

— Но это же больше не государственный банк, — сказал я.

— Да, но рассчитываю вот на что, смотри… — Тут он сделал небольшую паузу и отсутствующим взглядом проводил задницу какой-то девицы, которая направлялась к выходу… Потом продолжил, очень доверительно: — Смотри, с этим банком в Риеке и поблизости связана масса фирм, и я рассчитываю на то, что власти не допустят, чтобы всё это рухнуло к чертовой матери вместе со мной…

— Логично, — сказал я сочувственно.

— Так ждать или нет?

— Да я понятия не имею.

— Ну скажи же, как ты думаешь? — взвыл он. Его лицо вдруг изменилось. Он смотрел на меня, как мальчишка. Я вспомнил лицо того парнишки, который вместе со мной подавал документы для поступления на факультет. Я видел, что он надеется на меня как на человека из СМИ. Он хочет верить, что у меня есть информация.

— И?

Я видел, что он ужас как верит в меня.

— Не знаю, — сказал я.

Он придвинулся ближе и спросил меня хриплым шепотом: — А что тебе говорит чутьё?

Я немного отодвинулся, увидел его лицо затраханного человека и ответил: — Не знаю. Потерять так много — это страшно. Не знаю, я бы, наверное, подождал. Но это только филинг.

— Ты бы ждал, да? — его глаза снова заблестели.

— Я в этом не разбираюсь, понятия не имею… Просто я попытался влезть в твою шкуру, — объяснил я.

Маркатович всё-таки немного повеселел, будто наконец услышал хорошую новость.

Он принялся рыться в карманах.

— А ты попробовал тот кокс? — спросил он.

— Оставил на завтра.

— Пойду немного освежусь, — сказал Маркатович и направился в сторону туалета.

* * *

Здесь ничего нельзя купить, я выкурил последние две сигареты, нигде никакого киоска, одни бронетранспортёры и пустыня, никто не торгует мороженым, нет и той мамаши Кураж, которая водит машину, не знаю, о чем это ты упоминал, типа что твоя девушка играет, я не очень понял, я мог бы тебе позвонить и спросить, мне это очень интересно, но нам сказали, чтобы мы были осторожны с Thuray'ем, потому что нас могут засечь, а мне нет смысла погибать из-за театра, хотя я ценю, ценю…

* * *

Когда Маркатович вернулся из туалета, на его лице было написано, что он пытается что-то вспомнить. — И что ты мне говорил? Тот тип, из Ирака, не выходит на связь?

— Ага. Да к тому же этот болван мой родственник.

— Ух, — вздохнул он, как будто всё понимает. Скривил лицо, выдохнул дым: — Я вот так же с моим собственным стариком вляпался…

Меня немного разочаровало, что Маркатович тут же перевел разговор на себя, а он продолжал: — Его фирму купил какой-то жулик, пообещал в неё вложиться, но потом просто продал всю недвижимость… И до свиданья!

— Нормально! — сказал я. О подобном сценарии мне приходилось писать сто раз… Пару раз мерзавцы мне даже угрожали.

— И смотри, я старика своего решил взять к себе на работу, чтобы не лежал дома в депре… Но он меня просто с ума свел! Ничего не понимает, а во всё вмешивается, то и дело звонит, дает советы, типа как отец… Но его убивает, что я его не слушаю! И он начал серьезно выпивать… Я ему больше ничего не даю делать. Но… — он улыбнулся, опустив глаза… — Никак не могу его уволить.

— А что ты с ним поделаешь…

— Жду не дождусь, когда уйдет на пенсию, — он посмотрел на меня так, как будто говорит о самой смешной вещи в мире. — Ему еще два года осталось.

3. ДЕНЬ ТРЕТИЙ

Red Bull Blues

Вокруг меня какие-то эскимосы.

Они хоронят меня во льду, а я думаю, что это очень хорошо, потому что однажды меня кто-нибудь сможет откопать, когда будет найдено лекарство против моей болезни.

Потом эскимосы уходят, с песней.

Потом приходит, неторопливо, большой белый медведь, тот, который пьет кока-колу.

За ним подтягивается целое семейство белых медведей, они садятся на мою могилу.

«Хм, может быть, я не вполне мертв», — думаю я, глядя наверх, на их зады.

А их число всё растет.

Зады у них теплые, и лёд под ними тает.

Вот так, жду их.

Тут у меня, к счастью, звонит будильник.

Перед тем как почистить зубы и выпить кофе, я включаю ноут. Захожу в Интернет, сообщения валят валом, я еще не вполне проснулся… A big penis is not an illusion anymore, пишет мне некто исполненный доброжелательности. Мне предлагают виагру и членство в контакт-клубе, с помощью которого 75 % его членов смогли наконец трахнуть бабу… Еще меня проинформировали, что я выиграл 206 тысяч фунтов в британской Национальной лотерее, но я не мог до конца в это поверить, потому что, надо же, какое совпадение, выиграл еще и 667 тысяч евро в Loteria Espanol… Я каждый день выигрывал в лотереях и имел шанс трахать огроменным пенисом, но меня это больше не радовало, вот оно то, что называют пресыщением… Ко мне обратился с сообщением Кофи Эдвардс, директор Fidelity Bank из Нигерии, где на каком-то счете, из-за стечения обстоятельств, застряло 20 миллионов американских долларов, и теперь старина Кофи просил меня оказать услугу и забрать их. Грех жаловаться, сплошь хорошие вести. Но от Бориса — ничего.

Саня вошла в тот момент, когда пена от «Коладента» ползла у меня по подбородку. Она всегда смеется надо мной, говорит, я не умею чистить зубы, но сейчас было видно, что смеяться она не хочет. Это была усмешка, которая бежала… В руках у неё была та самая газета, и я тут же сообразил, что там. Думаю, что от киоска до квартиры она старалась, чтобы выражение её лица выглядело как ничего особенного, но это ей не удалось.

Выплюнув пену, я сказал: — Опа! Похоже, у малышки вышло первое интервью?!

Она улыбнулась своему волнению. Такая демонстрация собственного тщеславия — это очень интимная штука, подумал я. Перед остальными она наденет маску дамочки, которая к такому привыкла, но передо мной… Она пару раз подпрыгнула, как девочка, громким голосом подражая звуку полицейской сирены. Я поцеловал её в нос. Может, мы придали этому слишком большое значение, но первое интервью это всё-таки первое интервью!

И вот мы за столом, толкаемся плечами, а в культурном разделе «Ежедневника», нашего лютого конкурента, стоит заголовок: МЫ СТАЛИ СВИДЕТЕЛЯМИ ХИМИИ НА СЦЕНЕ. Ниже фотография, её с Ерманом, в разгар игры, на репетиции… Его рука обнимала её за талию… Хм… Ладно, спокойно, он просто обнял её за талию, но геповцы сляпали такой заголовок, что сердце у меня рычит, как дизельный двигатель морозным утром, и мне всё-таки приходится спросить: — Погоди, а что означает этот заголовок?

— Что?

— Получается так, что между тобой и Ерманом возникла химия…

— Ты в своём уме?

Удовлетворяет ли меня такой ответ, спросил я себя. Я не мог продолжать разговор в беспристрастном тоне.

— Не может быть, чтобы… чтобы ты в своем восторге… не заметила двусмысленность этого заголовка, — сказал я.

— Да ладно… — сказала она. — Ну да, заметила, но… Это ничего не значит.

— Скажи, ты мне изменяешь? — спросил я тут же.

— Нет, — сказала она и посмотрела на меня очень решительно, и тут же добавила: — А ты мне?

Она меня слегка удивила. При чём здесь я?

— Нет.

— А другие женщины кажутся тебе привлекательными?

— С чего это ты вдруг? — Вот так контратака, подумал я.

— Так кажутся?

— Думаю, что… нет, — сказал я.

И потом спросил, чувствуя, что всё это как-то не так: — А тебе другие мужчины?

Она посмотрела на меня довольно враждебно и сказала: — Нет.

— Сорри, — сказал я.

— О’кей, — сказала она. Сделала паузу и добавила: — Осел!

Меня успокоило то, что она рассердилась.

Лучше нам об этом не продолжать, подумал я. Лучше ничего не знать. Конечно, мне кажутся привлекательными другие женщины, почему бы им такими не казаться? Идеальной дисциплины в любви, по-моему, не существует… Совершенно невозможно, чтобы мне не казались привлекательными другие женщины. Но я себя сдерживаю.

Интересно, а у неё это тоже так?

Лучше об этом не думать, подумал я. Это всего лишь грязная газетенка. Если речь идет о девушке, то, мать их так, заголовок должен быть двусмысленным! Мужской медийный шовинизм ещё ни разу меня так не жалил.

Там были ещё две фотографии, на которых она одна, позирует, сняты в студии. Я смотрел на эти фотки… Когда-то она была худышкой. За эти четыре года у неё появились привлекательные округлости. Она обладает — как было написано под фотографиями — всеми предпосылками стать звездой. При этом, ясное дело, имелось в виду стать секс-символом или женщиной-вамп.

Всё это показалось мне удивительным.

В повседневной жизни Саня защищалась от такого представления о своём образе. Она предпочитала молодежную моду унисекс, джинсы и кроссовки. Но я становился свидетелем того, как этот защитный имидж уходит в прошлое.

Смотрю на эти фотки… они её сфотографировали в костюме из спектакля, дешевом и возбуждающем. Что поделаешь, у неё такая роль. Но этот кошачий взгляд, эта голая талия, эта нескромная грудь под легкой блузкой, это бедро, всё в цвете… И вот всё исчезает, я чувствую прилив эрекции и выбираю классический вариант: хватаю её за задницу… Целую шею…

Но она меня отталкивает: — Эй, я вижу, для тебя самое важное это фотки!

И я остался с открытым ртом, как кретин, которому дали от ворот поворот.

— Вот, посмотри, что здесь написано….

— Да, да, — сказал я и кивнул.

— Ох, вот такими будут все реакции, — причитала она.

— Нет, нет, — сказал я. — Дело не в этом, просто…

Сейчас я снова сделал вид, что читаю это интервью. Эрекция отправлена в отставку, у меня печальное выражение лица.

Саня в интервью говорила о спектакле. Да… Точнее, она думала, что говорит об этом. Но с молодыми актрисами никогда и никто не разговаривает о театре. Было сразу видно: это официальный повод, и никого не интересовал её взгляд на искусство. Фотки действительно были важнее. В самом начале они были вынуждены упомянуть Брехта, а об игре спросили для порядка, в первом же вопросе. И она тогда стала говорить о какой-то химии на сцене. Тогда они осторожно, почти незаметно перешли к личным делам, задавая вопросы по порядку: «Как вы с точки зрения актерской игры нашли общий язык с Лео Ерманом, вашим главным партнером?» Она сказала, что они великолепно понимают друг друга и так далее, после чего последовал вопрос: «В спектакле есть сцена с обнажением и довольно много пикантных ситуаций. Насколько вам трудно играть их?» Она сказала, что это работа, всё идет профессионально, а они тогда уточнили: «Каким образом и как долго оттачивают такие любовные сцены?» Хм, «как долго оттачивают», проклятая хитрость… Тут разговор перекинулся на софт-эротику и к искусству больше не возвращался. Они её спрашивали и о её связях, хотели узнать «насколько она использовала свой личный опыт в трактовке образа героини». Потом они как-то перешли к её «связи в настоящее время» — это про меня, подумал я, — а она сказала, что хочет сохранить свою приватность, в чём я её полностью поддерживаю, и мне непонятно, почему я слегка разочарован тем, что она не упомянула меня. Тогда они поинтересовались, согласилась бы она полностью обнажиться «в интересах задач фильма», если бы получила такое предложение («Для хорошего фильма, хорошей роли и хорошего гонорара — да»), и спросили, насколько секс важен ей в жизни и… «Сказываются ли ваши интенсивные репетиции на вашей сексуальной жизни?» («Ха, ха, ха, пожалуй, немного сказываются».)

И так далее. Ни звука об антиглобализме, ни звука о Джордже Буше, ни звука о том, о чём мы философствуем дома. Она и не заметила.

Знаю я, знаю, как это делается: журналистка начинает очень по-дружески, заговаривает зубы, так, обычная болтовня за кофе, без особого смысла… И вот, подумал я, Санечка даже не заметила, что попала в жанр «интервью с блондинкой», она что-то будет говорить, но это не имеет никакого значения, учитывая фотки. Черт побери, она вляпалась в это, как восточный европеец в капитализм! Не она ли, подумал я, вчера читала мне лекцию о СМИ, о том, что мы всем диктуем, что именно нормально. И вдруг сама с головой потонула в стереотипах! Я просто охренел, читая это. Теперь она, может быть, поймет, что через газеты довольно трудно проталкивать свой фильм. Стоишь там, куда тебя поставят! Тебе дают формуляр, и ты его заполняешь, как в налоговой инспекции! Если ты молодая актриса, которая должна показать свои сиськи в известном драматическом театре на периферии Европы, — тебе и сам Брехт не поможет выбраться из говна!

Я и раньше обращал её внимание на всё это, но, видимо, недостаточно. Она соглашалась, говорила, что ей всё ясно. А я видел, что такие разговоры её угнетали. И боялся, что она думает, что я хочу контролировать её карьеру. Боялся, что перегну палку из-за своего беспокойства. В конце концов, боялся собственной ревности, своего желания морализировать и проявлять власть. В своё время у меня в голове было полно такого патриархального дерьма. Мне казалось, что я ношу его в своих генах. И оно время от времени всплывает. У меня были такие связи, в которых я сам себе не нравился. Сейчас я за этим слежу. Слежу, чтобы такого не было.

И она сказала, что будет внимательной и осторожной в своих интервью… И вот пожалуйста.

— Я что-то не так сказала? — спросила она.

— Да нет, — сказал я. — Просто вся концепция, целиком, в общем…

Она ждала продолжения, а я делал вид, что не могу найти нужное слово.

И я сказал: — В общем, вся концепция, она типа того, не знаю, в целом как бы… Понимаешь, слегка того…

К счастью, молодежь теперь так и говорит, и этот бред можно использовать в дипломатических целях.

* * *

Будем реальны, я и сам не знаю, как она могла держать это под контролем, разве что просто отказаться от интервью. Актрисами интересуется главным образом желтая пресса, так что если бы она ждала, что интервью у неё возьмет какой-нибудь театральный критик, то могла бы ждать и до пенсии. Критики никогда не интервьюировали актрис, потому что они никогда ничего не знали об актерской игре. Об игре никто ничего не знает, хотя она присутствует всюду…

А может, именно поэтому, подумал я. Игра — это парадигма эпохи, все мы во что-то вживаемся. Игра — это экстракт свободы выбора. Никто больше не обязан наследовать идентичность, каждый может сам себя выдумать, косить под Курта Кобейна, Мадонну или Билла Гейтса. Когда-то ты рождался крестьянином и умирал крестьянином. И твое место было известно. Сегодня любой человек теоретически может стать кем угодно, каждый обязан отыскать свою личность, как теперь говорят, «найти себя». Даже принцесса Диана искала себя… А это, подумал я, оказалось непростительным, потому что королевская семья это реликт эпохи, предшествующей эпохи всеобщей игры, всеобщего театра… И всё должно быть именно так, как оно и есть. Они единственные, у кого нет права «искать себя».

Диана себя искала, и именно поэтому была близка так называемым обычным гражданам, которые на самом деле необычны.

Вчера я читал это и о Хендриксе. Как искал себя он, как вживался в образ… Хендрикс, еще летом 1966 года, когда он играл в нью-йоркском клубе «WHA», хотел выглядеть как Дилан! Всегда возил в чемодане бигуди, подравнивал волосы, чтобы копировать прическу Дилана! Он вообще тогда не был Хендриксом!

Он искал себя, он не знал, кто он. В Америке всем тогда казалось, что чернокожий не может быть рокером… По сути дела, Хендрикса вообще не было до тех пор, пока он благодаря стечению обстоятельств не приехал в Лондон, где его встретили как настоящее чудо, экзотическую фигуру, и тогда он выбросил дилановские бигуди, ему захотелось выглядеть как можно более необычным, он придумал себе прическу в стиле афро и начал покупать одежду в секонд-хенде «Granny Takes a Trip» и «I Was Lord Kitchtners Valet». Ему хотелось выглядеть так, словно он свалился с Марса. Его немного занесло, и тут он стал Джими Хендриксом.

Но его отец, подумал я, не имел больше никакого представления о том, кто он.

Это была революция. Он придумал самого себя: до Хендрикса никого такого, как Хендрикс, не существовало. Когда придумываешь новую роль, новый образ, то изменяешь культуру. Поиски своей роли, выбор имиджа, вживание в образ — всё это под конец, как ни крути, изменяет мир… Игра — это состояние мира, культурная практика, продукт свободы! Все мы — актеры, ищущие свои роли. Все кого-то имитируют, но если у тебя соединятся все компоненты, возможно, что и у тебя, как у Хендрикса, всё сработает.

Нет больше наследования. Образцы больше не выбирают по принципу близости. Сын больше не хочет походить на отца, даже крестьянский сын. Дочь хочет выглядеть не так, как её мать, а как Мадонна. Это борьба влияний, борьба образов. Когда дочь в определенном возрасте понимает, что ведет себя как её собственная мать, а не как Мадонна, битва проиграна. Но одна часть личности долго, очень долго, не принимает поражение. Образы остаются в параллельном универсуме, в параллельной идентичности, в снах.

Игра — это главное средство выживания. В сущности, это всегда было так, подумал я. Вживание в образ — это основа развития личности, так было всегда. Когда тебе говорят «будь амбициозным», это означает — выбери сильную роль. И вживись в неё.

Но сейчас выбор ролей шире. Демократичнее. На рынке идентичности широкое предложение. Поэтому и погиб социализм. Он не мог предложить достаточного разнообразия возможностей, масок, субкультур, кинофильмов. Было слишком мало ролей, слишком мало имиджей, слишком мало фасонов кроссовок. Предложение было почти средневековым. Было даже слишком мало национальностей. Слишком мало государств. Слишком мало вариаций, слишком мало мелких нарциссоидных различий. Слишком мало средств массовой информации.

Сейчас мы все актеры, подумал я. Носим свои одежды, выступаем по всему миру. Зачем в это вмешиваться театральным критикам? Актеры относятся к категории «жизнь», потому что игра — это, в сущности, и не игра, а сама жизнь. Актер — идол своего времени, символ свободы, свободы выбора. Но любому идолу приходится платить за то, что он идол… И чему я в таком случае удивляюсь? Да актрисы всегда принадлежат журналистам «желтой прессы», так же как военные трофеи принадлежат пехоте.

* * *

— О чём ты так задумался?

— Не знаю, должно быть, у меня включился поток сознания… Ну, мне как-то странно читать это интервью и смотреть на эти фотки… Но я привыкну.

Это было не то, что ей хотелось бы от меня услышать.

— Считаешь, что это катастрофа, да? — спросила она так испуганно, что мне стало её жалко.

Не надо её удручать, подумал я. Она ещё в самом начале, она под впечатлением того, что СМИ обратили на неё внимание, она околдована этим изменением собственной идентичности. Вот я вижу: она смотрит на эти страницы и чувствует, что она уже не та, обычная. Она взволнована своей впечатляющей фотографией. Когда у тебя кто-то, почти насильно, отнимает характер, перед тобой открывается возможность, не чувствуя вины, стать легким, как летящий в небо шарик.

— Да нет, не катастрофа, — ответил я. — Ты не сказала ничего неправильного. Это жанр легкого интервью. И вот так… Вот так… Не будем драматизировать.

— Драматизировать не будем, — сказала она. — Но и счастливыми нас назвать нельзя.

— Ты несчастлива?

— Теперь даже не знаю. Я думала, ты обрадуешься…

Я сделал именно то, что не должен был делать, подумал я. Уничтожил её радость.

— Да ладно, всё о’кей, — сказал я. — Просто я немного удивился, и не более того.

— Я тоже, — сказала Саня.

— Да… Привыкнешь.

— Целых две страницы, — сказала она, как бы с удивлением.

— Для начала неплохо, — сказал я беспомощно, изнывая от безвыходности положения.

Она снова принялась читать. Лицо её было то сияющим, как у ребенка, то озабоченным, как у мамы.

— Я вынуждена давать интервью, — сказала она. — Иначе обо мне никто не услышит.

— Ты не должна оправдываться, — сказал я.

Она прищурилась, словно оценивая меня.

Я должен смотреть на это позитивно, сказал я себе. Я знаю, кто она… и это не моя забота, как воспримет её общество, что скажут о ней собирающиеся в пивных комментаторы и кто-нибудь ещё? Если она воспримет всё это всерьез, то потеряет ко всему интерес и всё останется таким же незавершенным, как и моя драматургия.

— Да ладно, всё это супер, — сказал я. — Просто я ещё не отошел после вчерашнего вечера, в этом всё дело.

— Я сегодня охреневший, сделай кофе мне покрепче, — пропела она.

— Я не чую гиацинты… — продолжил я, раз уж мы начали валять дурака.

* * *

Никого-то я в этом Ираке не трахну. Была тут одна, ливанка, журналистка, она бросила в мою сторону два-три взгляда, женских, такого давно не видал я, да и отчалила резко со своей командой, резко, будто мать их на обед позвала… Эти ливанки единственная моя надежда, они либеральны в условиях пустыни, фата-моргана терзала меня, пока джип удалялся, тяжелая фата-моргана в душе моей, в пустыне, пока я, несчастный, смотрел…

* * *

— Сегодня не пойдем смотреть ту квартиру? — сказал я, точнее, спросил.

— Так премьера же, — сказала она.

— Хорошо, поэтому я и сказал. — Потом добавил: — Нет… Нет, главное, чтобы ты подготовилась.

Она просительно улыбнулась, как будто заклиная меня развеселиться.

— Да всё о’кей, — добавил я. — Только голова немного болит… Вчера Маркатович меня просто убил разговорами.

— А что с ним?

— Кое-какие его дела…

Она опустила голову и добавила мне в помощь: — Ладно-ладно, можешь не развлекать меня историей о его делах. Вы напились, и дело только в этом.

Знаю. Тем не менее я подумал, что то же самое Диана говорила Маркатовичу.

— О’кей, — сказал я. — Будь по-твоему.

Прозвучало это неожиданно обиженно.

— Да я тебя не упрекаю! — сказала Саня. — Просто пошутила.

— Ладно.

Я загасил наполовину выкуренную сигарету и с отвратительным вкусом во рту отправился в редакцию.

* * *

Я ехал мимо турагентства «Last minute travel». Мимо Таиланда, Кении, Кубы… На второй передаче, перед тем как набрать скорость. Может быть, оплатить какое-нибудь далекое путешествие и исчезнуть вроде Бориса, подумал я. Всегда во всех моих мечтах у меня была открытая дверь. Но нет, нет! Ведь я же только что решил обзавестись домом, купить квартиру, пустить корни! Это же то, чего я хочу, не так ли?

Никто больше не знает, как было бы нужно жить, подумал я.

Никто больше не знает, действительно ли его жизнь правильна… Или же её следует фундаментально изменить? Может, даже прямо завтра.

Вся эта свобода выбора несет с собой неуверенность, подумал я. Говоря искренне, я вообще-то не привык к открытым горизонтам.

Был коммунизм, потом война, потом диктатура… Тебе постоянно промывали мозги. Когда живешь в подобных системах, ситуация складывается таким удивительным образом, что у тебя не оказывается денег для крупных экспериментов, жизнь сужается, ты идешь по узкой тропинке. Придерживаешься своей локальной позиции и ждешь, чтобы всё это прошло.

Хорошо, в военные девяностые я попробовал прижиться в Амстердаме, Лондоне и Риме. Но нигде не выдержал дольше полутора месяцев… У меня не получалось просто работать официантом, мыть посуду в ресторанах, спать в сараях и с трудом объясняться на их языках, на которых я не умел быть остроумным. Ты не просто оказываешься на дне, ты не можешь ещё и смеяться. Никто не въезжает в твой текст, и ты чувствуешь себя так, как будто вообще не существуешь. У меня никак не получалось быть собой. Приходится смотреть на себя их глазами, а объяснять им, кто ты — бессмысленно.

Здесь я, по крайней мере, мог писать для газет, какими бы они ни были. Там я никогда не смог бы стать даже грёбаным журналистом. В моем поколении, из тех, кто уехал, нашлась всего пара людей, которым удалось чего-то добиться. Должно быть, они ужасно старались. А про себя я знал, что я не такой. Учитывая такую неполноценную позицию, я даже не стал пробовать. Из всех этих мировых столиц я возвращался в Хорватию и был невероятно счастлив, что возвращаюсь в свою страну. Я приезжал, тут же на вокзале покупал газеты и, пробегая по заголовкам, испытывал шок. Газеты дышали нищетой, невероятной глупостью, а кроме того — злобностью. И тут же, на вокзале, меня начинала душить депрессия. Где спрятаться? Куда исчезнуть? Пространство для маневра было отвратительно тесным.

И я оставался здесь, застрявшим, в ожидании лучших времен. Уже через десяток дней я полностью забывал, что был где-то в другой стране, потому что наша реальность была очень навязчива: столько страстей, столько враждебности, столько боли, столько жертв. Казалось, ничего другого в мире не существует. Всё другое выглядело какой-то сказкой.

Я проживал эту свою здешнюю жизнь, и у меня были свои невнятные иллюзии.

Я мечтал и был лишен возможности жить так, как хочу. Мою жизнь кроили сумасшедшие разных мастей и оттенков… Я всё время был в чьих-то руках, будто меня похитили из моей собственной судьбы.

Я знал, что те, наверху виноваты во всём. Они, так сказать, брали на себя ответственность. Будто какая-нибудь террористическая организация, типа, когда угонит самолет и захватит заложников. Это было для меня чем-то вроде алиби. Я действительно не мог отвечать за всё то дерьмо, которое они производили. В этом дерьме проходила и моя жизнь, так что я и за это отвечал лишь наполовину.

Я всегда думал, ох, что бы я мог сделать, как бы я жил, если бы не эти кретины, которые выносят мне мозги! Я сидел перед телевизором и материл их всех, по списку. И материл все эти годы и годы лаянья на короткой цепи…

Но сейчас всё как-то опасно ослабело!

Наконец пришло это время. Как говорят, нормализация.

Демократия. Индивидуализация вины. Я мог делать вид, что те, наверху всё еще виноваты во всём, но это чувство больше не было таким убедительным. Террор опасно ослабел. Это, в сущности, большой шок.

Я к такому не привык.

В каком-то смысле было даже легче, пока шли войны и везде было всё это дерьмо. Я не был один на один с самим собой. По крайней мере, хотя бы мог кого-то обвинить, а сейчас никто не берет на себя ответственность. Куда подевались террористы, что были наверху? Террористы, где вы? Я чувствую себя каким-то одиноким… в своих решениях.

Помню, когда умер Туджман — шесть месяцев спустя я оказался на приеме у психиатра. У меня развился какой-то кризис. Ощущение тесноты.

Он был последним, кто орал на нас, последним, чьего ухода я дожидался.

И тогда открылась пустота.

Потом я некоторое время пил xanax. Мне не хватало чего-то, что нападало бы на меня. Я боялся, как бы не напасть на себя самому.

Я был в состоянии перестройки. Я сам себя спрашивал, что со мной происходит. Вдруг меня осенило, мать твою, так я же сейчас должен стать субъектом! Уже поздно валить всё на кого-то, повторял я себе. Теперь я и в самом деле должен взять на себя ответственность. Действовать, делать выбор.

Но в голове у меня звучали язвительные голоса. Это были призраки прежних террористов: Может, ты не способен. Может, тебе не хватает храбрости. Может быть, ты никто и ничто. Посмотрим теперь, как ты будешь жить по-своему?

Я пытался заставить их замолчать.

Итак — свобода выбора, бэби… говорят язвительные голоса… Поглядим на тебя — выбирай!

Брак, дети, квартира?

Наркотики, алкоголь, макробиотика?

Христианство, медитация, мелкобуржуазность? Активизм, антиглобализм, гедонизм? Таиланд, Малага, порнография? Групповой секс, гламур? Акции, тотализатор, кредиты на квартиру? Куба, Кения или всё по-старому?

Меня убивали все эти варианты.

Было столько вариантов счастья, что большинство из них мне пришлось просто пропустить.

У меня было чувство, что мне нужно очень многое наверстать. Все те годы изгаженной молодости. Я не знал, как это делается. Как наверстываются годы?

Мне постоянно казалось, что я что-то упускаю. Глупое чувство. Прохожу мимо всего. Каждый день мимо этого Таиланда.

Этот Таиланд мне хочется послать в жопу. Я его вижу, когда еду на работу, каждый день, и в результате, бывает, так охреневаю, что хочу помчаться дальше, мимо редакции, на автостраду, с ветром в волосах, горланя какую-нибудь оптимистичную песню, которая разгоняет духов, держащих меня на привязи в этом месте, откуда я пытаюсь вырваться… В голове у меня мелькают виды всех тех морей и оазисов, всех тех идеальных мест, где и пьют-то неспешно, спокойно, под каким-нибудь тентом и в соломенной шляпе, где нет никаких следов этого здешнего существования, так что можно делать вид, что ты абсолютно другой человек… Я вздрогнул. Что за картины крутятся у меня в голове? Может, я это видел в телевизоре? Или это какая-то реклама? Матьтвоютак, ведь действительно похоже на рекламу!

* * *

Я вошел в редакцию и сел за стол, заваленный прессой. Мы подписаны на всё, ничто не должно остаться нам неизвестным.

Смотрю заголовки: «Студент дошел до миллиона и ошибся в названии рыбы», «Кто они, эта десятка великих, которые приведут Хорватию в Европейский союз?», «Журналисты покидают Ирак», «Утонуло ещё одно судно с африканскими иммигрантами», «Generation Р — как Пепси завоевал советских детей»…

Ненадолго заглядываю в компьютер, в Интернет. В минуты расслабухи смотрю свою home-страницу. На ней камера постоянно следит за вулканом Попокатепетль в Мексике.

Похмелье меня не отпускает… Я должен активизироваться, что-то должно вернуть мне форму. Встаю, прохожу мимо лифтов, заказываю Red Bull в нашем кафе — это всего лишь небольшая стойка рядом с лестницей, нечто вроде прихожей нашей редакции.

Пока я заказывал, краем глаза заметил полную женщину, по её лицу было видно, что она здесь ждет. У неё было то терпеливое, сконцентрированное на себе выражение, какое можно встретить у посетителей поликлиник. Чем-то она напомнила мне Милку, и я поскорее унес ноги.

Ещё одна проверка почты. И сразу видно — от родственничка ничего нет. Этот человек держит меня на холостом ходу. Про себя грязно ругаюсь, как водитель в пробке.

Та тетка ждет, упорно, как пенсионер в очереди к врачу. Всякий раз я думаю: это люди, которые могли терпеть социализм. Такое поколение. Они ждали своей очереди на квартиру, по спискам, и потом государство давало им квартиру. Ожидание себя оправдывало. И оно впиталось в их кожу.

Но на нынешнем рынке больше нет ожидания реализации своего права. Тут другое восприятие времени. Время просто-напросто истекает. А мы столько всего себе наобещали. Мы нетерпеливы. Нервозны. Стремительны. Рекламы жизни брошены нам в физиономии, как красная тряпка в безумной корриде. Мы дышим как усталые собаки, вывалив язык. Берем новые высоты. Пьем Red Bull, чтобы он дал нам крылья. Такое поколение.

Газета у меня на столе осталась раскрытой на той статье — «Generation Р — как Пепси завоевал советских детей», вот и лезут в голову такие мысли.

Там какой-то русский рассуждает насчет того, как в семидесятые годы Пепси получила допуск на советский рынок и завоевала души детей. Generation Р, так называется тот роман, по названию Пепси. Хит. Но — подумал я — насрать на Пепси и детство! Мы взрослые. Мы можем выдержать большое количество кофеина. Это поколение Red Bull. Мечемся, как быки на арене, и от нас постоянно что-то ускользает.

Главный вчера требовал от нас креативности. Это всегда срабатывает, когда какому-то поколению присваивают название, подумал я… Я мог бы написать текст о Red Bull поколении! Чтобы отделаться от этого невпечатляющего гундежа об экономике и выйти на орбиту эссеиста. Саня дает интервью, пришло и мне время продемонстрировать хоть какие-то амбиции! Однако да — прежде всего мне надо разрулить мой иракский кризис.

И я делаю ещё одну попытку. Набираю тот Thuray-номер Бориса. И меня соединяют через Лондон. И какой-то записанный на пленку арабский голос подключается ещё до звонка.

Пытаюсь снова. На этот раз звонок слышен.

Звонит. Звонит.

— Да ответь же, придурок несчастный!

Ничего.

Попадание в молоко. Он это умышленно, подумал я. Этот классический баран из поколения Red Bull хочет втянуть меня в изнуряющую игру.

Снова открываю mailbox. Пишу ему: «Срочно свяжись со мной. Я знаю, что ты обиделся, но… просто у меня сдали нервы. Ты понятия не имеешь, какие проблемы создаешь для меня. Напиши мне немедленно, или же нам придется начать тебя искать… Не валяй дурака, хватит, всё слишком серьёзно». И послал ему.

И тут же почувствовал, что бесполезно. Чего-то не хватало. Извинения. Я сглотнул что-то отвратительное и написал: «Слушай, я действительно извиняюсь перед тобой за оскорбления в последних письмах… Но это ты меня спровоцировал. Прости. Прими извинение и ответь…»

С выражением гадливости на физиономии я смотрел, как письмо отправляется.

* * *

HERO of the PEACE написано на плакате с фотографией Буша-младшего. Молодой иракец в джинсовой куртке, белой водолазке «дольче вита», с набриолиненными волосами — именно так и выглядит иракский пижон, подумал я, — целует фотку Буша.

Но, к сожалению, всё это было только на десятой странице геповской газеты… Ситуация опасно ускользала из фокуса. Кроме того, тут был и тревожный заголовок, к которому мне пришлось вернуться: ЖУРНАЛИСТЫ ПОКИДАЮТ ИРАК.

Итак, мой бывший коллега, Рабар, сообщал: Война в Ираке, день 28-й… Так, начинается, всё отлично, наглядно… Отели стремительно пустеют… Дальше он пишет… Некоторые из коллег уже подстерегают момент начала следующей войны и гадают: «Как ты думаешь, американцы нападут на Сирию или на Иран? А Северная Корея?» Так, прибегая и к иронии, пишет Рабар, но это чуть-чуть иначе, чем мой ненормальный… Попутно он намекает на свои дальнейшие действия, чего обычный читатель не замечает, но инсайдер видит здесь профессионала, потому что заголовок ЖУРНАЛИСТЫ ПОКИДАЮТ ИРАК означает прежде всего то, что Ирак покидает он, Рабар. Геповцы действительно профи: сначала пишут ЖУРНАЛИСТЫ ПОКИДАЮТ ИРАК, давая понять, что там уже стало скучно, и тогда то, что у них завтра не будет текста из этой далекой страны, выглядит нормально, и всё это логично, реальность имеет своё течение, в то время как у нас — у нас нет заголовка ЖУРНАЛИСТЫ ПОКИДАЮТ ИРАК, нет и репортажа, но зато у нас там всё еще есть корреспондент, мой собственный братец… Кроме того, у нас есть и ужасающее похмелье… У нас есть все предпосылки для поражения… Как говорится: мы стали свидетелями химии на сцене.

Я принял таблетку от головной боли известного производителя.

Я позвонил Сане. Она всё еще была дома.

— Он не откликается, — сказал я.

— Что ты сказал?

Я говорил очень тихо, из осторожности.

— Новостей от Бориса нет.

— A-а… Совсем ничего?

— Ноль очков.

— Хм. — Она не знала, что ответить, казалось, в мыслях она где-то в другом месте.

— Что бы ты предприняла?

— Даже не знаю… Ничего в голову не приходит, — сказала она. А потом добавила: — Может быть, тебе с кем-нибудь посоветоваться?

Так вот же, я советуюсь с тобой, подумал я. В конце концов, разве мы с тобой не пара?

— Может быть, — сказал я хрипло. — Подумаю.

— Ну хорошо, созвонимся, сейчас мне уже пора.

— Ладно, счастливо! — сказал я. Она ни в чём не виновата, повторял я сам себе. У неё предпремьерная горячка. Это её «быть или не быть». И оставь её в покое… Ты действительно должен с кем-то посоветоваться, это правда, не то будет поздно. Может, с Секретарем для начала? А с чего начать? С того, что этот парень мой родственник? Или с того, что я от его имени фальсифицировал войну в Ираке? Вот, прекрасная фраза для начала: «послушайте, я сфальсифицировал событие мирового масштаба, событие номер один…»

* * *

Всё же я направился в кабинет к Секретарю. У меня был невнятный план: начать с неопределенных обвинений, тем самым заинтересовать его… А он уж что-то из меня и вытащит.

Блестящий план.

Когда я вошел, он встретил меня, как разносчика пиццы, которого пришлось слишком долго ждать. — А, ты здесь? — сказал он. — Я как раз хотел тебя вызвать.

— Вот… всё совпало.

— Пошли к Главному! — сказал он, разрушая мой план. И направился к двери. Притормози немного, подумал я.

И попытался придумать, как его задержать.

Где же мой план «Б», спросил я самого себя.

— Послушайте, — сказал я, — я хотел сначала узнать у вас…

— Имей в виду, это дело, насчет Ри-банка, неплохо было бы нам узнать об этом пораньше.

Это было, как ни странно, вне берегов моего потока сознания. Файл с Ри-банком в моей голове где-то затерялся. Потом я сообразил, что это должно было бы стать моим главным делом. Секретарь открыл дверь и посмотрел на меня: «Ты не вполне в курсе, а?»

Я почувствовал укор и подумал, что всё сейчас ему объясню, я даже на него уже так и посмотрел, но стоило мне открыть рот, как я убедился, что объяснения у меня нет, только и сказал: — Послушайте… ну… это дело с Риекой, оно всех застало врасплох.

Мы с ним стояли на пороге его кабинета. Точнее, я там окопался, а Секретарь пытался пройти в коридор. — Идем к Главному, — повторил он.

Тут я отважился и сказал: — Но у меня проблема с тем парнем в Ираке.

— С каким парнем? — спросил Секретарь, пытаясь вытолкать меня за дверь. Я не дался.

— Да вы знаете с каким. — В пространственно-техническом смысле я был всё еще в его кабинете, у самого порога, а он уже вышел.

— Ладно, сейчас не до этого! — сказал он с изумившей меня легкостью.

Делать было нечего, я двинулся за ним, мы уже были снаружи, на открытой территории редакции.

Он стукнул в дверь Перо Главного. Потом сунул голову в его кабинет, затем вошел.

Я вошел за ним.

Разговор о статье про Ри-банк был непростым, каждый по-своему представлял себе этот фильм… Перо Главный хотел что-то вроде триллера об ограблении банка, Секретарь требовал живенькую историю и впечатляющие образы, я же объяснял им, что их тип просто-напросто неудачно вложил деньги… А потом попытался их спасти и пошел на риск… Тип никого ни о чём не информировал, пока не вляпался по самые уши. Так же как было и с Борисом, подумал я.

— Потом они некоторое время скрывали убытки, видимо до тех пор, пока менеджмент не продаст свои акции… Вот тут их можно прижать к стене, это обман…

— Ага, — кивал головой Главный, — ага.

— У них была инсайдерская информация, и они воспользовались ею на бирже — в Америке за такое окажешься в тюрьме, но у нас это законом не регулируется…

— Как так? — подал голос Главный.

— Нет такого закона, парламент его не принял, — ответил я.

— Да ты что? Почему?

— Не знаю, — сказал я. — Они всё больше говорили о том, чем гордятся, вот и забыли.

— Не философствуй, — сказал Главный. — Важно, кто украл бабки.

— Просто тип неудачно вложился… Доказать кражу здесь трудно.

— Ха, не кража… — сказал Секретарь, глядя перед собой.

— Да ладно, что ты такое несешь?! — сказал Перо Главный.

Может быть, это было не вовремя, но я начал говорить об ответственности СМИ. Сказал, что сенсационность в экономике опасна. Мы должны думать и об остальных акционерах, о людях, которые молят бога, чтобы всё благополучно закончилось, сказал я, подумав о Маркатовиче. Злорадство в экономике неуместно, это не эстрада, потому что когда капитал исчезает, когда вкладчики и акционеры давятся в толпе перед стойкой с банковскими служащими — это всему конец… У нас банки разорялись именно таким образом, причем даже и умышленно, сказал я.

Секретарь закатил глаза, будто у него нет больше времени, а я его задерживаю.

Главный сказал: — Сначала ты сделай это, а потом можешь про то, кто умышленно уничтожал банки. И не надо мне рассказывать про ответственность, просто в будущем будь порасторопнее!

— Не-е… — сказал я и глубоко вздохнул… Решил всё, что сказал, повторить ещё раз, только другими словами, но тут Перо Главный встал.

— Договорились, — сказал он. — Нужна только фотка этого типа.

Потом глянул в окно, как будто оценивая вероятность дождя.

— Небо как-то гадко затянулось… — сказал Секретарь.

Перо кивнул: — Как сказал тот серб… Будто сейчас с неба начнет падать говно.

Оба рассмеялись.

Я сказал: — Ковачевич.

— Что? — взглянул на меня Главный.

— Ну, тот серб, — сказал я. — Ковачевич, драматург.

— А, да, — мрачно кивнул головой Главный.

Видимо, в этот момент он вспомнил, что слышал эту цитату от меня. Это ему не понравилось.

Но теперь он запомнит и автора цитаты и в следующий раз скажет: — Как сказал бы этот Ковачевич, драматург… — В основном свое образование Перо получал от меня, на работе. Но, непонятно почему, он совершенно не был этим доволен.

Он посмотрел на меня серьезно: — При чем здесь сейчас драматурги! Где бабки? Кто с тем типом связан, ты это мне покажи!

Взял свой плащ, сунул руки в рукава, задергал плечами.

У меня оставался последний шанс, чтобы сказать: — У меня есть ещё одна тема.

— Что?

— Red Bull поколение, — сказал я. — Это феноменологический рассказ о нашей…

— Сейчас не до этого, — сказал он без раздумья.

Секретарь добавил: — Это для колонки. Для этого у нас есть колумнисты.

Им, совершенно очевидно, не приходило в голову, что и я мог бы быть колумнистом.

Главный направился к двери.

Я втиснулся между ним и шедшим за ним Секретарем, может быть, даже и слегка оттолкнул его.

— Но вчера мы говорили о креативности, — с настойчивостью обратился я к Главному, уже державшемуся за ручку двери. — Ну вот, давайте придумаем что-нибудь… политика больше не в политике… Куда делась истерия? — цитировал я его вчерашние тезисы, и, узнав их, он остановился. — Red Bull это как раз то… агрессивность… Паника на рынке, и всё такое… Это для Red Bull, это его темы. Я имею в виду, символически…

— A-а, вот так? — Он, стоя в дверях, кивал головой.

— Я думал, то есть, как для колонки… Но я мог бы попытаться!

Он смотрел на меня удивленно. Никогда раньше я не пробивался вперёд. К чертям это, всегда думал я: нельзя быть слишком пробивным, все подумают, что ты деревенщина. Нужно выглядеть относительно незаинтересованным. Ещё в школе мы презирали зубрил и подхалимов, которые рвутся вперед, и такое отношение до сих пор тащилось за мной как прицеп.

Я долго выглядел относительно незаинтересованным, но, видимо, всё-таки перестарался, подумал я. Они меня вообще в расчет не принимают. Сейчас, когда я изложил ему свою идею, он поручит написать об этом какому-нибудь признанному умнику.

— Давай, давай, — пробурчал Секретарь, которому я, видимо, загораживал проход.

Но Перо Главный сказал: — Ну, слушай… ты попробуй… Если считаешь, что сможешь.

Это он хорошо сказал, подумал я.

— О’кей, — сказал я.

— Но только на следующей неделе, — сказал он. — Сейчас займись банком, прошу тебя.

— Идет, — сказал я.

Ух ты, я и не знал, что это для меня будет так много значить. Я остался стоять там, где стоял, а Главный вышел. Бросив на меня насмешливый взгляд, Секретарь вышел за Главным.

Тогда и я вышел — зачем мне было там оставаться?

* * *

Я было подумал, а не попытаться ли мне ещё раз поговорить с Секретарем о Борисе, но он торопился выбраться в коридор, за Главным…

Тут до меня дошло, в чем дело. Секретаря недавно лишили корпоративной бизнес-карточки, которой он мог расплачиваться в ресторанах, так что теперь он каждый раз поспешал за Главным, когда тот отправлялся обедать. Бесплатный обед он просто-напросто считал своим правом. Лучше ему сейчас не мешать, решил я.

Я уже слыхал, что непосредственно перед обедом Секретарь формулирует темы, выводит на чистую воду лентяев и неспособных, выдумывает теории заговоров, и всё только затем, чтобы отвлечь внимание Главного от того факта, что тащится с ним в ресторан. Сильва от своей подружки, с которой Перо Главный время от времени трахается, узнала, что Секретарь невесть что наговорил Перо про Чарли. Якобы Чарли всем рассказывает, что тот бездарный идиот…

Естественно, Главный сейчас закроет гастрономическую колонку, которую ведет Чарли. Надо же, подумал я, стоит Секретарю вступить в игру — и всё каким-то удивительным образом всегда сводится к еде.

Да-а, последствия рационализации системы непредсказуемы. Когда у Секретаря в целях экономии забрали карточку, никто и не предположил бы, что это может стать фундаментальной угрозой для межчеловеческих отношений в нашей конторе. Однако же сейчас ему приходится буквально заговаривать зубы Перо, чтобы до того не дошло, что он вообще-то мог бы и один поесть… Может быть, Перо это кажется забавным. Этот их маленький ритуал.

Надеюсь, сегодня Секретарь не будет озвучивать выдумки обо мне. Типа, насчет Ри-банка я запоздал, а теперь мне подавай колонку… — Настоящих журналистов не осталось, все хотят быть писателями и философами, — часто с отвращением говорил Секретарь… А к тому же я читаю им лекции об ответственности СМИ… Да ещё и оттолкнул его, когда мы выходили. Я заметил, как он глянул на меня, покидая кабинет. Оценив всё это в совокупности, он, возможно, наконец понял, что я просто возомнивший о себе бездельник.

Хм, сейчас мне не нужна вражда с Секретарем.

