Дмитрий Миропольский

Как не надо писать. От пролога до кульминации

Да будут прокляты те, кто раньше нас высказали наши мысли.

Элий Донат, IV век

Плюнь в глаза тому, кто скажет, что можно объять необъятное!

Козьма Петрович Прутков, XIX век

В основе творческого труда всегда лежит чувство протеста.

Пётр Леонидович Капица, ХХ век

— Пап! Кто такой Дмитрий Мамин-Сибиряк?

— Доченька, Дмитрий — это Миропольский.

Но лучше спроси у мамы, я всех её сибиряков не знаю.

Читательский анекдот, XXI век

Текст издается в авторской редакции

© Д. Миропольский, текст, 2024

© ООО Издательство АСТ, 2024

* * *

Пролог

В Древнем Риме трапезу начинали с яйца — ab ovo.

В Древней Греции похожая традиция существовала у литераторов. Больше двух тысяч лет назад римлянин Квинт Гораций Флакк заметил, что греки начинают рассказ о Троянской войне с яйца, из которого вылупилась прекрасная Елена. И постепенно ведут к тому, как её похищение превратилось в casus belli — повод к объявлению войны.

Во второй половине XIX века россиянин Василий Слепцов оставил недописанным роман «Хороший человек». По сюжету юного героя учили танцам. Он сбивался в одном и том же месте, и отец говорил с укором: «Ну, ступай опять к печке, начинай сначала».

Позже Антон Чехов писал в повести «Моя жизнь» об архитекторе: «Он обыкновенно чертил сначала зал и гостиную; как в былое время институтки могли танцевать только от печки, так и его художественная идея могла исходить и развиваться только от зала и гостиной».

Идея антикоучинга тоже берёт начало издалека, поскольку само писательство начинает складываться гораздо раньше, чем сложена первая фраза литературного произведения.

Придётся танцевать от печки.

О книге

Она написана по традиционной схеме: в пяти актах с прологом и эпилогом. Так древнегреческие драматурги строили свои трагедии и комедии.

Говорят, в Японии продаются леденцы со вкусом пустоты, которые не вызывают ощущений. В отличие от них, содержание этой книги обещает самые разные ощущения — трагедию для одних и комедию для других. За чтением кто-то всплакнёт, кто-то повеселится, а самые смышлёные намотают на ус некоторые практические соображения. В том числе и по поводу традиционных писательских схем…

…а поскольку Гораций под ab ovo имел в виду ещё и затянутое предисловие, самое время начать разбираться в предмете.

Что такое антикоучинг?

Это продолжение мысли философа Лао-цзы — тоже древнего, но китайского.

⊲ Когда всем в Поднебесной становится известно, что прекрасное является прекрасным, появляется и безобразное. Когда все узнают, что доброе является добром, возникает и зло. Поэтому бытие и небытие порождают друг друга, трудное и лёгкое создают друг друга, длинное и короткое взаимно соотносятся, высокое и низкое взаимно определяются; звуки, сливаясь, приходят в гармонию, предыдущее и последующее следуют друг за другом.

В классической логике тезис можно доказать через опровержение его противоположности — антитезиса. Приём называется «доказательством от противного». В этой книге противным — и особенно противным для коучей — выступает коллективный разум знаменитостей прошлого и настоящего.

Антикоучинг естественным образом опровергает коучинг, помогает миру вернуться в гармоничное состояние и удерживает авторов от «ошибок выжившего».

Что такое «ошибка выжившего»?

Это неудачный перевод на русский термина survivor bias, который означает предвзятое отношение к выжившим.

В 1944 году специалисты военно-морского аналитического центра США изучили повреждения самолётов, которые вернулись из боя, и рекомендовали усилить броню в наиболее пострадавших местах. Но математик Абрахам Вальд обратил внимание на то, что ни у одного вернувшегося самолёта не было серьёзных повреждений кабины или двигателей. Значит, именно уцелевшие места нуждались в дополнительной защите: если туда попадал вражеский снаряд, самолёт не возвращался.

«Ошибка выжившего» возникает из-за предвзятости аналитиков, которые опираются на информацию лишь о благополучной группе, забывая об остальных. Своим открытием Вальд спас множество жизней и продолжает спасать до сих пор: его подход к анализу по-прежнему используется в самых разных областях.

Скажем, призыв литературных коучей — повторять шаги к успеху вслед за известными авторами — это стандартная «ошибка выжившего» № 1. Копирование чужого пути в лучшем случае ведёт в тупик, а в худшем — ломает психику и уничтожает личность.

Больше чем за два столетия, прошедших от зарождения русского романа во второй половине XVIII века до наших дней, знаменитых мастеров литературы наберётся немного. Это исключения…

…а правилом стала судьба тысяч их талантливых современников. Они пали жертвами «ошибок выжившего» и канули в безвестность, повторив судьбу самолётов, которые не вернулись из боя. Поэтому тот, кто ищет себя в литературе, анализирует прежде всего не успехи других писателей, а причины неудач.

Зачем разбираться, как НЕ НАДО писать?

«Бойтесь единственно только того, кто скажет: ″Я знаю, как надо″», — призывал поэт и бард Александр Галич.

Со времён древнего римского права существует установка: что не запрещено, то разрешено. Точнее, ubi jus incertum, ibi nullum — если закон не сформулирован, то закона нет.

Коучи уверяют, что следование правилам даёт гарантию писательского успеха, но это — «ошибка выжившего» № 2.

Формулировка того, как надо писать, ограничивает автора множеством запретов и вяжет по рукам и ногам.

Если бы Фёдор Достоевский, Лев Толстой и Михаил Булгаков писали, как надо, их романы были бы построены по единой схеме и представляли собой универсальную матрицу, наполненную однотипными событиями и персонажами. Но вряд ли кто-то перепутает «Преступление и наказание» с «Анной Карениной» или «Мастером и Маргаритой». Три совершенно разных автора, каждый по-своему, написали три совершенно разные книги, хотя в основе сюжетов — один и тот же ход: герои сознательно противостоят обществу, нарушают границы дозволенного и несут ответственность за свои поступки.