Черт возьми, подумал я, почему работа всегда превращается в психологическую войну? Где в трудовом договоре написано, что я должен постоянно думать обо всех этих дурацких интригах? Работа, в сущности, штука нетрудная, но люди… Я вертел в руках мобильный.

Позвонить Секретарю и всё это нейтрализовать?

Из-за этих мыслей я чувствовал себя типа мудаком. Вот, подумал я, вот куда меня толкают амбиции и это дерьмо с Борисом… В результате и я стал одним из мудаков.

Нет, не буду ему звонить, подумал я.

Всё это решится само, как только Борис даст о себе знать, уговаривал я себя. Уже на следующей неделе мир будет иным. Сейчас всё качается, всё разваливается, появляются трещины, но… Всё вернется на своё место.

Мне было необходимо выпить.

* * *

Та женщина в нашем редакционном кафе всё еще ждала.

Не знаю, с чего я вдруг спросил её: — Вы кого-то ждете?

— Я Анка Бркич, мать футбольной звезды Нико Бркича, который должен был играть в Нантесе! — выпалила она, подумав, что вот наконец подошла её очередь.

Меня как током дернуло — она говорила на моём родном диалекте.

— Что это значит — должен был играть в Нантесе? — спросил я. Ввиду того что она произнесла «Нант» так, как это пишется, я решил держаться того же правила.

— Должен был играть в Нантесе, но… не начал играть.

— А, понимаю, — сказал я, — но в большинстве случаев это так и бывает, правда?

Она глубоко вздохнула: — Нет, тут не так… Он должен был играть в Нантесе… Они его хотели взять. Но этот менеджер, Чатко, продал его в Эмираты, в Арабию! Сказал, там больше денег. А потом сам взял эти деньги, сказал, что так подписано, что он теперь — его… Что мой сын — его?!

— Да, да, что поделаешь, — закивал я, — но если подписано… — Я взял водку Red Bull и хотел уйти.

Но у этой женщины был такой взгляд, от которого невозможно отделаться без грубости. — Тогда мой Нико из упрямства не согласился на Эмираты. Сказал: «Да лучше домой поеду, землю пахать!» И теперь этот Марко Чатко и его люди грозятся переломать Нико ноги, так я и приехала заявить об этом!

— Да? В полиции уже были? — спросил я.

— А что мне делать в полиции-то? Икан Чатко, брат Марко, он же в полиции большая шишка! Куда мне, пришлось идти в газету!

Я сказал ей, что нужно дождаться Владича, он у нас пишет о спорте.

— Да, мне сказали, да вот только… — Она замолчала, чтоб не расплакаться.

(…Но мне сказали обратиться к Тину… Он наш человек в Загребе, — мне стало страшно, что она сейчас так скажет.)

Помолчав, она продолжила: — Мне сказали, что не знают, придет ли он, и что он сюда не заходит… Я с утра здесь. Не могу даже, уж извините, облегчиться.

Я перевел дух.

— Владич наверняка зайдет сюда выпить… Он, знаете, такой крупный, краснолицый, в очках. Сразу видно, что занимается спортом. А вы пока сходите в туалет, я вас отведу.

Я отвел мать футбольной звезды Нико Бркича в наш туалет и подождал, когда она выйдет, — было видно, что она боялась остаться одна. Она многословно поблагодарила меня и пошла ждать дальше.

* * *

Я вернулся за свой стол, к Интернету, к Попокатепетлю.

Сайт сервисировал Centro Nacional De Prevention De Desastres.

Из Попокатепетля в ясное мексиканское утро поднимался слабый дымок.

Centro Nacional De Prevention De Desastres на анимированном семафоре в настоящий момент обозначал актуальную опасность желтым цветом.

Люди вокруг меня говорят по телефону, пишут тексты, перекапывают разное дерьмо, конструируют реальность, гоняются за событиями… Смотрю на них: пытаются вписаться.

В таком состоянии экзистенциалистской медитации я вспомнил о золотых смесителях из дворца Саддама в Тикрите.

Золотые смесители Саддама. Маркатович сказал, что их тайком протащил через границы какой-то журналист, который работает на иностранцев.

А вдруг, подумал я, Борис тоже взялся за какой-нибудь такой бизнес и плюнул на карьеру журналиста? Может, он добрался до какой-нибудь месопотамской скульптуры тысячелетней давности и сейчас тащит её на себе через пустыню… Кто знает? Местные банды наверняка пытаются втюхать иностранцам всякую всячину, в том числе и памятники культуры. Если они будут искать журналиста, похожего на контрабандиста, то конечно же заметят его! И если какой-то оператор способен тайком провезти смесители Саддама, то одному богу известно, что притащит сюда этот тип. Скорее всего, что-то не имеющее никакой ценности, но зато крупного размера.

Стоп… А тот оператор, кто бы это мог быть? Кто-то из наших, тех, что снимали для иностранцев, когда здесь была война. Сейчас они ветераны, профи, такие, каких в нормальных странах найти нелегко. Э-э, я даже вздрогнул — как же я забыл о них! Они наверняка и сейчас ещё в деле. Наши люди со всеми общаются. Вот их и надо распросить! Все журналисты сконцентрированы в Багдаде, в отелях, в пресс-центрах. И конечно же, все земляки друг друга уже знают.

Надо бы спросить у Рабара, кто из наших ещё остался там… «Журналисты покидают Ирак»… Он сейчас, наверное, в пути, а может, уже вернулся. Мы с ним никогда не конфликтовали, подумал я, а то, что он ушел в ГЕП, так какое мне дело.

Я уже нажал на его номер в списке контактов моего мобильника, уже прозвучал сигнал с его стороны, и тут до меня дошло, что это номер, оставшийся с того времени, когда он работал в нашей редакции. Начинался он с тех же цифр, что и мой.

Я выключил телефон.

Мне был нужен новый номер его телефона, в ГЕПе. Может, позвонить его жене и спросить… Но его домашнего телефона у меня не было, адреса тоже. У меня теперь вообще не было ничьих адресов. Звоню людям на мобильный, пишу им имейлом — иногда кажется, что все они живут где-то в воздухе.

Я пошел к их секретарше.

Тихо произнес: — Сорри, у меня личный вопрос…

Она слегка растерялась.

— Ты что сюда забрел?

Я смутился.

— Ну, понимаешь, мне нужен номер домашнего телефона Рабара, или хотя бы его адрес…

— Рабара? — её взгляд стал озабоченным.

— Видишь ли, это чисто личное дело. Я ему кое-что одолжил… У тебя в картотеке ведь есть его домашний номер?

Она посмотрела на меня так, как будто мы заговорщики.

Записала номер молча, как будто передает мне номер наркодилера.

Я подмигнул ей.

— Ираки пипл, — произнес я.

Увидел, что она не поняла, и сказал как бы в шутку: — Это типа пароль.

— А что должна сказать я? — спросила она.

— Айм сорри, — ответил я. И добавил: — Спасибо тебе.

— Айм сорри, — сказала она.

Жена Рабара дала мне номер его мобильного, и я обнаружил его в аэропорту Франкфурта между двумя рейсами.

— Э-э, ты! Откуда? — Голос звучал так, как будто это старый приятель, с которым я давно не разговаривал. Не хватало только вопроса: — Что не звонишь?

— Ну вот, — сказал я гораздо тише, чем он. — Видишь, вспомнил тебя…

— Отлично! — сказал он. — Как там дома? Дождь идет?

— Нет, но может пойти.

— Вот это я люблю! — загремел голос Рабара. — Дождик, дождь, дождище, ливень… — Вот что я хочу!

Я подумал, что пребывание в Ираке подействовало на него как-то странно.

— Я, брат, соскучился по дождю, понимаешь… А тут, во Франкфурте, ничего похожего, — сказал он разочарованно.

После обсуждения погоды я наконец-то спросил, кто из наших всё еще остается в Ираке. Он назвал несколько имен: Матко Коканович, ну, ты знаешь Матко, он выездной продюсер у каких-то нидерландцев, потом Вито Чувеляк, фотограф, он раньше работал на нас, то есть на вас, а сейчас работает на «Рейтер»… А, еще один, его зовут Томица, может, ты его знаешь, он оператор, снимает для ATPN, это английская контора… Потом вспомнил ещё двоих, какого-то Зидарича и какого-то Шоваговича, их я не знал.

Бориса он не упомянул, так же как и я.

Я сказал ему, что сейчас мы заняты одной глупой темой: перечисляем имена всех наших, которые в Ираке, чтобы продемонстрировать, что и мы тоже участвуем в глобальных событиях… И добавил: — Эта тема меня не очень интересует, так что мне вообще не бэд, если вы её у меня стырите…

— Слушай, — сказал Рабар, — всё хочу спросить… ГЕП и ПЕГ, случайно, не помирились, после того как я ушел?

— Да нет…

— Перемирие? — спросил он.

— Вообще ничего. Всё по-старому.

— Эх, мать твою… Ну вот, я тебе всех перечислил… Созвонимся! — закончил Рабар, потому что в ходе разговора вспомнил, каково стечение обстоятельств. За последние несколько недель он совершенно забыл местные дрязги. Когда человек на некоторое время выбирается за кордон, все наши стычки и ненависть выглядят бессмысленными, даже невозможными. Такое и со мной бывало, во время войны, когда я уезжал. А домой вернешься, привыкаешь быстро.

Я немного погуглил и нашел мейл-адреса личностей, которых называл Рабар.

Всех их попросил мейлом передать Борису, чтобы он срочно позвонил в редакцию. Попутно приложил и одну его иракскую фотку. Они-то уж ответят, встречали его или нет… Я был очень доволен, что наконец-то сдвинулся с мертвой точки. Ведь хоть какую-то информацию я получу. Тут зазвонил мой мобильный. Надпись: РАБАР.

— Э, Рабар, ты…

Ничего себе, это был не Рабар, а Дарио. Он сказал: — Слушай… ты звонил?

Черт побери, Дарио как новичок унаследовал служебный номер мобильного Рабара, тот, по которому я позвонил в первый раз.

— Нет, это ошибка, случайно… Я куда-то не туда нажал, — сказал я этому парню.

А он вдруг и говорит мне начальственным тоном: — М-м-м-м, если тебе нужен Рабар, он ушел в ГЕП.

— Да нет, — сказал я. — Это ошибка.

— Ладно, ничего страшного, старик… — сказал он, как молодой начинающий полицейский, который наконец-то что-то раскопал.

— Ладно, пока! — отрезал я.

* * *

«Being a Marine is not something I do. It's what I am», — говорит один.

Потом цитирует Роммеля: «When in doubt, attack».

* * *

Позвонил Маркатович.

— Есть новости насчет банка? Как думаешь, они будут его спасать? — сразу же заскулил он.

— Я думаю, что они будут спасать собственную задницу.

— Думаешь? Мне ждать?

— Откуда я знаю?! Ты что-нибудь продал?

— Нет, — сказал он. — Мы же с тобой так договорились.

Я покрутил головой и тяжело вздохнул. Сначала хотел наорать на него и сказать, что мы никакого хрена ни о чём не договаривались. Тут я вспомнил, что и вчера орал на него… И сказал: — Не перекладывай на меня ответственность. Я к этому не имею никакого отношения. Это твои бабки.

— Я всё-таки подожду, — сказал он тихо.

— Что делать, вот и я жду звонка, от психа, — сказал я. И добавил: — Когда-то люди ждали и потом получали квартиры.

Он, видно, как-то не так меня понял и сказал только: — Большое тебе спасибо.

Я щелкнул на сайт www.moja-kinta.com, где у команды с биржи есть свои форумы. Они располагали информацией, но им нельзя было верить на слово. Если у кого-то из них есть акции РИБН-Р-А, то он найдет аргументы, только бы остановить лавину… Так, в частности, некто под псевдонимом Галстук имел надежную информацию, что государство займется санацией банка, так как в противном случае регион Риеки будет иметь политические проблемы… Возможно, это был Маркатович. Другая команда его оплевала. Поддержал его лишь форумщик Radex. Возможно, и это был Маркатович. Те борцы, что в меньшинстве, обычно брали по несколько псевдонимов и таким образом формировали общественное мнение. Я тоже логировался под своим ником — Гьюро Пуцар Стари — и выразил Галстуку и Radex‘y умеренную поддержку.

Потом принялся названивать шишкам… У министра экономики, пока тот был в оппозиции, я два раза брал интервью, и было бы в порядке вещей, если бы он отозвался. Не отозвался. Его пресс-атташе была убийственно благопристойна и переключила меня на кабинет заместителя председателя правительства, там я заговорил более агрессивно — сказал, что им будет лучше что-нибудь мне сказать, но эта пресс-атташе ответила, что шантаж она не приемлет…

— Нет, лучше вам всё-таки что-то сказать, потому что иначе мне придется…

— Что придется? Выдумать? — спросила она. И добавила: — Мы всё рассказали на пресс-конференции.

— Да вы ничего не сказали. Государство поддержит банк? Или нет? — спросил я голосом борца за справедливость, выступающего в поддержку маленьких людей и мелких акционеров.

— Это не государственный банк.

— Говорят, что вам его возвращают. Об этом вы ничего не сказали, — я продолжил атаку.

— То, что мы не сказали, сказать нельзя.

— Но вы не сказали и «нет»…

— Мы ничего не сказали…

— Вот видите! — ликовал я.

— Вам не удастся меня спровоцировать. Я перезвоню вам, если господин заместитель председателя будет…

— Хорошо, — сказал я.

Весь мой запас журналистской агрессивности был исчерпан. Не знаю, как дается такое другим. Я родился не для того, чтобы рыться в дерьме.

Подперев голову руками, я смотрел в окно, на небо, которое по-прежнему хмурилось, раздумывал о Red Bull поколении, о рогах и крыльях…

Тут в редакцию влетел Чарли.

Он начал со своего стандартного текста: «Весь день гоняю…» Кто бы ни поручил ему какую угодно работу, он обязательно начинал подавать сигналы перегруженности и ужасающей нервозности. Однако успел подмигнуть мне и сказать: «Читал интервью… Билеты, которые прислали в редакцию, я взял себе, хочу пойти посмотреть».

Потом устремился к компьютеру и принялся как заводной тыкать в него пальцами.

Наконец появилась и Сильва. Сказала, что разговаривала с какой-то женщиной, которая тут сидит, ждет под дверью…

— Ты имеешь в виду мать Нико Бркича, который должен был играть в Нантесе?

Она сказала, что хотела бы об этом написать, и я удивился. Сказала, что хватит с неё писать только об эстраде, что ей хочется чего-нибудь более серьезного, и ей интересно узнать, что об этом думаю я.

Сильва хочет проститься с имиджем бывшей манекенщицы, сообразил я. Недавно она поступила на социологический, заочное обучение… Для философского факультета тоже никогда не поздно.

— И под какую рубрику бы ты это подогнала?

— Злоупотребления в спорте, — сказала она профессионально.

И коротко и ясно изложила мне свой тезис: в спорте, в сущности, нет ничего позитивного.

Я кивнул.

Сильва продолжала: — В спорт, так же как и в модельный бизнес, тебя берут когда ты еще сопляк и ничего не понимаешь. И вокруг тебя постоянно орудует какая-то мафия… Ах, он ещё малолетний. Ты и не знаешь, каково это…

Похоже, и она когда-то должна была играть в Нантесе, подумал я.

Всё это очень похоже: продажа ног. Знаю, её послали в Милан, когда ей было семнадцать, некоторое время она провела там, но в первую лигу не пробилась. Вернулась. Потом сообразила, что здесь может делать вид, что добилась там большого успеха, и стала появляться с какими-то непонятными типами, иногда фигурировала в рубрике «Чем занимаются знаменитости», зарабатывала гроши на местных показах мод, отмечалась на разных гламурных событиях, сидела на кокаине и была не так чтобы очень далеко от элитной проституции. Приземлилась тогда, когда забеременела от какого-то типа, который предпочел остаться анонимным.

Зная всё это, я и поддержал её выступление против спорта: — Да, в спорте работа детей считается нормальной вещью. Где ещё есть такое? Посмотри только на эти клиники, на гимнасток. Мучить детей в спорте — нормальная вещь! А спортсмена можно мучить целый день, потому что спорт — это единственный вид работы, не имеющей фиксированного рабочего времени! Это совершенно противозаконно. Кроме того, в спорте вообще нет никакого содержания. Это шоу-бизнес для мужчин, не более того.

— Я возьмусь за эту тему, — сказала Сильвия так решительно, словно собирается в атаку.

— Возьмись! — сказал я так, словно ставлю печать и закрываю трудовую книжку манекенщицы.

* * *

Я отправился на интервью с Оленичем, свидетелем всех наших реформ. Я бы о нём никогда и не вспомнил, если бы он не дал объявление про квартиру в центре… Дней десять назад я пошел посмотреть ту квартиру, она оказалась слишком дорогой, но я договорился с ним насчет интервью.

С собой я взял фотографа, Тошо.

— Поедем на моей? — спросил он.

— О’кей.

Госпожа Анка Бркич всё еще сидела там же, где и раньше. Должно быть, ждала Сильву. Я поприветствовал её.

— Кто это такая? — спросил меня Тошо, пока мы ждали лифта.

— Это мать Нико Бркича, который должен был играть в Нантесе.

— А… Никогда о нём не слышал, — сказал он задумчиво, как будто это его промах.

Когда мы сели в машину, Тошо предложил мне косяк.

— Даже не знаю, — сказал я, — вообще-то я с бодуна.

Тем не менее я сделал две затяжки, а Тошо использовал оставшееся. Мы тащились в пробке. Когда кто-нибудь сигналил, Тошо только вздыхал: «Эх…» Количество автомашин в Загребе ненормально возросло, когда кончились война и изоляция, открылись кредитные линии и после десятилетия отказа себе во всём начался период компенсации. Эх… Покупали все, кто что мог, торговые центры вырастали как грибы после дождя, страна вступила в ВТО и другие похожие организации буквально в тот момент, когда Наоми Кляйн издала свою книгу «No logo» с целью отравить нам радость.

Но дороги остались такими как были. Эх… Город находился в фазе имплозии… Когда какой-то водитель из тех, что за нами, навалился грудью на руль и загудел, Тошо сказал: — Эх, блин…

Я сказал: — Хорошая трава, у кого достаешь?

Он заколебался: — Слушай… это не совсем, знаешь… трудно объяснить…

— Ладно, о’кей. Я просто так спросил…

— Нет, это никакая не тайна, — сказал Тошо. — В нашем квартале достаю, у одного парнишки, которого зовут Джо… Но ты прикинь, вижу как-то раз — этот парнишка заходит в кофейню, а там, смотрю, компания какая-то сидит в глубине… Я окликнул его: «Джо!» — а они, блин, прямо все и оглянулись на меня!

— Да ты что? — сказал я равнодушно.

Тошо пялился на колонну машин впереди нас: — Значит, смотри… Он мне потом объяснил. Сечешь, когда они по мобильникам о чём-то договариваются, каждый каждого называет именем Джо, ну, въехал, из-за ментов. И точно так же друг к другу обращаются, мол, привет, Джо, ты как? Без проблем, Джо, есть всё, что надо…

— Ага… Значит, все они — Джо.

— И теперь смотри, если менты будут искать Джо, то они, блин, останутся с носом, потому что в нашем квартале пятьдесят парней по имени Джо. И смотри, кодла меня сразу раскусила. Теперь они меня типа знают. А когда я туда захожу, бармен мне всегда говорит: «Привет, Джо!»

— Ого, а я и не знал, что ты Джо?! — Я повернулся лицом к нему.

— Так и я не знал! — воскликнул Тошо.

Потом затих, потом добавил: — Эх, блин…

В конце концов мы добрались до центра, тем временем начало потихоньку накрапывать и к дверям мы подошли немного подмокшими и запыхавшимися.

Старый экономист ждал нас в своей прохладной, темной квартире, выбритый, в черном костюме, белой рубашке, с бордового цвета галстуком. Ему было за восемьдесят, но держался он как бодрый дирижер на пенсии. Я уже привык, что, когда я прихожу, люди чувствуют себя важными, я постоянно кого-то интервьюирую, выкладываюсь по полной программе, а потом этого человека совершенно забываю.

Мы сели за журнальный столик в гостиной.

Он говорил об экономике при социализме. «…Экономическая открытость миру имела своим следствием политическую демократизацию в стране… Рынок вел к децентрализации в принятии решений… Реформы тормозила политическая бюрократия, напуганная тем, что теряет власть…»

Я смотрел, как господин Оленич говорит о былых временах, слегка приподняв подбородок, как будто позируя старым мастерам. Потом я налил себе отличного виски, любезно выставленного на столик. Старый экономист, без гроша в кармане, продает квартиру, однако же потратился на виски… Достойно уважения, подумал я.

Тошо ходил туда-сюда, приседал, выпрямлялся. Между двумя снимками подавал мне сигналы немного расшевелить господина Оленича. Понятно, он хотел, чтобы я задал тому какой-нибудь вопрос, который заденет старика за живое, может, он тогда сделает какой-то жест руками, изменит выражение лица и перестанет вести себя как русский диктор в программе новостей.

— Вы участвовали в подготовке югославской реформы 1965 года. Почему она провалилась? — спросил я.

Выражение лица действительно изменилось, глаза сверкнули. «…Ту реформу возглавлял Киро Глигоров, тогда министр финансов…» Так, теперь руки… «…Но нельзя сказать, что она провалилась…» Поворачивает голову, поднимает палец. «…В мире она была оценена как существенное изменение…» Опускает палец, будто показывает какую-то конкретную точку на столе. «…Это был конец директивного планового хозяйства. Тем самым мы ушли далеко вперёд по сравнению с другими коммунистическими странами…». Поднимает ладони, словно спрашивает: и что вы хотите? «…Это означало разновидность рынка в рамках социализма… И это привело к децентрализации, но вместе с тем и к сопротивлению, к политическим процессам… Позже в Хорватии и Сербии были сменены все руководящие органы… И, думаю, вы понимаете, что семьдесят первый год в Хорватии стал отголоском реформы шестьдесят пятого».

— Да, да, — киваю я, Тошо щелкает кадры.

«…Но тем не менее всё это закончилось в 1974 году конфедеральной конституцией…» Немного рассержен. «…Но после этого приостановилось развитие экономики…» Кивает головой… «…В старой политической структуре многие сопротивлялись реформе, а сведение счетов с Александром Ранковичем…» …взмах рукой, словно сметает со стола фигуру «…был попыткой это сопротивление устранить».

Тошо, сидевший на корточках, встал, его лысина была в каплях пота.

— Блестяще! — сказал он мне. Должно быть, получилась хорошая серия снимков.

— Простите? — сказал господин Оленич.

Тошо слегка смутился и сказал: — Эх, да… Тот Ранкович, тайная полиция, так, да… Хорошо, что вы его убрали.

Бросив на них взгляд, я, со стаканом в руке, чуть не подавился.

Старый экономист посмотрел на меня как на того, кто понимает: — Я никого не убирал. Это были процессы.

— Процессы, конечно, — сказал я. А Оленич, разведя руками, добавил: — Уберешь кубик здесь, а рушится там.

— Ну, хорошо. Я своё дело сделал. Будьте здоровы, — сказал Тошо.

— Пока, Джо, — сказал я.

— Всего доброго, господин Джо, — сказал старый экономист.

В горле у меня пересохло, и я налил себе ещё виски. И в другой стакан воды.

Оленич говорил о развитии, о долговом кризисе восьмидесятых, когда, по его словам, не было никого, кто навязывал бы решения своим авторитетом.

Под конец он принимал участие и в попытке Марковича осуществить перестройку: — Мы хотели организовать гуманную приватизацию, — сказал он, — такую как у словенцев, социал-демократическую, а вовсе не то, что получилось у нас… Но Марковича остановил Милошевич. Это опять была политическая бюрократия, напуганная перспективой утраты власти, просто она рядилась в националистические одежды. Так погибла Югославия, — закончил господин Оленич короткий пересказ своей версии новейшей истории.

— Простите, одна секунда, — сказал я Оленичу.

Звонил мой телефон, неизвестный номер. Я понадеялся, что это из министерства, насчет Ри-банка.

Откликнулся и услышал: — Это Милка.

— Кто?

— Я, тетя Милка, ты меня слышишь?

Я её слышал.

— Хм, знаете, давайте попозже, сейчас я беру интервью…

— Скажи мне, где он! — закричала она. — Не надо так со мной, это мой единственный сын!

— У меня сейчас интервью.

И отключился.

Положил мобильный на стол, потом отодвинул его подальше от себя, как будто он не мой. Меня прошиб пот.

Мобильник снова зазвонил.

Господин Оленич, этот живой свидетель краха, сидел передо мной и смотрел на меня.

Мобильный продолжал наигрывать Satisfaction, там, на его половине стола.

Я мысленно искал выход: надо сказать ей что-то, что сказал бы какой-нибудь пресс-атташе. А что сказать? Что меня нет? Ещё вчера я почувствовал, что стану виновным во всём. Мобильник вибрировал и наяривал музыку. Милка… Я понимал, что врать Милке не могу. Она мать, а я просто журналист. Я посмотрел на мобильный. Подумал, что всё-таки должен ответить. Если я ей не отвечу, она заподозрит, что что-то не так. Решил взять себя в руки, придать голосу глубокий, успокаивающий тембр, прочистил горло.

Протянул руку к аппарату, но тут же отдернул. Почувствовал, что не справлюсь.

Милку я знал хорошо: наверняка всем растрезвонила… Особенно в наших местах.

Женщины из провинции прекрасно знают границы поля своей деятельности: всё, что касается семьи и родни. Политику и другие внешние связи они оставляют мужьям, но что касается связей родственных, то если окажется, что за кем-то надо следить, изучать его, выносить ему мозг, добиваться от него какого-то признания и покаяния — они тут как тут.

Милка, я всегда чувствовал это, была неофициальным руководителем «отдела внутренних дел» всего нашего рода. Она регулярно всех навещала, так же регулярно приглашала к себе, расспрашивала. Поддерживала связь даже с дальними родственниками, живущими на других континентах…

Я всегда старался держаться подальше от Милки. Она действовала незаметно, как бы распространяясь в атмосфере. Когда она приезжала к нам, то всегда причитала из-за своего сына, тем самым воздействуя и на мою старушку, которая тоже начинала причитать, уже из-за меня… И они причитали вместе, в моем присутствии, из-за незаконченного факультета, из-за того, что я всё никак не женюсь, что у меня нет детей, что у меня нет квартиры и что я, стоит мне их услышать, выпиваю подряд по пять банок пива. Их оружием было причитание, и с его помощью они уничтожали вокруг себя всё. Рядом с Милкой я всегда чувствовал себя глубоко несчастным даже тогда, когда считал, что мои дела идут хорошо. Я был счастлив, что не видел Милку с тех пор, как она рассорилась с моей матерью во время судебного процесса о наследстве какого-то родственника, когда ни та, ни другая ни на что не могли претендовать, а просто болели за разные команды.

Тут и произошло столкновение. Милка была старшей, она выступала как авторитет и не могла простить моей старушке, что та с ней не консультировалась, а это выглядело примерно так же, как если начальник отделения полиции проигнорирует приказ министра. Но моя старушка в этом своем бунте держалась храбро и не сдалась…

Но, как говорит моя мать, сейчас ей пришлось столкнуться с долгосрочными последствиями… Дело в том, что Милка кропотливой работой на местах смогла настроить против неё всю родню и превратить её в диссидента своего племени.

Мать моя, разумеется, озлобилась, критикует Милку везде, где может, вся на нервах, как советский диссидент, за спиной которого вечно следует КГБ, но поддержка у неё слабая и совершенно ясно, что власть всё еще в руках Милки.

Милке удалось в определенной степени изолировать нашу семью от остальной родни, и за это, говоря между нами, я был ей благодарен.

Ввиду того что нам с матерью особо говорить было не о чем, она постоянно информировала меня о развитии конфликта, который отсюда, из Загреба, сильно напоминал сериал на основе реальных событий. Этот красочный средиземноморский сюжет я иногда со смехом пересказывал на вечеринках. Но самое главное, что пока моя старушка вела свою яростную диссидентскую кампанию, это поддерживало в ней жизнь, в противном случае пенсия бы её убила. Лучше ей вести свою войну, чем впасть в летаргию, считал я.

Я не обдумывал это так же глубоко, как Оленич размышлял об экономике. Отсюда, из Загреба, мне казалось, что все эти события находятся за гранью реального и никак не связаны со мной. Неужели же мне следовало серьезно анализировать их конфликт?!

Оказалось, что да — нужно!

Потому что, если задуматься чуть глубже, станет ясно, что в этом конфликте у моей старушки в рукаве был припрятан туз… Я!

Поэтому она и раздавала всем подряд мой номер телефона — хотела показать, что наша фракция еще ого-го как сильна. На местном уровне у нас, может, и нет серьезной поддержки, но мы контролируем столицу и СМИ… Запад на нашей стороне, либеральная интеллигенция тоже.

Только сейчас до меня дошло, что означал приезд ко мне Бориса по рекомендации моей матери при таком раскладе… Она дала ему номер моего мобильника и направила ко мне как какого-то бедолагу, который будет умолять меня помочь ему получить убежище. Этим она хотела перед всеми унизить Милку! Всё ясно, именно поэтому Милка теперь ничего и не знает о Борисе! А он согласился принять помощь от диссидентки и предал свою мать, переметнулся на другую сторону, как какой-нибудь танцор Большого театра, продавший свою гомосексуальную душу.

Я постепенно начал понимать, как вляпался, но у меня не было сил нырнуть в эту магму… А теперь ещё и врать Милке насчет Бориса. Потому что ведь ясно, сейчас она и меня считает участником заговора… Да так оно и есть. Но плевать нам на всё, что касается Милки — я главный оперативный работник на службе у моей старушки. Это неопровержимый факт. Она разработала идею заговора, а я претворил её в жизнь. Мы не только унизили Милку, склонили её собственного сына предать её, нанесли удар в самое больное место, нет… Мы пошли ещё дальше! Послали её сына в Ирак, чтобы он исчез там, в пустыне…

Мобильник звонил и вибрировал на столе.

Оленич смотрел то на меня, то на мобильник. Морщился, словно увидел у себя на кухне таракана. Похоже, он считал всё это представление недостойным того исторического контекста, о котором мы говорим.

Мобильный вибрировал, а я чувствовал, как меня настигает всё то, от чего я десятилетиями пытаюсь убежать. В моей голове возникали картины… Милка превращается в верховного представителя бывшей жизни… Я вижу, как меня преследует провинция, всё то… Прошлое, духи предсовременной жизни, магма, от которой я хотел освободиться. Я видел самого себя, бегущего по городской пустыне (что-то вроде Елисейских полей), и гонящихся за мной крестьян, вооруженных вилами и вообще чем попало (кто что успел схватить), как в крестьянском восстании, а Милка впереди всех — ведет их в наступление, как Марианна у Делакруа, в полурасстегнутом одеянии, со своими старыми сиськами наружу, храбро воздев руки… О, боже!

Откуда вдруг взялось всё это?! Ну хорошо, я сбежал в Загреб, стал городским жителем, был на тысяче концертов, живу с актрисой, которая играет в авангардных спектаклях, держусь всегда «кул», делал всё как положено… Может, даже иногда и больше, чем положено. Потому что: страх, как бы кто не подумал, что я деревенщина, заставлял меня читать совершенно непонятные постмодернистские книги, смотреть невыносимые авангардные спектакли (даже те, основной идеей которых было мучить публику), слушать прогрессивную музыку (даже тогда, когда это не соответствовало моему настроению)… Я ненавидел всё поверхностное, всё популярное! Если что-то становилось слишком популярным, я такое не мог больше переносить… Даже в моменты тяжелого опьянения, когда мне хотелось поднять руки под какой-нибудь популярный рефрен, я тут же их опускал… Возможно, я был немного скованным. Но я соблюдал дисциплину! Я над этим РАБОТАЛ! Получается, что напрасно… Вдруг выяснилось, что они снова дышат мне в затылок. Оказывается, они просто затаились. Я полагал, что от них избавился, но сейчас, с помощью Бориса, они окружили меня и сжимают кольцо. Мой мобильный вибрирует на столе, и всё становится «хот». Меня облил пот.

Я вздохнул, как больной.

— Они медлительны… но они меня преследуют, — сказал я Оленичу.

Он посмотрел на меня, мягко говоря, вопросительно.

— Что вы сказали?

— Мах, я процитировал Адмирала Махича.

— A-а, — произнес он и посмотрел на меня, как психиатр на пациента. — Это какой-то военачальник?

— Нет, неважно.

Я потянулся за мобильником и выключил его.

Тут Оленич неожиданно улыбнулся и посмотрел куда-то вдаль, прямо перед собой.

Я подумал, что лучше всего было бы продолжить интервью, забыть про Милку, однако не смог вспомнить ни одного из подготовленных вопросов.

Налил себе ещё немного виски.

— Как вы думаете, что будет с Ри-банком? — спросил я неожиданно даже для себя.

Господин Оленич весь подобрался. Улыбки как не бывало. Я подумал, что, наверное, он перенервничал из-за моего странного поведения. Он бросил на меня строгий взгляд.

— Во времена самого жесткого национализма девяностых, когда ты больше не смел употреблять слово экономика… — тут он перевел дух — …а только хозяйство!.. Чтобы показать, что всё это наше. Тогда наши банки были общими усилиями ограблены, и все вздохнули, когда они были проданы иностранцам!

— Да, да, — закивал я, надеясь этим его успокоить.

— Я думаю, что это была функция национализма… в Восточной Европе. Разумеется, националисты — это те, кто имеют право всё продать, ведь подразумевается, что они пострадавшие!

— Интересно сформулировано, — сказал я. — Но сейчас…

— Так вот пусть сейчас они и думают! — отрезал он.

Скажи это Маркатовичу, подумал я.

— Но немцы хотят от банка избавиться. Государство может получить его обратно! — сказал я.

Оленич скроил какую-то гадливую гримасу. Приподнял подбородок.

— Послушайте, Югославия была суммой малых национализмов, которые объединились в борьбе против крупных. Так мы избавились от итальянцев на море и немцев на континенте. Сделать это в одиночку мы бы не смогли. После того как мы с этим справились, мы потеряли и Югославию, то есть сербов, и сейчас двигаемся самостоятельно. Однако видите, теперь мы снова в игре с крупными игроками, итальянцами и немцами. Вот вам и вся история.

Хм, содержательно, подумал я.

— Но в результате этого страдает много ни в чем не повинных людей, — сказал я и допил остаток виски в моем стакане.

Оленич посмотрел на меня так, будто я мелю что-то такое, что не относится к нашему контексту. Потом, словно вспомнив то, что не сказал, добавил: — Итальянцы и немцы сейчас владеют всеми нашими банками. Разумеется, к немцам я отношу и австрийцев. Поблизости и венгры. Они не столь существенны, но ИНА…

— Хорошо, — я попытался прервать его, — но вернемся к Ри-банку… Немцы его готовы отдать. Как вы считаете, государство возьмет его обратно?

Раздраженный Оленич встал и подошел к окну. Раздвинул шторы, посмотрел на улицу. Там лил дождь.

— Всё это, если проанализировать глубже, бессмысленно. Я строил социализм. Это, в сущности, было формой сопротивления глобальному капиталу, — прозвучало от окна. Он, казалось, покорно рассматривал всё, что осталось от того прошлого. — Мы просто вертимся по кругу на одном месте. Для того чтобы защититься от немцев, нам приходится заигрывать с сербами. И наоборот.

Ну хорошо, подумал я, а где же прогноз?

— Возможно, — сказал я. — Но меня больше интересует краткосрочно…

— А меня — нет, — отрезал Оленич. — У меня, в мои годы, на это нет времени. Если уж вы решили сделать интервью со мной, то не морочьте мне голову мелочами. Я знаю, что такое пресса. Если я заговорю с вами о Риекском банке, то вы вынесете это в заголовок и выбросите всё самое существенное.

Я продолжал сидеть там же, молча. Смотрел против света на Оленича, стоящего перед окном. Этот старик попал сюда из серьезных времен, подумал я. И он всё еще здесь, каким-то чудом, возможно, последний из тех, с кем я успел познакомиться… Старые модернизаторы, подумал я. Как же они были серьезны, как напролом шли прямо к своей цели… Если бы я сегодня встретил Тито, каким он был в 1937 году, и если бы он, вынырнув из какой-то реки времени, ввалился в «Лимитед» и рассказал мне, как и что думает, если бы посмотрел мне прямо в глаза, я бы наверняка шарахнулся от него в сторону, решив, что он сумасшедший.

Я опять налил себе виски.

Старик по-прежнему стоял, смотрел в окно. Там сверкнула молния, он повернулся ко мне, смерил взглядом…

Думаю, он решил, что я пьяница. Похоже, уже ждал, когда я уйду.

Но я не мог уйти, мне не хватало ещё какого-нибудь конкретного случая из его жизни.

Спрашивать Оленича про интересный случай из его жизни мне было как-то неловко. Я подумал, что он может выставить меня за дверь, под ливень, если я попрошу его «а расскажите мне какой-нибудь особенный случай из вашей личной жизни», поэтому начал издалека, заговорил о Киро Глигорове, потому что мне показалось, что его имя Оленич произносил дружелюбно. Я решил таким образом подвести его к теме личной жизни.

Тут Оленич снова сел. Налил немного виски и себе, это было хорошим знаком.

— Интересно, — сказал он печально, — был один момент, когда вы очень сильно напомнили мне Киро.

— Да что вы! — выпалил я с слишком большим жаром. — Как так?

Он немного повеселел: — Несколько лет назад я был там, в Македонии, на каком-то симпозиуме. Кто-то обо мне вспомнил и меня пригласили…

Он стал держаться свободнее, жесткое выражение его лица смягчилось, и после ещё одного моего наводящего вопроса рассказал необычную историю о распаде Югославии.

Может ли такой быть президентом?

Вот что рассказал мне Оленич:

— …И когда я уже был там, я сказал, что надо бы сообщить Киро, я подумал, когда ты приезжаешь в какую-то страну и знаком с её президентом, жалко с ним не повидаться… У Киро как раз подходил к концу второй срок, я подумал, что дел у него сейчас не так много… И вот, сидим мы в его кабинете, мобильный звонит не переставая, а он его тогда только-только получил и не знал, как выключить.

А я тоже не знал.

Это выглядело именно так, как сейчас, когда мы разговаривали, а ему звонили всё время, потому что он был президентом. И он не знал, как его выключить, так же как только что и вы, и так вот мы, два старикана, сидим перед этим мобильным и смотрим на него. И мобильный нас изводит, как плачущий ребенок… Вот я и вспомнил это благодаря вашему телефону.

Ну, вот… этот мобильный у него звонит, я сижу, жалуюсь на наши пенсии, а он говорит: — Оле… — это он так меня звал, Оле… Говорит: — Оле, смотри, зарплата у меня семьсот марок, а ведь я президент, и я всё время думаю, что мог бы получать и побольше, но мне как-то неудобно сказать им, чтобы повысили…

Вот, Киро всегда был таким. И мы с ним хорошо так разговорились, хотя мобильный звонит и звонит, и мешает. И тут он меня спрашивает, а что я думаю насчет того, кто мог бы его сменить на посту президента. Потому что у него кончался второй срок и он больше не мог избираться. И сейчас ему нужно было бы выбрать кого-то, кого он сможет поддержать лично, а он не знает, кого из более молодых поддерживать…

И я ему говорю: — Не знаю, я не очень-то и слежу за всем этим, может, Васил Тупурковски… Ну, тот Тупурковски, знаете, да? Такой пузатый, с усами, тот, что всегда ходил в каких-то джемперах. Он был совсем неглуп. И опыт у него был, политический, ещё из времени Югославии, к тому же он социалист, можно считать, что годится…

А тут мне Киро и говорит: — Да, Васил, я тоже о нём думал… Не то чтобы нет кого-то получше, но как-то я не знаю…

Задумался Киро, смотрит куда-то вдаль…

И тут вдруг меня спрашивает: — А помнишь ты, Оле, как распадалась Югославия?

— Помню, — говорю я.

И тут Киро начал: — Тогда был тот самый, последний съезд партии… — Понимаете, Киро мне стал рассказывать о том последнем заседании, на котором всё полетело к чертям, потому что словенцы заявили о выходе из СФРЮ, а Рачан туда же повел и хорватов… Но ещё до того как они в конце концов вышли, говорит мне Киро, заседание тянулось целый божий день, тут были и дискуссии, и ссоры, и всё это происходило драматично, напряженно, длилось часами, уже наступила ночь, а заседание всё никак не кончается, и тут Васил, а он сидел рядом с ним, сказал Киро, шепчет ему на ухо, что проголодался, что больше не может терпеть, что он сейчас выйдет…

А Киро ему говорит: погоди, видишь, все хотят выйти, и словенцы, и хорваты, а если сейчас выйдешь ты, то получится, что первыми из СФРЮ вышли мы, македонцы…

Ты не должен выходить, говорит ему Киро, и тот тогда послушался, остался…

И потом, когда словенцы вышли, Васил шепчет Киро: — Ну, теперь и я пойду…

Но Киро его не пускает.

— Да я умираю с голоду, — говорит Васил, а Киро его усмиряет, говорит: терпи, не видишь, страна разваливается, мать твою… Я не могу допустить, чтобы потом считали, что это мы её развалили из-за того, что ты проголодался, говорит Киро, дождись перерыва, а не то история тебя осудит…

Ну, ладно, говорит Киро, по счастью другие тоже проголодались, и тогда устроили шведский стол, тут уж Васил наелся, а я взял только два канапе, ничего мне в горло не лезло, понимаешь, не до того было, потому что я видел, понимал, что последует дальше… Я мог уже и мертвых пересчитать, поверь мне, у меня был опыт… Вы ведь понимаете, я вам это пересказываю на том сербском, которым говорил мне всё это Киро…

И вот, говорит Киро, вернулись мы после этого шведского стола в зал заседаний и всё очень быстро закончилось, потому что туда не вернулись ни словенцы, ни хорваты… Сейчас я не могу точно, во всех деталях вспомнить, что ещё рассказал мне Киро… Но вы понимаете ситуацию… И Киро говорит, что ж делать, я сказал Василу, поехали в Скопье, что ещё, здесь больше ничего нет.

А для Киро всё это стало страшным ударом, потому что он создавал и строил ту Югославию, и проводил реформы, ну вы понимаете…

И, говорит Киро, собрали мы свои вещи, пошли к машине, и я говорю водителю: — Поехали в аэропорт! — а сам всё думаю: вот, распалась Югославия, закончилась очередная историческая эпоха, сейчас я здесь, и кто его знает, может, я в этот Белград больше никогда и не вернусь, а тут дождик начался, и просто я не знаю, куда себя девать…

Но тут подал голос Васил, говорит: — Киро, тут на Карабурме есть отличный ресторанчик, открыто всю ночь и там всегда свежее жареное мясо… А Киро смотрит на него и говорит: — Так ты же только что ел? Не могу я, Васил, есть, нет аппетита, ничего я не хочу… Ты, если хочешь, иди туда, а я подожду тебя в машине, может, подремлю, говорит Киро. И, говорит он, поехали они туда, и Васил зашел в ресторан, но наверняка ему неловко стало, что я его должен ждать, говорит Киро, и он возвращается минут через десять и приносит это завернутое в целлофан мясо в пластиковом пакете. И вот, едем мы в аэропорт, я прислонился головой к окну, хочу успокоить нервы, вздремнуть, а в ушах у меня всё время звучит это шуршание целлофана, в который мясо завернуто…

Ну, сели мы в самолет, и поднимаемся над Белградом, а я всё смотрю вниз, в ночь… И только и думаю, как бы заснуть, а глаза закрою и в голове у меня одно: что же теперь будет? И прокручивается у меня перед глазами вся моя жизнь, и думаю я: погибла Югославия, нет её больше, не могу поверить… И что теперь будет с Македонией, когда все бросятся хватать кто что успеет… И вот, под нами внизу, черная пропасть, а я не могу заснуть из-за того, что всё время слышу этот шорох целлофана, слышу, как он шуршит в пакете, и так мне мешает этот звук, что я еще больше разнервничался, открыл глаза и посмотрел на Васила, чтобы ему сказать… И замер молча, глазам не поверил, когда увидел, как он трескает это мясо.

А он заметил, что я на него смотрю… Говорит мне: — Киро… Что может быть лучше холодной отбивной!

Киро всё это мне рассказывает, а мобильный его, на столе, звонит и звонит, и я не могу понять, из-за чего он больше разнервничался — из-за мобильного или из-за этого рассказа.

И тут Киро развел руками и говорит: — И вот теперь ты мне скажи, Оле, может ли такой быть президентом?

* * *

Слишком длинно для личной истории в еженедельнике, прикидывал я, выходя из подъезда Оленича… Дождь утихал, а я был голоден, почти как Васил, и зашел в первый попавшийся душный ресторан самообслуживания с дизайном семидесятых годов, оставшийся от социализма, где, как в тихом углу, сохранилась даже пожилая официантка в «боросанах» — характерной для того времени профессиональной обуви обслуживающего персонала.

Сегодня, когда в каждом бутике работает какая-нибудь расфуфыренная девчонка, распространяющая вокруг себя дух соревнования, такие омуты, как этот, действовали расслабляюще. Я съел рубец и потом, изрядно подвыпивший, подошел к стойке. Попытался завести со старой официанткой разговор о войне в Ираке, в стиле «что было хуже, война у нас или там у них».

Мне хотелось как-то убедить себя в том, что Борис, который выжил, сражаясь здесь как военный, выживет и там, оставаясь гражданским. Старая официантка старалась меня игнорировать, из уроков своей дипломатии у стойки она научилась тому, что с типами моего возраста о войне говорить не стоит, потому что как догадаешься, у кого ПТС, а у кого родственник в Ираке. Она только сказала: — Я бы не смогла ещё раз пройти через это…

Я простился с этим объектом, урбанистически отнюдь не малоинтересным, в самом центре города, с мыслями о неминуемой приватизации, которая как чуму изгонит отсюда и старую официантку в «боросанах», и рубец.

По дороге я позвонил Сане, она сказала, что идет домой — немного прилечь и сконцентрироваться перед премьерой, и решил вернуться в редакцию, чтобы её не беспокоить. Там я проверил почту. И очень разволновался, увидев сообщение от Вито Чувеляка, который в Ираке снимает для «Рейтер».

Чувеляк мне писал, что о Борисе ничего не знает, но ещё расспросит других…

Пришло еще одно сообщение — новое предложение об увеличении размеров пениса, но оно было неактуальным, возбуждение у меня уже сошло на нет.