Формулировка того, как не надо писать, лишь оберегает автора от явных промахов и оставляет ему безграничный простор для творческого манёвра, для формулирования собственных законов…

…а про коучей сказано у того же барда: «Гоните его! Не верьте ему! Он врёт! Он не знает — как надо!»

Что в итоге?

Можно уже назвать первые — в порядке перечисления, а не значимости — «ошибки выжившего»:

№ 1 — пытаться повторить шаги к успеху вслед за известными авторами;

№ 2 — верить в то, что следование строгим правилам даёт гарантию писательского успеха.

Также можно перечислить первые рекомендации для чувствующих разницу между литературой и составлением текстов.

Не надо писать, копируя других: в литературе каждый автор индивидуален и для начала хорош уже своей индивидуальностью.

Не надо писать по шаблонам: в литературе важна свобода творческого манёвра и возможность формулировать собственные законы письма.

О писательстве

В толковом словаре Дмитрия Ушакова сказано: «Писатель — человек, пишущий литературные произведения». Пусть так, хотя формулировка небесспорна.

Как стать писателем?

Запросто.

Британский литератор Ивлин Во между делом обмолвился: «Написать роман может каждый, если дать ему шесть недель времени, карандаш, бумагу и убрать телефон и жену».

О результатах такого творчества знаменитый прозаик деликатно умолчал. А в этом состоит «ошибка выжившего» № 3: мало кому под силу написать что-то стóящее даже в тепличных условиях. Правда, ещё больше ошибается тот, кто ведёт себя, как персонаж анекдота:

⊲ — Вы умеете играть на скрипке?

— Не знаю, не пробовал.

«Никто не знает своей силы, пока не попробует», — говорил то ли Иоганн Вольфганг фон Гёте, то ли персонаж сериала «Остаться в живых». Придётся взять инструмент и попробовать, чтобы узнать наверняка.

Как пользоваться писательским инструментом?

Научить этому берётся любой коуч — в два счёта за три часа на четырёх занятиях. Правда, и здесь есть проблема, которую обозначил старейшина мировой политики Генри Киссинджер: «Девяносто процентов политиков портят репутацию остальных десяти процентов».

У коучей другой баланс. Не девять из десяти, а девятьсот девяносто девять из тысячи приводят свою паству к «ошибке выжившего» № 4, когда профессия подменяется самодеятельностью — с предсказуемым результатом. Антикоучинг направлен против этих девятисот девяноста девяти: лишь тысячный коуч достоин звания Учителя.

В лучшем случае на коучинге удастся приобрести писательский инструмент. Но владелец разводного гаечного ключа — ещё не сантехник; обладатель даже лучшей в мире скрипки — далеко не скрипач, и обезьяна с гранатой — никакой не воин.

Инструмент и знание теории нужны для успеха в любом деле. Но если бы всё было так просто, книжный рынок захлестнула бы волна успешных профессиональных писателей. А много их выпустили коучи? Найдётся хоть один серьёзный профессионал среди массовой продукции коучинга? Или, может быть, сами коучи готовы похвастать заметными писательскими достижениями?

В реальности современный коучинг лишь делит жертв литературного зуда на тех, кто потратились на коучей, и тех, кто сохранили деньги для чего-то более полезного.

Чему не учат коучи?

Тому, как не надо писать…

…хотя начинающим литераторам обязательно стоит держать в голове два соображения.

Не надо писать так, будто всё, что важно и очевидно для автора, настолько же важно и очевидно для читателей: это «ошибка выжившего» № 5. Темы, которые волнуют одних, оставляют безразличными других. Не все доводы и логические построения очевидны для всех.

Российский математический гений XIX века Пафнутий Чебышев в конце 1870-х читал в Париже лекцию «О новых принципах моделирования одежды». К началу выступления мировой знаменитости гламурная публика заполнила даже проходы зала и оскорбилась после первой же фразы: «Для простоты предположим, что человеческое тело имеет форму шара». Толпа возмущённых слушателей схлынула, так и не услышав тончайших рассуждений Чебышева «об аналитическом расчёте развёрток плотно облегающих оболочек из ткани для различных поверхностей». Аудитория оказалась неподготовленной.

В середине 1990-х литературный критик и энтузиаст Виктор Топоров полгода искал скромную сумму на издание антологии поэтов Петербурга, хотя состоятельных людей в городе хватало.

Когда книга всё же вышла из печати, Топоров намекнул спонсорам, что по такому случаю полагается устроить презентацию с фуршетом. Спонсоры спросили: «Сколько?» — и выдали деньги. Стоимость издания антологии примерно соответствовала затратам на застолье, но первый платёж обсуждался многие месяцы, а второй — всего пару минут.

Для максимального эффекта необходимо говорить с аудиторией на тему, которая ей близка и понятна. Топоров вооружился новым опытом и несколько лет спустя, в начале 2000-х, основал премию «Национальный бестселлер» с внушительным призовым фондом от спонсоров.

Язык тоже должен быть близким и понятным читателю, но есть важный нюанс.

Не надо писать так, будто одни и те же слова значат для всех одно и то же. Любой текст производит на разных читателей разное впечатление: каждый видит в нём что-то своё. Забывать об этом — «ошибка выжившего» № 6.

В 1901 году, вскоре после создания Московского Художественного театра, Константин Станиславский поставил на его сцене пьесу Чехова «Три сестры». Потрясённые зрители спорили о новаторской драматургии, о психологизме, о режиссуре, о перевоплощении актёров и о других причинах оглушительного успеха спектакля. Но всех интеллектуалов заткнул за пояс юный курсант-артиллерист Лешков:

⊲ Мы высоко ценим постановку Станиславского за то, что в последнем акте при уходе артиллерийской батареи он сумел воспроизвести за кулисами цоканье копыт по мостовой и характерное, в своём роде единственное треньканье хоботовых колец орудий на шкворне передка.

Кому что.