Я попытался поработать с интервью Оленича, но снова начал звонить мобильный. Тот же самый номер. Я его сохранил как МИЛКА.

Я не отвечаю, и значит, она теперь поняла, что я в жопе. Я отключил сигнал и оставил только вибрацию. Каждые несколько минут мобильник бросало в дрожь. На экране, как высеченная на скале, была надпись: МИЛКА.

Постепенно я осознавал своё положение. Смотрел на проклятый дрожащий аппарат и думал: я виноват… Не нужно было его туда посылать. Это единственное, что я могу сказать Милке. А что ещё? Как обмануть её материнский инстинкт? Я виноват, вот и всё…

Но я не отвечал ей, защищался молчанием, как настоящий монстр.

Потом, наконец, всё кончилось. Мобильный затих.

Я попытался вернуться к интервью. Фразы плясали на экране, словно издеваясь надо мной. Я заказал кофе в нашем кафе, Анки Бркич там не было, должно быть, Сильва взяла её миссию на себя.

Я быстро выпил кофе.

Тут у меня стали болеть плечи и шея. Боль распространялась в направлении головы. Вот она уже там, пульсирует.

Потом мне позвонила мать. Ввиду того что, как я знаю, она считает разговоры по мобильному ужасно дорогими, речь пойдет, видимо, о чём-то важном. До сих пор я ничего не говорил ей насчет истории с Борисом, потому что при её участии любая проблема становится ещё большей.

Но о Борисе она ничего не спросила. Однако она сказала, что прочитала Санино интервью. И сказала, что ей стыдно за то, как Саня говорит о сексе.

Я задумался.

— Она говорит, а тебе стыдно? — спросил я.

— Мне стыдно, — сказала она оскорбленно.

— А что она сказала такого, что тебе «хот»?

— Что ещё за «хот»? Да говори же ты нормально… Очень тебя прошу… Спрашиваешь, что сказала? Сказала, что разденется догола для фильма. Вместо того чтобы пожениться и иметь детей, она будет раздеваться в фильмах! Да вы… Вы ненормальные!

— Да, ненормальные, — сказал я. — Что поделаешь.

Вообще-то она умела выбить меня из ритма, но сейчас я, должно быть, уже и так был выбит.

Её страшно оскорбило то, что я остался «кул». Она замолчала, я чувствовал её ярость, потом она выдавила из себя: — И это всё, что ты можешь мне сказать?

— Я на работе, — сказал я. — Не могу сейчас говорить об этом.

— Не знаю… Я просто не знаю… Откуда вы такие взялись, кто вас родил и воспитывал, и как вы стали такими, я не знаю! — сказала она и оборвала разговор.

Я думал о том, как мы стали такими.

Если бы я хоть в чём-то походил на свою мать, у меня было бы такое чувство, что я не существую. В этом заключалась проблема наших отношений. Я думал, что, может быть, я слишком стар, чтобы так себя чувствовать. Но во всяком случае, я существовал.

* * *

Мобильный телефон невероятное устройство. Сидишь где-нибудь, всё равно где, а с тобой всё время что-то происходит. Позвонил Маркатович. Он говорил тихо. Сказал, что звонит из ванной комнаты. Сказал, что его жена собирает чемоданы.

— Чьи чемоданы?

— Свои, — провыл он.

— A-а… Я думал, что твои…

— Свои, свои она собирает! Когда кто-то куда-то уезжает, он собирает свои чемоданы, а не чужие… — прошипел Маркатович.

Действительно, понятия не имею, с чего я взял, что она собирает его чемоданы.

— И куда она едет?

— Не знаю, — прошептал он. — Она совсем обезумела.

— Что случилось?

— Я сказал ей, что у меня есть акции Ри-банка и что я пока жду… И это стало последней каплей.

Я вздохнул. Если бы жена его любила, то не оставила бы ни в радости, ни в беде, подумал я.

— И куда она едет? — снова спросил я, не знаю, почему я застрял на этом.

— Да я же сказал тебе — не знаю, — прошипел он.

— Так ты её спроси, болван!

— Она с ума сошла, — сказал он испуганно.

— Ну и что?! — рявкнул я.

— Хорошо. Пойду спрошу, — сказал Маркатович и отключился.

Под конец позвонила и Саня. Сказала, что она было ненадолго прилегла, но её почти сразу разбудил телефон, а точнее, Милка, которая искала меня дома и не поверила, что меня нет, а когда Саня, очень вежливо, попросила оставить её в покое, потому что у неё сегодня спектакль, Милка ответила, что мы очень скоро узнаем, что такое на самом деле спектакль, и тогда Саня выключила телефон и занялась медитацией… Сейчас она уже чувствует себя гораздо лучше, сказала она. Сейчас она идет в театр, увидимся после премьеры, и чтоб я держал за неё скрещенные пальцы.

— Обязательно, — сказал я. И ещё я сказал: — Счастливо.

— Всё будет в порядке, — сказал я.

Я позвонил Маркатовичу и сказал: — У меня болит голова.

— Да? А… Почему ты мне это сообщаешь?

— Потому что я сейчас выключу мобильный, приму популярную таблетку и отправлюсь домой, хоть чуть-чуть поспать, — сказал я. — Чтобы ты не подумал, что я не хочу с тобой разговаривать, пока продолжается твоя драма…

— А-а, — протянул он отсутствующим тоном.

— Ладно, а как дела-то? Уехала Диана? — напомнил ему я.

Он как будто очнулся и доложил: — Закрылась в комнате. Я подсмотрел в замочную скважину. Что-то пишет. Думаю, что пишет мне письмо.

— Хорошо, позвони, когда получишь его.

* * *

Несмотря ни на что, я должен пойти на эту премьеру и насладиться искусством. Вариантов нет.

После душа посмотрел на себя в зеркало.

Посмотрел на полудлинную прическу… Слегка растрепал волосы. Может, немного геля? Хм, понятия не имею, как точно я должен выглядеть на этой премьере.

Вот уже пару лет я ищу какое-то клише для образа старого, но ещё не полинявшего рокера. Я больше не знаю, из какого я фильма. Раньше я пытался своим видом что-то сказать, а сейчас, похоже, я хочу что-то утаить.

Я смотрю на себя из зеркала, нервно. Этот спектакль — главный Санин тест в популярном театре. Мне нужно выглядеть относительно серьёзно.

Но не слишком, подумал я. Нужно бы как-то скомбинировать одно с другим…

Потом я примерил некоторые варианты.

Невероятно, как я устаю от переодеваний. Есть в этом что-то такое, что меня опустошает.

Нужно было спросить у неё, что надеть. Смотрю на часы. Глупо звонить ей сейчас. Из этого могла бы получиться смешная история, которую она однажды могла бы рассказать в компании: «Это была моя первая большая роль. Я перед выходом на сцену, стараюсь сконцентрироваться в артистической уборной, напряжение — жуть… И тут звонит мобильный, и Тин, бедняга, спрашивает меня: „А что мне надеть?“»

Смотрю на себя в зеркало… Какой образ принять?

Может, всё-таки остановиться на костюме?

Химия на сцене

Грудь.

Темнота.

Конец.

Ух, справилась, подумал я. Мои ладони были потными.

Аплодисменты.

Продолжительные аплодисменты.

Иногда даже слышалось «БРАВО!» По правде сказать, одним из выкрикнувших был я, когда она вышла кланяться третий раз и я увидел, что с её лица исчезло напряженное выражение.

Но всё это еще ничего не значило.

Премьерная публика состояла из местной элиты, погрязшей в лицемерии и поднаторевшей в формировании мнений особым ритмом. После спектакля, в очереди перед гардеробом услышать критические замечания трудно, здесь можно лишь заметить чью-нибудь гримасу или увидеть вопросительное выражение на чьём-то лице, словно его обладатель хочет с кем-нибудь проконсультироваться, однако спустя полчаса, когда под пиво и канапе пройдут первые консультации, дело уже будет выглядеть иначе. Существуют люди, чья миссия состоит в том, чтобы первыми высказать отрицательную оценку. Это их момент, и они осознают это ещё в процессе формулирования первого иронического замечания. Эти люди посещают всё, из чего состоит культурная жизнь, хотя им никогда ничего не нравится. Однако они необходимы.

Чарли один из них. Я вижу, как он приближается ко мне с загадочной улыбкой на лице, словно желая напомнить, что и я один из них.

— Режиссер… немного не дотянул, — сказал Чарли, который всю свою жизнь хотел поступить в театральный на режиссера.

Как и я, Чарли относился к категории людей, которые занимаются не тем, чем бы они хотели, потому что тем, чем хотим заниматься мы, занимаются другие люди, ввиду чего к ним мы всегда особенно критичны.

— Ну, я бы так не сказал, — сказал я.

— Актеры хороши, но, согласись, он перемудрил, — сказал Чарли.

Что я мог с ним сделать. В его голосе я слышал отзвуки своего голоса. Я не мог сейчас занижать критерии, которые мы с Чарли совместно установили в бесчисленных комментариях по поводу чужих спектаклей, книг и фильмов. У нас были жутко высокие критерии, и сейчас, благодаря им, я был в полной власти Чарли.

Я вздохнул и спросил: — Как тебе Саня?

— Она была великолепна. Но факт остается фактом, он перемудрил… Ему бы нужно это… так…

— Как?

И что он набросился на Инго? Я ожидал, что все будут говорить о «точной немецкой режиссуре».

Однако же, видишь, Инго Гриншгль восточный немец, и хуже всего то, что он и выглядит как восточный немец. Лицо в оспинах, прическа под хиппи, он вообще не производил впечатления западного человека, который нам покажет, что сейчас в тренде. Несомненно, снобы его списали.

— Ну ладно, не сердись, — сказал Чарли. — Но согласись, всё-таки он немного перемудрил.

Тут я выражением лица дал понять, что, возможно, я и признаю вину Инго. Поскольку Чарли похвалил Саню, следует пойти на компромисс, чтобы он в отместку мне не раскритиковал и текст, и свет, и игру Сани. Когда на тебя давят, какой-то фигурой приходится жертвовать.

В этот момент возле нас возникла Эла. У Чарли, поводимому, вылетело из головы, что она может здесь появиться, он застыл на месте, будто его неожиданно кольнули иглой. Эла поздоровалась с Чарли, а меня расцеловала, типа, поздравила. Сказала, что Саня была феноменальна.

И осталась стоять с нами.

— Как у тебя дела? — тихо спросила она у Чарли. Обращалась она с ним особым образом, как бы по-матерински.

Кто его знает, какую историю о себе он для неё сочинил, подумал я.

И отступил на пару шагов в сторону.

Эла что-то говорила Чарли таким тоном, будто ему нужна помощь. Это, разумеется, было правильно. Но он ещё не был готов к терапии. Я видел, что больше всего ему хотелось сбежать, оставив меня с Элой… Где-то за ними я увидел приближающуюся Сильву, это могло вызвать осложнения, поэтому я сказал, что мне необходимо в туалет, и исчез прежде, чем Чарли сориентировался в ситуации.

Я отправился в сторону туалета и дальше, к небольшому кафе для актеров, где после премьеры толклись всевозможные театральные знатоки.

Там уже было довольно тесно.

* * *

Протиснувшись к стойке, я ждал Саню. Она даже не переоделась.

— Ух ты, — вырвалось у меня. Этот её дешевый костюм был действительно секси. Черт возьми, а я-то нарядился в тот, который надеваю на свадьбы и похороны! Где же наша координация?

Я поцеловал её. Она похлопала меня по заду, и я машинально огляделся, не смотрит ли кто на нас.

— Ты такой смешной в этом костюме.

— Ну, я подумал, что нужно, как…

— Но он тебе идёт.

На нас смотрели. Поводов смотреть на нас было достаточно, ведь она сегодня вечером играла главную роль, так что взгляды никто и не скрывал. У меня, правда, было такое впечатление, что в основном глазеют на её попу в белой мини-юбке, сделанной, судя по всему, из какого-то пластика. Спереди у неё был обнажен живот, пупок, а над ним было что-то похожее на зародыш блузки, пришитый к белому push-up лифчику, который увеличивал размер её груди. Внизу были сверкающие блестками сапожки. На голове — белая ковбойская шляпа, и во всем этом она выглядела как какая-то фифа. Роль иногда может завладеть актером, такое бывает. Казалось, что Саня, как говорится, ещё не вышла из образа.

Когда она спросила: — Как я, какое впечатление? — то даже я не сдержался и посмотрел не в её глаза, а на грудь.

Она заметила и кокетливо улыбнулась.

Я почувствовал одновременно и страсть и ревность, вспомнив те сцены, во время которых я, сидящий среди публики, чувствовал неловкость. Её на сцене и лапали, и хватали за зад, а потом ещё это раздевание в конце…

— Ты была великолепна, — шепнул я ей на ухо. И добавил: — Ты меня очень волнуешь.

— Ты меня тоже, — прошептала она.

Она вся вибрировала, как мне казалось.

— Доц принес немного кокса. Мы только что нюхнули, — сказала она. И тут же добавила: — Давай отойдем ненадолго.

Я последовал за ней, пробираясь сквозь толпу. Она остановилась перед дверью в мужской туалет.

— Посмотри, есть там кто-нибудь! — шепнула мне на ухо.

Я заглянул. Какой-то тип мыл руки.

Как только тип вышел, мы ворвались в туалет. Там была только одна кабинка, всё остальное — писсуары.

Мы вошли в кабину, я закрыл дверь.

Поцеловал её и энергично схватил за попу. Мне казалось, я сейчас взорвусь. Она опустила крышку унитаза, села на него и начала меня расстегивать. Член вылетел как ядро из пушки. Она снизу посмотрела мне в глаза, покрутила головой, сделав гримасу, чей смысл соответствовал неслышно произнесенному «уууууу»… потом взяла член в рот.

Сосала она нежно.

Её шляпа мешала мне смотреть на Саню, и я её снял. Что делать с ней дальше, я не знал, поэтому нахлобучил себе на голову. Она на мгновение оторвалась от моего члена, сделала наивное выражение лица и спросила: — А вы что, типа ковбой?

— Да, я тут проездом, — произнес я хриплым голосом и тут же услышал скрип двери — кто-то вошел в туалет и находился в районе писсуаров. Она опять занялась минетом, а я оцепенел от страха, что если нас обнаружат?

Опять заскрипела дверь. На этот раз кто-то подёргал ручку кабинки, пытаясь войти. Я затаил дыхание, но она продолжала сосать. По ту сторону двери слышалось бормотание.

Пока она там, внизу, игриво облизывала мой член, я скроил гримасу, означавшую, что прошу милосердия.

— И что ты скажешь, как тебе — профессионально? — иронично пробурчал некто из района писсуаров. Мне показалось, что это голос Доца.

— Сиськи у малышки первоклассные, — ответил ему другой некто.

Эта театральная критика в мужском туалете совершено очевидно развлекала Саню, и она, продолжая сосать, кивала головой, производила какие-то означавшие согласие звуки, будто играя с тем, что нас могут обнаружить.

Она сумасшедшая, подумал я в панике, однако это совсем не уменьшило моё возбуждение, я даже параллельно подумал, что кокс интересно действует на неё, при этом я старался не кончить, потому что я считал, что мы должны бы ещё и пофакаться, но она продолжала и продолжала, и я, сконцентрировавшись, смотрел, как она меняет ритм, как не подает никаких знаков близости завершения, как глубоко заглатывает член и тихо подвывает, надеюсь, это не слышно тем, кто снаружи, хотя вообще-то теперь это и не казалось мне важным, потому что было очевидно, что вся ситуация её дополнительно возбуждает, а ещё я успел подумать, что поздно, что я всё равно не выдержу, да, это было очевидно, потому что я вздрогнул и сперма рванула наружу. Она приняла её всю, до конца, а потом улыбнулась мне.

Мои колени дрожали, я старался не упасть и не наделать какого-нибудь шума.

Я целовал её волосы.

Кто-то, кажется, вышел. Тот, другой, должно быть, мыл руки, слышался шум воды.

Я целовал её лицо и шею.

— Хорошо, хорошо, пошли отсюда, — шепнула она, услышав, как хлопнула входная дверь.

— Только не оглядывайся по сторонам, — сказала она, пока мы выходили из уборной, потому что я сразу принялся вертеть головой, как партизан в уличном бою.

Я увидел Доца, он стоял в коридоре и разговаривал с какой-то девицей, нам он крикнул: — А вы-то здесь что делаете?

— Принимаем наркотики, — сказала Саня скрипучим голосом, изображая Бабу-ягу, и Доц расхохотался. На нём была яркая оранжевая футболка, на которой крупными буквами было написано АНТИ-НАРКОТИКИ ТЕЛЕФОН. Ниже был номер телефона какого-то объединения.

Стоявшей рядом с ним девице Доц сказал: — Посмотри на них, посмотри внимательно, и никогда не будь такой, как они — они хуже всех!

Девица рядом с ним не знала, как быть — воспринять серьёзно или засмеяться.

Доц изображал из себя отвратительного типа, и это ему удавалось довольно хорошо. Общаться с ним можно было только с помощью оскорблений, никак иначе. После утомительного дня, заполненного дипломатией, это было прекрасным освежением.

А той девице я сказал: — Стоит мне увидеть его, и я думаю, что для нас ещё есть надежда… Нам всем становится легче, когда мы его видим!

Девица слабо улыбнулась, чтобы никого не обидеть.

Мы направились в сторону фойе.

Дошли до банкетных столов, и я взял бокал белого вина, отпил немного и протянул руку за канапе с листиком салата и каким-то говнецом сверху, да, это так и выглядело, но на вкус оказалось неплохо.

Вдруг сверкнула вспышка, Саня схватила меня под руку. Она смотрела прямо в объектив и не заметила, что рот у меня набит едой и я буду выглядеть как обезьяна, поэтому я попытался отскочить от неё, и это зафиксировал другой объектив, а когда это мне в конце концов удалось, я попал в поле зрения следующего, после чего кого-то слегка оттолкнул и оказался в компании господ пожилого возраста, которые смотрели на меня укоризненно, и тогда я, проглотив наконец этот проклятый канапе, сказал самой пожилой в этом кружке даме: — Простите… — Но это показалось мне недостаточным, и я добавил: — Так всегда бывает, когда ты рядом с главной ролью.

Я улыбнулся, будто сказал что-то остроумное, дама улыбнулась мне в ответ, сочувственно.

Я посмотрел в сторону Сани — вокруг нее всё еще сверкали вспышки. Подумал было подойти к ней, но уверенности мне не хватило — может показаться, что я лезу в объектив как дружок знаменитости, который хочет выйти из анонимности.

И остался стоять в стороне. Её окружили другие актеры, потом пришел режиссер… Все улыбались.

Я пил всё то же вино. И чувствовал, что на меня посматривают. Вдруг до меня дошло, что на голове у меня по-прежнему белая ковбойская шляпа, причем в комбинации с черным костюмом (правда, с тонкими белыми полосками), и мне на мгновение стало неловко, как будто меня сейчас, постфактум, поймали на участии в той сцене, из мужского туалета, но я тут же посмеялся над собой и в голову мне пришло нечто неожиданное: мне нужно вырезать эти её фотографии, когда они появятся в газетах и журналах, подумал я, потому что когда она станет великой звездой и бросит меня, я всегда смогу смотреть на эти фотографии, на её глаза, на улыбку, на её рот, в котором всё еще полно моей спермы, и когда она уже бросит меня, я всегда, глядя на эти фотки, смогу дрочить.

Такая достойная извращенца мысль меня сначала развеселила, но потом я отбросил её как депрессивную. Не бросит она меня, с чего это я взял? Существуют же актеры, которые стали звёздами, но сохранили свои браки и свои дозвёздные любовные связи, то есть, вполне вероятно, такие актеры существовали, наверняка даже существовали и такие актрисы, хотя сейчас, в настоящий момент, я не мог точно вспомнить, кто конкретно.

Нет, нет, это депрессивно, подумал я. Это не Голливуд, утешал себя я.

К счастью, Саня вдруг оказалась рядом со мной, поцеловала, обняла, снова сверкнула какая-то вспышка, а я — я не мог себе помочь — подумал, что на фотографии буду выглядеть как некто удостоенный великой милости.

И не мог поверить, что это происходит действительно со мной.

Я готовился, обдумывал такое и раньше, я уже видел пары, которые не смогли остаться друг с другом в случае успеха кого-то из них; видел я и таких мужей, которые не могли соответствовать успеху своих жён, и по ним было сразу видно, что они теряются и что в своей роли, роли самца, немо переживают кризис. Такое я повидал и был уверен, что если Саня пойдет по восходящей, со мной такого не случится, но вот… Уже на первой ступени меня стало подтачивать чувство неполноценности. Неужели я такой деревенщина? Неужели не могу примириться с её успехом, неужели не могу просто радоваться? Роль мужчины, роль ведущего по жизни, роль проклятого защитника, роль дежурного философа, роль дежурного вообще, ибо мужчины не делают ничего другого, кроме как постоянно дежурят, короче, всё это дерьмо — и я ясно это чувствовал — было на данный момент неактуально, а я не знал, как вести себя по-другому. Дежурство кончилось, сказал я себе, дай отдохнуть мозгам и улыбнись же, наконец.

Удалось, но с трудом.

На миг я подумал, что она всё это предчувствовала, что откуда-то это знала и что этот минет в туалете было чем-то вроде компенсации, нет, тут же решил я, это нехорошее слово, нет, это было доказательством любви, доказательством того, что ничего не изменится. Это было доказательством, потому что доказательство нужно и ей, она тоже хотела, чтобы мы были уверены друг в друге, и она должна была себя в этом убедить.

Я в белой шляпе стоял рядом с Саней, под тяжестью невидимого груза я чувствовал себя немного одиноким, щелкали наведенные на меня фотоаппараты, я улыбался тому, что слава, даже лишь маленькое соприкосновение со славой, ускоряет течение мыслей и что открывается новое пространство, в котором человек может и потеряться.

Вино я выпил слишком быстро, мой бокал был уже пустым, и я оглядывался вокруг в надежде как можно скорее взять новый.

У Элы, вероятно, была та же проблема, и мы с ней в один и тот же момент оказались возле стола. Каждый взял себе по бокалу.

Чарли и Сильвы на горизонте не было. Неуверенная улыбка Элы предупреждала меня о том, что общаться не с кем.

— Саня тебя не видела?

— Видишь, какой здесь хаос, — сказала она. — Время ещё есть.

Я немного отпил из своего бокала.

— Как дела в целом? — спросил я.

— Супер, — сказала Эла.

Супер, супер, супер, ага, подумал я. О чём теперь говорить? Мне тоже сказать, что всё супер, а потом мы отменим передачу?

— А у тебя? — спросила она.

— Катастрофа.

Она восприняла это как слишком трагическую новость: — Да ты что? Что случилось?

— Катаклизм, — добавил я.

Она молча смотрела на меня.

— Да ладно, Эла… Мы имеем право быть в жопе. За это не наказывают.

Я подумал, что такие слова могли бы подействовать расслабляюще, однако ошибся.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросила она с признаком начинающейся паники во взгляде.

— Да ничего, успокойся… — Я почти разозлился. — Мы с тобой не обязаны сейчас разыгрывать супердиалог… И… И быть один другого успешнее. Ведь мы с тобой знакомы ещё с тех пор, когда у меня не было машины!

Тут мы, к счастью, рассмеялись.

Потом к нам подошла Саня. Они с Элой расцеловались и обменялись парой визгливых реплик. Но я видел, что после начального восторга Саня не знала, что с ней делать дальше. Всё просто, она была гораздо оживленнее, чем Эла, которой, бедняжке, при всех её диетах, не удалось даже нюхнуть.

Я видел, что Саня может оставить меня наедине с Элой, и решил её опередить, шмыгнуть в туалет. Но совесть сказала мне: так не годится, нехорошо всё время избегать Элу.

Я остался. Почему я хочу сбежать от Элы? Ответ я знал. Меня пугала такая картина: мы с Элой стоим здесь как два аутсайдера… Я бросил взгляд на Саню, и мне показалось, что она смотрит сквозь нас.

Тут появился Ерман. Он что-то говорил. Мы знакомы с ним ещё со времен моей драматургии, на факультете мы были одной командой. Надо бы поздравить его с ролью, подумал я, и тут же поздравил, но чувствовал, что лицо моё было напряжено.

Он — сама сердечность, я вижу, что он смущен из-за того заголовка. «Мы стали свидетелями химии на сцене», опять завертелось у меня в голове…

— Пойдем что-нибудь выпьем? — сказал он, спросил. Хотел убедиться, что между нами всё в порядке.

— Ну, так как? Пойдем что-нибудь выпьем, а? — повторил он неуверенно.

Должно быть, есть какое-то дерьмо, которое во мне накопилось, и я вдруг понял, что не могу вдохнуть воздух.

— Ты же видишь, я пью, — процедил я.

— Ну да, — кивнул Ерман. — Но тут нет пива. Я пошел к стойке, за пивом.

И ушел.

— Как растерялся, — насмешливо сказала Эла о знаменитом актере.

— Да он глуп как пробка, — авторитетно отозвалась Саня.

Я стоял как между противоборствующими силами.

— Пойду немного подышу воздухом, — сказал я.

— Что с тобой? Тебе нехорошо? — вскинулась Саня.

— Нет, всё в порядке.

Я оставил ей шляпу.

— Правда всё в порядке?

— Всё в порядке, — повторил я. — Просто здесь мне как-то душно.

Она бросила на меня задумчивый взгляд.

Я вышел.

Действительно, мне нужен был только воздух, ничего больше.

Только воздух, обычная городская ночь, звуки автомобилей с Илицы… Мальчишки, которые спешат выскочить на остановке, потому что задержались в вагоне до последней секунды… Мне был нужен влажный тротуар, пар из окошка фаст-фуда, через который они берут хот-дог и потом по очереди откусывают от него, нет, мне ничего не было нужно, только воздух. Я смотрел на всё это, как кто-то укрывшийся от дождя, рядом с остановкой трамвая, возле витрины, в которой теснятся трендовые кроссовки, как будто ждут не дождутся возможности вырваться на волю.

Я пошел дальше, я и шел теперь по Илице, без всякого плана, в сторону Площади… Здесь я почувствовал себя потерянным, как человек, который выпал из своей истории, и решил вернуться по Богичевича, там толпа уже полностью рассеялась, а дальше через Цветную, и я постепенно сосредоточился, как будто на этих улицах я вдыхал какое-то дружелюбие, и тогда я понял, как давно не ходил по городу просто так, без цели.

* * *

Вернувшись, я наконец-то достал из кармана тот самый легендарный кокаин, аванс от циклопа по кличке Долина.

Саня удивленно сказала: — Опа, так вот зачем тебе понадобился воздух!

Я нашел Элу, которая сказала: — Нет, нет, я не буду. — Но пошла с нами, когда я сообщил ей, что позову Чарли, а он в свою очередь сказал: — Немножко можно. — С ним была Сильва, которая как раз собиралась убежать домой, и она сказала: — Ух, как тут отказаться!

Саня провела нас за кулисы, по целому лабиринту театральных коридоров, в какую-то комнату для репетиций, и там мы втянули свои дорожки.

Возвращались мы возбужденной компанией по тому же лабиринту и попали на малую сцену, где была импровизированная дискотека, и там, в центре танцпола, отплясывал не кто иной, как Маркатович.

Его черный галстук летал, а танцевал он так, как будто пытался отогнать собаку, которая треплет его брючину. Тем не менее он не особо выделялся, по крайней мере после нашего появления: Сильва и Саня извивались в каком-то секс-дансе, Эла погрузилась в медитативное подергивание бедрами и шеей, а Чарли механически подпрыгивал и болтал руками в стиле техно, воображая, что вписался в ритм. Я поднимал руки, будто только что забил гол, и скалился Маркатовичу, а потом прорычал ему в ухо: — Что это было, с Дианой?

— Не можешь ты это… — сломленным голосом прорычал в ответ Маркатович. — Не можешь ты это…

А потом сказал ещё, что пришел сюда из-за Сани и из-за меня, и всё это патетическим тоном… Он рад за нас, что мы счастливы…

* * *

Вечеринка была в фазе подъема.

Люди через атриум циркулировали между кафе и импровизированной дискотекой на малой сцене.

Примерно раз в час мы удалялись в тот же лабиринт коридоров, наши разговоры становились всё более искренними и глупыми.

Маркатович там, у дверей, ведущих на малую сцену, объяснял мне, что мы с Саней идеальная пара, говорил о ней как о звезде мирового класса, рядом с которой моя жизнь никогда не станет затхлой, а что касается Дианы, то он, по его словам, глубоко потрясен тем, что она превратилась в «домохозяйку»; а неужели она могла стать другой с двумя близнецами на руках, пытался сказать ему я…

Но он не слушал, говорил, что она всё больше и больше становится похожей на свою мать и что его это ужасает, потому что он совсем не так представлял себе жизнь, со всеми этими кредитами, со всем этим говном, с Долиной и с кучей ни на что не годных акций, с женой, которая напоминает ему тещу, а ещё, как он сказал, после родов она перестала получать удовольствие от секса, ей внизу что-то резали, и теперь там болит, сказал он, и продолжал говорить, хотя я его ни о чем не спрашивал, потому что мне в моем состоянии никак не хотелось это слушать, но он исповедовался, ужасающе доверительным тоном и с лицом утопленника… И говорил, что Диана ушла от него, забрала близнецов и что она написала ему прощальное письмо на четырнадцати страницах, но у него не было возможности его прочитать… Потому что ему необходимо было выйти из дома, и он пришел сюда, потому что знал, что я буду здесь… Тут я ему сказал, что, черт побери, так для этого друзья и существуют, сказал я, верно, спросил я, а Маркатович, казалось, вот-вот расплачется, он молча кивал и закуривал новую сигарету и тяжело вздыхал…

И пока он вот так держал паузу, ко мне подошла Сильва и прошептала на ухо, что Главного не вдохновляет её идея взяться за тему о Николе Бркиче, что он сказал ей держаться эстрады, потому что это у неё получается лучше всего, и потом уткнулась лбом в моё плечо и грустно сказала, что её все считают глупой, а я ей сказал, что вовсе это не так… Тут я оглянулся, хотел посмотреть, не вызовет ли это у Сани ревности, но она танцевала спиной ко мне. И я увидел лишь тревожный взгляд Чарли с другой стороны. При этом Эла почти прижала его к стене, она чувственно извивалась перед ним, и он под этим давлением, похоже, постепенно начал сдаваться.

Потом Сильва сказала: — Я пошла домой. Если останусь, могу глупостей наделать…

— Да ты что? — сказал я. — Куда ты ни с того ни с сего?

* * *

Чарли подошел ко мне немного позже: — А где Сильва?

— По-моему, она ушла.

Он продолжал в задумчивости стоять рядом со мной. Тыкал в свой мобильный.

Критерии продолжали снижаться.

«Что тут я, что тут ты, жизнь моя…» Кто-то пустил нашу, современную, народную, Чарли вопросительно посмотрел на меня с гримасой отвращения. Маркатович же пытался что-то изобразить поднятыми руками.

«Что тут я, что тут ты, жизнь моя…», зарычал он и направился к подиуму.

— Твой друг, похоже, не больно счастлив, — сказал Чарли про Маркатовича, хотя прекрасно знал, как того зовут.

— А, ну да, — сказал я.

Не только мы, были и другие, подумал я. Но мы следили за тем, чтобы не признаваться в своих несчастьях. Это один из кодов загребского общества. И в этом мы достаточно дисциплинированы. Мы как-то чувствовали, что это нас отделяет от толпы и от Балкан. Поэтому если они там думают, что мы холодные, ну и пусть себе думают. И пока мы не уничтожены, как Маркатович, мы не признаемся… Нет и нет! Нельзя показывать в обществе свое страдание, но в силу этого можно демонстрировать его крайние проявления: мрачность, зависть, злословие…

— А что у него случилось? — спросил Чарли про Маркатовича.

— Ерунда, — сказал я.

Мы были уже на полпути к злословию. Чарли интересовало несчастье Маркатовича.

«Что тут я, что тут ты, жизнь моя…» — орал Маркатович на подиуме так, словно переживал катарсис. Он схватил бутылку минеральной воды с одного из столиков в углу и стал лить её себе на голову. Вокруг него образовался круг. Были там и Саня с Элой, которые умирали от смеха. На лице Маркатовича было выражение какого-то подобия счастья. Будто он порвал со всем и так решил все свои проблемы.

— Крах системы! — сказал я Чарли и оскалился.

— Твою мать, слушай, это что — хорватский театр или сербская кафана?! — сказал Чарли.

— Неважно, — сказал я. — Люди развлекаются.

— Я такое терпеть не могу, — сказал Чарли нервозно.

Вот, опять мы об этой вечной теме, подумал я.

Что для нас имеет право быть забавным и увлекательным, а что нет? Какую музыку считать музыкой нашего общества, а какую нет? Что будет с нами, если мы перестанем отличаться от деревенских? Утратим ли мы ум, имидж и достоинство? Кто мы? Ох уж эти трудные вопросы! Мой мозг под кокаином работал на все сто в час, и я отчетливо сканировал эту культурно-развлекательную травму.

Нет, мы не можем позволить себе опуститься ниже определенных критериев, подумал я… Потому что тогда мы окажемся на Балканах.

На счастье, тут был Чарли, и он оберегал нас от погибели. Вижу, он бдительно следит за нашей городской культурой. Вот он стоит, практически одинокий, на задней линии обороны. Приду ли я ему на помощь или же предам наше дело — сейчас это вопрос. Смотрит он на меня именно так. И видит, что я колеблюсь. Он не может поверить, что я всё это стерплю, что я утратил всякую готовность к борьбе. Да, именно так смотрит на меня Чарли в этот поздний час.

— Похоже, что тебе это типа о’кей? — спросил он меня.

Мне показалось довольно неуместным, что в три часа ночи мне предлагают обсудить стандарты культуры.

— Смешно, — сказал я. — Всё это смешно!

— Какого хрена, я тебя не понимаю, — сказал Чарли разочарованно. — Мне это совершенно невыносимо.

Снова прозвучал тот же онтологически наивный рефрен. «Что тут я, что тут ты, жизнь моя…» Однако если бы такое пели какие-нибудь фолк-ирландцы, подумал я, Чарли это не показалось бы невыносимым.

Мы избегаем собственного языка в песнях, подумал я. Потому что всегда существует опасность, что язык возьмет тебя под свою власть.

Я сказал Чарли: — Переведи этот текст на английский, и тебе полегчает…

— Ладно, не бери в голову, — прервал он меня.

— Да не сердись ты…

— Потому что ты несешь чушь.

— Слушай, ты призываешь меня к дисциплине, а за окном три часа ночи.

— Хорошо, неважно! — отрезал он.

Рассердился. Вот чем мы занимаемся в разгар веселья. Следим за тем, чтобы дело не вышло из-под контроля. Здесь, на скользкой границе Балкан, это всегда возможно. Здесь мы вечно ломаем копья из-за того, чем мы имеем право наслаждаться, а чем нет. Это часть нашей культуры. У нас высокие критерии для того, чтобы провести четкую границу с примитивными. Нас, тех, кто поддерживает критерии и чувствует опасность, мало. Мы держимся плечом к плечу. Соблюдаем внутреннюю дисциплину. Голое наслаждение не для нас, это ниже нашего уровня. Мы скрываем его так же, как и страдание. До того момента, пока мы не разбиты, как Маркатович.

Тогда всё рушится. Раздаётся крик: тревога, надвигаются татары!

Теперь разозлился и я.

Чарли втянул меня в это дерьмовое обсуждение, и я, что типично для человека из Центральной Европы, принялся думать вместо того, чтобы веселиться. К тому же кокс толкал меня к неуместной искренности. Мне доставляло удовольствие говорить то, что думаю. Это во мне говорит житель берегов Средиземного моря. Выключи мне музыку, и я заговорю тебя до смерти.

— Знаешь что, — начал я, — я уже давно хочу тебе сказать, что твои критерии тебя только уничтожают. Ты пришел сюда таким злым только из-за Элы!

— Что ты несешь, при чём здесь она?!

— Ты видишь, что девчонка на тебя запала, но ты не можешь… Ты блокирован своими хреново высокими критериями. Поэтому у тебя на прицеле Сильва… Ты постоянно мучаешься с каким-то стандартом, который не имеет к тебе никакого отношения. Ездишь на этом престарелом «Ягуаре», употребляешь только домашнее оливковое масло и думаешь, что это кого-то может ввести в заблуждение!

Он помрачнел, но я продолжал: — Сейчас я в руинах и мне на всё плевать, но я тебе говорю… Пошли ты эти фикции на хрен! Мать твою, я же тебя насквозь вижу. Ты не живешь жизнью. Ты изображаешь какую-то её имитацию. Думаешь, это не видно? Дай людям оторваться, расслабиться, иди туда, к Эле, полей себе голову минеральной водой… Иначе твоя жизнь превратится в сплошное притворство.

— Ого! — сказал Чарли. — Это было грубо.

Мимо нас прошел Доц, он сказал: — Внимание, а теперь кое-что запущу я.

— Давай, запусти! — крикнул я вдогонку. — А то вот люди протестуют!

— Сорри, — вернулся я к Чарли. — Но я должен был тебе это когда-то сказать.

— Хорошо. Спасибо. А ты думаешь, что я не вижу тебя? — спросил Чарли. Он тоже неслабо нанюхался кокса, глаза его самоуверенно блестели, он смотрел на меня, как смотрят друг на друга участники предвыборной дуэли на телевидении: — Ты бы тоже хотел усидеть на двух стульях. В редакции изображаешь из себя тихоню, типа будто ты никуда не рвешься, типа ты «кул»… Но на самом деле ты просто скрываешь свои амбиции, потому что тогда ты как бы уже и не панкер. Знаешь, ты слушал слишком много песен, авторы которых презирали систему, ты прочитал слишком много книг о лузерах. Но теперь ты запаниковал. Малышка выдвинулась в первые ряды, и значит, тебе тоже нужно что-то сделать, а? Что, не так? Ну, тогда признайся самому себе, что ты уже давно не рокер, ты уже давно внутри, в системе, братишка. И тебе станет легче. Признайся, иначе твоя жизнь, как ты говоришь, превратится в сплошное притворство.

Я смотрел на него. Это тоже было грубо, подумал я.

«Стоп зэ вор ин зэ нэйм оф лав… Стоп зэ вор ин зэ нэйм оф год… Стоп зэ вор ин зэ нэйм оф чилдрэн… Стоп зэ вор ин Кроэ-эйша…»

Это была песня, которую запустил Доц.

— Он ненормальный, — сказал Чарли.

— Что, тебе и это не нравится?

«Лэт Кроэ-эйша би уан оф Юроп старс… Юроп ю кэн стоп зэ вор…»

* * *

Существование, существование в данный момент.

Только сейчас и здесь, только это у меня в мозгу.

Когда кто-то исчезает из моего поля зрения, я его забываю. Похоже, я почти полностью в руинах.

Диалоги.

— Ты «кул»? — спросила Саня.

— И «кул», и «хот», — сказал я. — Я счастлив за тебя!

Целую её, хватаю за попу, она уворачивается: — Эй, осторожно, может, здесь ещё есть репортеры…

— Ну и что? Мы с тобой вместе.

— Перестань, было бы некрасиво.

— Ты права, сорри.

Потом я сказал ей: — Знаешь, может быть, мне дадут колонку.

— Да ты что? Так это же супер, а?

— Я сегодня об этом договаривался… Red Bull поколение.

— А что это?

— Ну, жизнь… Подъем духа… Поиски безграничного…

— Супер, супер, — сказала она и поцеловала меня.

Маркатович. Передвигается всё тяжелее. Он понес тяжелые потери.

Сейчас стоит передо мной и раздумывает, мучительно.

Саня танцует в паре метров от нас.

— Люблю людей, но не слишком, — сказал Маркатович.

Я рассмеялся.

— Пойду в туалет, — пробормотал он. — Будь здесь, — он посмотрел на меня так, словно боялся, что мы можем забыть друг о друге.

— Я здесь, я никуда не убегу.

Вот и Ерман. Смешно пошатывается.

— Пошли выпьем чего-нибудь?

— Пошли!

Мы прошли через вестибюль, до кафе, до стойки.

— Эй, ты въезжаешь… Я надеюсь, что въезжаешь… Блин, это то, что в газетах, блин, мать их так, въезжаешь, нормально, что никакой связи, блин, с реальностью, въезжаешь…

— Въезжаю.

— Но ты пойми, я тебе говорю просто, чтоб знал, въезжаешь…

— Да нет проблем, не будем больше об этом… Въезжаю.

— О’кей, ты что будешь? — спрашивает, говорит, заказывает. Потом добавляет: — Э, давай тебя познакомлю… Инго.

Я дал ему руку.

Инго Гриншгль. Немец с бородой, которого Ерман и Доц научили никому на Балканах не верить. Прозябает за стойкой.

Хвалит Саню. Ши хэз а грэйт фьюче, сказал он. Он под кайфом, но слишком серьезен, очень учтив, он вне рамок всего этого мувинга. Страдает из-за языкового барьера. Кроме того, в это время ночи никому не удается придерживаться темы. Всё проскальзывает, а у него такой взгляд, будто он следит за вещами, которые летят. Он мне понятен, хорошо бы поговорить с ним на какую-нибудь тему.

Я сказал ему, чем занимаюсь. Оу, сказал Инго и закивал головой. Вижу, он готов поговорить даже об экономике. Или о журналистике, всё равно.

Попутно я бросил взгляд на Маркатовича, который рассеянно осматривал окрестности. И сказал Инго: — Май фрэнд, лост ин спэйс!

— Энд вот ю сэй абаут экономик ситьюэйшн хиер? — спросил Инго.

О господи, для такого я был совершенно не в форме. И сказал: — Оу, иц ту дификлт ту эксплэйн, бат…

— Что ты мелешь? — встрял Маркатович.

— Да это я говорю по-английски, — сказал я. — Объясняю немцу экономическую ситуацию.

— КАТАСТРОФА! — сказал Маркатович. Скроил максимально патетическое выражение лица, вздохнул и, придвинувшись ближе, заглянул Инго в глаза: — КА-ТА-СТРО-ФА!

— Оу, — с пониманием кивнул Инго. — Зэц бэд.

— Джерманс… Дойч, андэстэнд? Дойч пипл бот бэнк. Май бэнк, — сказал Маркатович, несколько упростив вещи. — Энд нау катастрофа! Нихт банк! Кайн гельт! КА-ТА-СТРО-ФА!

— Оу, айм со сорри, — сказал Инго.

Тру лав стори

— Смотри, дело было так: нарисовалась одна малышка, она, сечёшь, с этих территорий, которые под особой государственной опекой, сейчас не важно, из какого места точно, но я специально подчеркиваю, что она была из тех краев, потому что эта история — история социальная. И вот, сечёшь, её старик, он там у них какая-то шишка, начальник, и он ей устроил стипендию, хотя девчонка вовсе не была, знаешь, суперученицей там, в школе, трудно поверить, что была, я же ведь с ней познакомился, знаю — ни особо умна от природы, ни особо ей учиться охота, ладно, неважно, старик через свои партийные связи нажал на все рычаги, ну, чтобы её приняли на факультет, причем на медицинский, да ты сам знаешь, в тех краях любая женщина, из тех, что ходят к парикмахерше, мечтает, чтобы её ребенок стал врачом и чтоб её потом лечил… Значит, смотри, эта малышка видела меня в какой-то рекламе, скорее всего той, где про окна. И ничего такого, а я был в «Джуре», а она подошла стрельнуть сигарету и страшно извинялась, что у неё нет своих, и мы познакомились… Она понятия не имела, что я актер, просто видела меня в рекламе… И, значит, я ей ужас как понравился в той рекламе, про окна, сечёшь. Ладно, блин, трахались мы целую ночь, херли… И ничего. Ну, короче, я вовсе не пудрил ей мозги, типа, что мы будем с ней и то и сё, хотя малышка мне понравилась. То есть, насчет поговорить — шансов нет, но сиськи у неё во! и жутко распущенная, то есть, ты не поверишь, похоже, что всё, чему их учили там, под особой опекой, она делала ровно наоборот. И, сечёшь, утром она ушла прямо на факультет, и я её никогда больше не видел. И… Нет, нет, я не закончил… Тут, блин, ещё рассказывать и рассказывать.

Теперь смотри, у них там, на Шалате, в то утро были какие-то занятия с микроскопом, про это мне рассказала одна её подружка, та, она была в тот раз с ней в «Джуре», и я тогда и с той тоже познакомился… И, въезжаешь, про это мне та рассказала, вчера, а всё это произошло ещё осенью… Не-е-ет, подружку — нет. Она мне просто рассказала, сечёшь, про ту, ну, с которой я трахался, про то, что с ней потом случилось в то утро. И вот она мне говорит, у них были какие-то занятия с микроскопом, они там что-то смотрели, ну, каждая из них, что у неё в слюне, через микроскоп, откуда я знаю, как они это делают, и в основном все они, понимаешь, все, видели эти самые, ну, обычные микроорганизмы, и только одна, та, моя, увидела что-то особенное. Ну и позвала ту подружку, ту, которая мне потом всё рассказала, и та посмотрела, и факт, видит что-то большое, сечёшь, и моя тогда крикнула: «Профессор, профессор, а вы можете посмотреть это?!» Тут профессор подошел и посмотрел. И теперь, внимание, смотри, кто будет главным отрицательным героем в этой истории — не я, а профессор!

И ты представляешь, что он ей сказал? Он ей сказал: «Коллега, вот это, что в вашей слюне, это ничего особенного. Это сперматозоиды». Понимаешь… Профессор, господин в белом халате, примариус… И всё это я услышал вчера, а произошло-то это ещё осенью. И вот я думаю, нет ли тут моей вины?

Я понимаю так — она сама подошла ко мне в «Джуре», и она сама позвала профессора, ну, получается просто, типа, подлянка судьбы, трагедия… Потому что смотри, что рассказала мне та, другая, что потом с ней получилось: представляешь, перестала ходить на занятия, и, нормально, сразу же подсела на наркоту, сразу на героин, бабах! а когда до её стариков это доперло, они вернули её назад, к себе, представляешь, полный крах всех семейных ожиданий и надежд, сечёшь, исчезла перспектива, и тут в семье начался полный дурдом, не знаю толком деталей, но, главное, старик опизденел и застрелил свою старуху из пистолета, видно, хотел кокнуть малышку, а попал в старуху, узнать это точно даже менты не смогли, и теперь он сидит, а малышка куда-то сбежала, и никто не знает, где она. А я вот… Я чувствую какую-то вину из-за этого, сечёшь. Скажешь, это не сюжет для романа, настоящего, бестселлера? Здесь всё — секс, кровь, а к тому же и социальный аспект.