Лис, персонаж самой известной книги Антуана де Сент-Экзюпери, показывал Маленькому принцу зреющую в поле пшеницу со словами:

⊲ Я не ем хлеба. Колосья мне не нужны. Пшеничные поля мне ни о чём не говорят. И это грустно.

Грустно — не то слово.

Любые методические пособия из разряда «Как правильно читать классиков» или «Как правильно писать книги» — ущербны, поскольку строятся на ущербных правилах. Родственную мысль в начале ХХ века развивал автор историй о Ктулху, создатель отдельного литературного жанра Говард Лавкрафт:

⊲ Если бы религия была правдой — её последователи не вбивали бы её насильно в головы детей, а лишь наставляли бы их на неуклонный поиск истины, вне зависимости от её соответствия традициям или практической пользы.

Литературный коучинг — подобие современной религии, которую интересуют лишь соответствие традициям и практическая польза для её жрецов — коучей.

Оскар Уайльд объяснил, почему невозможно установить для всех единые правила, как надо читать и писать. «Я отвечаю за то, что говорю, но не отвечаю за то, что вы слышите», — изящно высказался он, а Владимир Маяковский рубанул сплеча: «Мы говорим Ленин, подразумеваем — партия, мы говорим партия, подразумеваем — Ленин». Так уж повелось: говорим одно, а подразумеваем другое…

…в том числе и поэтому читателю зачастую сложно понять писателя. Но разговор о необходимости кропотливого подбора слов ещё впереди.

Что в итоге?

Следующие «ошибки выжившего»:

№ 3 — надеяться, что в тепличных условиях обязательно удастся написать нечто достойное;

№ 4 — подменять профессиональную работу самодеятельностью;

№ 5 — писать так, будто всё важное и очевидное для автора настолько же важно и очевидно для читателей;

№ 6 — писать так, будто одни и те же слова значат для всех одно и то же.

Не надо писать в надежде на писательский инструмент, полученный от коуча: даже лучшая скрипка не превращает своего владельца в скрипача.

Не надо писать так, будто вещи, очевидные для автора, настолько же очевидны для читателя: сперва предстоит сделать их очевидными, а для этого — поделиться своим знанием.

Не надо писать так, будто автор с читателями одинаково переживает за одно и то же: сперва придётся достичь сопереживания.

Не надо писать так, будто одни и те же слова имеют один смысл для всех: любой текст в каждом конкретном случае производит разное впечатление — каждый читатель видит в нём что-то своё.

О понятиях и терминах

Это разные сущности.

Понятие даёт самое общее представление о предмете, а термин в идеале имеет единственное и строго определённое значение.

Понятие объединяет предметы и относится к области познания, а термин — разграничивает и относится к области классификации.

Формулировка «писатель — человек, который пишет литературные произведения» может быть как понятием, так и термином. Она может помочь проникнуть в суть писательства, а может просто классифицировать вид деятельности.

Антикоучинг не приветствует наукообразие, но синхронизировать основные понятия и термины всё же придётся.

Что такое культура?

Лауреат литературной Нобелевской премии Томас Манн требовал следить за смыслом слов и не путать культуру с цивилизацией:

⊲ Культура — это вовсе не противоположность варварства; часто это лишь стилистически цельная дикость.

Культурой могут быть магия, педерастия, чёрные мессы, человеческие жертвоприношения, инквизиция, аутодафе, пляска святого Витта, сожжение ведьм и т. д.

Цивилизация — это разум, просвещение, смягчение нравов, одомашнивание и скептицизм.

Не надо писать так, чтобы под культурой понималось что-то ещё, кроме цивилизации в её различных формах. Но было бы «ошибкой выжившего» № 7 не писать о проявлениях стилистически цельной дикости. Настоящая литература как раз и показывает отличие варварской псевдокультуры от подлинной цивилизации. Хрестоматийный пример — столкновение этих противоположностей в романе нобелевского лауреата Уильяма Голдинга «Повелитель мух».

Что такое литература?

Мудрецы больше двух с половиной тысяч лет обсуждают мысль о том, что мир, который окружает человека, — это сумма рассказанных историй.

В самом деле, на личном опыте основывается лишь мизерная часть представлений о действительности. Главным образом они получены от бесчисленных рассказчиков — родителей, педагогов, друзей, супругов, писателей, журналистов, телевизионных и радиоведущих, блогеров, случайных и неслучайных собеседников, — то есть от окружения в самом широком смысле. Человек сызмальства, буквально с момента появления на свет существует в литературной среде…

…но рассказ рассказу рознь. Современный философ Юрген Хабермас предлагал считать литературой лишь текст, который достоин быть рассказанным. А достоинство оценивал по тому, как в тексте проявляется опыт, способный служить примером: может ли он быть отделён от контекста и разработан дальше.

Не надо писать книгу, которая ничему не учит, никак не изменяет читателя и ничего не прибавляет к его опыту. Человек умный пожалеет времени на такое чтиво. Автору тоже стоит поискать себя в другой профессии, если только он не мечтает стать кумиром дегенератов, но это — «ошибка выжившего» № 8 для того, кто хочет заниматься именно литературой.

Философ Жак Деррида продолжил рассуждения Хабермаса. Особенность письменной формы в том, что она делает текст независимым — от контекста, от автора, от адресата… Вдобавок записанный рассказ приобретает уникальное свойство: его всегда можно перечитать.

⊲ Я посылала к тебе трижды. Что за зло ты против меня имеешь, что ко мне не приходил? А я к тебе относилась, как к брату. А тебе, я вижу, это не любо. Если бы тебе было любо, то ты вырвался бы из-под людских глаз и пришёл. Может быть, я тебя по своему неразумию задела, но если ты начнёшь надо мною насмехаться, то суди тебя бог и я, недостойная.

Эту трогательную записку и другие новгородские берестяные грамоты учёные перечитывают спустя тысячу лет. «Даже после смерти всех разумных существ письмо сохраняет возможность повторного чтения», — утверждал Деррида и договорился до того, что «каждая графема по своей сути имеет характер завещания».