— Да хватит, какая гадость, — Саня изобразила на лице отвращение.

— Вот! — Доц развел руками. — Так и знал, что виновным стану я!

К этому моменту мы все собрались возле стойки. А музыку уже выключили. Самое хорошее время для самых плохих историй.

— Кроме того, я не думаю, что сперматозоид может выжить… — продолжила Саня.

— Да ладно, не пизди, ты всё это выдумал, — обратился к Доцу Маркатович, хриплым голосом, после мучительного раздумья.

— Гадость, — прибавил я и посмотрел на Доца.

— Ни хера я не выдумал! — сказал Доц тоном праведника. — Кто такое выдумает?

— Куд ю транслэйт ит? — спросил Инго.

— Оу, иц ту дификлт, — сказал я Инго.

— Ит воз май лав стори. Вэри дификлт, — добавил Доц.

Инго не вполне поверил ему, но всё же сказал: — Оу, айм со сорри.

4. ДЕНЬ ЧЕТВЕРТЫЙ

Главное — участвовать

Телефон звонил и звонил… Не переставая… Где-то в пространстве сна.

— Ну посмотри же, что там… — проскулила Саня за моей спиной, толкая меня локтем, и я хотел ей сказать… то, что всегда хочу сказать из сна: не мешайте мне, у меня важное дело…

— Ну посмотри…

Я открыл глаза. Посмотрел на часы: семь тридцать утра… и теперь я должен был посмотреть, что там. Хотя знал. Это МИЛКА, ничего другого быть не может.

— Ерунда… перестанет, — сказал я Сане шепотом, как будто нас кто-то может услышать.

И действительно — звонил, звонил и перестал.

Я снова провалился в сон, но теперь шерсть стояла на мне дыбом, как у кошки, которая ждет нападения.

Потом, после того как я уснул, снова начался трезвон… Разумеется, как глава «семейной полиции» Милка знала, что заключенного можно добить психологически, если постоянно нарушать его сон.

— Выключи его, прошу тебя, — снова заскулила Саня, сопутствующая жертва обстоятельств.

Пришлось встать, чтобы добраться до телефона. Я отправился в путь, с самыми добрыми намерениями, но меня качнуло и ударило о дверной косяк. Я совсем забыл, что ещё пьян после той ночи. Геройски врезался в этот косяк и рухнул вбок, свалив попутно книги и газеты, которые лежали на пластмассовой коробке, в которой я держал документы, так что Саня крикнула: — Что случилось?

Я только стонал и держался за голову.

— Иисусе! — Она вылезла из кровати и присела на корточки рядом со мной. — С тобой всё в порядке? Покажи!

Она осмотрела мою голову со всех сторон, как ребенок, который получил новый мяч.

— Оставь… — пытался высвободиться я.

— О-о-ой, как ты треснулся!

Телефон и весь окружающий мир звонили теперь ещё сильнее. Поскольку и ей пришлось встать, а я ужас как боялся Милки, я произнес умоляюще: — Послушай, кто это там…

Посмотрел на пластмассовую коробку, в которой лежали документы, паспорт и всякое такое, и увидел, что с одной стороны она немного оплыла, там, где соприкасается с трубой центрального… Потом посмотрел на Саню — её тоже как-то повело — и затолкал коробку под кровать, где было полно пыли, и она уже проникла мне в нос.

— Скажи, что меня нет! — в панике крикнул я Сане и чихнул на всю квартиру. Саня уже тянулась к трубке. — Это Милка, — завопил я. — Скажи… что я позвоню ей около полудня и всё… — тут я чихнул еще раз — …объясню.

Я дотащился до кровати и рухнул в простыни. Вот только соберусь с силами и тогда… Сразу что-то сделаю…

Но Саня закричала из другой комнаты: — Тин! Твой редактор тебя требует!

Перо? В семь тридцать? Мы с Саней, каждый в своем направлении, встретились возле проклятого косяка, и я добрел до телефона.

— Немедленно приезжай в редакцию! — сказал он.

— Что случилось?

— Сейчас же выходи из дома! — прорычал он и бросил трубку.

— Он не в самом лучшем настроении, — сказал я Сане, вернувшись в комнату, где, как я сейчас почувствовал, стоял сильный запах алкоголя.

Она смотрела на меня из кровати как лунатик.

— Мне снилось, что я рассматриваю черепаху, — ни с того ни с сего сказала она.

— Прости, что?

Словно сообщая мне о каком-то открытии, она продолжала: — Только что. Мне снилось, что я рассматриваю черепаху и никак не могу… Потому что она втягивает голову, ноги, руки…

— У черепах нет рук, — сказал я машинально.

— Есть! — сказала она.

Я уставился в пустоту.

— Что это значит? — спросила она.

Может, я вообще не просыпался, подумал я.

— Что такое эта черепаха? — спросила она. — Кто она?

— Мне нужно в редакцию, — сказал я, и она закрыла глаза.

Я поставил воду для растворимого кофе греться в микроволновке, в голове у меня вертелись пьяные предположения, и от этого, если не от чего другого, у меня дрожали руки.

Спал я примерно час, прикинул я. Так это естественно, что я всё еще в руинах, был мой вывод… и я остался доволен своей способностью анализировать.

— Посмотри, есть ли в газетах что-нибудь о премьере, и позвони мне! — неожиданно прокричала она из другой комнаты. — Не бойся разбудить!

Её голос был полон добрых надежд. Это меня как-то застало врасплох. Похоже, что мы живем теперь в разных мирах. Я ни на что хорошее не надеялся. Я закрыл глаза.

— О’кей, — крикнул я в ответ… как барсук из норы. А внутри: те самые пьяные предположения и пахнет землей, землицей черной… Как же я пьян, подумал я… открывая глаза, потому что микроволновка засвистела, наверху, над землей.

Черт побери, возьми же ты себя в руки!

Выпей кофе!

Закури сигарету! Стань тем человеком, которого ты знаешь! — отдавал я себе команды. И сел. Я чувствовал себя как человек, которые собирает материал, «собирает материал»… И я так сидел до тех пор, пока не собрал, скомпоновал, часть за частью, всё так, как было написано в моей заявке.

* * *

Когда я добрался до редакции, я откуда-то знал, что сильно опаздываю, постучал и влетел в кабинет редактора.

Выпалил: — Доброе утро!

В кабинете сидели Главный и Секретарь. Секретарь посмотрел на меня и не проронил ни звука, а Перо Главный рассматривал потолок и стены, будто следя, куда сядет комар, которого он намеревается убить.

Если быть реальным, то сейчас весна и комаров ещё нет.

В конце концов его взгляд остановился на мне.

— Хм… — Я вроде бы собирался что-то сказать… Я уже сконцентрировался и чувствовал, что готов произнести всё что угодно, даже какую-нибудь сложную, запутанную фразу… Но остановился. Видимо, мой мозг работал слишком интенсивно, поэтому я подумал, что человек может сказать всё что угодно, но для меня это оказалось большой проблемой. Откуда мне знать, что именно нужно сказать? Это должно быть основано на каком-то рефлексе, а как раз его-то я и утратил.

Оба смотрели на меня.

Секретарь моргнул, Главный пока нет.

Потом и Главный заморгал и сказал: — Доброе утро? Да, просто блестящее утро!

Встал, поднял со стола газеты так, как тореадор поднимает мулету, и поднес их к моей физиономии, правда слишком близко, и я не видел, что там написано.

— Осторожно. Ещё горячие, — сказал Главный.

Я немного отодвинулся назад. Вот. Это был геповский еженедельник «Монитор». Вот… На обложке крупными буквами было написано: ХОРВАТСКИЙ ЖУРНАЛИСТ ПРОПАЛ В ИРАКЕ.

Не может быть, подумал я.

Посмотрел снова, и опять было написано: ХОРВАТСКИЙ ЖУРНАЛИСТ ПРОПАЛ В ИРАКЕ.

Не может быть, но это так.

Вот.

Проклятые геповцы!

Единственное, что пришло мне в голову… «проклятые геповцы»… и «вот»…

Вот, «я знал»…

— Садись! — сказал Перо Главный.

Я сел. Я знал, повторял я про себя, будто кого-то обвиняя…

— Вижу, ты об этом ничего не знаешь, — сказал Главный ехидно, а Секретарь куда-то пялился, не знаю куда.

— Я ещё не читал. Вы меня из кровати подняли, — сказал я.

Секретарь на это важно кивнул, глядя на мои туфли.

— Пользуются любой возможностью. Пойдут по трупам, — сказал Секретарь, имея в виду ГЕП. — Они не знают границ.

Текст я ещё не видел, однако звучало жутко… Я протянул руку к газетам, но Перо подался назад — а газеты были у него в руке — и принялся прохаживаться между своим столом и окном, места было достаточно, кабинет ему устроили просторный, потом произнес: — Бред!

— Невиданные скоты! — сказал я.

Лучше всего, подумал я, пока мне ничего толкового не пришло в голову, направить эмоции на геповцев, это в своё время удачно удавалось с сербами, через них всегда было можно изменить фокус… — Нигде в Европе нет ничего подобного… — начал было я, но тут Главный бросил на меня взгляд, подобный удару саблей, и спросил: — А может, ты знаешь, о каком журналисте идет речь в этом… заголовке?

Я прикусил язык. Вот это вопрос! Я вроде бы сказал, что газет ещё не читал.

— Понятия не имею, о ком именно речь. Но… — тут я остановился.

— Но? Но что? — спросил Главный и закурил сигарету, напомнив мне гестаповского следователя из фильма про партизан, где я был главным положительным героем.

— Но, — сказал я, — раз вы меня сюда вызвали, то, очевидно, это мог бы быть тот, наш в Ираке…

— Очевидно, да?

— Это мог бы быть он, — ответил я рассудительно.

Он посмотрел на меня, словно что-то во мне его удивило, потом спросил: — И что ты за человек?

Прозвучало это так, будто я сейчас не такой, как, например, был вчера. Я промолчал. Вряд ли стоило рассказывать им о том, каков я.

— И… И почему ты так безобразно вел себя с этой женщиной?

— С кем?

Он смотрел на меня тупо, как будто давя. Я подумал, что лучше всего было бы отсюда уйти… Но что-то меня удерживало, пожалуй, желание остаться в собственной шкуре.

— ДА С МАТЕРЬЮ НАШЕГО ЖУРНАЛИСТА! — рявкнул Главный.

Я сделал глубокий вдох.

Вот.

Невероятно!

Проклятая Милка меня добила! Так быстро? Какой удар! Я вспомнил первую ночную бомбежку Багдада… Она меня выкопала из-под развалин!

Но как? Откуда этот бездельник Борис появился на обложке? Прямо на обложке? С чего ему придают такое значение?

Главный размахивал передо мной еженедельником.

ХОРВАТСКИЙ ЖУРНАЛИСТ ПРОПАЛ В ИРАКЕ.

Я уставился на «В ИРАКЕ».

Вот оно что, подумал я… Мы в Ираке… Всё дело в участии, подумал я. Ага. Мы участвуем!

И у нас есть свои жертвы. В Ираке.

Конечно, промелькнуло у меня в голове — вот тогда, когда было нападение на Twinse, наши выходили с заголовками, где было написано, сколько погибло хорватов! Мы их разыскивали… Если бы в Twinse не было никого из наших, мы были бы разочарованы. Потому что нам хотелось быть частью всемирных новостей! Мы пытались пролезть в них с тем же жаром, с которым Ичо Камера пролезал в первые ряды зевак на месте автокатастрофы, чтобы потом увидеть себя в газетах. И это, с Борисом на обложке, следует признаться, логичное продолжение. Пропади в любом другом месте, он мог бы давно сгнить и дожидаться следователей из сериала «Забытый случай». Да всем плевать на него было, один я, кретин, нашел ему работу…

Но вот, «хорватский журналист» пропал в славном, катастрофическом Ираке.

Стал ли он «первой хорватской жертвой в Ираке»?

Так это же стопроцентно горячая тема, черт побери!

Главный ждал, когда я что-нибудь скажу.

Гибнут американцы, но гибнут и наши, это единственное, что пришло мне в голову.

— И что теперь? — смотрел на меня Главный.

Мне нужно было хоть немного времени.

— Ты не совсем в себе? — спросил Главный.

Это напомнило мне о том факте, что я всё еще пьян после прошедшей ночи. Я всё время как-то забывал об этом… Тут они меня и подловили, Милка и геповцы, выбрали удобный момент… Но не будем спешить. Я концентрируюсь, компоную, часть за частью…

— Это фейк, — сказал я трезво, аналитически. — Они ищут первую хорватскую жертву в Ираке. Понимаете, всё дело в этом, типа, мы участвуем в глобальной драме…

Главный смотрел на меня тупо, но я продолжал: — Неужели не ясно, если бы мы по какой-нибудь причине участвовали в этой войне, это стало бы для них праздником!

— Хватит об этом! — заорал Главный. — Почему ты не позвонил этой женщине?

Я развел руками. — У меня батарейка села.

Главный издал тихий стон и, сжав кулаки, зажмурился. На его физиономии было написано, как ему больно, что у него нет возможности меня сейчас избить… А Секретарь смотрел прямо перед собой, как будто из-за всего этого ему очень неловко.

— Она ненормальная, — сказал я. — Позавчера я с ней разговаривал, всё было о’кей. А вчера у меня просто села батарейка.

Главный посмотрел на меня, теперь уже холодно, и открыл «Монитор». Я пока не знал, что там написано, и это существенно затрудняло мою защиту.

Я сидел перед его столом, на этом вот стуле, но я уже был вне игры.

Главный вслух читал абзац о «бесчувственном редакторе ПЕГа», который послал неопытного журналиста в Ирак, а потом «несколько дней не звонил встревоженной матери журналиста».

— Несколько дней? — спросил я. — Только вчера!

— Погоди, — прикрикнул Перо, подняв указательный палец, и продолжил чтение: «Когда ей в последний раз удалось связаться с ним, редактор „Объектива“ просто отмахнулся от неё, сказав, что у него „есть более важные дела, чем разговаривать о её сыне“».

— Нет, это не так, — сказал я, но Главный продолжал: «Ей стало ясно, что с её сыном что-то произошло, потому что им, своим родственникам, он не звонил уже целую неделю».

Тут он уставился на меня.

— Он вообще ни разу не связывался с ними, — сказал я.

Это его смутило, и он повторил: — Ни разу не связывался?

— Она мне именно так и сказала.

— Ну, хорошо, а почему я об этом не знаю?! — взвыл он.

— Ха, да неужели я должен главного редактора… — я произнес эти два слова так, как будто сказал президента Америки — утомлять тем, разговаривает ли какой-то журналист со своей матерью или нет? Ведь ясно же, почему он с ней ни разу не связался! Он сбежал от неё, сбежал в Ирак!

— Хм, — посмотрел на меня Главный. Он опять расположился как полицейский: половиной задницы уселся на край стола, точно напротив меня, и медленно произнес: — Спокойно.

В этом типе кроется талант полицейского, подумал я, за что ни возьмется, всё ему удается.

А он снова взял еженедельник и стал читать дальше, про то, как матери журналиста был сказано, что в Ираке у него «нет спутникового телефона», однако автор статьи, смотри-ка, сомневается в этом и говорит: «Послать в ад боевых действий человека без опыта, да к тому же ещё и без стандартного оборудования — это, пожалуй, слишком даже для ПЕГа». И затем писака ГЕПа делает из всего этого вывод, что «многие детали указывают на то, что ПЕГ что-то скрывает» и что «к сожалению, тревога матери, возможно, оправданна».

«Сейчас для ПЕГа настал момент опубликовать всю правду», закончил читать Главный. Сделал паузу, посмотрел на меня и добавил: — ПЕГ в этом конкретном случае — ты!

Я не знал, следует ли мне кивнуть.

— Итак?

Во рту у меня пересохло, мне нужна была вода. Итак? Итак, мы с Милкой, только мы с ней, разговариваем по телефону, а еженедельник это изучает детально и аналитически… Неслыханно! А всё началось с той ссоры между Милкой и моей старушкой… Какая, однако, эскалация напряжения!

— Всё это — безумие! Она ненормальная! Они ненормальные! — сказал я.

— Кто? — наклонился ко мне Главный и посмотрел на меня с близкого расстояния.

— Они, — сказал я. Я — «кул», но нельзя быть «кул»… когда они «хот»!

— Я не знаю, кто здесь ненормальный! — сказал он, испытующе глядя на меня, словно желая сказать, что тут ненормальным могу быть и я.

Я попытался это проанализировать. Тут ненормальный я — хм… Не звучит ли это немного странно?

— Я не знаю, кто здесь ненормальный… Но я знаю, на чьей стороне будет общественное мнение, — продолжил Главный. — Ну скажи мне, что может быть страшнее скорбящей матери?!

И он посмотрел на Секретаря, ожидая поддержки.

Посмотрел на Секретаря и я, мой мозг внезапно заработал, как налаженный «Зингер», и я наконец-то вспомнил, что вчера говорил ему о своих проблемах с Борисом, а он… Сейчас он, сжав губы, обдумывает, есть ли что-нибудь страшнее скорбящей матери.

— Пожалуй, страшнее ничего не найти! — заключил Секретарь и с болезненной гримасой посмотрел на мои туфли.

Я ждал, что он посмотрит и на меня, а не только на туфли, черт бы их побрал. Но он перевел взгляд на Главного.

— Секретарь? — сказал я и посмотрел на него, выжидательно.

Тут он, наконец, послал мне сочувствующий взгляд. У него было лицо свидетеля защиты, прижатого к стене вопросами прокурора, и я понял: у него будет такое выражение лица, будто он меня защищает, но по всем пунктам он меня уроет.

Самое худшее, что может случиться с тобой в жизни, это получить фальшивого адвоката, подумал я. И сказал Секретарю: — Не нужно… Я не заслужил, не нужно меня защищать…

Секретарь посмотрел на меня с недоумением, а потом сказал Главному: — Да я его и не защищаю!

О’кей, подумал я, этот вопрос мы решили.

— Знаете, я вам вчера упоминал об этом случае… — сказал я Секретарю. — Это было моей ошибкой. Я должен был всё сказать главному редактору… Тут я посмотрел на Главного: — Неправильная оценка. Поэтому я виноват и этого не отрицаю!

Секретарь был шокирован моим маневром.

— Ни о чём ты мне, парень, не упоминал! — он демонстративно встал.

Я бросил на него печальный взгляд: — Я вам вчера сказал, что у меня проблемы с типом в Ираке.

Секретарь залился краской.

— Ложь… — выкрикнул он и посмотрел на Главного.

— Прекратите! — прошипел Главный. И заерзал.

Потом встал со стола, где сидел на полицейский манер. Посмотрел на нас довольно растерянно. Так, будто ему не перед кем больше разыгрывать из себя следователя, потому что, надо же, мы оба впутаны в это дело. Бывает иногда такое — понимаешь, что некому читать мораль, потому что под подозрением все. Не хватает нейтральной публики.

В конце концов он уселся напротив, в своё кресло. Выдохнул: — С кем я работаю…

Секретарь на миг развел руками, будто собираясь что-то сказать, но молча сел и обиженно поджал губы.

— Как пить хочется, — сказал я. — Вчера вечером мы слишком надолго задержались, знаете, после премьеры…

В такой драматический момент это прозвучало довольно неуместно, но мне действительно хотелось пить не меньше, чем Василу Тупурковскому есть.

— С самого начала совещания умираю от жажды, — добавил я, оправдываясь.

— Совещания? — посмотрел на меня Главный.

— Нет… Нет! — я замахал руками, как бы отзывая назад свою реплику. — Просто хочу пить.

Главный возвел глаза к потолку и развел руками, словно обращаясь к богам, которые его не понимают, а потом прошипел: — Так сходи за водой!

Я направился в коридор, где стоял рекламный аппарат с водой, холодной, из природного источника.

Принес два пластмассовых стакана, поставил их на стол к редактору и сел.

— Ужасно хочется пить, — сказал я, выпив один из них.

Второй у меня забрал Главный и тоже выпил.

— Принесу ещё, — сказал я, встал и сделал пару шагов. Тут Секретарь засмеялся, довольно странно, будто у него лопнула какая-то пружина, и я остановился на полпути.

Главный прострелил его взглядом.

Секретарь сделал серьезное лицо. Его глаза выглядели так, как будто он пытается что-то проглотить.

Тогда я решил продолжить движение и — черт побери, опять я забыл, что вчера напился — слегка покачнулся… Секретарь разразился неприятным смехом.

— БОГА РАДИ, ЧЕГО ТЫ ХОХОЧЕШЬ? — рявкнул Главный. Секретарь затряс головой, как будто перезагружается. Успокоился.

— С кем я работаю? — опять спросил Главный и, глянув вверх, покрутил головой.

Я принес ещё воды.

На секретаря я вообще не посмотрел… А Главный теперь решил быть ко мне более человечным и сказал: — Расскажи мне всё. Почему ты запаниковал, когда возникла его мать?

Я сказал: — Эта Милка… Ну, в общем… Это трудно объяснить…

Он прервал меня: — Текст этого типа напечатан в прошлом номере. Но его старуха по тебе почувствовала, что что-то не так, правильно?

— Да.

— Ты вляпался. Видишь, отфутболил её, а она тогда обратилась к конкурентам, чтобы отомстить. Вот… Так что не ОНА ненормальная! И не ОНИ ненормальные. Потому что дело не только в том, что она им позвонила… Нет! Потому что, смотри, они прочесали всю ситуацию и сообразили, что ты посылал людям в Ирак мейлы, в которых расспрашивал о нашем журналисте. Ты ведь понимаешь, о чём я говорю?

Теперь выхода нет, подумал я. Геповцам пришла в голову та же идея, что и мне — разузнать всё у наших людей, тех, которые там.

— Понимаю. — Отступать больше некуда. Действительно, подумал я, ну что я за человек?

— Поэтому я не хочу больше терять время! — Главный снова занервничал. — Я этому типу звоню всё утро, и он не отвечает! Объясни, в чём дело!

Я почесал затылок.

Начать с войны между Милкой и моей старушкой и закончить войной в Ираке? От такой дистанции у меня помутилось в голове.

Я вздохнул поглубже. И принял решение, моментально, что должен до конца оставаться последовательным в своем рассказе, иначе я просто распадусь на куски. И я сказал: — Всё это ужасно сложно. Он никогда не звонил мне с того телефона, всегда посылал мейлы… Ну, вот… Сейчас он уже четыре дня не дает о себе знать. Я немного забеспокоился, но, если посмотреть трезво, причин для паники быть не должно. Он не обязан был связываться со мной каждый день.

Неожиданно по-дружески, как добрый полицейский, Главный сказал мне: — Смотри, я тебя вовсе не обвиняю. Если ты об этом сказал Секретарю…

Но тут Секретарь встал и вытянулся передо мной в струнку: — Как же, мать твою, сказал! Как тебе не совестно! Да у тебя нет никакого понятия о морали! Так… Так вести себя с матерью, которая ищет своего сына! А он на войне! Этим о тебе всё сказано!

Я только рот раскрыл. Действительно, звучало отвратительно. Смотри-ка, Милкины слова без проблем выплескивались на меня и из другого источника.

С сегодняшнего дня, это я понял мгновенно, мне придется с этим жить. Что бы я ни сказал, для кого-то я всегда буду ассоциироваться с Милкой. Кто-нибудь обязательно припомнит мне Милку.

Я отпил пару глотков воды.

— Я не могу разговаривать с Секретарем, — сказал я.

— Секретарь, — сказал Главный, — если вы не можете помочь, тогда дайте возможность работать мне.

Секретарь стоял молча. Дышал, как сердечник, его лицо было нездорово красным. Я подумал, не предложить ли ему ещё воды, но побоялся, что он воспримет это как провокацию.

— Мне нужно немного пройтись, — пробормотал он и взял плащ.

Дверь за ним закрылась.

— И? — спросил Главный.

Я задумался насчет того, где остановился, потом сказал: — Если бы я поднял панику, ничего бы не изменилось. Кто стал бы разыскивать его в Ираке? Американцы?

— Погоди, ты, значит, сейчас признаёшь, что он исчез? — уточнил Главный, явно желая, чтобы я это немедленно опроверг.

Тут мне стало ясно, что мы с ним в каком-то смысле на одной стороне. Точно так же, как и я, он не хочет верить, что Борис исчез. И я сказал: — Нет, он не исчез, он… обиделся. Я почти сразу решил отозвать его оттуда, но он прикидывался дурачком. Ну, делал вид, что не получает ни моих писем, ни звонков. В конце концов я отругал его, послав обидный для него мейл, и с тех пор от него ни ответа ни привета. Думаю, он просто-напросто издевается надо мной.

— Почему ты об этом молчал?

— Я хотел защитить этого дурака! А кроме того, какой толк? Если он не послушался меня, тебя тоже не стал бы слушать.

Он молчал. Мы с ним всегда были на ты. Сейчас, когда Секретарь вышел, я больше не мог обращаться к какой-то воображаемой группе.

Перо вздохнул: — У тебя в компьютере есть подтверждение того, что он связывался с тобой четыре дня назад?

— Есть.

— Я должен в этом убедиться.

Мы вышли из его кабинета и прошли к моему столу.

— Вот, это был его последний мейл.

— Все эти столы, о’кей. Распечатай мне.

Я распечатал.

Вокруг все эти столы, клавиатуры, телефоны, огромные окна. В редакции были только мы вдвоем, и всё пространство выглядело необычайно спокойно, неподвижно, как после какого-то катаклизма.

Я подошел к окну.

Внизу на громадном рекламном стенде возле крупного перекрестка рекламируют Hyundai Getz, без предварительного взноса на выгодных условиях.

Я слежу за событиями на этом стенде. Раньше здесь был жилищный сберегательный банк Raiffeisen. Побывал тут и маленький Renault Twingo, кредит без предварительного взноса на выгодных условиях. Был Туджман с галстуком-бабочкой. Был крем для загара Sunmix, было нижнее бельё Lisca, были изумительные модели.

Сейчас влажное, пастельное утро. Одна-другая капля дождя на стекле. В помещении воздух стоял, пахло грудами свежей бумаги.

Перо сидел на месте Чарли и читал.

* * *

Сейчас, дорогие дети, война практически закончена, а Саддама нет, куда-то забился, исчез, и это как какая-то пустота в целой этой истории, откуда-то сквозит, нужно закрыть, и если кто-то знает, жив он или мертв, поднимите руку, нужно заявить в полицию… Ну ладно, здесь, в Багдаде, полиции ещё нет, а раз нет полиции, нет и реальности… Не знаешь, где границы и что реально, вот, не знаю, вы раньше замечали, что именно полиция делает жизнь реальной, она мать реализма, а не будь реализма, не было бы и тех, кто вырвался за рамки, и мы их хватаем только для того, чтобы знать, что они не ушли от нас окончательно, что не исчезли просто так, как Саддам, как я или как ты, если бы немного расслабился…

Представьте себе, дети, что полиции нет — тогда не было бы и реальности и мы не могли бы о ней размышлять. Но так мы размышлять можем, потому что полиция есть, по крайней мере у нас она есть, а не будь полиции, ты мог бы сделать всё, что придет тебе в голову, и тогда ничто не было бы реальным, ничто не было бы по закону. Это было бы как фраза без точки, где точка, где конец, спроси Бога, спроси Закон, спроси Ближайшего Полицейского, и так, пока не налетишь на кого-нибудь, кто даст тебе по башке, ты не знаешь, где конец, докуда реально идти, что такое игра воображения, что это запретное желание, безумие и сексуальная фантазия, ты понятия не имеешь, где ты, пока не налетишь на ближайшего полицейского и не спросишь его, скажешь, что ты потерялся, скажешь свой адрес, а он отведет тебя домой, к родителям, потому что они сотрудничают, они вместе работают над реальностью, рисуют конец света, кто сказал, что нет конца света, то, что земля круглая, не имеет значения, конец света должен существовать, в противном случае нет точки, существуют лишь запятые, и ты идешь, без остановки идешь, конца нет, пока не спросишь у полицейского, ты абсолютно ненормальный, если не можешь его найти, и ты по всему свету ищешь полицейского, молишь бога, чтоб найти его, как ненормальный ищешь кого-то, чтобы он тебя арестовал и ты бы поставил точку, потому что это невыносимо, это ирреально, чувствуешь ли ты это, прошу тебя, позови кого-нибудь, чтобы он меня арестовал, чтобы меня препроводил — какие прекрасные слова — потому что здесь нет никого компетентного, здесь нет полиции, нет реальности, народ приветствует освободителей, царит веселье и спонтанный грабеж, люди выкрикивают — «Саддам мертв» и «Это свобода» — все выносят что-то из пустых административных зданий и магазинов, тащат еду, одежду, электрические приборы, ковры и даже иракские армейские средства передвижения, компьютеры, даже мебель из правительственных зданий, кто-то вспомнил и о музеях, люди со вкусом несут произведения искусства, а не холодильники, так проявляется разница в образовании, нас удивило, что сопротивление было довольно слабым, как говорят амеры, но сопротивление реальности иногда бывает слабым, мы это хорошо знаем, не так ли, ты ведь меня понимаешь, хотя и делаешь вид, что ты реалист, на самом деле ты ждал освободителей так же, как и я, ждал своих амеров, и они пришли, помнишь, на днях мы веселились, как ираки пипл, в задницу жизнь без свободы, сам знаешь, как это, когда тебя несет открытое море, люди рушат памятники, потрясения и огромные волны, режим никогда не вернется, амеры не вмешиваются, пока народ празднует, у них четко определенные задания, в одной из средних школ найден склад оружия смертников, жилеты со взрывчаткой С-4 весят десяток килограммов, и из них торчат провода, из других мест жители принесли морским пехотинцам десятки гранат, ракет и минометов, население сейчас на все сто процентов уверено, что режим не вернется, они приходят к амерам и доносят на врагов, думают, что так они установят новую реальность, доносят на сторонников режима, которые остались от предыдущей реальности, но у амеров четко определенные задания, морские пехотинцы здесь не для того, чтобы устанавливать реальность, они просто ходят, подскакивая над землей, как астронавты. Иракцы больше не носят перед ними белые флаги, они задирают футболки, даже перед журналистами начали показывать голые животы, чтобы убедить нас в том, что под ними нет взрывчатки, смотрю на их голые животы, государственное телевидение осталось немым и без картинки, на экране ничего нет, это именно то, запомни эту картинку, нет картинки, это точно именно то, иракское радио продолжает передавать патриотические песни, но это нереально, с другой стороны еще ничто не реально, всё в пути, в перестройке, в импровизации, хаос в городе, хаос в голове, сюда нужно привезти молодых анархистов, чтобы поучились делу, все они славные ребятишки, они лишь украшение вокруг полиции, пока функционирует реальность, проходят дни и дни, пока я заканчиваю фразу, нет точки, я прикуриваю сигарету от сигареты, Багдад горит, части старого города, части самой известной старой улицы Рашид подожжены, старые здания деревянные, пожарных нет, они, как нам известно, погибли в World Trade Centr, огонь беспрепятственно распространяется, мы направились к немецкому посольству, где группа людей только что начала грузить украденные вещи, нас прогнали, это был первый раз, когда местные были с нами нелюбезны, но когда приходит революция, человек меняется из часа в час, это фундаментальные изменения, личность растекается за рамки, разбухает, тает краска, форма, испаряется страх, самые худшие первыми чувствуют свободу, обмеривают ее размеры, она бескрайняя, хищники первыми ее унюхивают, кто первым доберется до девчонки, тому она и достанется, чем ближе конец фразы, тем менее они любезны, ограблена Олимпийская больница, по городу на грузовиках разъезжают группы грабителей, начали носить оружие и угрожать журналистам, которые решаются их снимать, животные выходят из квартир, вампиры из гробов, разбинтовываются старые мумии, Археологический музей в Багдаде, восемь тысячелетий Месопотамии, ограблен, уничтожена часть экспонатов, которые были слишком тяжелыми для грабителей, врачи скорой помощи работают вооруженные пистолетами, чтобы защищаться от героев, которые пытаются захватить их машину и оборудование, уличные бандиты смотрят на меня подозрительно, мне очень не хватает моего оружия, пошлите ко мне контингент, поприветствуйте старых торговцев-контрабандистов, поздравьте их с заслуженной победой, поприветствуйте всех, кто стреляет на улицах, и улицы лопаются, как капилляры, пока я стою перед зеркалом, внизу, перед отелем началась демонстрация, граждане собираются вокруг американских бронированных машин перед входным шлагбаумом, выступают за репрессии, мужчина среднего возраста, профессор Самир, который сейчас продает Marlboro без таможенных марок, объясняет одному морскому пехотинцу, что действовать нужно по принципу пуля в лоб, потому что тогда никто не станет грабить и точка, нет, запятая, морской пехотинец смотрит на него растерянно и потом двоеточие, группа иракских полицейских предложила командованию американских сил в Багдаде свои услуги, чтобы прекратить анархию, заявил возглавлявший группу полковник Ахмед Абдеразак Саид, передало агентство Аль-Джазира…

* * *

Главный ещё некоторое время смотрел на текст, склонив голову над экраном.

— Что это? — спросил он тихо, не поднимая головы.

Я сказал: — Ну, это… его репортаж.

Он поднял голову: — Да, но что это такое?

— Не знаю… — сказал я осторожно, — что ты под этим имеешь в виду…

Он посмотрел на меня. Глаза его заблестели пониманием, и он сказал: — Теперь мне ясно, ты скрываешь, что порекомендовал сумасшедшего?

— Он не был сумасшедшим, — сказал я.

— А сейчас он сумасшедший?

— Я всё время пытаюсь это понять, — сказал я искренне. Главный облокотился о стол, сжав ладонями виски.

— А он участвовал в войне здесь, у нас?

— Ага.

— Так это какой-то ПТС, — сказал Главный, глядя перед собой.

Неуверенным тоном, как бы надеясь, что я его опровергну, он спросил: — Попал в Ирак, и у него всё началось снова?

В горле у меня стоял комок, я повернулся к окну.

Это я послал его туда. Он смотрел на меня так, будто я ему что-то должен… Типа, у меня всё в полном порядке, а ему плохо. И это заставляет тебя считать, что ты должен что-то придумать… А сам думаешь, как он артистично всё подает, чтобы тебя шантажировать… И в голову не пришло… что его действительно что-то мучает. Этот синдром.

Но сейчас мне этого говорить не следовало.

Будь трезв. Проанализируй факты. Займи оборону.

Я оглянулся. Главный смотрел на меня. Я — на него. Он показался мне очень далеким, словно нас разделяет нечто большее, чем пространство.

Я прочистил горло.

— Может, синдром его и мучает. Но если бы он совсем слетел с катушек, то там бы так долго не выдержал. Не добрался бы до Багдада.

— Но он же не посылал такую хрень с самого начала?

— Посылал.

— Да? — Он посмотрел на меня испуганно, будто спрашивая: где конец новым признаниям?

— Я покрывал его… Потому что его рекомендовал. Я все его тексты переписывал заново.

Главный схватился за виски.

И опять взорвался: — Почему ты мне не сказал?! Ты должен был сказать! Ты всё просрал! И ещё как! Ты за это заплатишь!

Тут он, похоже, понял, что я всё еще нужен ему и добавил: — Ладно, об этом после!

Я продолжал: — Он нигде не пишет, что у него не работает спутниковый телефон, при этом он со мной не связывается. Подумай, почему… Он ведет какую-то игру. Я целыми днями изучаю его тексты. И мне кажется, что он хочет выглядеть более чокнутым, чем на самом деле. Когда я с ним первый раз встретился, он показал мне какую-то прозу. Это была та же песня.

— Пэтээсовская проза, — вздохнул Перо Главный. — Сейчас пэтээсовская проза станет темой дня, какая прелесть.

Потом вернулся к теме: — Мы не можем это опубликовать!

— Хм, — я соображал, что бы мне сказать.

— Мы должны опубликовать доказательство, что он с нами связывался… А так не пойдет… Это будет выглядеть подтверждением… — он по-прежнему смотрел прямо перед собой. — Есть у тебя ещё что-то из присланного, что сгодится для этого номера?

— Есть, но там всё одно и то же.

— Дай посмотреть.

* * *

У амеров, как говорят, есть ДНК Саддама, мы знаем, что такое бывает, из сериалов, следователи работают как маньяки, а это лучше, чем «Династия», тут есть нефть, из самолета виден дворец, в котором живет семья, которую можно идентифицировать с помощью Y-хромосомы и митохондриальной ДНК, ввиду того что хромосома сына на 99,9 процентов такая же, как у отца, то если под развалинами дворца найдут останки трех трупов, у которых такая же Y-хромосома, велика вероятность, что это будут останки Саддама и его сыновей, а для того, чтобы эксперты смогли сказать, какие из них останки сыновей, а какие Саддамовы, им придется применить другой метод, речь идет о митохондриальной ДНК, которую на профессиональном жаргоне принято называть Евангелием от Евы, так как каждый человек носит в себе материнскую митохондриальную ДНК, так что у сыновей Саддама должна быть такая же митохондриальная ДНК, как и у их матери Саджиды, которую сын Удей позволил убить в 2000 году нашей эры, чуть позже мы, исторически последовательно, направились к президентскому кварталу, где на перекрестках был растоплен асфальт, сломаны фонарные столбы, на тротуаре попадались трупы, а потом стало видно огромное здание цвета песка, нас сопровождали двое из 2-й пехотной дивизии, в огромных залах для заседаний нет электричества, люстры из жемчуга вместе с грудами материалов на полу ждут реставраторов и адаптации, нас предупреждают, чтобы мы не поднимались на второй этаж, который еще не проверен на мины, рядом с дворцом так называемый Майами, здание с несколькими куполами, садом, бассейнами и барными стойками, сейчас здесь один американский отряд, запыленные солдаты сидят возле бассейна с застоявшейся водой, здесь еще и один морской пехотинец, наш человек, из Лики, переселился оттуда лет десять назад, потому что он из смешанного брака, ему было некуда деваться, кроме как в Америку, и сейчас он американец, его зовут Пит, мне он сказал, ему там хорошо так, что лучше не бывает, зарплата, сказал, европейская, и спросил, как у нас, и еще спросил, какая у меня марка машины и не знаком ли я с неким Каракашем, с которым он учился в одном классе, а потом тот тоже стал журналистом…

Короче, возьмем ДНК Саддама, покопаемся в ней и узнаем, жив он или мертв. Это как и всегда — главный вопрос. Когда у тебя с кем-то какое-то дело, прежде всего проверь, жив он или мертв, и только потом вступай с ним в контакт, чтобы не мучиться без всякого смысла, как я, когда стою возле этого бассейна, на месте, где умер мой старик, где его под жарким солнцем свалил инфаркт, и разговариваю с ним, в мыслях и без мыслей, весь этот арабский звенит у меня в голове годами, вот я и вернулся на то место, возле бассейна, где разыскивают ДНК диктатора и ДНК его сына Удея, и митохондриальную ДНК матери Саджиды, а хрена их найдешь, это как поиски в тине, я тону в этом распаде всего, в этом арабском, все эти дни, тону, в центре этой войны, в этой всемирной толкотне, в этой душе, в ничём.

* * *

— Это мы опубликовать не можем, — сказал Главный.

Сам знаю, подумал я. Я бы и не подделывал его тексты, если бы их можно было печатать. Теперь тебе ясно, каково мне было… Ну вот… а сейчас возьми и придумай как быть, если ты умный…

— Какого хрена мне с этим делать? — продолжил он.

Я посмотрел на него сочувственно, будто хотел сказать: решения здесь принимаю не я.

Теперь, вглядываясь в глубину проблемы, замолчал даже Перо.

Сейчас он листал какие-то наши старые номера, в которых под фотографиями Бориса были мои тексты.

Углубился в чтение.

— Я смотрю, — сказал он, — у тебя это действительно хорошо получается…

Несмотря на всё, что было, он посмотрел на меня с неким уважением: так, как смотрят на вора, который может открыть любой замок.

— Да ну, ерунда, — пробормотал я.

Он после этого как-то болезненно улыбнулся и глянул на меня так, как будто мы с ним вместе перешли какую-то границу.

— Смотри, — сказал он, — когда тип вернется, окруженный всей этой медиашумихой… Он станет звездой журналистики…

Я задумался над этим, потом сказал: — Всё может быть.

— Знаешь, я тут кое-что подумал. Он ведь не будет заинтересован рассказывать о том, что мы его не публиковали, верно? В таком случае он был бы обычным лузером, а не журналистом, на поиски которого бросилась вся страна, — тут он замолчал, а потом добавил: — А если он не вернется, тоже не расскажет…

Должно быть, он заметил, что я слушаю его с траурным выражением лица, и сказал: — Ну, это я так, мысли вслух…

— Ага.

— Но мы должны просчитать все варианты, — сказал он. И пожал плечами, как бы сдаваясь: — Если принять в расчет всё, нам ничто не мешает продолжить… Смотри, у него везде есть хоть какие-то сведения… Добавить чуток чего-нибудь откуда-нибудь… Обработать это и сделать нормальные выводы, нормальный тон, понимаешь… Знаешь что… Давай-ка ты сделай хороший, нормальный текст.

Я уставился на него: — Что ты имеешь в виду? Погоди… То есть ты хочешь, чтобы я опять написал вместо него?

Перо быстро глянул на меня и, почти незаметно, кивнул.

Стоп, подумал я, но разве… Разве ничего не изменилось? Единственное, что было хорошего нынешним утром, так это маленький лучик надежды… Что я сброшу проблему с плеч. Наконец-то они меня застукали, думал я, и со всем этим покончено.

Но. Стоп.

— И… И до каких пор я буду изображать его?

— Но это самое лучшее, — сказал Перо. Посмотрел на меня: — Может быть, у тебя есть другое решение?

Нет, это уже слишком, подумал я. Если это затянется… Меня охватил ужас… Если это затянется, если остальные тоже пойдут на это, если я и дальше буду играть эту роль, не поглотит ли она в конце концов меня? Не решат ли все, что это самое лучшее? И не придет ли однажды такой день, когда я постучу в дверь Милки и скажу: — Мама, я вернулся!

— О-ой, сыночек мой… Слава Богу! — скажет Милка и обнимет меня крепко, непререкаемо.

Вот такие картины мелькали у меня в голове.

Меня прошибла дрожь.

Осторожно, говорил я сам себе, осторожно, ты не только всё еще пьян после вчерашнего, у тебя в носу еще остались и засохшие комочки кокса. Это паранойя… Имей это в виду! Будь начеку.

— Другого выхода у нас нет, — сказал Перо Главный.

* * *

Мне было совершенно необходимо выйти.

Я сообщил Перо, что мне надо проветрить мозги.

Спустился на лифте, вышел на улицу.

Зашагал по тротуару. Мне хотелось сделать круг побольше.

Я шел по солнечной стороне, под утренним солнцем.

Ходил я минут десять. Ничего особенного. Всё на месте: здания, рекламы, автомобили, люди, отвратительные граффити, которые малюют вдохновленные нацизмом подростки…

Навстречу мне по тротуару двигался один тип, которого я вроде бы знал, и я кивнул ему.

— Привет! — И тип, к сожалению, остановился.

— Как ты? — спросил он.

— Ну, вот, — сказал я и неохотно сделал шаг назад, потому что мы с ним успели уже пройти мимо друг друга. И ещё я сообразил добавить: — А ты?

— Да так. О’кей, — сказал он.

Я молчал.

Мы стояли. Он смотрел на меня так, будто ему ясна моя ситуация, потом произнес: — Хм…

Должно быть, он читал газеты, подумал я. И посмотрел в сторону. Я не знал, чего мне следует ждать.

Потом я опять посмотрел на типа, а он проговорил: — Сорри… Глупо. Но никак не могу вспомнить…

Нельзя сказать, что я был сконцентрирован.

— Прости, что? — спросил я.

Тип по какой-то причине забеспокоился. — Ну, это… — сказал он. — Я… Не могу вспомнить, откуда мы знакомы!

Что это ещё за фокус, подумал я. Чего ему от меня надо?

Я посмотрел на него и подумал… Действительно подумал. И сказал: — Нет, и я не могу вспомнить.

— Но мы знакомы… Ведь так? — спросил он словно извиняясь.

— Ну да, — сказал я.

Мне показалось, что тип всем этим напуган. Может быть, подумал я, с ним такое уже случалось.

— Может, ты был каким-нибудь приятелем Цифры? — спросил он.

— Нет…

Я решил, что пойду дальше. И тем не менее спросил: — А ты знаешь Маркатовича? — Дело в том, что Маркатович познакомил меня с массой людей…

— Нет… — он покачал головой.

Не знаю, почему мы всё еще стояли. Мы же вообще незнакомы! Не знаю, как выглядел я, но тип производил впечатление ошеломленного.

— А ты знаешь Фери? Фантома? Джмеда? — спросил он.

Я повертел эти имена в голове. — Нет, — сказал я. — Сорри.

— Неважно, — сказал тип и неуверенно двинулся вперед. И добавил: — О’кей, старик, увидимся…

Я остался, хотел посмотреть на него ещё пару мгновений и тут, сам не знаю почему, подумал, что мне не хотелось бы, чтобы он оглянулся.

Но вот он оглянулся и увидел, что я смотрю на него. Я поднял руку в знак приветствия, и выглядело это так, будто я его прогоняю.

Я продолжил ходьбу.

Мимо шли люди. Проезжали автомобили.

Идя по авеню с четырьмя полосами движения, я вдруг подумал о себе и Сане. Странное озарение: как будто я вспомнил кого-то из прошлого. Как будто я думаю о чем-то погубленном. Вдруг мне привиделась фотография: мы с ней на вечеринке в её день рождения. Я увидел себя и её как нечто такое, на что я смотрю с ностальгией.

Вдруг навалилась какая-то грусть.

Я должен был в жизни что-то сделать, подумал я. Должен был что-то сделать, а не испортить всё вот так, не делая ничего важного. А я просто латал свою реальность…

Автомобили проезжали мимо меня.

* * *

Я оттягивал возвращение в редакцию. Ходил поблизости. Пойти домой мне было тоже страшно. Я представлял себе, как будут пялиться на меня все соседи. Потом я подумал, что нужно увидеть ту квартиру, квартиру из объявлений, квартиру, которую мы должны посмотреть, хватит тянуть. Номер телефона был у меня в мобильном. Я хотел увидеть её, как какой-нибудь суеверный человек, как будто там я увижу свою судьбу.

Позвонил тем людям. Они были на месте. Что-то там приводили в порядок.

Позвонил Сане. Сказал, что мы могли бы пойти посмотреть квартиру. Я это прошептал ей, как будто предлагаю какое-то бегство.

Она не может, сказала, что спит. Ведь ещё утро… Спросила, есть ли что в газетах о спектакле.

Я сказал: — Нет, я не видел… Но… Нам нужно посмотреть ту квартиру. Надо наконец сделать это.

Она сказала, что не может, что не может сейчас. — Я ещё сплю, — сказала она.

Я надеялся, что она поймет. Не знаю, откуда у меня это, но я всегда считал, что в любви должна быть капелька телепатии… Которая, если нужно, проявит себя.

Я был в фазе ожидания чуда. Всю жизнь я втайне жду какого-то чуда. И теперь… Сейчас последний момент для того, чтобы чудо произошло. Я чувствовал, что должен, так сказать, спровоцировать ситуацию… Это иррационально, подумал я. Да, я это осознаю, сказал я себе. Но я во всём том, что осознавал, не видел никакой ценности. Жизнь без чуда того не стоит, я это чувствовал, с каждым шагом был всё больше в этом уверен. И всё-таки я продолжал идти дальше, К своей машине, думая о том, что внешне я выгляжу совершенно обыкновенно, как будто со мной ничего не происходит.

Дошел до машины, сел за руль.

Поехал. Всё быстрее и быстрее.

Резина скрипела.

А вдруг Борис мертв, подумал я.

Я несся на машине по городу. Пытался выбросить из головы все эти мысли. Я просто хочу посмотреть ту квартиру. Продолжить жизнь более качественным образом. Войти в новое пространство и остаться в нём. Сказать — здесь дом.

* * *

Речь шла о мансарде, достаточно квадратных метров, достаточно скосов. И всё достаточно скошено. Это мне понравилось, мы могли бы сделать здесь всё что угодно, чтобы выглядело по-рокерски. Сейчас там всё белое, но мы бы перекрасили: желтоватое, красноватое, оранжевое, потом какие-нибудь сумасшедшие картины, может быть, дурацкие граффити… Чтобы мы снова стали безумными, молодыми, чтобы говорили глупости, только это нас и может спасти.

Я ходил из гостиной в кухню, смотрел из окна, потом обратно в гостиную, потом в кухню, и в туалет, потом остановился в коридоре, потом отправился в спальню, смотрел вверх-вниз, как бы оценивая углы… и опять в гостиную, где я посмотрел в окно и сказал: — Хорошо!

Хозяин квартиры и его сын всё время ходили за мной и смотрели на меня, как крестьяне Ван Гога, которые едят картофель. Такими же большими глазами. Их присутствие мешало мне получить полноту впечатления.

Это было бы трудно объяснить им, но, пока они ходили за мной, я вообще не мог рассмотреть всё как следует, я просто делал вид, что смотрю, но не знал, что видел.

— Хорошо-о-о, — повторил я. У меня был тон начальника, и это «хорошо-о-о» звучало так, как будто я инспектор, однако было видно, что мой авторитет падает, потому что за неоднократным повторением этого «хорошо-о-о» ничего не следовало, правда я надеялся, что мне хоть что-то придет в голову… Какой-нибудь вопрос, из которого будет видно, что в квартирах я разбираюсь. Или, может быть, я вспомню хоть какую-то проблему и спрошу: почему это вот здесь или почему этого нет?

Я озирался по сторонам: чего нет? Чего нет?

— Хорошо-о-о, — сказал я.

Хозяин и его сын таскались за мной по всей квартире, как маленький поезд.

Не оставляли меня одного.

— Можно мне в туалет? — спросил я как в школе.

В туалете я постоял неподвижно и тяжело вздохнул, как будто отдыхая после подъема в гору. Я размышлял одну минуту… Полторы минуты… И мне показалось, что моё время истекло, что пора выходить.

Я спустил воду и вышел.

Они смотрели на меня, всё время одинаково.

Тогда и я стал смотреть на них, почему нет, подумал я, почему бы нам немного не посмотреть друг на друга?

Отец и сын занервничали. Сын посмотрел на отца, чтобы понять, что тот будет делать, потому что тот всё-таки и старше, и весом потяжелее.

Мне казалось, что квартира мне нравится, точнее, что она могла бы мне понравиться, если бы их здесь не было.

И я опять принялся смотреть по сторонам и подходить к окнам и смотреть на улицу, чтобы узнать, какой отсюда вид.

— И что же? — услышал я отца у себя за спиной.

Я спрашивал самого себя, а хорошо ли, что квартира только что отремонтирована? Это лучше или это подозрительно? А вдруг, после того как мы поселимся, где-то что-то начнет протекать? Может быть, поэтому они и красили? А может, где-то под потолком что-то пропускает и они решили заштукатурить? Я посмотрел на отца и на сына, ища ответа на их лицах. Но они были к этому подготовлены. Наверняка уже тогда, когда штукатурили, они отрабатывали это выражение лица, выражение праведника.

На лице праведника ничего нельзя прочитать, потому-то эту маску все и носят.

И что теперь? Дать им задаток и с этим закончить? Сколько можно тянуть.

У меня проклятая проблема с покупками, я никогда не могу сконцентрироваться — предмет покупки меня завораживает, и я теряю представление о том, каков он… Меня охватывает какая-то слабость. Стоит только подумать, как долго надо ещё выбирать и бороться с физиологическим желанием кончить наконец дело… Потому что такое желание сидит где-то во мне и требует выхода, как эякуляция. Мужчины плохие покупатели; если объект достаточно настойчив, мужчина просто чувствует себя обязанным осуществить этот секс. Женщины привыкли к многочисленным предложениям, они постоянно отказывают. Женщине ты можешь продать только то, что она хочет, а мужчине можешь продать что угодно.

Мужчины боятся делать покупки, поэтому когда они идут покупать одежду, то берут с собой женщин, поэтому перекладывают на них весь этот шопинг, поэтому любят шутить насчет женского шопинга, а всё потому, что завидуют женщинам — они покупают то, что действительно хотят, они могут перерыть весь магазин, пока не найдут то, что им нужно. У мужчины на это нет сил, он покупает быстро, что-то заставляет его идти до конца, кончить, раз уж начал, а женщина воспитана так, чтобы отказываться, она постоянно говорит «нет», даже женщина свободных нравов постоянно говорит «нет», потому что, будь это не так, всё было бы по-другому и никто никогда не поехал бы за сексом в Таиланд. Мужчина идет напролом, вперёд, до самого Таиланда, а для любой женщины Таиланд за углом, для любой женщины Таиланд в каждом кафе, для любой женщины Таиланд у неё на работе, да для женщины Таиланд даже и в религиозном сообществе, потому что нет такого места, где не найдется мужчина, который предложит женщине секс, женщина проходит по свету как по огромному борделю, однако она выбирает, требует положительных качеств, говорит «нет», пока это не получит, и поэтому её нужно брать с собой, когда идешь за покупками, особенно за покупкой квартиры.

Но Сани здесь нет! Нет телепатии!

Я спешил. Я чувствовал, что если буду слишком долго раздумывать, то никогда не куплю квартиру! Она уйдет, квартира уйдет, всё от меня уйдет. Я хотел сделать это, пока не поздно. Лучше всего будет вытащить этот проклятый аванс из кармана! Я схватился за карман. Но, черт побери, где деньги? У меня не было с собой денег! Ух, ничего себе… Всё это утро оказалось довольно плохо спланированным.

Пока я так медитировал над своим пустым карманом, по телевизору — здесь, в этой квартире, где никто не жил, они включили телевизор, чтобы вдохнуть жизнь в пространство между свежевыкрашенными стенами — выступал Нельсон Мандела.

Потом раздалась песня We Are The Champions.

Сцена была набита звёздами, Мандела был с ними. Должно быть, повтор какого-то шоу.

Публика пела Ви-и-и-и а зэ чэ-эмпионс, ви-и-и а зэ чэ-эмпионс.

Я продолжал осматривать квартиру. Заглядывал в углы, щупал стены. Разглядывал паркет. Открывал краны.

Отец и сын ходили за мной, следя, как бы я чего не испортил.

Они что-то говорили… время от времени… с долгими паузами… а от тишины несло свежей побелкой.

Эту квартиру, по их словам, они получили в наследство от тетки, она умерла. Через несколько дней у них будут все бумаги на их имя.

— Бумаги, бумаги, это самое важное, — говорил мне типограф Златко, который во время войны смог выбраться из Сараева. — Я ничему не верю, пока не увижу бумаги, — говорил он. Они, те, что из Сараева, были помешаны на бумагах. — Да я, если бы у меня не было бумаг, ни за что не смог бы сюда попасть, — говорил он. — Нужно всегда иметь все возможные бумаги, все, какие можешь хоть где-нибудь получить, пойди и возьми их, потому что никогда не знаешь, какие потребуются. Без бумаг ты никто и ничто, поверь мне, я целый год мучился, пока не собрал все бумаги, чтобы уехать… Ещё одной бумаги мне не хватало, но ждать я больше не мог.

— А какой такой бумаги не хватало?

— Да у меня там земля была, — сказал он, — больше её у меня нет.

— А она здесь умерла? В квартире? — спросил я, имея в виду тётку.

Сын уставился в пол, а отец сказал: — Нет… В больнице.

Я сказал: — Знаете, я должен проконсультироваться с моей девушкой. Мы собираемся вступить в брак. Покупаем это совместно. Я бы предпочел достать деньги и оставить вам аванс, но мне придется привести и её, чтобы она посмотрела.

Они никак не могли решить, то ли им кивать, то ли вертеть головами, и от этого как-то покачивались, вроде тополей на ветру.

Отец сказал: — Ну, мы вам показали, а уж вы, знаете…

— Завтра, — сказал я. — У меня есть ваш номер, а вот вам мой. — Я дал им свою визитную карточку со знаком ПЕГа. Эту визитку они разглядывали так, будто хотели узнать, не фальшивая ли она.

Прощались они с избыточным уважением, как будто компенсируя то, что было до сих пор.

Я спустился по лестнице, пять этажей, без лифта.

Выйдя на улицу, ещё раз посмотрел на здание снизу: старое, ещё австро-венгерское. Фасад немного облупленный. До центральной площади отсюда не больше десяти минут пешком. Прекрасно.

* * *

Наш журналист пропал в Ираке, повторяли по радио, пока я ехал обратно.

Вот я уже в редакции, сижу перед компьютером в роли пропавшего журналиста. Мне нужно написать его текст. Он, некоторым образом, официально становится мною.

Работаю почти два часа над тем, чтобы стать им. И до сих пор на первой фразе. Не идет. Возникло какое-то сопротивление. Пока я фальсифицировал без одобрения, пока этого никто не знал… Всё получалось. Это было так, как будто ты мастурбируешь и чего только ни представляешь себе, пока на тебя никто не смотрит, а потом возвращаешься из этой фикции в мир, а он всё тот же… Но это по-другому, это ложь, о которой мы договорились. Это становится официальным. Мне некуда возвращаться. Это становится бредом… К черту! Я стараюсь, и не могу… В голову приходят странные мысли… Типа: а где здесь я? Когда речь шла о маленькой лжи, я ещё был здесь, но когда ложь стала всеобъемлющей, меня больше нет… Я официально превращаюсь в его двойника. Я стараюсь и пишу, но у меня ощущение, что я оказался там, где ничего нет… И язык у меня начал разрушаться, облезать, начал перерождаться, как будто втягиваться в себя, выворачиваться, эх, родственник, вот до чего ты меня довел со своим языком, родной мой, потому что это цепная реакция, как я вижу…

Не идет.

Не идет, не могу.

Должен, ты должен… Должен! Кредит сможешь взять, о будущем помечтать, купить классную нору и прекрасно в ней разживаться… Должен, шуток нет, должен… Вся жизнь перед тобой… Как это всегда и было… Я должен, должен, говорил я сам себе… Всё будет… Будет, потому что так должно быть. Так и написано, так и сказано… Что впереди, как только всё это закончится, ждет жизнь…

Так я сидел, представлял всё это, пытался понять, что моя роль стала другой, что она просто получила дополнения… Потом сделал над собой усилие и в конце концов навалял нечто, что должно было стать текстом Бориса.

Получилась дикая смесь. От стиля Бориса отличалось не сильно. Если он страдает ПТС, то и я от него недалеко ушел. Не знал, что это заразно, но, похоже, я что-то подхватил. Я прочитал слишком много его мейлов, должно быть, в них вирус.

А мой мобильный трезвонит без передышки, надрывается, и всё какие-то незнакомые номера. Я не спешил отвечать. Геповский заголовок не дает мне покоя. Когда кто-нибудь приходит в редакцию, то обращается ко мне с таким выражением лица, будто собирается выразить сочувствие. Все что-то бормочут. Смотрят так, словно пришли навестить меня в больнице. Постоянно слышу какой-то тихий говор. Он делается тише, если посмотрю в его сторону, стихает, когда прохожу мимо.

Прохожу мимо.

В редакционном кафе, там, возле лестницы, я заказал водку Red Bull. Мне чем-то нужно взбодриться. Всего час дня, а мне страшно хочется спать.

Пью в одиночку. Чарли и Сильвы ещё нет. Видно, в коме после вчерашнего. Маркатович не звонит. От Сани — ни звука. Все ещё спят, газет не читали, я в одиночестве продолжаю пьянку. Хоть бы кто появился, пусть даже мать Нико Бркича, который должен играть в Нантесе.

Но вот и Дарио. Он был мне очень нужен, чтобы поправить день. Он заказал макиато. Спросил как дела. Супер, гениально, сказал я. Он посмотрел на меня испытующе, почти так же, как смотрел Главный на этапе расследования.

— Дозвонился вчера до Рабара? — процедил он иронично.

Я посмотрел на него: — Что, у тебя есть на этот счет какие-то соображения?

— Ты о чём? — спросил он и посмотрел на меня так, будто я полностью у него в руках. — Я никому не говорил, но ты звонишь геповцам, ищешь Рабара… А потом сегодня вдруг эта диверсия. Немного странно, а?

Сейчас нужно ему врезать, подумал я.

Сейчас. Может быть, не очень сильно. Я слегка испугался за него. Хватит и одного удара. Чтобы отлетел.

Но это редакция, сказал я себе. Мы цивилизованные. Мы ужасаемся примитивизму, ежедневно. Если я его ударю, скажут, что я ненормальный. Не Борис, не Милка, а я. Всё это мелькнуло у меня в голове, но я всё равно схватил его за лацканы пиджака и прижал к стене.

— Ты ненормальный! — проскулил он, и тогда я правой рукой взял его за горло.

— Чтоб никому об этом ни звука! — проговорил я.

Глаза его делались всё больше.

— Ты слышал? Ни про это, ни про Рабара ты никому не скажешь! — говорил я, сжимая его горло. Из-за такого дерьма я мог бы кого-нибудь убить!

Потом отпустил его, он закашлял. — Я ничего не скажу, — произнес он и побежал в редакцию.

— Он забыл свой макиато, — сказала официантка с юмором, и только тут я заметил, как она на меня смотрит. Ох, что теперь делать с ней? Не могу же я и её схватить за горло — так можно далеко зайти!

Официантке я сказал: — Слушайте, если хотите, можете рассказывать это кому угодно. Ситуация сложная. Этот болван меня шантажировал.

Она, как мне показалось, вздохнула с облегчением и после небольшой паузы сказала: — О’кей, он и мне на нервы действует.

Я пил свою водку Red Bull. Потом позвонила моя старушка. Я ответил. Она тоже была в шоке. Да как же так, да что это, да она ничего не понимает… Я слушал. Казалось, что она центр всего. Ей постоянно звонят, люди её расспрашивают… Мы уничтожили её нервную систему, она кончит дни в психлечебнице! При этом она проклинала Милку и была на моей стороне. А отец даже предложил, что если надо, он ко мне приедет… Я попытался доказать им, что всё это не так страшно, — и сам не знаю, почему мне взбрело их утешать… Тут отцу пришло в голову, что он сейчас позвонит Милке и как-нибудь загладит это дело, чтобы всё не усложнилось ещё больше. Как хочешь, сказал я.

Вскоре он позвонил снова. Сообщил, что Милке он звонил, а она ему сказала: — Вот так твой сын бросил трубку, когда я ему звонила! — и положила трубку.

Потом, сказал отец, Милке позвонила моя мать, хотя они не разговаривают, и обругала её, как только та сняла трубку, так что на этот звонок Милка бросить трубку не успела, таким образом они обменялись серией оскорблений, с тем что моя мать, по её словам, имела моральное превосходство. Ведь мы пытались Борису помочь, найти ему работу, а она с нами вот так.

— Ага, — соглашался я, — ага.

Тут трубку взяла моя старушка и сказала, что всем и каждому надо так говорить, что она всегда начинает с того, что мы Борису нашли работу, потому что люди такое понимают и тогда они на нашей стороне. Каждый знает, как трудно сейчас найти работу, и если тебе кто-то помог, не можешь ты вот так, в газеты, ведь этот Ирак ничуть не опаснее, чем была Босния, а Борис был в Боснии, что же Милка рассказывает, что он неопытен?! А кто его в Боснию послал, и где она была тогда, почему в газетах не обвиняла?! Если так рассуждать, то окажется, что умные люди на нашей стороне, сказала моя старушка. У нас было, по её мнению, примерно тридцать процентов поддержки. А были еще и неопределившиеся.

— Ага, — сказал я.

— Вот так и скажи этим журналистам! И если что нужно — звони! — сказала старушка, как будто разговаривает со мной из штаба. — Мы вмешаемся!

Мы сомкнули ряды. Я снова чувствовал себя частью семьи. Боевое формирование: я, мой старикан, моя старушка… И сестра выразила готовность помочь. Позвонила вскоре после них. Она беременна, ждет второго ребенка, живет в Сине, но вот, звонит и спрашивает, не нужно ли чем-то помочь. Она могла бы вязать носки для нас, тех, кто на фронте, заниматься пропагандой, заботиться о раненых, сказал я. Она ответила, чтобы я не валял дурака, что она рядом и, что бы я ни сделал, она всегда будет на моей стороне. Я это почувствовал. Сила семьи! Единство и сила! Мы, маленькая мафия!

Ободренный их поддержкой, я стал откликаться и на другие звонки. Объяснять в чём дело. Но меня не слушали. Как будто мой рассказ был чем-то, во что невозможно вникнуть, если ты не член нашей семьи. Все остальные уже всё знали, думали так же, как думают все. После каждого разговора меня охватывало всё большее отупение: я всё еще говорил, но мне казалось, что мой голос из-за обилия звонков затерялся где-то в эфире. Только мои меня понимали. Только им было известно, как всё началось. Знали, кто такая Милка и кто мы… Кто агрессор, а кто жертва. Так бывает всегда, когда происходит эскалация локального столкновения. Те, кто вне этого, не понимают ни хрена. Можешь хоть трубить им — всё впустую. Не можешь больше объяснить. Не соображают они, как ты во всё это вляпался. До вчерашнего дня ты был «кул», а сегодня ты «хот». Где была точка поворота, как меня в это втянули — кто это может понять? И вот теперь я опять член семьи. Свой среди своих. Только они меня понимают. Остальные понятия не имеют, о чём я говорю. Но всё равно ищут меня. Мой мобильный звонит постоянно. Он нужен для того, чтобы человек нигде не смог скрыться. Ты доступен, пока не свихнешься.

Я стою на границе этих двух миров и говорю.

* * *

И после всего этого звонит секретарша и вызывает меня к Главному. Сказала, что срочно.

Это маленький говнюк, Дарио. Ясно, что тут же на меня настучал.

Я пошел в кабинет Перо Главного. Он встретил меня развалившись, как ковбой, ноги на столе.

— Вот и я, — сказал я.

Сел перед его столом. Он смотрел на меня. Я видел, он меня разглядывает, долго и тщательно.

— Прочитал я твой репортаж из Ирака, — сказал он. — Те, старые, были лучше.

В руках у него был раскрытый предыдущий номер «Объектива».

— Я не вполне сконцентрирован, — сказал я. — Не выспался.

— Ладно, это ты поправишь.

Он по-прежнему смотрел на меня, как на выставочный экспонат.

— Ну-ка будь добр, встань, пожалуйста, — сказал он.

— Ты что, смеешься? — сказал я.

— Нет, пожалуйста, это важно, — сказал он.

— Ладно, — сказал я.

Встал.

— А теперь немного отойди туда, к двери, прошу тебя.

Я покрутил головой, не веря своим ушам, и отступил к двери.

Он спустил со стола ноги, встал, начал ходить туда-сюда, смотреть на меня из разных углов…

— Да, это именно то!

— Что?

— Я заметил одну невероятную вещь! — сказал Перо Главный.

Я стоял всё там же, возле двери, как обезьяна, потом спросил: — Какую?

— Ты немного похож на этого типа, из Ирака, — сказал он.

Хм… Занятно, подумал я.

Он посмотрел в раскрытый старый номер «Объектива» и сказал: — Да, по правде сказать, очень похож.

— Не замечал.

— Всё время смотрел и не видел… Листал эти старые номера и смотрел на него. И что-то мне казалось странным. И вот, только что осенило!

Значит, в конце концов понял.

— Что тебя осенило? — спросил я, по-прежнему стоя там же, у двери. Я подумал, что ещё мог бы по-быстрому смыться.

— Иди сюда, пожалуйста, садись, — сказал Перо Главный. — Сорри, что тебя гоняю, но…

— Не бери в голову, — сказал я примирительно.

— Осенило, — сказал он. — Я решил подобрать фотки к этому твоему тексту. И увидел… Вы же похожи!

Ладно, подумал я, надо наконец сказать. Что же сказать? У нас одна митохондриальная ДНК — должно быть, всё дело в этом.

Но он успел влезть с вопросом: — Ты дал мне все фотки, какие у тебя есть?

— То, что опубликовано, больше ничего.

— И у нас нет его фотки из Багдада… А она нам нужна, — сказал Перо Главный. И задумчиво продолжил: — Думаю, мы могли бы смонтировать на компьютере Багдад как фон, но мы не можем воспользоваться уже публиковавшимися фотками. Кто-нибудь сравнит и увидит, что поза та же.

— Да?

Потом он опять посмотрел на меня: — Но меня осенило, когда я увидел ваше сходство, ведь мы могли бы сфоткать тебя… А задний план сделать фотошопом.

— Что?

— Сфоткать тебя, — сказал Перо Главный. И продолжил: — Видишь, как хорошо, что ты утром не побрился… Мы тебя ещё немножко подкварцуем, на нос — очки, что-нибудь на голову, дорожную одежду. Нет ни шанса, что кто-нибудь догадается!

— Но я не могу этого сделать!

— Э-эй! — крикнул он изумленно. — А кто всё это затеял?!

— Хм, кто затеял… — Черт побери, кто это затеял? Вечный вопрос на Балканах. Те, мои, Милка и моя старушка, они…

— Кто его порекомендовал, кто скрыл, что он не выходит на связь? ТЫ! Это ты, парень, втянул меня в эту бредятину! Понимаешь ты это?!

— Всегда кто-то кого-то втягивает, — сказал я. — Это цепная реакция.

— Что?! — рявкнул и тут же умолк он. И потом продолжил: — Найди ближайший солярий и скажи сделать максимальный загар!

Я был потрясен. И мне не пришло в голову ничего, кроме как спросить: — А что, разве обычный гример не может это сделать?

— О, почему бы и нет? — сказал Перо Главный. — Собрать вокруг тебя целую команду! Чтобы человек так десять обо всём узнали? Нет, вы это сделаете вдвоем с Тошо! Он тебя пощелкает и обеспечит виды Багдада на компьютере.

— Подожди, так он же может мне сделать загар тоже в компьютере!

— Нет, не может! — отрезал он.

— Почему не может?

— Потому! — выкрикнул он. И угрожающе добавил: — Если потребуется… Я хочу, чтобы ты был под кварцем! Если понадобится, если мы так решим, то ты послезавтра распрекрасно вернешься из Ирака, покажешься в редакции, прогуляешься по городу… Мы тебя пофоткаем посреди Площади, перед Баном Елачичем, и пусть тогда геповцы докажут, что ты пропал в Ираке!

— Но… Но это ненормально! — я пытался выкрутиться. — Ты что, с ума сошел?!

— А что здесь вообще нормально?! Может быть, ты нормальный?! Ты это заварил, ты и расхлебывай! Слушай внимательно: я сказал, если понадобится…

Я оглянулся по сторонам, словно ища дыру, через которую смогу выбраться из этой реальности.

— Нет, нет, — сказал я, — нет, это — нет, ни за что…

— Мать твою, неужели это так страшно — пойти в солярий?! — взвизгнул Перо.

Да, страшно, подумал я, вглядываясь в себя самого. Там меня окончательно сотрут. И я попаду в списки без вести пропавших.

И ещё подумал о том, что Перо Главный наслаждается тем, что так унизил меня этим солярием. Избить меня он не мог, но ему нужно было как-то мне отомстить.

— Ну знаешь… это выходит за все рамки, — пробормотал я себе под нос.

Меня удивило, что он так обезумел от моих протестов. Он, не веря своим ушам, прошипел: — Выходит за все рамки?!

— Ну, я думаю…

— Хозяин целый день по телефону поминает мою мать! Ты это понимаешь? А ты знаешь, что мы можем тебя отдать под суд?! За обман! За оскорбление чести! За коммерческий ущерб! За оставление человека в опасности! И так далее…

— Я не знал, — сказал я и почесал себя по темени.

— И ты при этом ведешь себя как примадонна! «Ах, я не хочу в солярий!» — он попытался передразнить меня.

Я смотрел на него. Меня удивляло, откуда у нас такое непонимание.

— ОТПРАВЛЯЙСЯ В СОЛЯРИЙ, ИНАЧЕ ТЫ СЕЙЧАС ЖЕ БУДЕШЬ УВОЛЕН! — заорал Перо.

Я прикинул. Из-за чего я должен всё это терпеть? Из-за квартиры, кредита… Из-за Сани, любви… Столько было тех, кто из-за работы… из-за кредита, из-за любви… перестроили свою личность, добровольно, всем на радость… Почему не могу я… Действительно, разве это так страшно — пойти в солярий?

* * *

Что плохого в солярии? Вот он: Beauty centar «Julia», захожу стыдливо, так же, как однажды первый раз шел в аптеку за презервативами ради одной туристки, француженки.

А в салоне «Юлия» накварцованная блондинка и накварцованная брюнетка (одна из них наверняка Юлия) сидят и раскладывают какие-то препараты, достают кремы и расставляют их на полочках. В воздухе витают тропические ароматы и поет Эрос Рамазотти. Я говорю, что хотел бы покварцеваться.

— Сколько? — спросила брюнетка. Вероятно, она и есть Юлия, подумал я.

— Ну… максимально, — сказал я немного испуганно.

Юлия чуть не рассмеялась, но вовремя сдержалась: — Что вы имеете в виду под «максимально»?

— Да я не знаю, а сколько допускается? — спросил я, подумав о климатических условиях пустыни. — Мне нужно, типа, загореть… Как будто у меня был солнечный удар.

— Ха! — весело воскликнула она и бросила на меня профессиональный взгляд. — А вы раньше облучались? Я имею в виду, недавно?

— Нет… К сожалению, нет, не облучался уже очень давно. — Я стоял слегка ссутулившись, как белокожий деревенщина на пляже.

— Ну, не знаю… На первый раз… Хм, сколько бы было максимально? — спросила Юлия блондинку.

— Да откуда я знаю… Фактически… Вы, типа, хотите именно так?.. — спросила меня блондинка.

— Ну да, так, — сказал я.

— Ну слушай… Тогда положи его на двадцать пять минут! — сказала блондинка Юлии.

Это показалось мне слишком. Я посмотрел на накварцованную блондинку так, как обычно смотрю на слесаря в автосервисе — надеясь, что ему можно довериться, — а она смотрела на меня, как на подопытную морскую свинку, участвующую в научном эксперименте.

— Двадцать пять? — переспросила Юлия блондинку. — Думаешь?

Я их видел как-то снизу, как пациент перед операцией.

— Ну, типа… — сказала блондинка, — да, думаю так.

— Может, пятнадцать? — неожиданно ляпнул я.

Блондинка посмотрела на меня так, будто я вообще без яиц, а Юлия, как мне показалось, была за компромисс и сказала: — Пожалуй, всё-таки двадцать! Идет? У нас достаточно мощный аппарат. Вам этого хватит.

И отвела меня в соседнее помещение, открыла их саркофаг и объяснила, за что нужно потянуть вниз, когда лягу. И что нужно закрыть глаза.

— У вас две минуты, чтобы раздеться, — сказала она и вышла, прикрыв дверь.

Я заспешил.

Лёг внутрь и закрыл крышку. Зажмурился.

И подумал — готово дело.

Лежу, должно быть слишком быстро разделся. И жду.

* * *

Послышалось гудение, включились моторы.

Сейчас меня в этой капсуле наконец забросят далеко-далеко от всего, я отправляюсь во вселенную голым… Я почувствовал тепло, движение струй воздуха, а под закрытыми веками я увидел розоватый свет… Розоватые точечки поблескивали. Я подумал, что таю, превращаюсь в какую-то слизистую жидкость, как тот тип из «Терминатора-2». И останется от меня только лужица…

Потом какие-то фотографии… Части каких-то фотографий. Перемешанные с частями других фотографий. Какой-то бредовый фильм. С Саней в театре. Вспышка одного фотоаппарата, которая так и не погасла. Я закрываю глаза… Потом мы смотрим в небо, из театра, там нет потолка. И хотя тут нет логики, мы видим меня как парашютиста, настоящего парашютиста, в костюме парашютиста. Я падаю с неба и смеюсь. Потом прогулка камеры по редакции, камера очень нестабильна. Саня входит в редакцию, как балерина, на одной ноге, движется, скользит… Темнота. Аплодисменты.

Что-то стучит; опять всё обычно, белый свет.

— Вы живы? — спросила Юлия. — С вами всё в порядке?

Я не сразу сориентировался… Стоп — похоже, я заснул?

А брюнетка Юлия, это средоточие красоты, смотрит на меня, голого, темного, горячего, сверху. — С вами всё в порядке? Мы ждем, а вы не выходите.

В голове мелькнуло, а не затащить ли её сюда ко мне, в этот саркофаг, чтобы побыть вместе во вселенной.

— У меня была трудная ночь.

— Тогда ладно, — она опустила крышку, чтобы больше на меня не смотреть. Как только поняла, что я жив, рассердилась. — Одевайтесь! — сказала она, и я услышал, как она вышла.

Я снова открыл этот саркофаг. Ух. Старый рокер восстает из мертвых. Посмотрел на себя в зеркало. Я выглядел довольно похожим на Джеймса Брауна.

Ай фи-и-ил гу-уд, та-на-на-на… — я заиграл бедрами перед зеркалом, член болтался в состоянии полуэрекции. Говорят, что кварцевание улучшает настроение. Оказывается, это правда.

Кроме того, я наконец-то немного поспал.

* * *

Каким же я был деревенским простофилей, что боялся солярия, подумал я. Сейчас неплохо бы выпить пива, чтобы немного остыть. У меня было полчаса до съемки, и я раздумывал, в какое из ближайших кафе зайти. Я опасался, что кто-нибудь меня узнает или же, что ещё хуже, не узнает.

Зашел в самое пустое, безболезненно, а когда мне выдали пиво, позвонил Маркатовичу.

— Ты наконец проснулся? — спросил я.

— Да, — сказал он. — А ты?

А я? Тут я заметил, что и мой вопрос был нелогичным. Тем не менее я ответил: — Э-э, я уже давно на ногах. Много разного происходит…

Хотел ему кое-что рассказать, но он разрыдался. Сказал мне, что наконец-то прочитал Дианино письмо, то самое, на четырнадцати страницах. И потом спросил: — Разве я такой плохой?

— Я то же самое у себя спрашиваю, — сказал я.

— Чего только она не написала, — сказал Маркатович, всхлипывая. — И… и всё звучит правдоподобно…

— Да ну? — сказал я равнодушно.

— Я… Я докажу ей, что это не так, пусть только она даст мне шанс, — опять зарыдал он. — Всегда, когда она мне дает шанс, мне удается всё доказать…

— Она даст тебе шанс, — сказал я и подумал, что все они обгоняют меня в нытье. Это страна нытья — подумал я — мне никак не дождаться своей очереди.

Он плачет. Может, у него нервный срыв?

— Не знаю… Не знаю, почему я не переношу брак… — сказал он, словно оправдываясь передо мной. Он протолкнул свой защитный аргумент через плач: — То есть, я переносил его… Из семи дней недели шесть дней я его переносил. Но это длится и длится, постоянно. Без выходных…

Я чуть не рассмеялся. Но всё-таки сказал: — Ладно, не надо так на это смотреть.

— Да не смотрю я, не… Были и чудесные моменты… Например, например, когда родились мальчишки… — он опять заплакал. Потом перевел дыхание и закончил: — Это было как… как какое-то чудо, понимаешь?

— Понимаю.

— Ты ещё сам такое увидишь… — вздохнул он. — И я был так счастлив, и всё время смотрел на них… первые пятнадцать дней… первый месяц… первые шесть месяцев…

— Понимаю.

— Но это длится постоянно, всё это длится постоянно.

— Так хорошо, — сказал я. Я ждал, когда фонтан иссякнет.

— И… Это моя жизнь.

— И что?! — я немного повысил голос.

— Ничего, я хочу тебе объяснить… И она говорит, что я её избегаю. Что она одинока… Что я был бы должен снова посвятить себя ей, чтобы она почувствовала, что я её люблю.

— Конечно должен! — сказал я.

Он на мгновение замолк.

— Но… Я не могу, всё это. Тогда я был бы должен делать то, что мне велят, всё… — он опять зарыдал.

— Ну ладно, Маркатович… Ты ещё под коксом?

— Не могу… He могу я её больше любить! — продолжил он.

— Да?

— Как она этого требует от меня?! В этом письме… Как будто я должен любить её, вот так она об этом пишет!

— Ну, не знаю, ну, не должен, но… она же твоя жена, — взывал я к его разуму.

— Должен, должен… Раньше я её любил по собственной воле, а теперь должен… В этом всё дело. Теперь это не вопрос моего выбора.

— То есть как? Ведь ты женат!

— Ну да… и теперь у меня больше нет выбора!

— Ага.

— Понимаешь?

— Понимаю.

На этом мы кое-как и закончили. Маркатович попрощался со мной так, будто идет лечь в гроб. Я вздохнул и вернулся к пиву.

Немного позже позвонил Перо Главный.

— Съёмка отменяется, — сказал он.

Я так и знал. Он выдумал насчет солярия лишь для того, чтобы отомстить мне.

Тем не менее мне полегчало.

— Хорошо, а я за счет фирмы подзагорел, — съязвил я.

— Ну… я немного переборщил. Это слишком опасно, — сказал Перо. — Кроме того, сегодня вечером мы все будем на телевидении. Нас пригласили в «Актуально», вся передача будет про это… И если бы тебя сфотографировали, стало бы ясно…

Я замер.

— Слушай, лучше мне на телевидение не ходить! — сказал я.

— Ну, придется… Мы все пойдем, все вместе.

— Нет, не надо этого делать, ты пойми, я накварцован, как потаскуха… Выгляжу несерьезно. Никто мне не поверит. Кто поверит такому накварцованному типу?

Мне необходимо избежать этого, подумал я. Появиться в качестве отрицательного героя в газете — это просто детская игра по сравнению с ролью отрицательного героя на телевидении.

— Мы должны изложить своё видение этой истории, — сказал Перо.

— Этого никто не понимает, я уже проверял, — сказал я.

— Они с нами всё согласуют, заранее отработаем детали, изложим всё последовательно… Будут и другие приглашенные. Там, на месте, в региональной студии, будет мать этого Бориса… Тебе придется с ней контактировать, мы должны это дело как-то замазать, насколько возможно.

Милка будет на видеолинке?

— Нет… Я никак не могу, — сказал я. — Я на части разваливаюсь… Я не спал, я никакой. Я вообще понятия не имею, где я, я как будто испарился. Я накварцован… Зрители будут на её стороне.

— Спокойно… Нас проконсультируют и подготовят адвокат и пиарщики. Мы выверим каждое слово. Наша задача выразить сомнение, что он пропал, не более того. Уж все-то вместе мы справимся с какой-то бабкой, — сказал Перо.

— Я не могу, — сказал я, — действительно не могу. Я уже реализовал свой максимум возможного.

Тут я услышал половину какого-то ругательства и прервал связь.

* * *

На «Радио-101» только что была отличная критика. Я не слышал? Расхваливали, тотально. Она хотела записать на кассету, но запуталась, сообщила мне Саня.

— Я за рулем, — сказал я. — Как раз еду домой, но радио у меня выключено, — сказал я. — А ты ничего не слышала?

— Я слышала, — сказала она. — Это ты не слышал.

— Неважно, я не об этом. Ты только сейчас встала?

— Ага, — сказала она. — Ладно, не рассказывай, пока за рулем, жду тебя.

— Слушай, предупреждаю, чтобы ты не удивлялась… Я накварцован.

— А я возбуждена, — сказала она и отключилась.

Я еду.

Подъезжаю. Ищу, где припарковаться.

Из нашего квартала вывозят крупногабаритный мусор, все жильцы очистили подвалы, перед домами горы: старые матрасы, стиральные машины, облезлая мебель, электрические плиты, какие-то куски поролона… Я смотрел на всё это, и мне хотелось сесть в кресло без одного подлокотника, лечь на зеленоватый продавленный диван, чтобы меня вместе со всем этим увезли на свалку.

Вокруг цыгане, парни в трениках и в форме последней войны, из секонд-хенда, что-то перебирают, роются, перекрикиваются… — Джемо, поди сюда, подержать надо!

Пока я парковался возле этой груды, тот самый Джемо в спортивно-военной экипировке показывал мне знаками сколько ещё можно.

Показал раскрытую ладонь, вертикально. Стоп. Я остановился, потянул ручник. Вышел.

Такой загорелый, я, должно быть, показался Джемо кем-то из его компании, но когда я сказал: — Спасибо! — он глянул на меня с удивлением. И тут же его внимание отвлекла девица в мини-юбке, на каблучках, она как раз проходила мимо… И Джемо засвистел, тихо, протяжно, как ветер над равниной. И запел: — Весна на плечи мне… спускается…

Как я ему завидовал.

— Давай сюда, Джемо, хватит строить из себя мартышку! — закричали его компаньоны, которые нагружали грузовик, и он направился к ним, под тенью деревьев, которые зеленели и блестели.

Какая-то дама вышла из подъезда с поврежденной картиной в массивной раме, сюжет — кораблекрушение.

Искоса посмотрела на меня.

* * *

Когда я выходил из лифта, позвонил Чарли. Ещё сонным голосом он тут же начал: — Знаешь что? Ты был прав!

Надо же, и этот только что встал, подумал я. Люди, похоже, здесь один я работаю!

— О чём ты? — спросил я.

Я уже звонил Сане в дверь.

— Она вообще-то совсем неплоха!

— Кто?

— Да Эла! Она тут у меня спала до утра, потом приготовила завтрак… Сейчас уже ушла. Могу сказать тебе, утро было очень приятным. Да и ночь, хе-хе, была неплохой. Ты был прав, это факт. Если бы ещё чуток похудела, была бы абсолютно «кул».

Пока он говорил, Саня открыла мне дверь, в махровом халате, с сигаретой в губах. Держалась она так, будто я какой-то чужак. Потом беззаботно повернулась, подошла к дивану, села, приподняла колено и, как бы случайно, показала, что на ней нет трусов.

— Ага, ага… Ну да, конечно… Не плохая, нет, — говорил я Чарли.

Саня следила за мной взглядом.

— Вот так, вчера вечером всё получилось неплохо, это факт!

— Да, да… Слушай, я больше не могу говорить.

Я посмотрел на Саню, я поднял брови, надул щеки, выдохнул воздух.

— Очень удачно, что вы заскочили, — сказала она холодно, как Шэрон Стоун. — Мужа нет дома.

Я отбросил намерение пересказывать ей свой сегодняшний день.

Я стоял и смотрел, как она курит.

Это был наш секс-театр. Мы разыгрывали всякие возбуждающие ситуации.

— Ты потемнел, факт, — сказала она и потом засмеялась, как будто планы у неё изменились.

Я не хотел никакого смеха в сексе и сказал серьезным тоном: — Я прибыл из пустыни.

— Ох, здесь тоже очень жарко, — сказала она и погладила себя по гладко выбритому лобку.

Вчера вечером она вернулась домой в костюме из спектакля. Я сказал ей надеть его.

— О да, я и забыла! — сказала она. — Вы тот самый фотограф, который звонил, да?

— Да, — сказал я.

Она вышла в другую комнату и вернулась одетой. Белая мини-юбка, push-up, сапожки. Шлюшка.

Она прохаживалась передо мной, как привокзальная шлюха. Подошла к музыкальному центру и сделала музыку громче. Massive Attack.

Я схватил её за попу под мини-юбкой.

— Вы забыли трусики, — сообщил я ей.

— Ой нет, — сказала она, намеренно кривляясь, — этого не может быть. Как вы могли такое обо мне подумать?

У меня была неплохая эрекция.

Мы поцеловались. Она слегка укусила меня за губу.

Я облизал палец и чуть-чуть надавил ей на клитор.

Сел на корточки.

Она пальцами раздвинула губы и обнажила клитор. Я пару раз коснулся его языком, а потом нежно пососал.

— О! Вы… такой фотограф… который чувствует каждую деталь, — сказала она тоном какой-нибудь тетки, которая восхищается искусством.

— Угу, — промычал я.

— Вы, должно быть, закончили Академию?

— Угу, — промычал я.

— Слишком много лизали и не успели закончить?

— Угу.

Она стонала. Ноги у неё начали дрожать.

Потом она отпрянула. — Трахни меня! — сказала она.

Я поднялся.

— Встань туда!

Она встала на четвереньки на тахте.

Я шлепнул её по заду. — Вы, должно быть, какая-то певица?

— Ага, — простонала она.

— Именно певица или же шлюшка?

— Не знаю, — ответила она застенчиво.

— Немножко поете, немножко вас трахают?

— Да.

Я проскользнул внутрь.

— Вот так?

— Да.

— И где же вас трахают?

— Где попало.

— Да?

— Схвати меня за задницу, — простонала она.

Я схватил, очень крепко, приподнял её и насадил на свой член.

— И вы всё это фотографируете? — спросила она после нескольких минут молчаливого сопения.

— Ага.

— Как считаете, я хорошо получусь? — голос у нее срывался.

— Немного вульгарно, — сказал я.

— Ой… очень мне…. Очень уж мне стыдно, — сказала она задыхаясь.

— Да чего тебе стыдно, если ты шлюшка?

— Нет, не шлюшка, — простонала она очень жалобно, — мне очень… очень стыдно.

Я поднимал и опускал её всё в более быстром ритме, хватая воздух. Из меня испарялось всё мое бешенство.

— Я… я хорошая девочка! — сказала она, закричала, стала содрогаться. Кончала.

— О-о-о… Хорошая, хорошая. — Я чувствовал, что вот-вот кончу. Остановился, чтобы немного оттянуть завершение.

— Давай же, ещё немного! — попросила она.

Я сильно вошел ещё несколько раз.

Потом рухнул рядом с ней.

Поцеловал её в плечо и закрыл глаза.

Она гладила меня по голове.

Мы лежали. Я боялся заснуть и время от времени открывал глаза.

Смотрел.

Она улыбнулась и сказала: — Хорошо мы потрахались, а?

— Ага.

— Костюм мой нравится?

— Ага, — сказал я и перевел взгляд.

— Это ты сейчас стыдишься? — улыбнулась она.

— Ага.

— Ой, какой же ты дурачок, — сказала она и поцеловала меня в нос.

Я подложил себе под голову подушку.

— Если засну, не давай мне спать больше часа, — сказал я. — И музыку оставь так, громко, — сказал я. — Так отлично.

Мне хотелось продлить часы «кул» жизни.

— Я сейчас в театр. Заведу тебе будильник, — сказала Саня.

— О’кей.

— Ты должен обязательно прочитать всю критику, всё есть в Интернете, — сказала она.

— Обязательно. А ты знаешь, что меня выдали с этим делом в Ираке?

— Да ты что?!. Что случилось?

— Потом расскажу… Очень спать хочется.

* * *

Вечером… Это была передача «Актуально». Talk show. Политическое talk show, социальное и общечеловеческое talk show, с публикой в студии, его вела худая женщина с резким голосом, которая каждого гостя могла этим своим голосом прервать, как будто его занесло в сторону, и поэтому отклоняться от темы в её шоу было невозможно, а тема сегодня была, что другое могло бы быть, кроме как: хорватский журналист пропал в Ираке, то есть финальный бой между мной и Милкой, на телевизионном страшном поле, всё как в народной песне.

Я, как известно, на этот бой выходить не хотел, но у меня сто раз звонил телефон, мне говорили, что я должен там присутствовать, меня понукали, мне даже угрожали, а под конец позвонил сам хозяин, наш владелец, который по своей природе, возможно, даже опаснее Милки, и я пробовал сказать ему, что лучше будет, если придет кто-нибудь другой, но нет, он настаивал страшным тоном, он действительно настаивал, а ещё он мне сказал, что уволит меня, если я не пойду, а я тут подумал, ей-богу, что если пойду, то всё равно меня уволят, потому что Милка меня разобьет в пух и прах, а объяснить ему всё это трудно, он не поймет, почему вдруг я прячусь от какой-то неотёсанной крестьянки, именно так он Милку и назвал, неотёсанной крестьянкой, ведь он её никогда своими глазами не видел, и он мне сказал, что я должен представить своё видение и забросать её контраргументами, потому что она не может обвинять бездоказательно, чьей бы матерью она ни была, в противном же случае, ввиду того что из-за меня он сейчас несет большие убытки, он меня не просто уволит, он ещё и постарается испортить мне жизнь во всех отношениях, причем не только краткосрочно, но и долгосрочно, у него есть такие возможности, и не надо с ним играть, потому что он из-за меня и так на грани нервного срыва, и кончилось это тем, что вот он я, несчастный, участвую в программе «Актуально», вот-вот начнется, сижу в студии со слегка припудренным носом, в черном пиджаке, который у меня для премьер и похорон, и этот мой пиджак у меня в родных краях все знают. А рядом со мной редактор, Перо Главный, в костюме от Версаче и в очках без диоптрий, он, если надо, поддержит мне штангу и защитит фирму, он является второй линией обороны на случай, если мою линию пробьют или если я, деморализованный, сам сбегу с позиций. Тут ещё и геповское зверьё, тот парень, который подписал статью, его зовут Груица, и ещё двое нейтральных, посмотрим, на чьей стороне они будут: один из них председатель нашего Союза журналистов, а второй какой-то социолог, бородач, который написал какую-то книгу о…

А ещё здесь, вот он, немного опоздал, и представитель государства, из Министерства иностранных дел, какой-то поверенный в делах, потому что, как сказал мне Главный, если Борис действительно пропал, разыскивать его должны они, официально, как государство, и это больше не моё дело.