Не надо писать, как персонаж комедии Николая Гоголя: «Думаю себе, пожалуй, изволь, братец! И тут же в один вечер, кажется, всё написал, всех изумил. У меня лёгкость необыкновенная в мыслях». Автору стоит помнить, что пишет он в некотором роде собственное завещание, — и не торопиться, пускай даже в ущерб необыкновенной лёгкости.

Впрочем, пафос теоретиков Хабермаса и Дерриды снизил практик, лауреат Нобелевской премии Жан-Поль Сартр: «Мир прекрасно обошёлся бы без литературы; ещё лучше он обошёлся бы без человека».

Кто такой автор?

«Латинское auctor происходит от глагола augere — увеличивать, умножать», — утверждал знаток античности Ян Парандовский, возводя звание «автор» к почётному титулу военачальников, которые расширяли своими победами границы Древнего Рима.

Не всякий пишущий и уж точно не составитель сонника достоин именоваться литературным автором. Для этого положено завоевать новые интеллектуальные и эмоциональные пространства и взойти на ещё не покорённые вершины духа.

Более того, автор живёт сразу в двух измерениях времени. Одно время отсчитывают часы на экране его смартфона или на мониторе компьютера, на стене или на запястье. Второе время творит он сам, создавая свою собственную Вселенную, населяя её персонажами и придумывая сюжеты из их жизни. Тут уже не отделаешься пренебрежительной репликой булгаковского персонажа: «Подумаешь, бином Ньютона!» Тут дело серьёзное.

Не надо писать влёгонькую, но не в смысле лёгкости прочтения написанного, а в смысле, который имел в виду Михаил Жванецкий: «Об этом не хочется говорить, потому что легко говорить». У настоящего автора с читателем разговор непростой и глубокий.

Тому, кто стремится к литературным лаврам, для начала стоит выслушать подлинного мастера — писателя и философа Рэя Брэдбери:

⊲ Не важно, что именно ты делаешь, важно, чтобы всё, к чему ты прикасаешься, меняло форму, становилось не таким, как раньше, чтобы в нём оставалась частица тебя самого. В этом разница между человеком, просто стригущим траву на лужайке, и настоящим садовником.

Не надо писать, как все; не надо умножать и без того запредельное количество тусклых, безликих, однообразных текстов, созданных по шаблонам коучей…

…хотя всегда можно утешить себя глумливой фразой Чехова насчёт графоманов:

⊲ Стать писателем очень нетрудно. Нет того урода, который не нашёл бы себе пары, и нет той чепухи, которая не нашла бы себе подходящего читателя.

Каждый сам выбирает ориентиры и степень сложности решаемых задач. Каждый сам выбирает, кем становиться в литературе: пишущим уродом, который нашёл такого же читателя, — или настоящим садовником, который изменяет и украшает мир.

Кому адресована эта книга?

В предисловии к одному литературному переводу критик Виссарион Белинский писал:

⊲ Книга народная, для всех доступная, способная удовлетворить и самого привязчивого, глубоко учёного человека, и простолюдина, ничего не знающего.

«Антикоучинг» тоже для всех доступен и может пригодиться всем — от блогеров и копирайтеров до сочинителей повестей и романов…

…но писать книгу для всех — «ошибка выжившего» № 9. «У всякого свой вкус: один любит арбуз, а другой свиной хрящик», — утверждали сатирик Михаил Салтыков-Щедрин и драматург Александр Островский. Их поддерживает народная молва: «Кто любит попа, кто попадью, кто попову дочку».

На всех не угодишь. Читателем книги в конце концов становится тот, кому она действительно нужна; тот, кто хочет узнать что-то новое и не боится похрустеть мозгами; кто готов пройти с автором от первой до последней страницы; кого устроят стиль, слог и манера изложения, а главное — смыслы, заключённые под обложкой.

«Всё должно быть изложено так просто, как только возможно, но не проще», — рекомендовал Альберт Эйнштейн.

Объяснять очевидные вещи — напрасный труд: умному не надо, дураку бесполезно, а влюблённому в собственную точку зрения — бессмысленно…

…и всё же стоит попытаться, помня замечание Маяковского: «Дыра в ушах не у всех сквозная — другому может запасть».

Что в итоге?

Ещё несколько «ошибок выжившего»:

№ 7 — писать так, чтобы под культурой понималась не цивилизация в её различных формах, а что-то другое;

№ 8 — писать для массы примитивных читателей, если хочется заниматься настоящей литературой;

№ 9 — писать для всех читателей сразу.

Не надо писать так, чтобы ценности цивилизации подменялись варварской псевдокультурой.

Не надо писать книгу, которая ничему не учит, никак не изменяет читателя и ничего не прибавляет к его опыту.

Не надо писать поспешно, даже если возникает необыкновенная лёгкость в мыслях: «Служенье муз не терпит суеты», — предупреждал Пушкин.

Не надо писать того, о чём настоящему писателю не хочется говорить, потому что слишком легко говорить.

Не надо писать, как все: это лишь умножит и без того запредельное количество тусклых, безликих, однообразных текстов.

Не надо писать, пытаясь угодить всем: у каждого автора непременно найдутся свои читатели.

«Господа, сегодняшний вечер — великий пролог к новой исторической пьесе», — говорил персонаж пьесы Михаила Булгакова «Дни Турбиных»…

…а здешним прологом, начатым в древнегреческой традиции ab ovo или в старой русской — от печки, открываются рассуждения о пути автора к созданию по-настоящему хорошей книги.

Акт первый

Экспозиция

Остроумец Франсуа Рабле писал против правил — так не надо было писать в эпоху Ренессанса. И как раз поэтому его сочинения, изумлявшие современников, сделались одной из основ современной европейской литературы.