За долгое время это стало для меня первой хорошей новостью, ну, то, что это больше не моё дело, и именно это было нашей позицией, когда мы там сели, потому что мы предварительно эту позицию обсудили с адвокатом, работающим на нашу фирму, и с женщиной, которая занимается нашим пиаром, — мы, с точки зрения права, чисты как слеза, так сказал нам адвокат, потому что мы никого в Ирак насильно не посылали и не мобилизовали, он подписал договор так же, как и любой другой сотрудник, а нашей ошибкой, но только если на нас сильно нажмут, может быть то, что мы вовремя не забеспокоились, говоря другими словами, наша ошибка может стать моей, если они нажмут… Но тут у меня есть контраргумент — он ведь может ещё объявиться, дедлайн ещё не истек и всё это лишь предположения, хотя мы обеспокоены тем, что не можем установить с ним связь… По оценке нашей пиарщицы, позиция у нас довольно сильная, но мы должны избежать полемики с Милкой, потому что она мать, и это было бы воспринято негативно, как говорится, было бы неуместно, что и я подтверждаю, и я сказал Главному: вот видишь, что девушка говорит, не нужно с Милкой полемизировать, я с самого начала это говорил, и тут мы все согласились, что нужно просто уклоняться от Милкиных ударов, и, как продолжила молодая пиарщица, к матери следует проявить сочувствие, недоразумение загладить, пообещать ей горы и долины, предложить помощь и защиту, правовую, семейству нашего работника, чтобы перетянуть её на свою сторону, а геповцу нанести стремительный удар, обвинив, что просто он хочет нас уничтожить, и дальше всё в таком же тоне, и повернуть разговор максимально в сторону другой темы — рассказать, что нам чинили враги наши доселе лишь потому, что мы объективное издание, таким образом, что даже сможем и немного рекламы подпустить.

О-о-о. Стоило мне увидеть Милку в региональной студии, это было у них на видеолинке, я сразу почувствовал, что наша концепция под угрозой. Милка сидела, без всякой концепции, вытянув голову вперёд, как пёс на натянутой до предела цепи. Было видно, что в студии, под светом юпитеров, она не может сохранять спокойствие и, щуря глаза, ждет не дождется начала, потому что свою отповедь она приготовила без адвоката и пиара и голова её заполнена этим настолько, что сдерживать себя она не намерена, а собирается как можно скорее всё вытряхнуть в эфир.

И сразу же, как только ведущая поприветствовала зрителей и в общих чертах изложила проблему, она дала первое слово, естественно, матери, и тут Милка с помощью видеолинка нанесла мне мощнейший удар, без всякого введения, и, что было хуже всего, называя меня «ты, малый», что смутило даже ведущую, которая призвала её, несмотря ни на что, не называть меня так, что это неуместно, на что Милка заявила, что так звала меня всегда, после чего вся наша концепция развалилась.

— Да я же знаю его с тех пор, когда он ещё ходить не научился, — сказала Милка. — Я и матери его не говорю вы, а этому сопляку тем более. А он, если хочет, может обращаться ко мне как к тётке на вы!

— Простите, вы хотите сказать, что вы родственники?

— А кто же ещё! — ответила Милка.

Тут ведущая посмотрела на меня и, не сдержавшись, фыркнула от смеха: — Это действительно так? Значит, вы послали в Ирак своего… родственника?

Тут всё и рухнуло. Концепция… И даже тема передачи.

Председатель нашего союза журналистов расхохотался.

Да и было отчего!

Целое десятилетие в нашей стране хозяйничали родственники, потому что там, где идет война, в систему немедленно вторгаются жители гор, проникают воины и гайдуки, приводят своих родственников, плетут собственные сети, создают параллельные структуры… Уже целое десятилетие наша городская интеллигенция ведет войну против этих горцев, высмеивая их племенную культуру и семейную мораль, потому что они наш камень на шее, мафия в государстве… У нас никогда не будет современного государства, если мы не сделаем их цивилизованными. Они должны понять, что мир состоит не из родственников. Должны отказаться от зова племени, должны стать индивидуумами.

Однако вот видишь, я устроил на работу родственника, из своих краев! Я долго разыгрывал из себя цивилизованного человека, освободившегося от зова племени, но вот сейчас всё стало ясно… Вот он я, на ТВ, в прайм-тайм! Мой родственник пропал, и мне остается только запеть: Слышишь ли меня, зову тебя, родной…

Главный смотрел на меня с ужасом. Вся подготовка пошла коту под хвост.

Ведущая ждала, что я наконец выскажусь.

Потом сказала: — Такого развития истории мы не ждали, но давайте проясним дело — вы взяли на работу своего родственника? И послали его в Ирак? Или нет?

Пока я раздумывал, что ответить, все как-то очень долго смотрели на меня. Я думал и то и другое, но у меня уже имелся опыт и мне было ясно, что эту историю невозможно объяснить, в результате чего я наконец сказал: — Да, он мой родственник, но он знает арабский.

Что тут поделаешь. Даже мне было смешно это слышать.

После этого разговор застрял на теме родственных связей.

Я как-то отупел и некоторое время вообще не следил за тем, кто что говорит, у меня в голове вертелись какие-то сценки, я видел ту квартиру, где был утром… И я подумал, что передача идет по телевизору и там она везде, она улетает в мир посредством спутников, и я подумал о Чарли, не знаю, почему именно о нём, как он смотрит на меня на экране, как пялится на меня, держа в руке бутылку с оливковым маслом и занимаясь приготовлением своего ужина slow food, на который меня он не позовет.

Я видел вокруг себя этих людей, видел, как они открывают рты.

Спустя некоторое время кто-то из сидящей в студии публики попросил слова… Я глянул на него… Черт побери… Кто же это ещё мог быть, если не Ичо Камера!

Ужас! Ичо! Ему уже протягивали микрофон.

Он пригладил усы и сказал: — Я случайно знаю и Милку, и всех, и… И я знаком с ситуацией… И могу сказать, что не всё так, как я бы сказал, черно… Пусть Милка меня извинит, но они нашли ему работу, он был безработным и хотел работать. И этот парень, журналист, он родственнику нашел работу и… И это, это нужно ценить!

Ну и ну, этот тип говорит так, как будто его подготовила к выступлению моя старушка.

Тут, после слов Ичо Камеры, в студии послышались легкие аплодисменты публики, но ведущая тут же вмешалась пронзительным голосом, и пенсионеры перепугались… Она быстро дала слово социологу с бородой, а он безнадежно углубился в феномен племенных связей, которые, подчеркнул он, внеинституциональны. Они мешают функционированию институтов, создают параллельную систему — и это наша проблема, подчеркнул он. Самые сильные государства те, которые уничтожили племенные отношения и ослабили семью, сказал он. — Чем сильнее семья, тем слабее государство! — закончил он.

Потом ведущая предложила мне прокомментировать всё это. Я очень сильно действовал ей на нервы, потому что она планировала трактовать меня как бесчувственного корпоративного редактора, как символ холодного капитализма, который попирает людей и плевать хотел на материнские чувства — но, ввиду того что я трудоустроил своего родственника, всё это потеряло смысл.

Я сказал, что согласен с господином из публики (тут Ичо Камера мне подмигнул), а также с социологом…

— Не согласны только со своей тетей? — спросила она иронично.

— Нет, — сказал я. — С ней я не могу согласиться.

После этого снова подключили Милку из региональной студии. Первым делом она прокомментировала Ичо Камеру, сказав, что про него всем известно, что он сумасшедший, а потом кроме меня она напала ещё и на социолога за то, что тот выступил против семьи… В целом Милка была слабо подготовлена и почему-то вообще забыла поплакать и сказать что-нибудь трогательное о Борисе, так что в телефонном голосовании зрителей она получила гораздо меньше голосов, чем ожидалось. Мы же, именно так, как и сказала моя старушка, набрали тридцать процентов.

* * *

После окончания передачи все как-то спонтанно дистанцировались от меня, только Ичо Камера в своем мрачном джемпере подошел ко мне и сказал: — Вижу, малый, ты становишься популярным. Помню я тебя, помню…

— Я становлюсь антипопулярным, — сказал я Ичо. — Я вас тоже помню.

— Всё это один хрен: популярный, антипопулярный… — сказал Ичо.

— А вы? — спросил я из вежливости. — Часто бываете в Загребе?

— Да я отдал своё поле сыновьям, пусть занимаются, — сказал он. — А сам понемножку торгую тут, на Долце, и понемножку хлопаю, сидя в публике. Моё место не в глуши, а здесь, здесь центр всего. Что мне в глуши делать?

— A-а, э-э, — сказал я.

— Ну а у нас-то там что? Только «Свободная Далмация»… и иногда какой-нибудь матч.

Я слушал его с некоторым удивлением. Ичо Камера говорил так же, как говорит молодежь, которая не хочет прозябать всю жизнь в какой-нибудь дыре. Ему хочется быть в мувинге, там, где центр всего. Знай он английский, наверняка уехал бы в Нью-Йорк. Была у него эта болезнь — не мог жить без СМИ, да и духом он был молод, что, вероятно, одно и то же.

Не будь он деревенщиной, подумал я, никто бы и не заподозрил, что он чокнутый.

К нам подошел Перо Главный.

Сначала он обратился к Ичо и пожал ему руку: — Уважаемый, хочу, чтоб вы знали… Поддержка для нас значит очень много.

— Я человек маленький, но я должен был отреагировать, — сказал Ичо Камера.

Потом Главный повернулся ко мне: — Хозяин меня сейчас звал к себе, — сказал он.

— И?

— Ты уволен.

— Твою мать, — сказал я. — А я как раз собирался взять кредит.

Перо посмотрел на меня так, будто пытался понять, в своем ли я уме, а потом, должно быть, решил, что не его это дело. — Я к этому отношения не имею, но думаю, что тебе ещё и предъявят обвинение, — сказал он.

— Передай этому говнюку, что мне полагается выходное пособие!

— Думаю, у тебя нет шансов, — сказал Перо.

— Неужели? Давай, спроси этого теннисиста, чем он занимался, когда другие создавали имидж этого еженедельника, боролись за демократию и… — Я замолк, понимая, что выступаю как патетичный ветеран. А потом добавил: — Передай говнюку, что сейчас, когда у меня есть время, я что-нибудь напишу о нём как личности и его деятельности!

— Не сходи с ума! — сказал Перо.

— Ладно, давай проваливай!

— Ну… ну этак не годится! — сказал Ичо Камера.

Перо ещё раз пожал ему руку, смущенно, как будто успокаивая его, что-то пробормотал и исчез в лабиринте телевизионных коридоров.

— Некрасиво, совсем некрасиво с их стороны, — говорил Ичо Камера, пока мы шли в направлении телевизионного кафе. — Вот так вот увольнять людей… Вот так человека на улицу…

Я вздохнул.

— Это повысит мотивацию у остальных, — сказал я.

— Да-а-а… Поэтому я никогда и не устраивался на работу, — продолжил Ичо. — Только сельское хозяйство и чуток на телевидении… Сам себе господин!

— Нормально.

Пока я с Ичо выпивал на телевидении, в том кафе, где у виски был металлический привкус, позвонила Саня, грустным голосом. У неё три минуты до возвращения на сцену, там у неё были такие паузы в спектакле, когда она находится за кулисами, и она в театральном кафе видела начало передачи и немного под конец. Это не было слишком плохо, сказала она и вздохнула. Она не знала, как меня приободрить, а я не знал, как её. Это скоро забудется, любой скандал актуален три дня, сказала она грустно. Ага, говорил я, ага. Иди, отыграй своё, не думай сейчас об этом, сказал я.

Потом я пошел в «Лимитед». Все пялились на меня. Маркатович подошел утешить меня рассказами про то, что ему ещё хуже. Акции прославленного Ри-банка продолжали падать.

— Я из надежного источника слышал информацию, что немцы уходят. Предлагают банк правительству, за одну куну, — сказал он.

На другом фланге — Диана ушла и не отвечает на звонки.

— Но зато сегодня звонил Долина, — сказал Маркатович, который ещё и не брался за подготовку его избирательной кампании… — Долина разъярен.

Кроме того, сказал он, Долина добавил, что видел меня по телевизору и что я ему не подхожу для имиджа. Пусть Маркатович найдет кого-нибудь другого, сказал он ему.

— Он заявил, что ты «сконпромитирован», — сказал Маркатович, изображая Долину и пытаясь, чтобы это прозвучало как прикол.

У меня не было сил на улыбку, и Маркатович, посмотрев на меня гипнотически, произнес: — Будь уверен, этот твой шутник вернется живым и здоровым!

— Откуда ты знаешь?

— Просто знаю и всё. Когда речь идет о других, не обо мне, я умею оценивать ситуацию…

— Это у тебя от наркоты, — сказал я.

— Да нет же. У меня всегда так, если дело касается кого-то другого. Вот взять, к примеру, эти мои акции, если бы они принадлежали кому-то другому, моя оценка ситуации была бы безошибочной! Он вернется, спорим?

— Не надо, ты уже много раз спорил.

Потом Маркатович заговорил о своём старике, которого он взял на работу, а тот сразу запил. — Должно быть, чувствует себя униженным, — сказал он. — Всё время такой язвительный. Видимо, в его воображении я представитель капитализма… Каждый раз, когда ему что-нибудь говорю, он мне и-ро-нич-но отвечает: «да, шеф».

Маркатович считает, что с Борисом тот же случай и что вся история умышленно подстроена…

— Мы для них — на другой стороне… В их глазах мы успешны, и кто-то должен быть виноват, если с ними что-то не так, — сказал Маркатович. — У них нет политической программы, и они гадят нам и нашим семьям.

Выпивали мы до самого закрытия, а потом пошли к нему. Пусть Маркатович всё потерял, но пустая квартира у него была.

Он приглашал и каких-то девушек, но они не захотели.

Я послал Сане сообщение, что иду к Маркатовичу и что, может быть, там переночую. Почему-то мне хотелось избежать встречи с ней, как будто стыдно было.

* * *

Мы сидели в этой квартире под ипотекой. Квартира и правда была отличная.

Увидев на экране Stones, я взял пульт и прибавил звук.

Это была пресс-конференция Rolling Stones для печати, перед концертом в Мюнхене.

— Ты посмотри на них, а? — сказал Маркатович, он немного сгорбился и с открытым ртом и покрасневшими глазами уставился на экран.

Журналисты спросили Stones: — В чём тайна вашего долголетия?

Кит Ричардс ответил шутливо: — Это тайна. — И хохотнул.

Он был ещё худым, как будто слишком быстро вырос.

Оставалось впечатление, что происходящее кажется ему довольно глупым. И пресс-конференция, и журналисты… Его взгляд и то, как он держался, говорили: отвалите.

— Ты посмотри на него, а? — сказал Маркатович.

— Ему, должно быть, уже шестьдесят, — сказал я.

— Он пьет самые дорогие вина, манекенщицы толкутся, чтобы попасть к нему в кровать, а он всё равно остается бунтарем! — сказал Маркатович. — Представляешь, он бы стопроцентно сошел с ума, если бы его поселили в каком-нибудь не самом роскошном отеле!

— Да, ведь он же бунтарь, — сказал я и втянул немного кокса с шахматной доски.

Это был целый репортаж о выступлении Stones, показали и фрагменты концерта.

— На концерт пришло двести тысяч человек, а завтра все они пойдут на работу, — сказал Маркатович.

— Нормально, — сказал я. — Они же работают.

Маркатович продолжил: — За то, за что обожают Ричардса, других преследуют, каждый день. Всё, что обожают, всё это преследуют, каждый день.

— Нормально, — сказал я.

— Это началось ещё с Иисуса! — торжественно произнес Маркатович.

— Да, да, — сказал я.

Я чувствовал какую-то безвольность. Посмотрел на него: — А у тебя бывает такой филинг, знаешь, вот когда упомянешь какое-нибудь такое великое слово, ну, как «Иисус» или «революция», а тебя сразу же охватывает какая-то усталость?

Маркатович поднял брови.

— Не знаю, — сказал он.

Некоторое время мы молчали.

Сейчас показывали, что говорят люди из публики после концерта в Мюнхене. Люди говорили, что Stones остались такими же, как когда-то, они вечные.

Маркатович и я были уничтожены. Выросшие в странных восточноевропейских системах, мы возлагали слишком большие надежды на рок-н-ролл. Под этой терапией мы жили годами. Надеялись. Мы думали — пусть всё немного уляжется и все мы станем Китами Ричардсами.

В паузах между песнями люди продолжали говорить о Stones. Люди их идеализировали.

— И Хилари Клинтон совсем неплоха! — сказал я.

— А представь себе малыша Эминема, — сказал Маркатович. — Я смотрел про него какой-то фильм… Тип вырос в автоприцепе для кемпингов и реально был в жопе. Рэпал в каких-то дырах. Но потом записал диск, продал пару миллионов и стал богачом! И что ему теперь делать со следующим диском? Въезжаешь, теперь ему придется ещё пятьдесят лет быть бунтарем с той же самой физиономией.

— Да, — сказал я. — Ему понадобится изрядно наркоты, чтобы его не раскрыли.

Маркатович продолжил свою мысль: — Сначала ты в жопе из-за того, что ты в жопе, а потом ты в жопе из-за того, что ты не в жопе. Такова жизнь рокера.

— Не можешь ни вперед ни назад.

— Не можешь позволить себе привести всё в порядок! — сказал Маркатович.

— А на кой приводить всё в порядок?

— Да, блин, так получается. Приводишь всё в порядок. И начинаются проблемы.

Мы оба засмеялись.

Stones продолжали играть, они вечные.

Я смотрел на Маркатовича, как он втягивает полоску кокса и пытается сформулировать вопрос: — А ты действительно хотел привести всё в порядок или…

— Что?

— Ну, знаешь, я хотел привести всё в порядок. Но меня убил этот тип из Ирака.

— Ха, я женился, купил квартиру, у меня дети… У тебя-то ведь ничего этого нет…

— Ну хорошо, — сказал я. — Ты более продвинутый…

— И ты меня спрашиваешь, хотел ли я всё привести в порядок. Ну и ну! Естественно, что хотел!

— Но тебе хотелось, типа, так рокером и остаться…

— Вовсе нет. Да я целыми днями ношу галстук. Я вообще не хочу быть никем, понимаешь, но вот… Мне кажется, что я даже более сумасшедший, чем Игги Поп. Он ходит в качалку… Red Hot Chili Peppers’ы ходят в качалку… Э, а я не хожу! — с вызовом расправил плечи Маркатович.

— Я тоже ходил, пока у меня не было ванной комнаты… — сказал я. Маркатович посмотрел на меня вопросительно, и я добавил: — В качалку. Я туда записался, чтобы было где принять душ.

— Ну а я не хожу! — ещё больше выкатив грудь, гордо заявил он, не скрывая свой «пивной животик».

Сейчас и он выглядел бунтарем. По-другому, чем Кит Ричардс, но тем не менее… Черт его знает, что сегодня подразумевается под словом «бунтарь», подумал я.

Маркатович задумался, как будто что-то про себя подсчитывая.

— Похоже, и я останусь без ванной комнаты, — сказал он. Потому что купил РИБН-Р-А по 410… А последняя цена на сегодня была 51, проинформировал он меня бог знает в который раз.

— В восемь раз меньше! — простонал он. Звучит гадко, но мне было как-то легче рядом с Маркатовичем. Вся эта история с Борисом вовсе не казалась ему уж очень страшной. Он был единственным, кто не добивал меня вопросами, как я смог допустить подобное, он был единственным, кто ничему не удивлялся, должно быть из-за того, что и сам оказался по уши в дерьме. Я чувствовал, что мы с ним на одной стороне.

Поэтому я принялся убеждать Маркатовича, что всё будет о’кей, что он выплывет, что это правильно, что он выжидает, что власти рано или поздно вмешаются, что всё вернется на свои места, что нужно просто запастись терпением, нужно просто глубоко вдохнуть и задержать выдох… Мне хотелось звучать как можно более уверенно.

— Не знаю, мне кажется, нужно продать, вернуть хоть восьмую часть моих денег и купить билет на Тенерифе… — сказал он.

Мне казалось, что в этом нет смысла. Кроме того, если уедет Маркатович, я останусь тотально соло в куче говна. И я говорил ему, что лучше подождать, что положение изменится.

Я настолько увлекся, что даже сам поверил в то, что говорю, но Маркатович всё равно лишь меланхолично качал головой.

— Это совсем иначе выглядит, когда речь идет о твоих деньгах, — сказал он. — Когда речь идет о твоей собственной шкуре… Тогда ты не настолько уверен.

Не знаю, как дело дошло до того, что мне пришлось его убеждать. Думаю, он этого ждал от меня с самого начала, но почему же он так упорно занимает противоположную позицию?!

Теперь мне надо быть еще более убедительным. Вот как это получается. Кто-то дает тебе какую-то роль, и ты начинаешь её играть. Забываешь, как всё началось. Становишься сторонником какой-то идеи. Всё зависит от случая. То, что ты говоришь, абсолютно случайно.

В других обстоятельствах я говорил бы полностью противоположное, но сейчас я твердил: — Послушай, Ри-банк уже завтра снова пойдет вверх! Власти должны вмешаться! Это ясно как день! Нужно только взглянуть на это без страха.

По правде сказать, если бы я не ввязался в такую дискуссию с Маркатовичем, я никогда не стал бы утверждать, что с этими акциями всё будет о’кей. А так я становился всё более уверенным в этом. Меня несло, как, бывает, несет тебя песня.

— Хорошо, хорошо, ты меня утешил, — сказал Маркатович.

Я вдохнул ещё одну полоску кокса.

— Жизнь это песня… — сказал я Маркатовичу, энергично пошмыгав носом. И добавил: — Песня создает чувства! Слова управляют всем!

— Что?

— Нужно иметь храбрость, нужно иметь страсть! — сказал я.

Нос у меня онемел.

5. ДЕНЬ ПЯТЫЙ

Неправильно и общеизвестно

Проснулся я… изумленным… в положении сидя, на диване Маркатовича, перед телевизором, где передавали программу для детей. Две каких-то психологини и дети разговаривали о добре и зле.

— Это плохо… плохо, когда кто-то что-то строит в песочнице, а ты подойдешь и всё ему разрушишь, — сказал мальчик.

Такого я действительно не ожидал.

Но времени на удивление у меня не было. Во рту пересохло, ноги не слушались, голова болела — это было актуальнее.

На столике передо мной я увидел свалку алкогольно-никотинового мусора. Следы кокса мы, судя по всему, уничтожили. Я оперся локтями о колени, сжал голову ладонями и попытался быть мудрым после боя. Ох, ох, не нужно мне было всё это, винился я в своем утреннем диалоге с кем-то, кому следовало бы запомнить это и сделать выводы.

Я пытался добраться до поврежденных частей памяти и вспомнить… Снов я восстановить не смог.

Говорят, что сон нужно пересказать себе сразу, утром, облечь его в слова, иначе он испарится. Похоже, у меня был сон компьютерщика, припоминаю какой-то password… Но дальше — тупик.

Я поднял голову. Какая-то птичка скакала по ограждению балкона. Не пела.

Дети говорят о добре и зле, они в этом разбираются, в утренней программе… В вечерней, подумал я, всё выглядит сложнее. Вечерами люди никак не могут договориться, убивать ли дедушек и бабушек, на которых наткнёшься в освобожденном селе.

Я встал и принялся осматривать полки Маркатовича, открывать выдвижные ящики, заглядывать в красивые маленькие шкатулки, наполненные разной разностью, пока, наконец, не нашел популярную таблетку и не принял её.

Посмотрел на мобильный — 11:21.

И смс от Сани: Ясно, что вы в загуле. Будьте осторожны. Позвони, когда проснешься. Целую.

Я позвонил ей сказать, что всё о’кей, за исключением того, что у меня болит голова… И так далее.

— Выпей какую-нибудь таблетку, свари кофе… У тебя сегодня работы много?

— Работы нет. Короче… Меня уволили.

— Не валяй дурака!

— Я вылетел, — сказал я.

— Тебя реально уволили?

— Ага. Реальнее быть не может.

— Когда?

— Вчера, после передачи.

— Но почему ты мне не сказал? — спросила она, как будто я нарушил какое-то правило.

— Не знаю. Ну, ты была на сцене, а потом… какая разница, сказать такое сегодня или вчера вечером.

— И что ты теперь будешь делать?

— Не знаю… Посмотрю. Не знаю… Сорри.

— Ой, да не нужно передо мной извиняться… Тебе сейчас тяжело.

— Да, это факт… Сорри, просто как-то вылетело.

Опять я произнес это сорри, безо всякой надобности. Нет, у меня было чувство, что я её предал.

Вероятно, где-то в ауре нашей связи существовали какие-то ожидания, она чего-то ждала от меня. Думаю, считалось само собой разумеющимся, что я буду продвигаться вверх, а не сползать вниз. Любовь наполнена обещаниями, и, должно быть, я их дал. Думаю, не было предусмотрено, что она станет звездой, а я антизвездой.

— Сорри, — повторил я опять без надобности.

— Ой-ой-ой… Ой-ой-ой, — повторяла она. — Как жалко… Я не знаю… Знаешь, сейчас я уже пришла в театр… — сказала она. Потом, как будто что-то посчитала, и добавила: — Иди домой. Не надо больше пить…

— Не беспокойся… Не знаю. Что мне делать дома? Посмотрю.

— Не пей больше, о’кей?

— О’кей. Успокойся. Всё под контролем.

И что только я плету, подумал я, закончив разговор, какой тут контроль?

Я сварил кофе по-турецки и вышел на балкон, сел в плетеное кресло.

Прекрасный день, открывается вид на зелень и в глубине её центр города. Маркатович действительно хорошее место выбрал. Свежий воздух. Внизу ползет маленький синий трамвайчик. Люди куда-то едут.

Я понятия не имел, что теперь делать… Куда идти?

День распростерся передо мной как огромная загадка.

Пить дальше? Пойти домой? В город? Прогуляться?

Может, пойти в зоосад? Взять с собой Маркатовича и посмотреть на слонов?

Вот, это всё то, что и рассказывают о безработице, подумал я.

Я пошел посмотреть, что с Маркатовичем. Приоткрыл дверь спальни. Он лежал на своем брачном ложе, по диагонали. Заморгал глазами.

— Спи, спи, — сказал я и закрыл дверь.

Всё же я надеялся, что разбудил его. Чисто для компании.

Я вернулся в гостиную.

Тут зазвонил мой телефон. Неизвестный номер. Общественность обо мне не забыла. Какая-то журналистка, спросила, со мной ли она говорит.

— Надеюсь, — сказал я.

Она хотела бы получить от меня комментарий. У неё был длинный, подло льстивый («…вы как уважаемый профессионал, стечением обстоятельств оказавшийся в центре внимания общественности…») вопрос о том, чувствую ли я себя «ответственным» за судьбу своего сотрудника и родственника.

— Да, я виноват, — сказал я.

— Хорошо… — После этого последовала пауза. Похоже, она думала, что ей придется морализировать и расставлять риторические западни для того, чтобы получить то, что она себе наметила, а тут оказалось, что всё мигом решилось. И теперь она может отправляться на кофе.

— Большое вам спасибо, — сказала она.

Теперь Маркатович приоткрыл дверь и высунул голову. Не знаю, к чему такая осторожность. Должно быть, сохранилась из брачной жизни.

— Я не собираюсь ничем в тебя бросать… — сказал я. Он вошел.

Взгляд у него был как у только что прозревшего детеныша. Так же он и передвигался.

Смотрел он на меня, как бы припоминая.

— Ох, мать твою, — проговорил он.

— Да, вот так… — сказал я.

Он спросил: — Кофе есть?

— Есть.

Он доковылял до журнального столика, сел в кожаное кресло.

Сидит, потягивает кофе, обмениваемся какими-то незаконченными фразами, безвольно ужасаемся собственному похмелью. Он сказал, что видел какой-то кошмарный сон. Диана и близнецы преследовали его, каждый на своем дорожном катке, гонялись за ним на огромном паркинге перед торговым центром, вход в который он никак не мог найти…

— Поздравляю, — сказал я. — А мне снилось, что я блуждаю в Интернете, какие-то пароли, больше ничего не помню…

Маркатович вгляделся в глубины похмельной памяти. Покачал головой.

— Тебе снилось не это, — сказал он.

— Откуда ты знаешь?

— Вообще-то не знаю… Может быть, это тебе и снилось. Но, видишь ли, ночью ты был в Интернете и вбивал пароли… Ты послал на биржу распоряжение, не помнишь?

— Нет! — испуганно крикнул я.

— Ты дал распоряжение о покупке акций Ри! — он глянул на меня и поднял брови. — Я говорил тебе, что не…

Я молча пялился на него.

Он повторил: — Не помнишь?

Я подошел к компьютеру. Включил его. Посмотрел на мобильный — 12:40. Биржа стартует в десять. Зависит, какую цену я предложил, может быть, распоряжение ещё не прошло.

— А я думал, это мне снится, — сказал я.

— Мать твою, ведь я говорил тебе, что не надо, но без толку, ты хотел и хотел! — сказал Маркатович. — И ты был так настойчив, что под конец я подумал, что у тебя есть какая-то информация.

Как долго грузится этот Windows. Долго меня соединял. Я закурил. Зашел на сайт своего брокерского дома. Вбил пароли. Открылся мой портфель.

Что за дерьмо! Распоряжение выполнено!

Мой основной капитал испарился… Я купил три тысячи акций разоренного банка! Вот они, в портфеле!

Ух. Сраная кокаиновая самоуверенность! Три тыщи акций!

По 50,50 кун.

Всё-таки, как я вижу, я предложил немного ниже, чем последняя вчерашняя цена, но дело сделано!.. Ясно. Не скажешь, что акции идут нарасхват. Я купил этих бумажек на 151.500 кун! Сто пятьдесят тысяч!

Забудь о квартире, звенело у меня в голове… Я пялился на этот портфель. С сегодняшнего утра акции РИБН-Р-А упали до 43,30 кун. Пока я спал на этом сраном диване, я потерял, сколько? Посчитал… Вот, 21.600 кун.

Я сжал руками голову. Как же так получилось? — обвинял я себя во внутреннем диалоге с кем-то, кого считал ответственным за это дело.

Я был последней опорой самому себе, подумал я. Но теперь я даже себе не могу больше верить… Мне стало как-то страшно… Можно ли вообще верить в себя, подумал я. Что за дела? Кто он, тот, который верит?

Нужно оставить эти мысли.

Я посмотрел на Маркатовича. Он во всем виноват, подумал я. От него действительно одни убытки… Это так. Лузерство заразно, это я знал всегда. Нужно выбирать компанию! Почему, какого хрена я не дружу с преуспевающими молодыми людьми из рекламы?! Их в телевизоре полно, почему же их не видно на моих горизонтах?

Один только Маркатович, старый неудачник, смотрит на меня и моргает.

— Это ты виноват! — сказал я. — Ты так скулил из-за Ри-банка, ты заставлял утешать тебя…

— Да нет же, что ты! Я же тебе сегодня ночью говорил…

— Но я-то говорил противоположное! — выкрикнул я. — Чтобы тебе доказать, что всё будет о’кей!

— Но зачем?

— Так ты же хотел, чтобы я тебе это говорил… Ты меня уже несколько дней вынуждаешь тебя успокаивать! Ты причитаешь, а я должен вселять в тебя оптимизм!

— Мать твою, но это же не причина…

— Не причина?! Вот, смотри, ещё какая причина! Я начал твердить, что с этим делом, с банком Риеки, всё будет о’кей, потом я нанюхался и… и в конце концов сам купил это дерьмо! Да провались к чертям этот кокс и тот, кто нам его дал!

Я изрыгал проклятия минут десять, в бешенстве шагая от одной стены к другой, а Маркатович, все еще окончательно не проснувшись, сидел в кресле и смотрел на меня, поднимал брови, надувал щеки и теребил волосы.

Я вопил и вопрошал: — Какого хрена ты меня заставлял говорить тебе, что всё будет о’кей?! Вот! Теперь убедился? Да я никогда бы это не купил без твоих жалоб! С чего бы?! Да никогда!

— Но ты послушай, я же говорил тебе, что не…

Я посмотрел на потолок и воздел руки: — И почему это я в моей жизни на тебя нарвался, мать твою!

Тут он встал, опустил голову и посмотрел на меня снизу, как бык: — Эх, надо же, блин, Диана мне всё время это говорила. — Вены на его шее вздулись, голос злобно заскрипел: — И потом в один прекрасный день ушла… И… И вот, ко мне сразу пришел мой друг, спал здесь, встал… И… И продолжает с того же места, на котором она остановилась! Да какого хрена! И… И я всех вас вышвырну из своей жизни в задницу!!! Понятно?!

Он стоял передо мной в своей голубоватой пижаме, со слипшимися волосами, как измордованный боксер в открытой позиции.

— О’кей, — сказал я. — Будь здоров!

Я вышел из этого отвратного здания среди проклятой зелени и пошел к вонючему паркингу.

Сел в машину.

Сидел и смотрел на стену, рядом с которой припарковался.

* * *

Город дышал под полуденным солнцем.

Он пытался казаться более оживленным, чем есть. Стремился выглядеть по-европейски, одевался в самые модные тряпки дорогих брендов. Хотел быть красивым, в темных очках, за чашечкой кофе, с журналом в руках. Смысл ему придавали девицы из маркетинговых агентств, городские болтуны и безработные пресс-атташе, разные варианты маркатовичей, литературные редакторы, которые потихоньку забывают Крлежу, сценаристы отечественного ситкома… Он был полон планов и будущих интриг.

Первым делом я поискал сегодняшние газеты.

Геповский «Ежедневник» пользовался большим спросом. Я нашел его только в четвертом киоске.

Ясное дело, такому успеху способствовала первая же страница с сенсационным заголовком: «АЛЬ-КАИДА» МОЛЧИТ О СУДЬБЕ ХОРВАТСКОГО ЖУРНАЛИСТА. Тут же была фотография Бориса и подзаголовок: «Бориса Галеку, работодатели которого скрывали его исчезновение, в последний раз видели в Багдаде шесть дней назад».

Итак, шоу продолжается. Как это им удалось связать с этим «Аль-Каиду»?

Стоя перед киоском, я открыл вторую страницу «Ежедневника». Внизу, в углу, рядом с главным текстом был ещё один, небольшой, взятый в рамку, под заголовком СЕМЕЙНАЯ ИСТОРИЯ. Там было написано, что Бориса послал в Иран его родственник, редактор ПЕГа, «что достаточно ясно свидетельствует о принципах, которыми руководствуется этот издательский дом». Они не упоминали моего имени, а трактовали меня, скорее, как метафору извращения, из чего было ясно, что мои пять минут славы прошли. Милке было уделено больше внимания: фотография и похвала её боевому духу. «Мать, которая разоблачила могущественный издательский дом» — гласила подпись под фотографией.

Я принял это относительно спокойно, как бывает, когда зубной врач ковыряется у тебя во рту после того, как уже сделал анестезию. Я вздохнул и поднял голову: городские фасады, окна, рекламные стенды… Всё выглядело как на фотографии.

Я сел за столик перед кофейней на площади, среди старушек с великолепными прическами, которые являли собой остатки империи Габсбургов. Заходить в кофейню мне не хотелось, вдруг столкнусь с кем-нибудь из знакомых. Я нацепил темные очки. С сегодняшнего дня и далее я буду камуфлироваться в стиле старушек и остатков прежних режимов, подумал я.

Мне принесли макиато и маленькую шоколадку.

Я взялся за газету — посмотреть, как именно «Аль-Каида» молчит о судьбе хорватского журналиста. Было ясно, что сначала они придумали название, а только потом текст. Хотели любой ценой вставить «Аль-Каиду» в заголовок и додумались: послали запрос о Борисе на главные веб-сайты, связанные, как считалось, с этой организацией. И не получили ответа. А это значит, что «Аль-Каида» молчит.

Я читал это, скривив губы, и выглядел как человек, смеющийся шутке зубного врача. Это была обычная для посткоммунистической свободы печати конструкция. Текст следует базировать на неправильной предпосылке, которую вообще не подвергаешь сомнению, после чего любой бред выглядит логично. Текст о Борисе и «Аль-Каиде» был основан на явно неправильной предпосылке: он вообще не подвергал сомнению глобальную важность моего родственника. Геповцы считали общеизвестным, что Борис — это фигура мирового значения. Несомненно ожидалось, что из-за моего родственника Усама бен Ладен выйдет из пещеры и обратится ко всей планете.

Но геповцы всё-таки не настолько наивны — публике они дарили лишь иллюзию, которую она хотела. Борис превратился в нашего национального представителя в глобальном спектакле, и мы хотели, чтобы он выглядел важной особой, чтобы важными выглядели и мы. Геповцы заигрывали с нарциссизмом нации, подкармливали наше желание быть частью общемировых событий, пусть даже в качестве придуманной мишени «Аль-Каиды». Мы хотели, чтобы мир воспринимал нас, или хотя бы мы сами считали себя, главными героями — и всё это по инструкциям Ичо Камеры!

Черт побери, вот кого мне нужно было послать в Ирак, подумал я. Он, Ичо, наш настоящий представитель. Он бы пробился даже к камерам CNN. По крайней мере, махнул бы нам рукой. Да что говорить, он бы и с «Аль-Каидой» связался, если нужно, подкупил бы, чтобы они его похитили! Он бы нас не подвел.

А Борис? Мне было страшно от предположений, которые лезли голову. Что если родственник добрался до героина, который производят афганские талибы? Что если его в конце концов найдут в какой-нибудь багдадской ванной комнате, и окажется, что у него передоз?

Лучше об этом не думать. А самое лучшее пока молчать, как «Аль-Каида», и с чашечкой кофе читать газету перед кафе на площади, незаметно, как один из многих. Я огляделся вокруг — на столиках и тут и там была эта газета. «АЛЬ-КАИДА» МОЛЧИТ О СУДЬБЕ ХОРВАТСКОГО ЖУРНАЛИСТА — пестрело повсюду.

Люди покупали эту бредятину. Такое раздувание собственной важности импонировало народу, рождало у него чувство достоинства. Такое случалось постоянно. У маленькой страны почти каждый заголовок слишком раздут. Должно быть, раздувание и помогло нам удержаться на плаву. В любом случае все газеты и журналы разорились бы, будь они реалистичны. А так приходится обойти три киоска, чтобы найти только в четвертом. Геповцы своё дело знали. Технически они не лгали. «Аль-Каида» молчит…

Смотришь на этот безумный заголовок и впадаешь в ступор.

Я видел газеты на столах и пытался защититься от мысли, что на самом деле всё это — дело моих рук. Звучит дико, но это настолько очевидно, что опровергнуть невозможно.

Очевидно, что я оказался в центре этого безумия. Очевидно и то, что я безнадежно запутался в этой глупости, которую теперь не распутать.

В сущности — я попытался быть искренним с самим собой — это ощущение возникло у меня давно. Я с ним живу и пытаюсь его от себя оттолкнуть, но… Это так — всё безнадежно запутано. И давно… Когда изо дня в день видишь безумные заголовки, ты больше не можешь думать ни о чём, подумал я. Ты сам становишься чем-то этим же. Ты внутри. Идиотские заголовки, аморальные моральные дискуссии, психопаты в новостях, народ, который жаждет лжи, люди, которые рыщут в поисках событий, которые их комментируют с раннего утра, массы, которые, напичканные этими словами, ничего не видят вокруг себя, всеобщее talk show, фрустрации, которые превращаются в мораль, безумные обложки журналов… Каждый день, уже годами, эта бессмыслица накапливается в языке, на котором я думаю. Со временем это становится нормой, основанной на неправильных предпосылках. Трудно в целом что-то выразить, когда нечто совершенно неправильное превращается в общепринятое. То, что подразумевается, абсолютно неправильно, и ты не можешь ни о чём ничего сказать. Всё сразу начинает идти в неправильном направлении. Стоит попытаться что-то сказать, и сразу чувствуешь это. Просто видишь, что всё идет не туда. Весь язык становится неправильным. Его полностью захватили глупость и ложь, они занимаются его организацией, они всё наполняют каким-то значением. Это их язык.

Мне уже совершенно ясно, что мою историю понять невозможно, она наполнилась глупостями и безумием с самого начала, даже ещё до начала. Но я согласился на эту игру. Отвечал на звонки по телефону. Играл свою роль. Соучаствовал в этом языке, и он меня возвращает к себе, где я барахтаюсь, пытаясь… Мою историю невозможно понять, потому что она произошла на этом языке, мне это совершенно ясно, но мне это ужасно мешает. Мешает, когда я говорю, мешает, когда думаю, мешает мне существовать.

Я смотрел вокруг: эта освещенная солнцем площадь, всадник, выхвативший свою саблю, все эти люди, которые куда-то идут, все эти люди, которые говорят.

Нелогично.

* * *

Одна старушка за соседним столиком, щурясь, пристально наблюдала за мной.

Наверняка она вчера смотрела телевизор, и теперь я кажусь ей кем-то знакомым. Видно, что она роется в памяти, которая у нее, к счастью, перегружена. Несмотря на это, меня мгновенно охватил страх, что она меня узнает.

Тут я подумал — узнает кого? Мой образ развалился за один день. Мне странно, как я ещё вообще могу выступать от своего имени.

Я заерзал на стуле.

Взгляд старушки пронзал меня, как будто я оказался в озоновой дыре. Это так, когда остаешься без имиджа — он твоя социальная аура, защитная обмотка… Её больше нет. Ультрафиолетовые лучи проникают без всякого сопротивления. А я ещё и накварцован, как потаскуха.

Я вспомнил, как Саня позавчера не могла оторвать глаз от того своего интервью. Собственная фотография в СМИ удивляет. Они тебя где-то помещают, переформатируют и придают тебе значение. Меня, факт, поместили и переформатировали. Тотальный редизайн. Милка, моя старушка, Борис и геповцы взяли меня себе в пользование. Странное чувство — мое лицо полностью вне моего контроля. Не могу себя узнать. Но это ничего не значит. Чтобы узнавать меня, здесь есть другие. И это всегда так, подумал я, другие меня узнают, а то, что я сам о себе думаю, это только моё мнение. Да это даже не мнение. Просто какое-то невнятное чувство.

Я достал из кармана мобильный и набрал Саню. Хотел, чтобы она меня убедила, что я это всё еще я, чтобы удержала меня во мне. Она, должно быть, всё еще общается с тем, прежним, Тином. Её чувства для меня бесценны.

Она ответила. Стандартные вступительные реплики, но все эти как ты — всё в порядке звучали неубедительно. Она это понимала. И пыталась вспомнить что-нибудь оптимистичное.

— Эй, мы могли бы сегодня пойти посмотреть ту квартиру! — сказала она с необычной для себя живостью, так что мне показалось, будто она говорит со сцены.

— Я её уже смотрел, — сказал я.

— Ну да? И как?

— Ну… Эта квартира не для нас.

Мне показалось, что ещё слишком рано сообщать о том, что деньги я жахнул в акции.

— Не годится, да?

— Это всё слишком дорого, — воспользовался я общепринятым аргументом. — Цены просто ненормальные. Не знаю, чем это кончится. Я в этом не вижу никакой экономической логики.

— Ну, я знаю, но…

— Просто не знаю, — сказал я, — может быть, сейчас вообще неподходящий момент…

— О-о-о-ой, и я не знаю, — сказал она, словно исчерпав все силы. — Давай поговорим об этом дома. — Она немного помолчала, но так как я ничего не сказал, она продолжила: — Может, будет лучше, если ты ещё что-то посмотришь, попробуй теперь сконцентрироваться на этом, сейчас, когда у тебя есть время…

— Да, но я в любом случае не смогу получить кредит, понимаешь?

— Слушай, — сказала она доверительным тоном, — может быть, взять кредит смогу я. Возможно, меня возьмут в труппу на ставку. Они сегодня говорили про это. Может быть, уже со следующего месяца.

— Да? — сказал я. — Супер…

— Ты не рад? — спросила она.

— Конечно рад! — сказал я. — Просто… столько всего… я не успеваю всё осознать.

— Да, — согласилась она задумчиво. — А ты видел критику сегодня в «Ежедневнике»?

— Там что-то было?

— Да, было, — сказала она таким тоном, будто ей передо мной неловко. — Там меня очень хвалили.

— Здорово, супер, я посмотрю.

— Там есть и о Борисе, — сказала она осторожно.

— Я как раз купил «Ежедневник», но не успел посмотреть, — соврал я.

— Прочитай, но только не волнуйся. Лучше возьми «Синий сборник объявлений», подумай о чем-нибудь позитивном.

— Попытаюсь, — сказал я.

— Я знаю, тебе сейчас ужасно из-за всего этого, но попытайся быть выше этого, — сказала она одновременно и с пониманием и с укором. — И думать позитивно. Прошу тебя.

— Хорошо, — сказал я.

Я чувствовал, что виноват перед ней. Может быть, из-за того, что она не сказала мне: — И почему это я в своей жизни на тебя нарвалась, мать твою! — Она не сказала: — Люди над тобой смеются и возмущаются… Ты — ты даже не отрицательный тип, а просто медийная карикатура… Человек, который погубил родственника в Ираке и проиграл в телевизионном столкновении с собственной теткой. Хотел я этого или не хотел, но в голове у меня возникали образы людей, которые за чашечкой кофе отпускают на мой счет шуточки, соревнуясь, у кого лучше получится. Я знал, что-то дойдет и до нее. Она мне на всё это даже не намекнула, но чем рассудительнее она была, тем большей становилась моя вина, она смешивалась с мрачными предчувствиями, мне казалось, что я теряю своё место в нашей связи. Я говорил с ней тоном неудачника, весь наш разговор. Я чувствовал, что она, как на сцене, сыграла большой интерес к той квартире, что она из жалости хотела сделать мне что-то приятное.