Среди множества рискованных пассажей в сатирическом романе «Гаргантюа и Пантагрюэль» можно встретить и такой:

⊲ Отказавшись от длинных предисловий и подходов, коими обыкновенно пользуются заядлые постники, не вкушающие мяса, и воздыхатели, довольствующиеся созерцанием предмета страсти, в один прекрасный день он прямо ей объявил:

— Сударыня! Это было бы в высшей степени полезно для страны, приятно для вас и почётно для всего вашего рода, а мне требуется всего лишь ваше согласие от меня зачать.

Антикоучинг прост и откровенен, как персонаж Рабле, поэтому первым делом разрушает иллюзии, начиная с главной.

О деньгах

Коучи уверяют, что даже новичок, научившийся писать, как надо, вскоре получит золотые горы. Это «ошибка выжившего» № 10. Застарелое заблуждение родом из XIX века, когда финансовых успехов добивались, к примеру, Пушкин и Чехов. Соблазнительно примерить на себя их лавры в литературе, но что касается гонораров…

Как это было у Пушкина?

Потомок старинного дворянского рода, обладатель бойкого пера, Александр Сергеевич Пушкин считается первым российским профессиональным литератором. Исследователи утверждают, что за семнадцать лет писательства ему выплатили гонораров на 255 180 рублей ассигнациями, в среднем по 15 000 рублей в год. Много это или мало?

Для сравнения: выпускник Царскосельского Лицея, определённый в Коллегию иностранных дел, коллежский секретарь Пушкин получал 700 рублей в год, как и другие чиновники Х класса по Табели о рангах.

Современники считали, что достойно содержать семью в столичном Санкт-Петербурге может чиновник на должности не ниже директора департамента, получающий 6000 рублей в год (3000 рублей жалованья и 3000 так называемых столовых).

Пять рублей — цена первого издания романа «Евгений Онегин» целиком в одной книге. За сотню крымских устриц тогда спрашивали по восьми рублей, за сотню английских — по двенадцати. От восьми до двенадцати рублей стоила бутылка шампанского «Вдова Клико» или «Моёт»; за четыре рубля продавали бутылку мадеры. Немец-коммерсант присмотрел в поэме «Бахчисарайский фонтан» строку «Яснее дня, чернее ночи» — и за невероятные пятьдесят рублей купил её у Пушкина для рекламы обувной ваксы.

Сам поэт в стихотворном разговоре с книгопродавцем обмолвился:

Я время то воспоминал,

Когда, надеждами богатый,

Поэт беспечный, я писал

Из вдохновенья, не из платы…

Книгопродавец не стал возражать:

Прекрасно. Вот же вам совет;

Внемлите истине полезной:

Наш век — торгаш; в сей век железный

Без денег и свободы нет…

Чуть дальше он продолжает:

Постыло вам и сочиненье.

Позвольте просто вам сказать:

Не продаётся вдохновенье,

Но можно рукопись продать.

И поэт с готовностью соглашается:

⊲ Вы совершенно правы. Вот вам моя рукопись. Условимся.

Пушкин любил прихвастнуть: «Я живу только с дохода от тридцати шести букв алфавита»…

…но при этом на пару с отцом регулярно перезакладывал в Опекунском совете тысячу крепостных — по десять целковых за душу. Сделавшись за пять лет до смерти камер-юнкером, уже в этом придворном ранге Пушкин взял из казны ссуду в 30 000 рублей, которую так и не вернул. Николай Первый распорядился платить ему ежегодное жалованье — 5000 рублей, половина которых уходила на оплату двенадцатикомнатной квартиры с помещениями для двух десятков слуг, каретным сараем и дровами. После смерти Пушкина вдова и четверо малолетних детей получили в наследство долги почти на 140 000 рублей, целое состояние. Неподъёмную сумму выплатил император из личных денег.

В подобных случаях принято говорить: по доходам и расходы. Только расходы Александра Сергеевича оказались ощутимо больше доходов.

Как это было у Чехова?

Внук крепостного крестьянина, выкупившего себя с семьёй на волю, Антон Павлович Чехов к началу XX века был одним из самых дорогих российских писателей: ему платили до 1000 рублей за один печатный лист, то есть за шестнадцать книжных страниц…

…но в двадцать три года, начиная литературную деятельность, он получал скромный оклад — 100 рублей в месяц — и жаловался: «Нет сил переменить свой серенький, неприличный сюртук на что-либо менее ветхое».

На пятом году писательства Чехов заставил издателей повысить гонорар втрое — с пяти копеек за строку до пятнадцати. Это далось дорогой ценой:

⊲ В «Газету» я писал, но через силу, поневоле, чтоб не заставить свою фамилию жить на чужой счёт, писал мерзко, неуклюже, проклиная бумагу и перо. Будь у семьи деньги, я, конечно, не писал бы и туда.

И ещё:

⊲ Душа моя изныла от сознания, что я работаю ради денег и что деньги центр моей деятельности. Ноющее чувство это вместе со справедливостью делают в моих глазах писательство моё занятием презренным, я не уважаю того, что пишу.

Вот как не надо писать, по точному и беспощадному мнению мастера.

В тридцать два года Чехов, уже известный всей читающей России, купил имение Мелихово с поместьем в 213 десятин земли — это 23 200 соток или 324 футбольных поля — за 14 000 рублей…

…только денег таких у него не было. «Уплачено продавцу-художнику наличными 4000 и закладною в 5000 по 5 % на десять лет. Остальные 4 тысячи художник получит из земельного банка, весною, когда я заложу именье в оном банке. Видите, как выгодно! Через 2–3 года у меня будет 5000, и я погашу закладную, и останусь при одном только 4-тысячном банковском долге, но извольте-ка прожить эти 2–3 года, шут возьми! Дело не в процентах — их немного, меньше 500 в год, — а в том, что всё время обязан думать о сроках и о всякой гадости, присущей долговым обязательствам».

В тридцать пять лет Чехов признавался: «Деньги нужны адски. Мне нужно 20 000 годового дохода, так как я уже не могу спать с женщиной, если она не в шёлковой сорочке».

В тридцать девять лет Антон Павлович продал издателю Марксу права на все свои произведения, кроме пьес, — уже написанные и те, что ещё предстояло написать. Издатель заплатил 75 000 рублей. «Расчёт мой таков: 25 000 на уплату долгов, на постройку и проч., а 50 000 отдать в банк, чтобы иметь 2000 в год ренты», — радовался Чехов…

…но четыре года спустя, за год до смерти он писал: «Денег совсем нет. От марксовских 75 000 осталось одно неприятное воспоминание… Тогда 75 000 казались мне неисчерпаемым богатством… Теперь, если бы не гонорар за пьесы, мне совсем нечего было бы есть!»

При всех различиях с Пушкиным, у Чехова тоже расходы не по доходам. Правда, под самый конец он выиграл битву с безденежьем — трудясь, как ломовая лошадь, и зная, что неизлечимо болен туберкулёзом. Мелихово было продано в рассрочку ради переезда в Крым, где легче дышалось. Так Чехов добавил себе пару лет жизни, но, поскольку привык считать каждую копейку, — заблаговременно и аккуратно распределил между ближайшими родственниками 18 000 рублей, дачу в Ялте, дачу в Гурзуфе и доходы от всего написанного за двадцать лет.

Золотых гор самый дорогой писатель России на рубеже XIX–XX веков так и не нажил.

Как это было у других больших писателей империи?

Достаточно тринадцати характерных примеров того времени, которое называют «золотым веком» российской литературы.

Василий НАРЕЖНЫЙ

Родоначальник жанра российского бытового романа и первый отечественный писатель-реалист после учёбы стал чиновником при правителе Грузии, а дальше перебрался в столичный Петербург и служил всю жизнь: в министерстве внутренних дел, в горном ведомстве и военном министерстве. Ни десяток произведений, благосклонно принятых читателями, ни замечательный во многих отношениях авантюрный роман «Российский Жилблаз, или Похождения князя Гаврилы Симоновича Чистякова» не позволили Василию Трофимовичу прокормиться литературным трудом.

Иван ЛАЖЕЧНИКОВ

Один из основоположников российского приключенческого романа начинал службу в московском архиве Иностранной коллегии и канцелярии генерал-губернатора Москвы. После участия в войне с Наполеоном и в штурме Парижа руководил образовательными учреждениями Казани, Пензы и Твери, был тверским и витебским вице-губернатором, служил в Санкт-Петербурге в цензурном комитете… Литературной деятельностью Иван Иванович занимался полвека и прослыл одним из самых патриотичных российских писателей, но даже эпохальный историко-приключенческий роман «Ледяной дом», потрясший современников и до сих пор производящий сильное впечатление, не освободил его от необходимости зарабатывать службой. В завещании Лажечникова сказано: «Состояния жене и детям моим не оставляю никакого, кроме честного имени, каковое завещаю и им самим блюсти и сохранять в своей чистоте».

Иван КРЫЛОВ

Знаменитейший российский баснописец был одним из немногих, кто пытался зарабатывать именно литературой. Прослужив некоторое время канцеляристом и чиновником провинциального казначейства, он переехал в Петербург и пробовал силы как поэт, либреттист и скрипач; издавал художественные журналы, владел типографией…

…но всё же пришлось Ивану Андреевичу воротиться на государственную службу. Даже будучи автором популярнейших басен и успешных театральных пьес, последние три десятилетия жизни он служил в библиотеке. Гонорары приносили неплохой доход, но состояние, завещанное Крыловым внебрачной дочери, — результат выслуги годового жалованья и пенсии в 11 700 рублей, а не литературных заработков.

Журнал «Русская старина» полвека спустя опубликовал анекдот, понятный в первую очередь знатокам центра Петербурга:

⊲ Одно лето императорская фамилия жила в Анúчковом дворце. Крылов, как известно, жил в доме Императорской публичной библиотеки, в которой занимал должность библиотекаря. Однажды государь встретил Крылова на Невском.

— А, Иван Андреич! Каково поживаешь? Давно не виделись мы с тобою, — сказал император.

— Давненько, ваше величество, — отвечал баснописец, — а ведь, кажись, соседи.

Крайняя строгость Николая Первого к чиновникам хорошо известна. Каким бы талантливым литератором ни был Крылов, — расположение государя и тем более право шутить со своим благодетелем он мог только выслужить, но не выписать.

Николай КАРАМЗИН

Писатель-новатор, стоявший у истоков современного русского языка и современной русской литературы, начинал со службы в гвардии. Выйдя в отставку, много путешествовал, начал писать и занимался изданием журнала. Литературные заработки прибавлялись к деньгам, которые молодой барин получал из отцовского поместья под Оренбургом, а самые обильные плоды принесло увлечение историей. Карамзин — первый и единственный автор во все времена — по указу Александра Первого был назначен придворным историографом. Император жаловал ему ежегодный пансион в 2000 рублей сверх помещичьего дохода. Гонорары за многотомный научно-популярный труд «История государства Российского» с переводами на основные европейские языки производили сильное впечатление. Но, во-первых, это был государственный заказ, а во-вторых, едва ли не бóльшую финансовую пользу приносило то, что Николай Михайлович каждое лето гостил у императора в Царском Селе и пользовался настолько заметным влиянием при дворе, что даже отказался занять пост губернатора Твери.

Василий ЖУКОВСКИЙ

Основоположник романтизма в российской поэзии, прозаик, переводчик и литературный критик служил в Соляной конторе, геройски воевал, издавал журналы, а настоящего благополучия достиг, сделавшись любимцем государя. Он служил придворным педагогом у великих княжон и князей с годовым жалованьем в 5000 рублей, квартирой во дворце и занятиями всего по часу в день: только пиши, Василий Андреевич!

Михаил ЗАГОСКИН

Автор самой патриотичной прозы своего времени служил в Сенате и Департаменте горных и соляных дел, воевал, состоял чиновником для особых поручений при московском военном генерал-губернаторе, и, хотя его романы «Юрий Милославский, или Русские в 1612 году» и «Рославлев, или Русские в 1812 году» имели большой успех и были переведены в Европе, основной доход Михаил Николаевич получал на службе — как директор московских театров и директор московской Оружейной палаты.