Многослойность и открытость значений

Я снова перелистал «Ежедневник» и дошел до культуры. Под заголовком «Стриптиз-панк» была довольно большая статья о спектакле «Дочь Кураж и её дети». Критикесса рассуждала о значении спектакля, углубляясь в анализ роли рок-музыки на Востоке и Западе.

…Инго отправил рок-группу на, скажем так, «западный фронт», поэтому тема напрашивалась сама. В столкновениях Востока и Запада, писала автор, позиция рока с самого начала была парадоксальной. Хотя рок на Западе шестидесятых годов взорвался как бунт против систем, нередко откровенно левацкий, рок на маршруте в сторону коммунистического Востока был оружием Запада. Рок это сердцевина Запада, культура свободы — именно так его всегда воспринимала молодежь с Востока, так что можно считать, что рок сыграл определенную роль в распаде коммунизма. Кому-нибудь в Америке, писала она, могло показаться удивительным, что в литовском Вильнюсе в 1995 году фанаты добились, чтобы Фрэнку Заппе поставили памятник высотой в два метра сорок сантиметров, а его автором стал скульптор Константинас Богданас, который в 1979 году, в честь четырехсотлетия университета в Вильнюсе, создал классически монументальную скульптуру Ленина.

Автор, однако, не была уверена, говорит ли спектакль Инго о роли рока времен холодной войны или же о нынешних столкновениях Востока и Запада, и может быть, Инго демонстрирует тезис Хантингтона о «столкновении цивилизаций» как гротеск? А может быть, речь идет и о том и о другом? Критик хвалила спектакль за его «многослойность и открытость значений», предполагая, что Инго Гриншгль (ввиду того что он «не производит впечатление особо осведомленного»), вероятно, не имел в виду экс-югославские восточно-западные конфликты, где культурные противоположности типа рок-музыка / народная музыка, городской / негородской, западное / балканское, хорватское / сербское используются в культурно-политическом контексте как кому захочется, и в условиях войны, и в условиях мира…

Неплохо, подумал я… Автор действительно хорошо подкована в культуре, видимо одна из новых, но — скажи же ты наконец, как сыграла свою роль Саня.

Я проскочил часть текста до того места, где мне попалось Санино имя. «Эта бывшая участница незабываемой группы „Зеро“ сыграла свою роль, — написала критик, — очень органично, создав искрометный харизматический образ, мощный и женственный». Ерман и Доц выглядели бледнее, но что-то из похвал перепало и им.

Хороший текст, подумал я, и ничего общего с заголовком.

Зазвонил мой мобильный. Сильва.

Она сказала: — Я слышала, что тебя уволили. Очень жалко.

Мне не хотелось, чтобы ещё и она меня жалела. Я прочистил горло и сказал: — Ну да. Не первый, не последний. Глобализация несет с собой определенные процессы. Сегодня всё взаимосвязано. Кто-то сваляет дурака в Ираке, а я отдуваюсь здесь.

— Ты ещё и шутишь?

— А что мне остается делать? Безработному… — я разыгрывал из себя кулера и немного развалился на стуле, под весенним солнцем, перед кафе.

— Ты знаешь, что Перо тоже уволили? Сегодня утром. Хозяин озверел. Вчера вечером вы выглядели дураками, — сказала она.

— Ты шутишь? Перо Главный вылетел?

— Э-э. Он больше не Главный, просто Перо.

Я улыбнулся. — Надо же, он только вошел в роль, сформатировал свой характер… А у него всё отобрали, — сказал я. Мне как-то сразу полегчало, и я продолжил: — Мне эта роль журналиста-экономиста никогда не нравилась. А у Перо всё по-другому. Его случай гораздо тяжелее.

Я сам себе удивлялся из-за того, как говорю с Сильвой. Вся подавленность как испарилась. Может, я её очаровал? И подумал, что говорить в таком стиле с Саней я бы не смог ни о Перо, ни о чём другом. Я не смог бы изображать раскованного типа, которому плевать на всю эту ситуацию. Я, как мне бы казалось, был обязан оставаться подавленным. Я подумал, что определенное чувство вытекает из определенного отношения, а вне его этого чувства практически нет — с Саней я депрессивен из-за того, что её разочаровал, а Сильве я ничего не должен…

— Что ты смеешься! Это же трагично, а не смешно, — продолжала Сильва. — А этот твой родственник… Извини, но я чуть не умерла от смеха, когда оказалось, что он тебе родня.

— Это трагично, а не смешно.

— Ну да, — сказала Сильва. — Как ты думаешь, что там с ним?

— Да откуда я знаю, — тут меня снова покинуло чувство юмора, потому что я в рабстве, я привязан к Борису.

Меня всё время спрашивают про него, это не прекратится, и мне всё время придется делать эту озабоченную физиономию, признавать свою вину, говорить депрессивным тоном и беспомощно разводить руками.

Я сказал Сильве: — Надеюсь, что в конце концов меня перестанут о нём спрашивать. Я хочу освободиться.

— Понимаю, — сказала Сильва.

— Сейчас вся страна о нём беспокоится. А он такая важная фигура, что кроме меня у него не нашлось никого, кто дал бы ему работу.

— А что ж делать, раз он исчез…

— В Ираке, — добавил я. — Если бы он исчез в Солине или где угодно ещё, то мог бы уже сгнить в каком-нибудь подвале.

— Может, ты немного слишком ироничен, — кольнула меня Сильва. — С парнем неизвестно что случилось, а ты…

— Я бы должен был взять на себя вину. О’кей. Но сейчас мне следовало бы молчать, — сказал я раздраженно. — Я вижу, что не имею права говорить об этом. У общества на мои рассказы аллергия. Потому что я лучше всех вижу отвратительную иронию происходящего. Беспокойство о нём связано только с одним — где он пропал. И на этом история кончается. И это не имеет никакого отношения к беспокойству о человеке!

— Ладно, не злись, — сказала Сильва так, как будто ей хочется прекратить разговор.

— На тебя я не злюсь, — сказал я. Хотя на неё я тоже злился. Я почувствовал, что и она говорит голосом таблоида.

Сильва сказала: — Посмотрим, что будет дальше. Ну, на связи.

Сейчас у меня было впечатление, что и она считает меня каким-то преступником. Почему никто не хочет услышать, что я говорю? Я подумал, что, наверное, я действительно нахожусь с другой стороны от общества. Теперь и Сильва меня исключит? За то, что я выглядел ироничным вместо того, чтобы быть раскаивающимся. Как я попал в этот мир, который превратился в таблоид? Очень просто, подумал я, как бы продолжая разговор с Сильвой. Просто. Поскольку всем было плевать на моего ненормального родственника, я нашел ему работу, послал его в славный Ирак и подарил таблоидным душам возможность беспокоиться, быть добрыми, чувствительными и, разумеется, найти виновного — меня — и вывести меня на чистую воду, откуда я сейчас и смотрю на них, голый, без профессиональной и моральной защитной оплётки.

Вот что я хотел сказать Сильве. Или кому угодно. И продолжить: Вы врёте, что беспокоитесь. Вы всего лишь развлекаетесь. Просто сегодня по телевизору этот фильм… Фильм о хорватском журналисте, который пропал в Ираке. Это фильм, не более того. Фильм в информационной программе. Вы им развлекаетесь и идентифицируете себя с его героем. А, нет, конечно же с антигероем. О’кей, это я, я бы тоже должен был смотреть телевизор с вами, из угла, стоя коленями на кукурузных зернах, с выражением раскаяния на физиономии, но что-то меня тянет на открытое пространство, где я чувствую себя абсолютно одиноким и в каком-то ужасном смысле свободным. Вот что я хотел бы сказать Сильве или кому угодно другому, кто может слушать. Короче говоря, я покидаю ваше общество, должен был бы сказать я, если бы было кому это сказать.

Тут я увидел ту старушку, которая за мной наблюдала, — она встала и направилась ко мне… Подошла. Некоторые старушки позволяют себе всё что угодно, видимо рассчитывая на то, что всё равно их смерть не за горами.

Сейчас она смотрела на меня вблизи, потом произнесла: — Простите, может быть, вы…

— Нет, не я! — сказал я.

Она слегка помотала головой и многозначительно посмотрела на двух своих приятельниц за соседним столиком, которые в качестве поддержки с тыла внимательно следили за развитием событий.

— Так вы не тот, который пропал в Ираке, которого сейчас рекламируют? — спросила она.

— Нет, нет, правда нет! — сказал я. — Я даже и не тот, второй!

— Тогда… Извините! — сказала старушка и снова помотала головой. А потом добавила: — Мы думали, что мы вас нашли.

И ушла, подчеркнуто задумчивая. Думаю, хотела показать, что мне не поверила.

Я положил на столик деньги за кофе и встал, три старушки проводили меня такими взглядами, как будто я бегу из романа Агаты Кристи.

* * *

Я открыл оба замка. С газетами под мышкой вошел в квартиру.

Всё еще здесь, подумал я, словно меня очень долго не было.

Положил газеты на столик, там ещё лежала газета с объявлениями о сдаче квартир, некоторые были обведены. Стаканы, пепельница. Пустая коробка от пиццы.

Я налил в стакан воды и сел в кресло, напротив телевизора.

Выключенный телевизор смотрел на меня тупо, будто ждал, что я что-нибудь сделаю.

Я смотрел на него.

Воздух казался мне густым, неподвижным. Звуки за окном, уличное движение.

Пламя появилось после того, как я щелкнул зажигалкой. Я вдохнул.

Смотрел на все наши вещи.

Всё переполнено, подумал я, больше нет места.

Снаружи, на улице, движение, похоже, становилось гуще. Кто-то лёг грудью на сигнал рулевого колеса. Я смотрел на небо. В воздухе стрелы подъемных кранов. Пробка.

Как известно из поэзии, мгновения иногда длятся вечность.

Я утопал в кресле перед выключенным телевизором. Я посмотрел вокруг: казалось, что всё пространство заполнилось чем-то чужим. Когда-то мы были здесь свободными, Саня и я, вне всего. Наши поцелуи, долгие мечтательные взгляды друг другу в глаза, в будущие дни. Казалось, мы нашли свой угол. А сейчас откуда-то, сквозь стены, отовсюду, проникал всеобщий дух, смрад общества.

Казалось, я слышу какое-то перешептывание. Целый ансамбль шептунов из-за кулис. Все эти «хот» люди, старые, вылинявшие лоббисты. Моё бессмысленное поколение. Сплетни и советы. Чужие войны.

Я утопал в кресле. Там, наверху, подъемный кран переносил бетонный блок.

Но я должен… Мне нужно что-то придумать, размышлял я.

Какое-нибудь дело для начала. Мне нужно двигаться дальше, опять с чего-то начать. Складывать из кубиков, безразлично что, хотя бы небольшую карьеру. Адаптация всей истории. Апдейт любви. Гармонизация наших иллюзий. Нужно несколько типизировать роли, подумал я. Чтобы было понятно и гладко, маленький мейнстрим-спектакль. Нам нужна иллюзия хорошей жизни, чувство, что ты выполнил норму. Необходимо его достичь. Включиться в гонку, заново.

Вкус работы. Вкус работы в этой квартире. Держаться на поверхности. Эти цепочки слов, которые тянутся через мой мозг. У меня от них заболит голова, подумал я.

Тут очнулся холодильник.

Иногда вот так, вдруг, начинает бренчать. Старый «Ободин».

* * *

Это так, как будто у меня обнаружили какую-то болезнь, подумал я. Мир вмиг становится другим. Необходимо к этому приспособиться, хотя это и не болезнь, в этом нет ничего физического. Всё только в значениях. Могло бы получиться и по-другому. Это то, что сводит меня с ума. Это могло бы быть истолковано иначе. Всё могло сложиться по-другому, если бы у меня была власть над языком, если бы я мог придать смысл своей истории.

Я подумал, впервые после того, как расстался с драматургией, как бы мне следовало писать. Как бы всё это следовало изложить. Может быть, так я смог бы отдалиться от всего. Сохранить здравый смысл, посмотреть со стороны; скомпоновать всё с каким-то смыслом, в каком-то порядке.

Хотя бы сложить что-то из этого, и положить в какую-нибудь коробку, отложить бумаги.

Вдруг я увидел себя и Маркатовича, как мы сидели в подвале, тогда, когда казалось, что все пути закрыты, что нечем дышать от темноты и тайн.

Мы с Маркатовичем там, в столовке, пьем пиво. Уже тогда мы знали обо всех ужасах, про которые начали писать только сейчас. Мы сразу об этом услышали, нельзя было не услышать, потому что всё слишком близко; зло прикоснулось к нам, оно нас облучило… Мы заражены. Это нас мучает ещё и сейчас, подумал я. У нас нет доверия. Нет доверия к этой реальности, к этому миру, к этим людям, к себе…

Но оттуда мы сбежали, вышли на солнце.

Я сделал большой круг, подумал я.

Были уже сумерки, свет я не зажигал.

Потом зазвонил телефон, обычный.

— Узнаёшь, кто это? — спросил кто-то.

— Не узнаю, — сказал я и положил трубку.

* * *

Сижу в кресле. Жду, когда услышу звяканье ключей, когда она придет, застанет меня тут, сидящим в полумраке, спросит, что со мной, забеспокоится.

Позже я услышал, как открывается замок. Она вошла и зажгла свет. — Я здесь, — сказал я.

Когда она меня увидела, её лицо окаменело. Из сумки торчала охапка газет. Много фотографий и хороших рецензий, подумал я.

— Эй! — она посмотрела на меня испуганно. — Что ты сидишь в темноте?

Я знаю, нужно было бы что-то сказать, чтобы всё выглядело нормально. Нужно было бы улыбнуться, подумал я.

— Голова болела, — сказал я, — и я погасил свет.

Она остановилась: — Уже прошло?

Я задумался, потом сказал: — Нет.

— Погасить?

— Как хочешь…

Она зажгла маленькую ночную лампу, погасила верхний свет.

— Лучше бы тебе не курить, если болит голова, — сказал она.

— Да знаю, — сказал я.

— Что ты пьешь? — Она заглянула в мой стакан. — Это что, ракия?

— Нет… Вода.

Она подошла ко мне, присела на корточки и коснулась рукой моей руки: — Ну скажи мне, что с тобой…

— Мне нехорошо, — сказал я.

Она посмотрела на меня так, как будто мы незнакомы.

— Господи… может, вызвать скорую?!

Я смотрел на неё. Почему она впала в такую панику? Неужели мне придется сейчас её успокаивать?

— Нет, не надо.

— Но что с тобой… Почему ты на меня так смотришь?

— Голова болит.

Она медленно встала, потом села на диван.

— Послушай… Что случилось?

Я задумался над её вопросом. Чего только не случилось, подумал я, а ничего не осталось. Вот что пришло мне в голову. Мне захотелось говорить именно так, без бесконечных напрасных объяснений. Меня утомил стандартный язык, вопросы и ответы, они несли с собой печаль, все эти вроде бы умные вопросы и умные ответы; рационализация деятельности.

— Не своди меня с ума, — сказала она, — не молчи.

Я посмотрел на неё. Она расплакалась, как ребенок, которого ударили.

Тут я подумал, что и мне тоже хочется заплакать, но тут же испугался такой мысли. Да, вспомнилось мне, я же проклятый мужчина.

Я закрыл глаза.

— Не надо плакать, прошу тебя, — сказал я. — У меня просто болит голова.

Она смирилась. Поискала в выдвижных ящиках таблетки. Протянула мне одну и сказала: — Выпей эту…

Я выпил.

— Сейчас я буду о’кей, — сказал я. И тут же продолжил: — Сегодня я купил акции Ри-банка. Этой ночью послал по Интернету распоряжение, я вообще-то не соображал, что делаю. Когда я проснулся, всё было уже сделано.

Она спросила: — Как? Ты купил… Давай ещё раз, помедленнее.

— Всё в акциях, — сказал я и с облегчением улыбнулся. — Все деньги, которые у меня были.

— В каких акциях?

— Ри-банка, — повторил я. Потом добавил: — Сейчас они дешевые. Посмотрим, кто его знает…

Она прижала руку к груди и вздохнула: — Ты… Это же безумие… Этот банк лопнул!

— Это пока только слухи, — сказал я.

— Господи, Тин, что с тобой будет?! — спросила она плачущим голосом.

— Это был мой вызов везению! — сказал я с энтузиазмом. — Я хотел избавиться от всего, одним махом, разом.

— Это твои деньги, и ты можешь с ними делать, что хочешь. Но…

— Я ничего не планировал, — сказал я. — Всё это как-то само собой получилось.

Её лицо вытянулось, она смотрела прямо перед собой.

Мы немного помолчали, потом она сказала: — Тебе… тебе, может быть, надо, ну… поговорить с кем-то.

— Так мы и говорим, — сказал я.

— Да, конечно… но я не могу… Я же не психолог какой-нибудь, чтобы понять… Знаешь, может, тебе и правда надо с кем-то поговорить…

Я задумался: — То есть ты хочешь сказать — с психиатром?

— Понимаешь, я не знаю… как это всё на тебя подействовало… Не понимаю. Ты купил эти акции… Это, это… Я, я не знаю…

— Хорошо, о’кей! Я понял.

— Подожди, вот я, вот я тебе говорю и…

— Я понял, что ты мне говоришь!

— Господи! Я пытаюсь… Я же говорю не с плохими намерениями! Неужели после всего, что было, ты можешь подумать, что я желаю тебе зла…

— Не можешь ли ты теперь взять себя в руки? — сказал я. — Ты не должна меня ни о чём спрашивать.

— Почему?

— Ты не понимаешь некоторых вещей, — сказал я. Потом добавил самому себе: — Господи, какой же я идиот!

— Почему ты так говоришь?

— О’кей, с тобой я разговаривать не хочу, — сказал я. — Ты не тот человек, который может со мной говорить о некоторых вещах.

— Подожди… Зачем ты меня оскорбляешь?

— Я? Тебя? — сказал я. И добавил: — Эх, мать твою… ну какой же я… дурак!

— Это невыносимо… — сказала она как бы самой себе.

Я смотрел на выключенный телевизор.

— Знаю… Я знаю, что ты меня бросишь.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

0. ЗАБВЕНИЕ

Эти ключи я нашел во внутреннем карманчике своего старого рюкзака.

Я смотрел на них: три примерно одного размера и один маленький, похоже, от почтового ящика. Никак не мог вспомнить, откуда взялись эти ключи. От чего? От старого дома? От старой квартиры? Кто его знает.

Подержал их в руке, как будто прикидывая вес.

Мусорное ведро там, в углу на кухне — мне нужно их просто выбросить, это ясно.

Не решаюсь, сам не знаю почему.

Странно это — выбрасывать ключи.

Как-то не получается выбросить, думаешь — как знать, может, рано или поздно они что-то откроют.

1. ПОСЛЕДНЕЕ ВРЕМЯ

Я собирал вещи.

Пошел посмотреть, что с ней.

Весь вечер в квартире царило молчание.

По телевизору передача про… Что-то актуальное; звук выключен.

Она лежала на кровати, в спальне, повернувшись к стене.

— Я собираю вещи, — сказал я, стоя в дверях.

Позже я стоял в гостиной.

Я прочистил горло.

— Я пошел, — крикнул хрипло.

Она подошла к двери спальни. Сморкалась, в слезах.

Три дня назад она сказала, с таким выражением лица, с каким сообщают важные новости, что дальше так невозможно. И сразу же расплакалась. — Что, есть кто-то другой? — спросил я.

— Нет, — сказала она.

— Тогда почему?

— Не могу… — сказала она, плача. — Просто больше не могу.

Почему она плачет, если не может со мной дальше, спрашивал я себя.

В её глазах я видел вину. Вину за то, что не справилась, не сохранила любовь вопреки всему. Любовь, если она настоящая, должна длиться вечно. Об этом говорят фильмы, стихи и любовные истории. Они создали цивилизацию любви, образа и ожидания.

Но она потеряла терпение. А может быть, образ цели. Или образ счастья. Что-то потеряла. Она чувствовала себя виноватой перед любовью. Передо мной. Я видел это в её глазах. На её лице, которое она, казалось, хотела спрятать.

— За остальным приду на днях… — сказал я.

Приподнял руки, будто собираюсь что-то объяснить, но только разрыдался.

— Я не хотела… Такого я не хотела, — сказала она. — Куда ты… Куда ты сейчас пойдешь?

— Нашел одно место… Временно, — сказал я.

— Но… Ты не можешь, не можешь вот так сейчас уйти, — сказала она. Села на диван и опустила голову в ладони.

Я хотел спросить — а когда? Немного позже?

Но всё-таки мне было не до иронии. — Думаешь, мне не надо уходить?

— Это так ужасно, всё ужасно, — сказала она и легла на диван. Смотрела на кресло и скулила, как собака.

Я подошел, сел на край дивана и погладил ее по голове.

— Моя любовь, — говорил я так тихо, как только мог, — моя самая большая любовь.

Я огляделся вокруг. Расплывчатая картина сквозь слёзы.

Все эти годы… Мы представляли себе ту жизнь, в которую собирались направиться. Совместное будущее. Близость и запах тела. Все эти ласки и шутки. Эти картины, и прошлые, и будущие, необходимо забыть.

Тяжелее всего было представить себе окончательное разъединение. Это было тяжелее самого разъединения. Сожаление обжигало меня из будущего, из того времени, в котором мы больше не будем вместе. Эта ностальгия из будущего, осознание забвения, которое окутает всё.

Я сидел там, на диване, на краю.

Пора прощаться.

— Мы больше не будем вместе… — сказал я, и мой голос погас.

Я прикоснулся к этой картине.

Я увидел, как исчезаю из этой квартиры, как бледнеет мой след, как испаряются мои вещи, как жизнь меняет свой облик и превращается во что-то другое.

Я гладил её волосы, еще немного.

— Не… не забудь меня, — с трудом проговорил я.

Поцеловал её волосы, прошептал: — Ухожу.

Она не повернула ко мне головы.

Я встал.

Взял свой старый рюкзак и дорожную сумку.

На пороге я оглянулся, её плечи вздрагивали.

Я ещё раз обвел глазами всё это место, кивнул ему и вышел.

Когда я вошел в лифт, я увидел в зеркале свои красные глаза и полез в рюкзак за темными очками. Тем временем кто-то вызвал лифт наверх. Я нашел очки и надел их. Вошла какая-то женщина. Должно быть, из-за очков я выглядел странно. Женщина встала в углу. Я протянул руку, она вздрогнула… Нажал кнопку первого этажа. Было девять вечера.

Наконец-то мы двинулись вниз.

* * *

Я словно вышел из темного зала кинотеатра.

История закончена, и ты опять снаружи.

Я встал на краю тротуара, поставил сумки на землю. Снял темные очки. Соседи выгуливали своих собак.

Я вызвал такси, назвал адрес и замолчал.

Мы поехали, потом я расплатился, вошел в небольшое здание, поднялся с сумками по лестнице, остановился на третьем этаже перед дверью, на которой была табличка с чьей-то фамилией.

Открыл дверь этой маленькой однокомнатной квартирки, первой попавшейся, которую снял позавчера. Почувствовал запах прогорклых орехов, поставил сумки на середину комнаты и остался стоять, потом поднял пустые руки, как будто собираюсь что-то сказать.

Сел.

Всё производило впечатление какого-то упражнения.

Что я здесь делаю… Не могу сказать, что я себя об этом спрашивал — просто я так смотрел.

Здесь бы фильм и закончить, подумал я. Вот последний момент для заключительных титров. Всё выглядело не имеющим большого значения. Будто я не здесь, мой дух плутал.

Я включил радио.

Чи-ки-чи-ка-а… старый джингл нашел меня.

Телевизора здесь не было.

Вытащил из сумки пепельницу. Закурил сигарету.

У стены этажерка восьмидесятых годов… Кухонная мебель цвета кофе с молоком.

Коричневый раскладной диван.

Следы картин на стенах.

Круглый стол, за которым я сидел как участник какой-то неудачной дискуссии.

Я встал из-за стола; окно с видом на автомастерскую во дворе.

Судя по стоящим там автомобилям, мастер специализировался на старых «Опелях».

Дерево во дворе окружали «Асконы» и «Кадеты».

Это был квартал Тошо.

Здесь у них все — Джо, вспомнил я.

Мне бы нужно было зайти в ближайшее кафе и сказать: «Привет, Джо…» Чтобы проверить, функционирует ли эта схема. Но не хотелось идти в местные кафе, где все друг друга знают, там бы я действительно почувствовал себя одиноким.

Может быть, лучше пойти в торговый центр, который, как я видел из такси, мелькнул поблизости… Там я могу делать вид, что я прохожий-покупатель, могу прогуливаться так, чтобы не выглядеть одиноким.

Сейчас я сидел за пустым столом. Забыл купить выпивку.

Я позвонил Тошо, сообщить ему, что мы соседи. Звонило долго, неизвестно где. Он не ответил. Видимо, у него нет моего нового номера.

Подумал послать ему смс, что это звонил я.

Но я не был уверен, что это хорошая идея. В редакции я считался врагом номер один. Наверное, не стоит ставить Тошо в неприятное положение. Да я его наверняка встречу в этом квартале.

Чи-ки-чи-ка-а…

Новости по радио…

Мертвые в Ираке. Значит, ещё не конец.

Прежде всего нужно распаковаться.

* * *

Я пытался не думать о Борисе, потому что меня тогда охватывала ярость. А потом беспомощность и тоска. И опять ярость, сильная до судорог в мышцах.

После того как эта афера всплыла, возникли разные предположения о его судьбе: он погиб, его в какой-то неразберихе случайно убили американцы, он стал жертвой багдадских банд, которые охотятся за иностранцами, его похитили и посадили под арест исламисты, и даже кто-то заподозрил его в том, что он сам примкнул к исламистам, так как общественность — уж не знаю как — докопалась до его оригинальных репортажей и обнаружила там какие-то, якобы антиамериканские, суждения. В публичную дискуссию включились и психиатры, специалисты по посттравматическим стрессовым синдромам, которые извлекали из его фраз признаки паранойи, пошатнувшееся восприятие собственного «я», суицидальность, шизофреничное воображение, чувство травмированности и вины, смешавшиеся следы войн, которые в его сознании слились в одно целое…

Несчастье — думал я. Это всего лишь чувство несчастья, которое охватило его душу. Ничего удивительного, после всего, что было. Мне было знакомо это чувство. И я сам носил его в себе. Где-то в глубине себя мы потерпели поражение. В этом нет ничего странного. Кто выжил и пережил это балканское дерьмо, кто дышал этим адом, должен чувствовать поражение. Но он должен его скрывать. Должен пройти через это, не глядя перешагнуть через бездну. Я должен освободиться от чувства несчастья, если я не хочу в нем утонуть, думал я. Борис же копался в нем, как будто находя в этом какое-то мрачное наслаждение, как будто желая нырнуть в него. Я старался не думать о Борисе, не думать обо всём этом.

И другие тоже старались.

Вокруг всей этой истории скапливались кучи второстепенных деталей, как орнамент вокруг чего-то пустого.

Все говорили об этом орнаменте вокруг истории.

Я был одной из деталей такого орнамента.

Через пятнадцать дней после моего увольнения геповский «Ежедневник» начал по частям, из номера в номер, печатать оригинальные репортажи Бориса.

Получилось, что это стало ещё одним ударом по ПЕГу. Теперь всем стало ясно, что «Объектив» публиковал фальшивые репортажи из Ирака. Теперь каша заварилась и вокруг этого, вокруг журналистской этики, вокруг достоверности материалов СМИ, которые конструируют реальность… Да и вокруг меня, в конце концов. Всё крутилось, как водоворот или карусель.

В период продолжения этой аферы мы с Саней ещё были вместе. Я мечтал о том, как бы хорошо было отделиться от своего имени и от всего, что обо мне известно, я как в кокон залез в депрессию, и Саня не могла до меня добраться. Мне было неловко перед ней, я хотел, чтобы она меня отпустила. Первую волну унижения я так-сяк выдержал, но со второй волной моё несчастье начало казаться мне системным.

По реакции людей я понял, насколько потребители в сущности ненавидят СМИ… Я был символом манипуляции. Почти убийцей. Комментаторы сокрушались из-за того, что нет статьи закона, по которой можно было бы меня судить.

Когда были опубликованы оригиналы Бориса, Дарио написал текст в защиту ПЕГа, в котором обнародовал всё, что он знал о моей роли в плане ГЕПа монополизировать рынок газет и журналов. Он засвидетельствовал, что я был в контакте с Рабаром и как я ему, Дарио, грозил смертью, если он об этом кому-нибудь расскажет, и что я, в этом нет сомнений, всё время действовал против интересов своего издания, что договорился с ГЕПом об этой манипуляции, с тем чтобы они дезавуировали конкуренцию, нанесли ей решающий удар и полностью монополизировали рынок газет и журналов так же, как это, не выбирая средств, делают крупные корпорации, что я был шпионом в их рядах, что весь план был тщательно продуман и скоординирован… Правда, Дарио не знал, как во всё это вставить судьбу Бориса. Однако дал понять, что, возможно, даже и его исчезновение было подстроено, и это, заключил он, покажет время.

Тем самым он, того не желая, оказал мне услугу. Если исчезновение Бориса — это часть плана, то тогда я хотя бы не убийца.

То, что я понимал бессмысленность всего этого дела, мало мне помогало. Мне было стыдно показаться на людях. Я даже боялся зайти в обычный продуктовый магазин, вдруг кассирша меня о чём-нибудь спросит. Я страдал, сидя в квартире и ожидая, когда придет Саня. Она уговаривала меня пойти к психиатру, я отказывался.

— Ты не можешь всё время сидеть дома.

— Мне дома хорошо.

— Чем ты целый день занимаешься?

— Чем-нибудь занимаюсь.

Я не знаю, кто передал ГЕПу оригиналы репортажей Бориса. В «Объективе» писали, что это сделал я. Я же подозревал Перо, мне показалось, что это его месть и ПЕГу, и мне.

Но всё это тоже детали орнамента вокруг истории. Точно так же как и то, что какой-то автор литературной колонки заявил, что репортажи Бориса — это весьма оригинальные тексты, имеющие литературную ценность, которые я неоригинально исковеркал, а вскоре появились и издатели, заинтересованные в том, чтобы опубликовать их в виде книги. Эти литературные редакторы словно с Марса упали, звонили мне узнать насчет прав, я их направил к Милке, пусть ведут переговоры с ней, уж она-то наверняка сумеет отвоевать хорошую сумму.

И как раз тогда, когда всё это безумие, как и любая изжившая себя топ-тема, начало погружаться в забвение, мне снова стала звонить Милка.

Я не отвечал.

Тогда, в конце концов, мне позвонила мать. Сказала, что есть новость. Борис позвонил Милке.

— Борис объявился, — сказал она. — Алло!?

И повторила: Борис звонил из Багдада.

— Борис звонил Милке. Он жив, — повторила она.

Потом мать сказала, что Милка позвонила ей потому, что не смогла до меня дозвониться.

— Ты меня слышишь? — спросила она.

— Ага, — сказал я. У меня перехватило дыхание. — А что он делает в Багдаде? Что он там делает?

— Да он теперь…

— Почему он исчез, мать его так! — продолжал я, адресуясь к нему через неё.

— Э-э… — Моя мать взяла паузу, как будто её смутило, что я перед ней ругаюсь, и она теперь думает, не сделать ли мне замечание. — Э-э… Милка сказала, что он там впал в какую-то депрессию, что он ни с кем не хотел контактировать, что сейчас он пьет какие-то американские таблетки, да она и сама толком не знает, как объяснить…

— Американские таблетки! — я чуть не расхохотался. — Пьет американские таблетки?!

— Э! Я просто передаю тебе, что она мне сказала… Что он впал в эту депрессию, потерял мобильный и компьютер, всё потерял, или у него украли, он сам не знает…

— Что пьет американские таблетки… — повторял я как верх абсурда, а она продолжала пересказывать, что говорила Милка: что его спас какой-то англичанин, отвез к себе и заботился о нем, что Борис только лежал, что ничего не мог с собой поделать… И она сказала, что и Милка тоже не знает, как это объяснить, но что сейчас ему лучше… И сказала, что он там останется, работать на англичан, на какое-то их телевидение…

— Как же она сказала… Чтобы он им искал, что они будут снимать… На местности… Что-то про местность, а потом какое-то их слово… Э-э, да, вот — местный продюсер. Он будет везде ездить и всё узнавать, потому что он же знает арабский.

— Я знаю, что он знает арабский!

— А, вот видишь, повезло ему с этим, — продолжала она. — А знаешь, я под конец хорошо её на место поставила, Милку-то… Я ей говорю, вот сейчас у твоего сына есть работа, да ещё и у англичан, наверняка они хорошо платят, а мой-то сын работу потерял, и всё из-за твоих скандалов. А она мне, да что с тобой, да хотела бы я увидеть тебя на моём месте… И что ведь он там мог и умереть. И всё в таком духе, ты её знаешь, а извиниться и не подумала.

— Послушай…

— Да я-то из-за неё так разнервничалась! — продолжала она. — И тут уж я и высказала, что хорошо бы ей было извиниться, и через газеты, и через телевидение. Как она на тебя напала, так…

— Перестань говорить о ней! Перестань говорить о себе!

— Да что это с тобой? — удивилась она.

— Ох… я с ума сойду, — тихо всхлипнул я, обращаясь в основном к самому себе.

— Сынок, не надо ещё и тебе с ума сходить, — сказала она. — Хорошо, что он жив, что не висит на твоей совести… Я тоже, знаешь, корила себя, что дала ему твой номер. Никому больше не дам, я так и сказала. Правда, знаешь, теперь никто и не спрашивает.

Меня сводило с ума то, как она говорит, то, что она считает нужным сказать всё. Она и Милка казались мне очень похожими друг на друга, так же как и я с Борисом.

— А она что-нибудь ещё сказала о нем?

— Я так из-за нее разнервничалась, что больше ни о чём не спрашивала…

Вот так.

Я тупо смотрел перед собой, не зная, что бы я должен был чувствовать. Радоваться? Смеяться?

Он выбил из-под меня стул, я упал, и сейчас всё будет выглядеть шуткой. Ничего. Позвонил.

— Ну, хорошо! — сказал я. — Хорошо!

Я положил трубку.

Если бы он погиб, подумал я, всё это говно выглядело бы не столь бессмысленным. Тогда я подумал, может, поехать туда, в Багдад, и убить его?

Я увидел, как иду по пустыне. Солнце бьет мне в затылок. Чувствую давление в ушах. Подхожу к нему и…

Но — всё хорошо, он объявился, всё кончено, повторял я, как будто перекликаясь сам с собой. Звучало всё это гулко, как голос из динамиков в каком-то пустом, заброшенном зале.

Я слышал ещё только сердце, как оно стучит, как будто с перебоями…

Неужели с перебоями, неужели и правда с перебоями?!

Неужели это то, что я думаю? Сердце? — Я подумал, не вызвать ли скорую… Потом взял пиво, выпил таблетку успокоительного, обычную, потому что до американских не дорос, и… Я выпил их довольно много, с пивом… И успокоился.

И увидел себя, как подхожу к нему и… — Хорошие таблетки, хоть и наши, — говорю.

Смеялся я во весь голос.

Когда Саня пришла и увидела пустые банки, ей смешно не было.

Дарио, естественно, воспринял новость иначе.

Наконец-то у него был материал для подтверждения того, что Борис исчез в Ираке фиктивно, что я намеренно публиковал фальшивые репортажи… Потому что уже давно был коррумпирован ГЕПом, который для этой спецоперации выделил большую сумму денег, а потом я включил в игру и Бориса, при этом мне, видимо, ассистировала и сама Милка, публично нападая на меня для того, чтобы всё выглядело как можно убедительнее, и таким образом мы провернули неслыханную публичную манипуляцию и вместе поделили геповские бабки… Звучало это всё именно так, как любит публика: грандиозный заговор.

Я ждал, когда же мне позвонит Милка с вопросом, где эти деньги, которые мы должны поделить.

Всё-таки Борис жив, всё закончилось хорошо, говорила Саня в те дни, когда она ещё старалась верить в нас.

Она думала, что мы должны радоваться этому известию. Я чувствовал себя виноватым из-за того, что мне это не удавалось.

Саня думала, что всё опять могло бы стать так, как раньше. Просто я должен был вернуться в игру. Снова быть тем старым человеком. Вернуть свое старое лицо. Закурить сигарету, как Клинт Иствуд, и отправиться в новый фильм.

* * *

Но, видишь, мы расстались перед почтовой каретой, в конце старого фильма. Она вернулась на восток со своей горой чемоданов, а я направился дальше на запад, почти без багажа. Можно было бы сказать и так.

Можно было бы говорить о бродяжнической свободе, об одиноком всаднике, чей силуэт вырисовывается на фоне заходящего солнца.

Можно было бы говорить и о чувствах, которые закрыты в сердце на ключ, тех, которые остались как излишек. О забвении, которое нас преследует и стирает следы… Можно было бы говорить.

О тоске.

О том, что перестало быть узнаваемым.

…Как некто, напоминающий нам кого-то другого спустя многие годы, и ты смотришь на эту персону, которая сидит за другим столом, на какой-то террасе. Позже, когда она уходит, провожаешь её взглядом. Это не она, думаешь ты. Нет, просто напоминает… Можно было бы говорить о таком чувстве; исчезновение во времени.

Можно было бы говорить о свободе… Можно было бы рассказывать архетипически: мужчина всегда куда-то уходит, перед ним открываются просторы, новые горизонты, новые города, новые страны. Он — одинокий вариант исторического завоевателя…

Всё это выглядит лучше, чем ночь в этой патетической квартире.

Обычное одиночество.

Ходьба, налево-направо.

Стол, раковина, диван, окно.

Я смотрел на те наши фотографии… Её фотография из Египта, перед какой-то стеной. Это тогда, когда я, в воскресенье, искал для неё антибиотики по всему этому городу, похожему на лабиринт, где полно людей, которые тянут тебя за рукав в соседние улочки. Я думал, что не смогу найти дорогу назад, что она останется одна, с высокой температурой, в гостиничном номере. Я несколько часов искал аптеку, которая была бы открыта. Тогда мы были очень сильно вместе.

Это удивительно — быть вместе.

Изнутри всё выглядит иначе.

Где же мы исчезли, спрашивал я себя.

Поначалу мы были блаженно одни, а потом появился весь этот зоопарк, на сцене, в той старой опере, в сопровождении огромного оркестра.

Дела, работа, квартиры, родители, ожидания, статусы, успехи, верность, общественное мнение, родственники, счета… Всё это завалило нас, закрыло как проросший бурьян. И мы остались где-то под ним.

Вся конструкция строится на любви, её можно достраивать и достраивать, пока любовь это выдерживает. Если не выдерживает, то тогда это, подумал я, бунт любви.

Я стоял у окна и смотрел в ночь.

* * *

Я уже давно не звонил Сане. Иногда наш разговор начинался хорошо, но под конец всегда, когда было бы нужно что-то добавить, добавлять было нечего.

Тогда кто-то из нас говорил: — Нет, ничего… ну, тогда… Созвонимся…

Я боялся этих молчаний.

Наши последние дни были заполнены ими.

Никто из нас не решался отменить передачу.

Когда она начала со мной молчать, я спросил, что её мучает. Но она не знала, что сказать. Она больше не могла говорить со мной об этом. Просто отмахивалась, винила что-то третье, говорила усталым голосом. Говорила, что она в напряжении, перед сном пила таблетки.

В сущности, кроме меня, её ничего не мучило, я это чувствовал.

Я тоже стал с ней молчать. Мне казалось, что с неё, так же как и с меня, хватит моих проблем. История с Борисом закончилась, но к прошлому возврата не было.

Было какое-то странное напряжение.

Мы стали болезненными. Безвольными.

Сегодня я говорю всем: между нами больше не было согласия. Хотя не знаю в чём. В чём же это у нас не было согласия? Просто развалилась какая-то картина, которая держала нас вместе.

Она приходила домой и рассказывала мне весь свой день, она радовалась тому, что знакомится с интересными и важными людьми. Я не говорил ей об этом, но меня нервировали те люди, о которых она упоминала… Я видел их фотки в газетах и журналах. Мне мешал тот тон, которым она придавала им значение. Мне мешала интимность… Она всегда называла их по имени.

Она сыграла ещё одну главную роль в театре, была приглашена сниматься в фильме, мечтала о предстоящих Каннах, мне нужно было привыкать к этому, теперь она вошла в круг знаменитостей, и все эти рожи лезли к ней, думал я, и я должен был каким-то образом с ними соперничать… Я хотел держаться «кул». Но мне казалось, что мне досталось плохое место, что я как будто сижу на сквозняке.

Я мог бы говорить себе: она успешнее, чем я, так и что? Разве я хотел бы, чтобы у неё не было таланта? Разве я был бы рад, если бы её вышвырнули из театра, как меня из редакции? Лучше пусть будет так, разумеется, так лучше, говорил я сам себе. Моя проблема только в инстинкте доминации, это мой мусор в моей голове, мачизм, который боится успеха женщин, мне нужно от этого избавиться — говорил я сам себе. Мне всё было ясно. Но что касается секса, я сделался безвольным, отказался от попыток что-нибудь инициировать, как будто желая проверить её желания.

— Ты мне изменяешь? — спросил я однажды вечером, когда она вернулась из театра позже, чем обычно.

— Что? — Она застыла у двери. — Мы просто ненадолго остались немного выпить…

— Ты мне изменяешь?! — спросил я.

— Что это ещё за экзамен?!

— Да или нет?

— Что с тобой?.. Нет, не изменяю!

— Ты меня любишь?

Мой взгляд её ждал, а она смотрела на меня почти с ненавистью. — Что это значит? — процедила она.

— Ничего, просто спрашиваю.

— Мог бы и что-нибудь получше спросить!

— Просто скажи, да или нет.

— Да, — выкрикнула она и развела руками. — Да, черт побери, да, я люблю тебя!

— Хорошо. Мне нужно было это знать, — сказал я и опустил глаза.

Я стал ревнивым, хотел всегда быть рядом с ней. Она же хотела, чтобы всё было как раньше, чтобы её известность не влияла на нашу жизнь. Возможно, из-за меня, чтобы мне было легче… А может, и из-за себя, чтобы избежать проблемы изменения идентичности, которая приходит вместе со славой. Есть что-то унизительное в том, что человек резко меняется из-за своего нового статуса. Есть в этом что-то гадкое, потому что начинает казаться, что ты это не ты, а какой-то социальный конструкт. Есть в этом что-то безжалостное, что говорит тебе — то, что ты есть, от тебя не зависит. Есть в этом что-то, что может тебя напугать, когда ты подумаешь, что ты в конечном счете просто нечто неопределенное.

Ей прежде всего было страшно, если кто-нибудь скажет, что она зазналась. Когда ей говорили, что она вообще не изменилась, на её лице появлялась улыбка. Она воспринимала это как самый приятный комплимент. Она хотела, так же как и раньше, ходить в нормальные кафе, куда заходят все, бывать на рок-концертах, в клубах, ещё где-то, где собирается много народу, мы ходили к знакомым, всё нормально, и я был рядом с ней, как телохранитель.

Когда-то давно, в самом начале, было очень приятно появляться с девушкой, которой все смотрят вслед, а ты наслаждаешься этим, гордишься её красотой… Но теперь я начал чувствовать себя охранником. Когда мы с ней оказывались где-то, где на неё пялятся разные типы, я, перехватывая их взгляды, начинал нервничать. У меня повышался адреналин, возникали конфликты. Возможно, я стал превращаться в параноика. А эти кретины продолжали на неё пялиться, будто другого дела у них нет, кроме как меня раздражать. Они смотрят на неё, я — на них, меряемся силой. И такая скучная игра повторяется и повторяется. И я не могу спокойно пить свою проклятую выпивку.

Поэтому теперь я стал обдумывать, куда нам пойти, как будто это я такой известный, а не она. Город для нас сжимался. Если она хотела, чтобы мы пошли в какое-то кафе, куда заходили все, или в какое-то место, где много людей и где можно наткнуться на группы каких-то кретинов, я чувствовал напряжение ещё до выхода из дома. Она тогда меня спрашивала: — Что случилось? Почему ты сердишься? — Я не говорил в чём дело, мне казалось, что тогда я буду выглядеть трусом.

Я думал так: я не сержусь, но иногда чувствую себя телохранителем… А ста тридцати килограммов во мне всё-таки нет. Но я никогда этого не произнес. Мужчинам что-то мешает так сказать, они всегда изображают из себя великих борцов.

Мы постоянно в напряжении, мы великие борцы. Мы — герои в мрачных масках, и ходим в них, пока они не превращаются в наше лицо. На Балканах от этого обезьяноподобия у мужчин рано появляются морщины. Наша жизнь проходит в бесконечном состязании, у кого член длиннее. Эта маска меня бесила. К счастью, меня никогда и никто при ней не избил. Я этого параноидально боялся, каждый день делал отжимания и поднимал гири. Я исступленно мучил себя этими упражнениями, тем более что других дел у меня не было. Возможно, я переусердствовал, и у меня вдруг начало болеть плечо. Стал пить анальгетики. Ходил по врачам, мне сказали, что причина этой боли в позвоночнике. Но я всё равно продолжал упражняться и пить анальгетики. Она понятия не имела обо всем этом, женщины ничего не знают об отвратительном грузе мужественности, поэтому они танцуют, поэтому они жизнерадостны и поэтому дольше живут.

Итак, я повсюду носил такое своё лицо, такой позвоночник и такие мышцы. Она развлекалась, а я должен был пить, чтобы снять стресс. Обдумывал, не раздобыть ли мне пистолет, чтобы наконец бросить упражняться.

Позвоночник меня действительно мучил. Мне не хотелось никуда идти, я придумывал отговорки, начал блокировать «выходы в свет», критиковал состояние общества, в котором полно насилия, проклинал последствия войны, которые на долгий срок мачоизировали общество, проклинал средства массовой информации, увлекающиеся темой насилия и насильниками, говорил о том, что нет прохода от фрустрированных кретинов, которые ходят группами и ненавидят женщин, обладать которыми не могут, но зато могут выместить свою ненависть на типе, который сопровождает красавицу, ну, ту молодую актрису… Кто он такой, этот слабак?