Александр ГРИБОЕДОВ

Многогранный талант, в тринадцать лет выдержавший университетский экзамен на учёную степень кандидата словесности; полиглот, самобытный композитор и поэт, — воевал гусаром, позже хотел вернуться к науке, но поступил на дипломатическую службу и сделал блестящую карьеру: погиб Александр Сергеевич в ранге министра-резидента, будучи российским послом в Персии. Что же касается его нестареющей комедии «Горе от ума», словно составленной из крылатых фраз…

⊲ Первое начертание этой сценической поэмы, как оно родилось во мне, было гораздо великолепнее и высшего значения, чем теперь в суетном наряде, в который я принужден был облечь его. Ребяческое удовольствие слышать стихи мои в театре, желание им успеха заставили меня портить моё создание сколько можно было.

Несмотря на такие жертвы, при жизни Грибоедов сумел опубликовать всего несколько фрагментов комедии. Полный текст ходил по рукам в нелегальных списках. Отдельное издание появилось только после смерти автора — причём за границей, в немецком переводе. А на русском языке «Горе от ума» целиком опубликовали через десять лет после того, как поэма была написана. Николай Первый дал разрешение с формулировкой: «Чтобы лишить её привлекательности запретного плода».

Николай ГОГОЛЬ

Самобытный последователь Нарежного, неподражаемый автор поэмы в прозе «Мёртвые души», фольклорного хоррора «Вечера на хуторе близ Диканьки», бессмертной комедии «Ревизор» и других выдающихся произведений долгое время служил чиновником и педагогом на самых скромных должностях; десять лет жизни за границей с путешествиями от Парижа до Неаполя и от Гамбурга до Иерусалима — результат не столько писательского благополучия Николая Васильевича, сколько его редкого умения добывать деньги у широчайшего круга знакомых и у государя.

Иван ГОНЧАРОВ

Автор масштабных романов «Фрегат ″Паллада″», «Обломов» и «Обрыв», будучи сыном богатого купца, уволился из купеческого сословия ради учёбы в университете, чтобы по окончании курса посвятить себя литературе, но сперва по просьбе губернатора Симбирска стал его секретарём, после переезда в Петербург служил в Департаменте внешней торговли министерства финансов, обошёл на корабле полмира как переводчик военно-дипломатической миссии, служил цензором, состоял в Совете по делам печати, был членом-корреспондентом Петербургской академии наук и вышел в отставку, дослужившись до генеральского ранга; Иван Александрович тратил на романы по двадцать лет, поэтому говорить о коммерческом успехе этого классика русской литературы не приходится.

Фёдор ДОСТОЕВСКИЙ

Один из самых читаемых писателей в мире, основоположник жанров психологической и экзистенциальной прозы был выпускником Главного инженерного училища и служил военным инженером; по выходе в отставку с успехом дебютировал в литературе, но жил скудно; за политическую деятельность оказался на каторге, после которой снова пошёл в армию, чтобы выслужить у императора прощение; вернулся в Петербург и повторно дебютировал; несмотря на новую волну популярности, для заработка Фёдор Михайлович вынужден был слишком быстро писать и вдобавок подрабатывать редактором в журнале, но до конца дней он тяготился нехваткой денег, а после ссоры с сестрой из-за наследства скоропостижно умер от обострения лёгочной болезни.

Михаил САЛТЫКОВ

Первейший российский сатирик, писавший под псевдонимом Николай Щедрин, вышел из Царскосельского Лицея чиновником Х класса, как Пушкин, и начал службу в канцелярии военного министра; позже был переведён в Вятку и сделался правителем губернаторской канцелярии, потом служил в Министерстве внутренних дел, занимал посты вице-губернатора в Рязани и Твери, подал в отставку и редактировал популярный журнал, но вскоре снова вернулся на службу как управляющий казённой палатой — сперва в Пензе, потом в Туле и в Рязани, а навсегда снял чиновничий мундир, только достигнув генеральского ранга с денежным содержанием, положенным его превосходительству.

Иван ТУРГЕНЕВ

Выдающийся экспериментатор с поэтикой русского языка, окончив университет, всего два года прослужил в Министерстве внутренних дел, а после занимался только литературой, много путешествовал по Европе и вёл бурную светскую жизнь: Иван Сергеевич — любимый сын и наследник сказочно богатой помещицы — никогда не знал финансовых трудностей, а успешная писательская карьера только приумножала его солидное состояние.

Николай ЛЕСКОВ

Тончайший стилист, создатель прозрачного, ясного литературного языка долгое время служил следователем в Орловской уголовной палате и боролся с коррупционерами…

Этот список из чёртовой дюжины литературных знаменитостей Российской империи XIX века могут продолжить любые выдающиеся писатели. Даже в зените славы они поддерживали достойный уровень жизни и кормили семью не только и не столько за счёт словотворчества. Каждый пользовался деньгами состоятельных родственников, приданым жены, доходами от поместий и наследства, но главное — за редчайшим исключением все писатели состояли на государственной службе. А близость к императору заметно повышала монетизацию их талантов.

Не надо писать, заглядывая в карман крупнейшим отечественным художникам слова и надеясь на обещанные коучами высокие гонорары. Антикоучинг предупреждает: прибыль от коучинга получают только коучи.

Литература — дама капризная и не сулит уверенности в завтрашнем дне, о которой столько говорилось при советской власти. Но может быть, после радикальных изменений, произошедших в России на рубеже третьего десятилетия ХХ века, в писательской жизни тоже что-то существенно переменилось?

И да, и нет.

Как это было у советских писателей?