Выходы в город мы делали всё реже и ходить стали в основном в гости, по квартирам. У нас было — точнее, у нее было — много новых друзей, которые приглашали нас на ужины. В основном это была всякая элита. Можно было бы сказать, цвет гламура, если смотреть на них издалека.

Я не получал удовольствия от общения с ними, они казались мне тоже напряженными, просто как-то по-другому, но… — Но мы же должны, черт возьми, куда-то ходить! — говорила Саня.

Правда, ходить на эти ужины и посиделки было лучше, чем куда-нибудь туда, где толклась тьма народу. В гостях нам угрожала только занудная атмосфера… И чувство, что я оказался здесь случайно, из-за Сани, а без неё меня бы никогда не позвали, да и на улице бы не поздоровались.

Саня в такие сборища вписывалась лучше, чем я, может из-за того, что чувствовала себя полноправным членом этих компаний. Казалось, она легко переняла их пресыщенный язык, она могла на нём даже смеяться… Наблюдая за ней со стороны, я увидел между нами некоторую дистанцию. Я замечал, как она наслаждается всем этим, какой бывает самодовольной.

Но, думал я, на её месте я, должно быть, вел бы себя так же. То, что я замечал, как она наслаждается вниманием окружающих, было связано с моей никчёмностью. Я стал смотреть на её успехи другими глазами. Это сквозило в моих шутках, в подтрунивании, как часто бывает у тех пар, которые давно вместе.

Я твердил, что должен быть кто-то, кто возвращает её на землю, сейчас, когда все за ней ползают. Иначе она улетит в небо, под облака и потеряет связь с реальностью. На эти гламурные вечеринки я шел вооруженный иронией, когда все попивали изысканные вина, я назло им налегал на пиво, играл роль человека из народа… Неиспорченного, который твердо стоит на земле… Который на все их великосветские истории может ответить разумным комментарием. Я часто упоминал о своем деревенском происхождении, подчеркивая то, что когда-то скрывал. Возможно, такая моя роль была и предусмотрена для их социального репертуара, возможно, во мне видели клоуна, которому ничего другого не остается, но я чувствовал себя освобожденным. Все знали о моем профессиональном крахе. Я ни на что не рассчитывал, потому что рассчитывать было не на что.

Я говорил: — Ты смотри, Саня, опять хотят взять у тебя большое интервью?! Слушай, упомяни меня! Скажи, что я в настоящий момент безработный, может, кто-то позвонит…

Все посмеивались.

— Нет, вы только посмотрите… Опять под фотографией с ней обо мне написали, что я её «друг». Когда они наконец поймут, что я никому не друг? Я всё делаю только по расчету…

Посмеивались.

— Они предлагают тебе роль в сериале? Ну, что делать, черт возьми, здесь это маленький рынок, выбирать не приходится. Кроме того, нам нужны деньги на дурь…

Это считали остроумным.

— Итак, внимание, участие в передаче «100 % лично» — вся передача о ней! Я тоже должен был участвовать, в тех сценах, которые снимают заранее. Они собирались снимать нас дома, но я отказался. Не хотел, чтобы мои, в Далмации, смотрели, как я готовлю.

Наши новые друзья смеялись. Мою самоиронию они считали уникальной. Мы с Саней были любовными ветеранами, не похожими на такие пары, которые целуются в компании так, будто рядом с ними никого нет. Мы ни капли не были слащавыми.

Вернувшись домой, я выступал с заключительной речью. В сущности, я ещё в машине начинал тщательно анализировать людей, с которыми мы только что были вместе. Взглянуть на них со стороны было не трудно. Я осознавал, что они не мои, а её друзья. В сущности, даже и не её. Это были друзья её имени, говорил я. Ведь и у меня была карьера, пусть совсем недолгая, и я видел, как потом всё исчезает, говорил я. Люди общаются с равными себе по статусу, а не по душе, как надо бы, говорил я. Имей в виду, при таком общении со знаменитыми именами люди со временем теряют всё, говорил я. В мире гламура полно потерянных душ, они парят в воздухе вокруг люстр на элитных вечеринках, похожие на воздушные шарики, устремившиеся наверх. Замечала? На всём виден какой-то отблеск ада.

Я анализировал этих людей и их души, чтобы помочь Сане не потеряться в том антигравитационном поле. Я буквально возвращал её на землю. Но это было фактически всё, что я делал.

Я никак не мог найти работу. Со своей говённой репутацией я мог только начать всё сначала, но считал это ниже своего достоинства. Согласиться быть на побегушках и полностью уничтожить любую иллюзию о себе?! Лучше стать домашним философом, чем такое. Поэтому я предпочитал, сидя дома, смотреть по телевизору передачи, прославляющие наш народ, пить пиво, курить и выражать недовольство капитализмом, который на востоке Европы действительно ни на что не похож. Тут есть капиталисты, которые никогда не участвовали в первоначальном накоплении капитала, говорил я, глядя в телевизор. Вместо накопления они осуществили перераспределение капитала, говорил я. Капитал существовал, только вдруг куда-то подевались владельцы. Капитал был общественным, а общество исчезло. Народ исчез. Я имею в виду — из экономики. Народ исчез из экономики и отправился на войну, народ весь ушел на границу, я думал о границе потому, что народ так воспринимал государство, как границу. Государство осталось внутри пустым, никого не было, и капитал блуждал туда-сюда, ища собственника. Тебе нужно было только подождать где-то в лесу законодательства и встретиться с капиталом, как с Ивицей и Марицей или Красной Шапочкой, говорил я. Это трогательная сказка: социалистический народ вышвырнул из дома капитал, а он, бедняжка, хотел только одного, чтобы кто-нибудь дал ему новый дом, говорил я. Сейчас капитал у хороших людей, которые его усыновили, говорил я. Когда-то всё было наше, а сейчас всё ихнее, говорил я. Народ этому радовался, слава ему, говорил я, когда смотрел передачи о национальном достоинстве и героических битвах.

Этот процесс на долгий срок уничтожил любое чувство смысла, говорил я, и я отказываюсь работать при таком капитализме, который создан из социализма, причем во время войны, говорил я. Это военная магия, магия, полная мертвых душ. Мертвые души, Гоголь, Ревизор и другие драмы, говорил я. В этом нельзя работать, в этом нельзя быть, существовать, чтобы тебя не прокляли мертвые души, души мертвых пролетариев, говорил я. У нас даже генералы стали капиталистами, говорил я. Как можно одновременно иметь потери на фронте и прибыль в тылу? Это военная магия, говорил я. — Как ты думаешь, она белая или черная? — спрашивал я.

Это действительно шоковая терапия, война и приватизация одновременно, нет, такое, такую блестящую координацию, не всюду увидишь, говорил я.

— Почему мировая наука нас не изучает? — спрашивал я Саню.

— Ты слишком много смотришь телевизор, — говорила она.

Ей не хотелось, как она говорила, тратить энергию на всё это. То, что ты так нервничаешь, ничего не изменит, говорила она. Неужели ты считаешь, что твоё брюзжание перед телевизором это что-то конкретное? Думаешь, что ты участвуешь в политике? Ты просто ею наслаждаешься. Ищешь какое-то виртуальное сообщество, полемизируешь, находясь один в комнате, потому что тебе хочется быть частью чего-то, хочется быть частью народа, говорила она. Ты воображаешь, что соучаствуешь, но это происходит только в твоей голове, говорила она. Точно так же ты мог бы смотреть на это из космоса, с орбитальной станции «Мир», и когда бы тебе стало ясно, насколько ты далеко, ты бы, возможно, перестал нервничать…

— Но я здесь, — говорил я.

— Где? — спрашивала она.

Но… Но… Хорошо… Ввиду нехватки лучшего, политика стала нашей индустрией развлечений, говорил я. Мы не можем производить столько развлекательных программ, у нас нет такой индустрии развлечений, как у американцев, нет всех этих мощностей, поэтому должна вмешиваться политика, должна постоянно происходить какая-то драма на краю пропасти, на краю Европы, говорил я. Без политики мы бы умерли от скуки, говорил я.

Особенно мы, безработные.

Она мне больше не отвечала.

У нас теперь нет даже футбола, но всё еще есть болельщики. Болельщиков становится всё больше, и болельщики становятся всё ненормальнее, всё безумнее, говорил я. Публика осталась без программы, говорил я. Если бы не ненависть политических дерби, образовалась бы пустота. Эта дефектная политика — единственное, что у нас осталось, единственное, что функционирует, говорил я. Я имею в виду, не функционирует, но именно в этом функционирует. О чём бы мы вообще говорили, если бы политика функционировала, спрашивал я. Не будь политика настолько уродливой, нам бы вообще не о чем было говорить, не было бы никакой программы, отвечал я. Мы должны на что-то тратить время, тратить слова, должны что-то молоть этим языком, который нам дан, который нас сохранил, который теперь сохраняет политическая драма, потому что иначе бы он перестал звучать.

Политическая программа спасает нас от пустоты, программа спасает нас от размышлений о самих себе, потому что размышления о себе в обществе развлечения — это самый ужасный ужас, и мы бы, не будь политических развлечений, должны были стать каким-то другим обществом, обществом, которое размышляет о себе, о своей пустоте, о гуманной политике, которой нет. Тогда бы мы, возможно, распались. Сообщества от размышлений иногда распадаются. Каждый начинает думать что-то своё, ха-ха. Есть невероятно много способов размышлять. Невероятно много способов жить. Это непорядок. Мы должны оставаться едиными. Мы должны постоянно думать об одном и том же. Это цель политического развлечения, цель единства тем. Я должен включиться для того, чтобы принадлежать сообществу.

Хотя я один. Смотри, даже ты меня не слушаешь, говорил я.

Но я должен что-то говорить, должен знать, в чём дело, должен нервничать, говорил я. Должен играть роль мужчины, ха-ха, большого мужчины перед телевизором. Политика, в конце концов, подразумевает и силу. Пока смотришь телевизор, представляешь себе борьбу, говорил я.

Погружаясь в сезонную политическую программу, я чувствовал себя мужчиной перед телевизором. Будь я стереотипная девушка, должно быть, интересовался бы передачами о красоте, трогательными человеческими судьбами и голливудскими браками. Смотрел бы Опру и боролся с диетой.

Это было бы полезней для здоровья.

А так я смотрел в телевизор, пил пиво и курил.

Вот новая передача, прославляющая народ, сделай погромче, вот передача о том, насколько другие хуже, говорил я, мы хотим видеть себя в самом лучшем свете, говорил я. Как нам быть объективными, спрашивал я. Так или сяк, важнее всего фантазм, говорил я. Народ живет благодаря фикции, так же как и мы. Все мы связаны, говорил я. Взращиваем иллюзию, свой образ себя. Укрепляем связь, растим любовь изнутри. В конечном счете любовь здесь для того, чтобы защитить нас от истины, говорил я. Мы внутри, под защитой любви. Нам в нашей любви не нужны факты. Нам нужна фикция, то, что мы себе представили. Объективная реальность — это спутниковая фотосъемка, говорил я. Без иллюзий ты вне всего, ты на улице, ты нигде.

Фикция необходима, придуманная история необходима, говорил я. Это то же, что и перспектива, это то же, что и идентичность, говорил я. Того, кого любишь, ты и знаешь и не знаешь. Знаешь, но изнутри, говорил я. Не смотришь на него со стороны. Когда начинаешь смотреть объективно, это конец, говорил я. Слышишь меня? Что ты об этом думаешь? На того, кого любишь, не смотришь с расстояния, говорил я. Так смотрят другие, а другие о любви не знают ничего, говорил я. Что могут сказать другие люди о любовниках? Только как те выглядят.

Нет объективных наблюдателей. Нет истины о любви, говорил я, нет свидетелей. Объективной реальности незнакома иллюзия, в ней нет любви, говорил я. Смотри, в Ираке гибнут без иллюзий, они это не выдержат, говорил я, смотря в телевизоре новости. Война настолько реальна, и это проблема войны, говорил я, что она разрушает иллюзии, потому что она слишком настоящая. Убийство. Убийство. Убийство. Воронки. Воронки. Убийство. И так далее. Как обновить иллюзию после войны? Иллюзию относительно себя? Как обновить любовь, фикцию? Ты должен лгать, говорил я. Ты должен найти прекрасные слова, даже и для войны. Великие слова, слова, полные достоинства, слова-иллюзии. Ты должен постоянно обновлять смыслы. Это невероятно, говорил я. Ложь легитимна, говорил я, ложь общая, ложь — это смысл. Борис не лгал, он был ненормальным, говорил я, и мы его не публиковали. Ты была права, говорил я Сане. Он не хотел себя фальсифицировать, он появился оттуда и вышвырнул меня из кресла, из мира, который я считал своим. Сейчас я где-то вовне, нигде, сейчас мне это ясно, что не значит, будто я вижу смысл, я просто говорю, как и он, как если бы он меня заразил, и я не могу контролировать смысл того, что говорю, я просто говорю, говорил я, смотрел в телевизор, пил пиво и курил.

— Ты свихнешься от этого, — говорила Саня. — Ты слишком много пьешь, — говорила она. — Ты напоминаешь мне моего старика, всё время сидишь перед телевизором и разочаровываешься, слушай, эй, вылезай из этого кресла, это вредно для здоровья, ты так сидишь с тех пор, как я пришла…

— Пойду на улицу! — говорил я, словно, кому-то угрожая.

— С кем? — спрашивала она.

Бах… Так я растрачивал наши последние дни.

Сейчас я сижу в жалкой квартирке, без телевизора, и вижу, что ничего не происходит.

Посмотри моё и скопируй

Я почти отвык от секса. В этом нет ничего добровольного. Просто у меня не было желания разговаривать, ухаживать, улыбаться, а ведь сам секс так просто не получишь.

Для варианта со шлюхами я был, наверное, слишком стыдлив, чувствовал какое-то препятствие. Кто его знает, думал я, может, после нескольких первых раз будет проще?

Но нельзя сказать, что я купался в деньгах. «Объектив» не заплатил мне выходное пособие под предлогом того, что я опорочил их деловую репутацию, я подал на них в суд, но они ответили тем же…

Поначалу я понемногу продавал акции РИБН-Р-А по убийственно низким ценам и таким образом затыкал дыры, но как-то раз мне позвонил Маркатович: — Ты слышал? Их заблокировали!

— Кого?

— Акции Ри! Агентство финансового контроля заблокировало их продажу.

— Что? Разве они имеют право?

— Ясное дело, имеют! Чтобы воспрепятствовать манипуляциям, как они говорят, потому что немцы окончательно вышли из дела. Акции будут блокированы до тех пор, пока не примут решения, будут ли они банк спасать или обанкротят…

Ох. А мы всё-таки думали, что глобальный капитал нас спасет, что нужно приманить его к себе, как любовника, устранять барьеры, проявлять гибкость, потому что нужно дать капиталу задышать, расслабиться… Но видишь — он убежал.

Теперь я брал деньги в долг у Маркатовича. У кого брал он, я не знаю.

Диана вместе с детьми давно вернулась. Когда она приехала, Маркатович был счастлив. А потом, недавно, снял маленькую студию недалеко от меня, на время, пока, как он выразился, «всё это не будет решено». Он собирался продать большую квартиру и купить две поменьше, если ему удастся договориться об этом с Дианой, которая, как с печальной гримасой сказал он, уже привыкла к большой. Короче говоря, теперь мы жили в одном квартале, я, Маркатович и Тошо, которого я так до сих пор не встретил.

Как-то вечером позвонила Сильва, я в это время ждал Маркатовича. Он хотел о чём-то поговорить, по делу, под пиво, в его квартире, теперь бары с сигарами стали для него слишком дороги. Он должен был подъехать за мной к кондитерской на Гаевой. Уже давно никто из старой редакции мне не звонил, и, увидев звонок от Сильвы, я обрадовался. Но говорила она отрывисто: — Слушай, извини, я вот тебя вспомнила… Я сейчас в больнице, по скорой. У сына температура, очень высокая. Не знаю, что с ним…

Я на секунду отключился. Сын в больнице, а она звонит именно мне? Я подумал, что Сильве нужна мужская поддержка, раз у неё нет мужа. Я как-то архетипически почувствовал себя обязанным помочь.

— Нужна помощь?

— Ты заметил игру?

Рядом проехала какая-то машина, и мне показалось, что я не расслышал.

— Какую игру?

— «Для счастья нужны двое».

И объяснила, что она для подработки занялась конкурсными играми в журнале «Сегодня». В геповских ежедневных газетах было полно конкурсных игр, и нужно было на это отреагировать, сказала она. В частности, была запущена игра «Для счастья нужны двое».

— Извини, я действительно не заметил.

— Как не заметил, это же целая страница, — ответила Сильва. Сказано это было тоном «ты что, с Луны свалился», видно потому, что, по её словам, эту игру придумала лично она — «Для счастья нужны двое». Отдельной частью игры были реальные любовные истории. Это была единственная в своем роде конкурсная игра, интересная для чтения, похвалилась Сильва.

— Так что в дополнение к главной игре с купонами, в которой нужно угадать, какая звезда с кем в браке, мы предлагаем и дополнительную награду за реальную любовную историю.

Я уставился на масляное пятно на проезжей части. Подумал, что Сильва несет какой-то вздор из-за того, что в шоке.

— Ты всё улавливаешь? — спросила она.

— Улавливаю, — ответил я сочувственно.

— Но таких историй присылают мало, к тому же они недостаточно романтичны.

— Недостаточно романтичны?

— Да, да… и если ты хочешь мне помочь, может, ты бы мог написать одну… к утру?

— Извини?! — я вздрогнул. — Ты хочешь, чтобы я написал реальную любовную историю? Романтичную?

— Да, понимаешь…

И вот для этого я ей понадобился?

Я был разочарован. Должно быть, я хотел почувствовать себя рыцарем, помогая матери-одиночке и решив, что я кому-то действительно нужен. Но это слишком тривиально.

— Вообще-то их я пишу… — призналась Сильва.

— A-а, и теперь ты обратилась ко мне как к известному фальсификатору?

— Да нет же, — сказала она усталым голосом, — смотри, кому до этого есть дело, это глупые письма читателей. Их любовные истории. Проверить это никто не может. Гонорар я тебе передам из рук в руки. А так я могу потерять эту подработку.

— Да я не сумею, — сказал я.

— Да сумеешь! Это просто тупое клише. Сопли, жанр, романтика… Ну, типа «те кьеро», «те амо» и так далее… Всегда одно и то же. — Потом она продолжила: — Посмотри моё и возьми за образец. — Говорила она быстро, и я представил себе, как она стоит у входа в отделение скорой помощи, нервозно курит и говорит по мобильному. — Давай, соглашайся, прошу тебя. Это всего десять-пятнадцать фраз, а я просто не успеваю, я должна быть здесь…

В глубине улицы я увидел «Вольво» Маркатовича. Хотя я стоял на условленном месте, все равно замахал руками, как утопающий.

Когда Маркатович мне мигнул фарами, я снова поднес мобильный к уху. — Сорри, я не слышал, — сказал я Сильве. — Я махал руками.

Она не увидела в этом ничего странного. Только спросила: — Так, значит, сможешь?

Маркатович остановился, я открыл дверь машины, плюхнулся на сидение и кивнул ему.

— Так ты напишешь? — спросила Сильва с другого конца.

— Ладно, уф, попробую…

— Огромное тебе спасибо!

— Главное, чтобы малышу полегчало.

— Что случилось? — Маркатович искоса посмотрел на меня.

— У Сильвы мальчишка в клинике скорой помощи.

— Что-то серьезное?

Я немного задумался, потом сказал: — Даже они пока толком не поняли.

Мы ехали по направлению к нашему новому кварталу. Пока стояли на светофоре, я рассматривал строящееся синее здание. Строилось сейчас много, акции строительных фирм рвались вверх, и казалось, что все, кроме нас, получают какую-то прибыль. — Но как они могут строить такие отвратительные синие здания? — сказал я. — Почему их никто не контролирует?

— Не контролируют и более важные вещи. А ты ещё заботишься об эстетике? Да, знаешь… Как у тебя с деньгами?

— Ничего нового.

— Чем занимаешься?

— Пишу кое-что, — сказал я, лишь бы что-то сказать.

— И ты? — сказал он разочарованно, он, который ещё так и не закончил роман.

— Ну, это такие любовные истории, — сказал я. И добавил: — Как реальные.

— Придется тебе вернуть мне долг, — сказал он тогда. — Все кредиты иссякли… И даже своего старика пришлось уволить.

— Хм… И как он это перенес? — спросил я осторожно, не хотелось, чтоб он решил, что я ухожу от темы.

Маркатович смотрел вперед, прямо перед собой, как человек, решивший не оглядываться, стиснув зубы, потом шмыгнул носом и прибавил скорость.

Когда мы парковались, всё произошло быстро. Пока он выходил из машины, из полумрака парковки вынырнули две фигуры и схватили его. На меня, с другой стороны, налетел ещё один, он прыгнул на меня со спины, но прежде, чем он успел меня стиснуть, мне удалось выскользнуть. Я тут же отскочил от него, но он чем-то треснул меня по плечу. Я видел, что Маркатовича избивают, а этот, мой, идет на меня. Он был здоровенным.

Я укрылся за каким-то автомобилем. Тип соображал, с какой стороны до меня добраться и схватить… Из-за машин я не видел Маркатовича, но видел горилл, которые ногами пинали его на земле. У меня за спиной, неподалеку, был сквер, где обычно выпивала местная шпана. Меня осенило, и я наобум заорал: — ДЖО! АЛЛО! ДЖО! НА ПОМОЩЬ!

Придурок, который напал на меня, принялся озираться. Он не знал, где этот Джо.

И тут действительно из тени сквера, метрах в пятидесяти от нас, появился какой-то тип.

Я орал: — Джо! Сюда, Джо! На нас напали, здесь, в нашем квартале!

Тут из темноты к Джо присоединились ещё трое или четверо других Джо. Они бросились к нам с криками: — Мы здесь, Джо!

Услышав, что у нас есть поддержка, гориллы решили не рисковать и побежали к черному BMW, которого я до этого не заметил, он стоял возле тротуара с погашенным светом. Залезли в машину… резко рванули вперёд. Парни из сквера немного пробежали за ними. — Стойте, гады! — кричали они, расхрабрившись, а я молил бога, чтобы гориллы не остановились.

Я подошел к Маркатовичу и присел возле него на корточки. Ему досталось изрядно. Губы разбиты, кровоточат. Лицо красное, один глаз полузакрыт. Он держался руками за ребра и едва дышал.

Несколько Джо собрались вокруг нас.

— Спасибо, Джо, было жарко, — сказал я.

— Мать их так, кто это были?

— Не знаю…

Я видел, их немного смущало, что и они сами нас не знают, но об этом никто не упомянул… К тому же они за нас и не дрались, просто пробежались немного…

Я вызвал Маркатовичу скорую.

Пока мы ждали, один Джо спросил меня: — Ты из нашего квартала?

— Ага, — сказал я. — Я здесь не всегда живу, но Тошо мой френд.

— Ага, — сказал и он и конспиративно кивнул, будто бы вспомнив меня. Наверняка он подумал, что опиаты уничтожают его память.

— Вы нас спасли, — сказал я. — С меня всем выпивка, когда увидимся.

Маркатович, до этого момента стонавший на земле, в полулежачем положении прислонившись к своей машине, подключился к разговору, протянув руку с двумя сотнями кун: — Вот, парни, возьмите, выпейте что-нибудь…

— Не-е-е! — сказал самый крупный Джо.

— Да бери, — сказал я. — А не то он потеряет сознание, если начнет вас уговаривать.

Джо взял.

— А реально, кто они, которые напали? — спросил другой Джо.

— Понятия не имею, правда.

— Микро…регионалисты, — Маркатович снизу подал голос, потом застонал.

Джо уставились на меня. Решили, что он бредит. Один хмыкнул. Маркатовичу не хватало половины переднего зуба, я это только что заметил.

— Они проиграли выборы, а-а-а-а… — простонал он. — Хотя я обеспечил им… максимум возможного…

— Ладно, не напрягайся, — успокоил его я. И тихо сказал всем Джо: — Сотрясение мозга.

Когда приехала скорая, я отправился вместе с Маркатовичем.

— Ты что-то должен Долине? — спросил я Маркатовича в микроавтобусе скорой помощи и заметил, что молодой медбрат с интересом наблюдает за нами.

— Ну… Они каждую куну считают, — с болезненной гримасой сказал Маркатович.

Когда мы приехали, его положили на каталку. Прежде чем его увезли, Маркатович трагически пробормотал: — Вот и занимайся бизнесом в Хорватии…

— Что? — спросил санитар.

Маркатович ему не ответил, потому что обращался, ясно, не к нему, а ко всей хорватской общественности.

Мне он помахал с таким патетическим выражением лица, как будто мы больше никогда не увидимся.

Его повезли зашивать губу. Был упомянут и рентген. С зубным ему придется разбираться самому.

Дверь за ним закрылась, и я огляделся, дезориентированный, как будто меня неожиданно разбудили. Должно быть, и я был в шоке. В голове у меня бессмысленно вертелось слово «микрорегионалисты»… И то, как они били Маркатовича ногами… А тут ещё запах больничной дезинфекции… Потом я заметил блондинку, которая спала, сидя на стуле в холле.

Я подошел к ней, посмотрел вблизи.

Она двумя руками держала сумочку, лежавшую у неё на коленях, голова ее склонилась в сторону. Сильва.

Я сел рядом.

Посидел некоторое время, как будто нашел здесь прибежище.

Подумал, разбудить её или не надо… Будить было жалко. Цвет её лица выдавал тяжелую усталость.

Курить здесь было нельзя, и через некоторое время я встал и сделал пару шагов в сторону выхода… Потом достал мобильный и написал смс: «Если успеешь, посмотри, как там Маркатович. Его повезли зашивать. Я пошел домой писать любовную историю».

Из её сумочки послышался сигнал мобильного о том, что сообщение принято. Она не проснулась.

Реальная любовная история

Вернувшись к себе, я взял пиво, сел за стол и стал листать позавчерашнюю «Сегодня» в поисках «Для счастья нужны двое». Оказалось, найти нетрудно. Действительно, целая страница.

«Дорогие читатели, если вы думаете, что ваша любовная история в чем-то необыкновенна или оригинальна, всё, что вам нужно сделать, это послать её нам. Возможно, именно ваша любовная история будет выбрана как самая оригинальная и вы отправитесь в волшебное призовое путешествие», было написано там.

Я стал думать о любовной истории: двое любили друг друга, а потом на их любовь набросились работа, деньги, успех, родственники — и любовь не выдержала давления системы… Но романтичный жанр не признаёт любви, которая вот так погибает, на систему он смотрит свысока. Я знал, что жанр лжет.

Потом я прочитал вчерашнюю любовную историю, чтобы посмотреть, как это должно выглядеть. Историю якобы прислала Ружица Веич из Биограда, а опубликованный в газете текст «коротко пересказывал» роман. Ружица якобы работала как бэбиситтер в Рио-де-Жанейро, где безумно влюбилась, и в конце вместе со своим бразильцем вернулась в Хорватию…

Не было сказано, был ли бразилец чернокожим или белым. Ружица Веич из Биограда наверняка бы это указала, а вот Сильва, подумал я, в романтическом угаре упустила это из виду. Критики бы сказали, что её стиль легкоузнаваем.

Хорошо, подумал я, вероятно, это схема: девушка должна уехать в какую-нибудь впечатляющую географическую точку, где царит романтическая атмосфера, там влюбиться, а потом вернуться домой, так как, видимо, не рекомендовалось, чтобы эти истории пропагандировали эмиграцию.

Я посмотрел, не найдется ли ещё какой номер «Сегодня» в горе газет и журналов возле дивана. Нашёл субботний номер. Любовная история оказалась почти такой же, с тем что Лерка Мршич из Осиека была археологом, а её напарник был богатым неаполитанцем, у которого она, чисто случайно, обнаружила хорватские корни.

Хорошо.

Я написал заголовок: МИЛКА НАШЛА СВОЮ ПЕРВУЮ ЛЮБОВЬ В МЕКСИКЕ

И дальше прямо само пошло: Любовная история двадцатипятилетней Милки Радичич из Врбовца и Эдуарда Кастильо, который был старше её на четыре года, действительно необычна, а началась она в Мексике, куда она приехала работать как бэбиситтер. До того как уехать в Мексику, у Милки была связь с Борно, который обещал ей, что будет ждать её и что тогда они обвенчаются. Но в Мексике жизнь Милки резко изменилась…

От этой истории меня отвлек звонок Сильвы. Она проснулась, там, в холле больницы, увидела моё сообщение…

Сильва сказала, что мальчику лучше, ему сбили температуру, Маркатовичу зашили губу, но его оставят ещё на несколько дней, потому что у него, кажется, сломаны два ребра. — Дерьмово! — сказал я. И добавил: — Завтра его навещу.

Она спросила, как идет дело с любовной историей.

— Смотрю твоё и копирую.

— Это надежнее всего, — сказала она. — Утром созвонимся.

Я продолжил писать: Приехав в Мексику, в именье Алекса Кастильо, за детьми которого она должна будет присматривать, Милка удивилась, увидев, что именье раскинулось рядом с горой, вершина которой окутана дымом. Младший брат Алекса, Эдуардо, объяснил ей, что они находятся у подножья вулкана Попокатепетль и поэтому все члены его семьи всегда держат под кроватью чемодан с самыми необходимыми вещами. Каждый Кастильо, практически с самого рождения, сказал Эдуардо, живет с чемоданом, готовым к дороге, что отражается на характере всех членов семьи и их взглядах на жизнь. Хотя до сих пор ни у кого из Кастильо не было нужды куда бы то ни было уезжать, они готовы в любой момент бросить всё и ринуться в неизвестность. Такова жизнь под вулканом, сказал Эдуардо Милке.

— Ну еще бы! — сказал я себе.

Эдуардо понравился Милке с первого взгляда. Да и она ему. Она была первой няней, которая не испугалась Попокатепетля и не сбежала. Он тут же понял, что Хорватия — это страна храбрых женщин. И очень скоро между Эдуардо и Милкой вспыхнула любовь.

Тут я остановился. Нужно подпустить чего-нибудь покруче, подумал я, слишком уж примитивно…

Тем не менее через шесть месяцев Милка должна была вернуться в Хорватию. Она и Эдуардо расстались у подножья Попокатепетля с мыслью, что больше никогда не увидятся. В тот момент она почти пожелала, чтобы началось извержение и Эдуардо взял свой чемодан.

Но тут из-за этих мыслей её начала грызть совесть, потому что для семьи Эдуардо это стало бы катастрофой, а ее желание было таким сильным, что она испугалась, как бы оно на самом деле не сбылось. Она подумала о самом страшном — началось извержение вулкана, а Эдуардо с чемоданом не успевает убежать… С такими мыслями она вернулась в Хорватию, где тут же узнала, что, пока её не было, Борно сошелся с Ланой, её племянницей, и это привело её в еще большее уныние. Кроме того, в те тяжелые мгновения никто не хотел её понимать, все говорили, что незачем ей было ехать в Мексику.

Неожиданно через неделю ей позвонил Эдуардо и сказал, что берет свой чемодан и едет в Хорватию. Она ужаснулась, что началось извержение вулкана, но он сказал, что дело не в этом. Я еду ради любви, сказал он, а Милка от облегчения и счастья расплакалась.

«Через некоторое время мы с Эдуардо обвенчались в Хорватии, потом поехали в Мексику и там обвенчались ещё раз», — написала нам Милка, добавив, что они решили жить в Хорватии, где она могла бы получить университетское образование, так как недавно поступила на геологический факультет.

Я подумал, что такой конец, с возвращением в Хорватию, выглядит притянутым за уши. Но надо понимать, что мы не можем показывать собственную страну как место, из которого все хотят сбежать. Как бы то ни было, я решил, что для Сильвы это совсем о’кей. Написал её адрес и нажал send.

Сильва позвонила мне в районе полудня. Она была довольна.

— Ты думаешь, это выглядит реально?

— Да кого это интересует, — сказала она. — Кому, в сущности, нужна реальная любовная история?

Потом она сказала, что у меня талант к этому жанру. И добавила, что с этим талантом я мог бы и кое-что зарабатывать, пока не найду что-то другое. Сказала, что если я хочу, она может пристроить меня в «Виолетту», это женский журнал, который выпускает ПЕГ, и я мог бы писать для них короткие любовные романы, которые они вшивают в середину журнала, а подписывать их нужно иностранными женскими именами. Публика не любит отечественные имена, им не нравится, как они звучат, сказала она, так что если я хочу для них писать, сейчас, когда у меня нет работы, никто и не узнает, что пишу я.

* * *

Как-то вечером мы встретились с ней за пивом в каком-то заброшенном кафе, где было полно зеркал. Она принесла мне тот гонорар, из рук в руки. Потом я слушал, как она с привкусом редакционной фрустрации, которую я уже подзабыл, говорила о Чарли, который после отставки Перо стал главным редактором. Роль главного его переродила… — Больше за мной не бегает, — сказала Сильва и машинально глянула в зеркало, видимо оценивая, насколько она располнела. Дарио, продолжала она, тоже продвинулся, ходит за Чарли как тень, вытеснив из игры Секретаря, которому очень трудна эта партийная работа на местах, холестерин у него подскочил выше потолка, и они могут отправить его на пенсию… Хозяин, об этом я знал, стал председателем национального теннисного союза, а в перспективе метит в Олимпийский комитет…

Слово за слово, пиво мы пили до закрытия, а когда официанты пригласили нас на выход, я сказал: — Пошли ко мне? На заправке можем взять ещё пива…

Она чуть помолчала и сказала: — Думаешь?

— Ничего я не думаю, — сказал я.

Мы смеялись и виляли на дороге.

Закончилось всё в постели.

После секса она заснула, а я лежал и дышал рядом с ней на разложенном диване.

Проснулась она через полтора часа — первые лучи света проникали через жалюзи — и увидела, что я с пивом сижу за столом.

— Ты в порядке? — спросила она.

— О’кей, — сказал я. — Просто не смог заснуть.

— Не беспокойся, — сказала она, ища лифчик, — я сейчас…

— Нет, поспи ещё, — сказал я.

— Да мне домой нужно, — вздохнула она. Встала и принялась искать остальную одежду.

Я замолчал. Подумал, что надо бы предложить ей остаться, но я был почти не способен разговаривать и вообще-то хотел остаться один.

Она одевалась в полумраке. Подошла ко мне. Слегка нагнулась и посмотрела мне в глаза: — В этом нет беды.

Должно быть, мое лицо выдавало панику. Мне казалось, что теперь конец нашей дружбе. С другой стороны, любовь не началась.

— Мне всё ясно, — сказала Сильва.

Я вопросительно посмотрел на нее.

— Она всё еще у тебя в голове, — сказала она.

Я сделал какую-то неопределенную гримасу.

— Но знаешь, ты должен её выбросить.

— Тут нет никакой связи, — сказал я, чтобы не молчать.

— Во всяком случае, тут нет никакой связи со мной, — сказала она, нервозно пытаясь найти на столе какие-то свои вещи. — Я — «кул». У меня в жизни было столько говна. И меня ничто не может… Но я говорю это из-за тебя. Тебе нужно выбросить из головы эту историю, как будто бы её никогда и не было.

— Но послушай… — мне хотелось как-то обойти всё это стороной.

— Поверь мне, я знаю, что это такое.

Я подумал, что вот было бы хорошо, если бы я её любил. Она заслуживает любви, подумал я.

Но мысль о любви показалась мне очень тяжелой. Я представил себе какой-то водоворот, как будто я стою у реки, смотрю на него и хочу остаться за пределами этого безумия.

— Да, должно быть, это так, — сказал я. — Хочешь, я сделаю тебе кофе?

Она вздохнула, словно пытаясь что-то проглотить.

— Ладно, давай! — сказала она энергично, как мастер, которого ещё ждет много работы.

— Сильва, я очень высоко ценю тебя, — сказал я, пока она пила кофе.

Вокруг её глаз собрались морщинки, она иронично улыбнулась.

— Не будь таким откровенным, — сказала она.

Позже она вызвала такси.

* * *

— Разблокировали! — орал Маркатович по телефону.

Он разбудил меня.

— Включи компьютер!

Я что-то пробурчал. Посмотрел на часы: десять пятнадцать.

— Включай комп, смотри биржу! Растет! — кричал он.

Ребра у него срослись уже совсем надежно. Нижняя губа, посредине, стала чуть толще, и нельзя сказать, что это ему не шло. Он поставил коронку на передний зуб. Я включил компьютер и наконец увидел бегущую строку. РИБН-Р-А. На старте выросла на восемь процентов.

Я набрал Маркатовича: — Это здорово…

— А будет ещё лучше, — кричал он. — Должно быть! До моей цены ещё ждать и ждать, но момент настанет, они должны вырасти, должны дотащиться!

— Наверняка должны, — я подбодрил его почти так же, как недавно.

Уже некоторое время мы знали, что с этим банком вопрос будет решен, потому что государство взяло на себя и основной пакет, и долги. Этот случай не повод для всеобщей радости, но регион Риеки мог вздохнуть с облегчением, так же как и мы с Маркатовичем. Мы ждали, когда отменят запрет на куплю-продажу акций, чтобы спасти те деньги, которые мы вложили, когда были, как мне кажется, какими-то другими людьми.

— Я хочу одного, получить своё, вот моя цель. Когда дойду до нуля, выхожу из игры! — кричал Маркатович.

— Конечно, ты дойдешь до нуля, постепенно, — я умеренно поддерживал его.

— Надеюсь, я исчерпал свою квоту говна.

— И я.

— Мать твою перемать, если я дойду до нуля, ты неплохо заработаешь! — кричал Маркатович.

— Посмотрим.

Я не хотел лишать его надежд, но у меня не было намерения ждать роста до его цены.

— Ты следи и сообщай мне ситуацию. Мне сейчас надо на одну встречу, сам смотреть не могу, — сказал Маркатович.

Я остался перед компьютером.

Я смотрел информацию с биржи, на все эти меняющиеся цифры.

Смотрел, видел себя в тот день, когда бухнул все деньги в эти проклятые акции.

И потом сидел в кресле и смотрел по сторонам… Да, давно это было.

Как будто ныряю, всегда сначала вижу то пространство, квартиру, в которой мы жили… Ту квартиру, на которую я как-то раз недавно случайно наткнулся в объявлении, изучая, что сдается.

Я прочитал описание квартиры, адрес, и, должно быть, всё это уже забыл и не понял, что это та самая квартира, пока не набрал номер и не узнал голос нашего старого хозяина.

Я молчал, а он спросил: — Алло, алло, вы меня слышите…

Значит, и она съехала.

Наша старая квартира. Увидел её на мгновение.

И положил трубку, о цене не спросил.

Я следил за трансакциями с РИБН-Р-А. Цена продажи поднималась.

Скоро мне будет пора выходить из игры.

Воспаление легких

Торговый центр на границе моего квартала не отличался от других. Они все выглядят как маленькие средневековые городишки: один замок, несколько улочек, как Хум в Истре, микрополис… Здесь человек наконец-то имеет право смотреть в никуда. Кто-то ходит на йогу, на медитацию, достигает нирваны, что до меня — я прихожу сюда. Бреду медленно, пялюсь на полки, к некоторым предметам прикасаюсь, смотрю в никуда.

Я взял тележку, иду, толкаю её.

При входе, который похож на триумфальную арку какой-нибудь победы, меня кто-то похлопал по плечу: — Хей!

Мне потребовалось мгновение, чтобы узнать её.

Саня.

Она подняла на лоб темные очки, как будто вынырнув.

Должно быть, я посмотрел на нее испугано, и выражение её лица стало как бы извиняющимся.

— Ты? — проговорил я хрипло. — Откуда ты?

Мы продолжали стоять, как бы не зная, что нам делать с нашими телами. Потом обменялись поцелуями в обе щеки, особо друг к другу не приближаясь… Я узнал эти духи… Я сделал шаг назад.

— Ну вот, — улыбнулась она, отводя глаза; казалось, ей было одновременно и приятно и неловко, что мы встретились.

Я сказал: — Ну, это… Иду за покупками и всё такое. Это от меня недалеко.

Потом толкнул тележку, чтобы немного отойти от входа.

— Ага, — она посмотрела на меня. — С тобой всё в порядке?

— О’кей, — сказал я. — А ты?

— О’кей.

Я подумал, что она не решилась сказать, что у нее всё отлично, чтобы я не вообразил, что ей без меня очень даже хорошо.

Но, похоже, так оно и есть, ну и отлично, подумал я.

— Ты изменился… — она неуверенно улыбнулась.

Лучше бы ты этого не говорила, подумал я. Я переболел и вылечился от той, прошлой, личности. Реконструировать её невозможно.

— Так странно тебя видеть, — сказал я.

— Слушай, знаешь… — она посмотрела на часы. — Я спешу… — забеспокоилась она. Потом добавила, будто вспомнив нечто спасительное: — Но ты можешь пойти со мной!

Я вздохнул и сказал: — Ну, знаешь… — и добавил: — Не знаю. А куда?

— Послушай… Ты решишь, что я сумасшедшая, — сказала она.

— Почему?

— Дело в том… Ты здесь… И сейчас мне просто пришло в голову позвать тебя.

Я смотрел на неё. Почему она колеблется? Не знаю, что это во мне — надежда или страх, когда я думаю, что она от меня чего-то хочет. С нервозной улыбкой поправляет волосы. У неё странная прическа.

— Нет проблем, скажи…

— Смотри, — она глянула на часы, — мы собираемся сделать здесь нечто бессмысленное.

Я поднял брови.

Она продолжала: — Нас здесь мало. В основном девчонки. Должно было прийти больше, но… Можешь к нам присоединиться. Это всё будет буквально через пару минут, а продлится десяток секунд…

Через пару минут? Продлится десяток секунд? На миг я перестал понимать, где нахожусь. Какие девчонки? Она была одна.

— И что нужно делать?

— Мы должны точно в четыре часа ноль-ноль минут, с точностью до секунды, подойти туда, к кассе номер шесть, собраться метрах в трех-четырех от нее. Там, в проходе, чтобы нас было видно и от кассы и отовсюду. Видишь, там?

— Ага.

— Мы подойдем туда в четыре ноль-ноль. Если у тебя часы идут неточно, с моими порядок, просто следуй за мной… И мы подойдем туда и, понимаешь, так неожиданно заорем: «Мы шам-пинь-оны!»

Тут она улыбнулась.

Когда-то раньше я бы, наверное, понял эту фишку.

Она видела, что я не понимаю, и я видел нервное выражение её лица, которое она пыталась прикрыть улыбкой, потому что я тоже мог читать её лицо.

На мгновение я увидел нас со стороны, как мы стоим, на расстоянии метра, скованные, следя за тем, как бы не сделать какое-нибудь ненужное движение из прошлого.

Она держала волосы обеими руками, как будто собирается завязать их хвостом. Посмотрела на меня снизу.

— Мы чемпионы? — спросил я. — Это как из той песни?

— Да, но… не «чемпионы», а «шампиньоны», — сказала она так, будто ей немного неловко из-за этого смешного слова. И торопливо продолжила: — Мы это скандируем… Два раза. Выкрикнем один раз, наберем воздуха и выкрикнем второй раз, во весь голос. И тут же быстро разойдемся. Уйдем не все вместе, а каждый в свою сторону.

— Шампиньоны… — Я сделал паузу. — Грибы?!

— Да! — сказала она так, как будто я наконец всё понял.

— Почему?

— В этом нет смысла, — сказала она. — Никакого.

— И?

— Нет никакого смысла, — подтвердила она и снова улыбнулась, как будто ожидая, что я пойму.

Я смотрел на неё, она была так далеко. Я почувствовал, что мне трудно разговаривать с ней.

— Это наша акция, — сказала она. — Это называется флешмоб.

— Да, но я просто пришел кое-что купить, — сказал я. — Я никакой не артист.

Нет, у меня не возникло намерения кричать, что я шампиньон.

— О’кей… Просто я подумала… — сказала она и посмотрела на часы. — Я пошла!

Я смотрел, как она исчезает среди людей.

Потом резко толкнул вперед свою тележку и всё-таки двинулся за ней, на расстоянии, посмотреть, что будет.

Она была поблизости от кассы номер шесть, когда оглянулась и увидела меня. Подмигнула, дернула плечом, как будто предложила сбежать.

Я видел, как с нескольких сторон подтягиваются «девчонки». Среди них была и Эла, я удивился, как она похудела. Да Эла ли это? Кажется, подходят ещё какие-то типы. Черт побери, да это же Ерман и Доц!

Я ускорил шаг и был в трех-четырех метрах от них, когда они собрались группой. Их было человек пятнадцать, как мне показалось. Я оставил тележку.

Я почти дошел до них к тому моменту, когда раздалось хором: — МЫ ШАМ-ПИНЬ-ОНЫ!!!

Получилось неожиданно, прозвучало громогласно.

Я присоединился к ним. Во второй раз я, вместе с остальными, выкрикнул во весь голос: «МЫ ШАМ-ПИНЬ-ОНЫ!!!»

Оглянулся по сторонам. Кто-то на нас смотрел, кто-то лишь оборачивался в нашу сторону… Я почувствовал, что наши на глазах исчезают, прибавил шагу. Подошёл к своей тележке и, толкая её, двинулся вперёд, как будто ничего не было.

Прошел в продуктовый отдел самообслуживания, дошел до полок с напитками. Оглянулся и посмотрел на кассу номер шесть.

На лицах людей было недоумение. Одна кассирша показывала другой на место, где мы собирались. Люди из очереди это подтверждали. Там, где мы стояли, был виден только гладкий пол. Ничего.

У меня учащенно стучало сердце. Мы смылись от них, подумал я. Они не знают, что это было. Я почувствовал себя необыкновенно счастливым. Мы просто исчезли.

Content

| Роберт Перишич |
НАШ ЧЕЛОВЕК В ГОРЯЧЕЙ ТОЧКЕ
Перевод Ларисы Савельевой

1. ДЕНЬ ПЕРВЫЙ

2. ДЕНЬ ВТОРОЙ

3. ДЕНЬ ТРЕТИЙ

4. ДЕНЬ ЧЕТВЕРТЫЙ

5. ДЕНЬ ПЯТЫЙ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ 0. ЗАБВЕНИЕ

1. ПОСЛЕДНЕЕ ВРЕМЯ