Начиная с 1920-х годов авторы по известным причинам уже не могли жить и работать так, как их предшественники. Доходы от поместья, щедрость родных, богатое приданое, наследство умершей тётушки-миллионщицы, поездки в Баден-Баден, Рим или Париж на поиски вдохновения — всё это и многое другое осталось в прошлом…

…но писатели получили возможность зарабатывать именно литературой. Правда, теперь уже не читатели решали — кто писатель, а кто нет; кого читать, а кого не читать: выбор перешёл к чиновникам. Все издательства, типографии и книжные магазины стали собственностью государства. Писательство превратилось в государственную службу. Пишешь то, что надо, и так, как надо, — значит, служишь хорошо. Твои книги издаются большими тиражами, государство исправно платит и ты катаешься, как сыр в масле. Пишешь не то и не так — вон из профессии, найди себе другую работу.

Антикоучинг принципиально не касается политики и не рассуждает, хорошо это или плохо. Драматурги в таких случаях говорят о предлагаемых обстоятельствах.

В обстоятельствах, которые предлагала Россия 1920-х, одни писатели стали служить, другие уехали из страны, пока это было возможно; третьи попали под репрессии, четвёртые сами свели счёты с жизнью, пятые стали писать «в стол», а кормиться чем-то безобидным; шестые навсегда покончили с литературой…

Максим ГОРЬКИЙ

Под этим псевдонимом Алексей Максимович Пешков на рубеже XIX–XX веков прославился в России, а вскоре и в других странах — его произведения быстро перевели на шестнадцать языков. Успеху способствовала феноменальная плодовитость: начиная путь в литературе, помимо сочинения рассказов Горький каждый день сдавал в газету статью или очерк — всего порядка пятисот публикаций меньше чем за два года. Поэтому он представлял собой редкое исключение и мог прокормиться только доходами от литературы.

Сделавшись мировой знаменитостью, Горький подолгу жил за границей. Изменений в России начала 1920-х он не принял и снова уехал из страны — больше чем на десять лет, но под конец жизни вернулся, активно участвовал в политике и водил дружбу с руководителями государства, которые сделали его примером для отечественных писателей: кто хорошо служит, того ждёт большая награда…

…и это в самом деле было так. Последние годы Алексей Максимович провёл в роскоши; его именем назвали один из крупнейших городов страны, множество проспектов, улиц и площадей, а произведения Горького за годы советской власти издавались больше трёх с половиной тысяч раз — их общий тираж превысил двести миллионов экземпляров.

Алексей ТОЛСТОЙ

Этот автор тоже начинал карьеру ещё в императорской России. Щедрость родных позволяла много путешествовать. Первые литературные шаги Толстой сделал в Париже благодаря опытному наставнику Максимилиану Волошину. Оттуда, из французской столицы, Николай Гумилёв писал Валерию Брюсову в Москву: «Не так давно я познакомился с новым поэтом, мистиком и народником Алексеем Н. Толстым — он посылал Вам свои стихи».

Толстой сориентировался в новых обстоятельствах скорее многих. Правда, в 1918 году, после установления советской власти, он эмигрировал из России. Но полуголодная жизнь в Париже и затем в Берлине не понравилась Алексею Николаевичу. «Приблизительно как в Харькове при гетмане. Марка падает, цены растут, товары прячутся», — писал он Ивану Бунину.

Прежних денежных источников не стало. Новых доходов Толстому не приносили ни талант, ни писательское мастерство, ни готовность работать для зарубежной аудитории: помимо прочего, мешал языковый барьер.

В 1923 году Алексей Николаевич торговался с руководителями советской культуры насчёт условий своего возвращения, и значительную роль сыграл его небесспорный графский титул. Толстой оказался единственным, кому при новом режиме удалось выгодно конвертировать исчезнувшее наследство старого мира в реальные ценности.

Возвращение «красного графа» в Россию обставили с триумфом — как несомненный успех советской власти. Писатель был вхож к руководителям государства, стал академиком и депутатом Верховного Совета СССР, получил роскошные квартиры, дачу в Барвихе и автомобиль с личным водителем, его книги выходили заоблачными тиражами…

Толстой — в самом деле выдающийся литератор своего времени. Но считать его невероятное благополучие наградой за талант — «ошибка выжившего» № 11, поскольку главным образом это результат служебных успехов на должности писателя.

Другие служащие такого же высокого ранга получали от государства такое же щедрое вознаграждение — в том числе и те, кого назначили служить писателями. Есть приятные исключения, но в подавляющем большинстве ни их имена, ни тем более их книги не оставили следа в литературе и в памяти читателей. Тексты, написанные служащими, обычно годятся только для служебного пользования.

Не надо писать, как служащий: это не литература. Между службой и служением есть принципиальная разница. Служить или нет — каждый пишущий решает сам. Но не надо писать так, чтобы материальный результат зависел только от службы.

Иван БУНИН

Знаменитый российский поэт, писатель и переводчик, лауреат Пушкинских премий и почётный академик Петербургской академии наук покинул Россию в 1920 году. Служба новой власти была для него невозможна. «Великое душевное разочарование», которым Иван Алексеевич тяготился с начала Первой мировой войны, привело пятидесятилетнего эмигранта в Париж.

После нескольких номинаций и долгих политических интриг вокруг его имени Бунин удостоился литературной Нобелевской премии — не как россиянин, а как автор без гражданства. Жилось ему всё труднее. Во время Второй мировой писатель при содействии Алексея Толстого был готов вернуться на родину, но у советского правительства дошли до него руки только после войны. В возрасте под восемьдесят больной Бунин уже никуда не поехал.

Евгений ЗАМЯТИН

В первую очередь он был выдающимся инженером-кораблестроителем и руководил созданием десяти российских ледоколов. Два самых больших — «Святой Александр Невский» и «Святогор» — в новой России переименовали в «Ленин» и «Красин» соответственно.

За десять лет литературной деятельности к 1920 году Евгений Иванович успел прославиться как автор повестей, рассказов и сказок. Тогда же он закончил свой первый роман «Мы», который дал мощный толчок развитию жанра антиутопии. Замятин писал под впечатлением от нескольких лет, проведённых в Англии, а в результате предвосхитил то, что вскоре произошло с Россией, — и проложил путь Джорджу Оруэллу. Литературоведы считают, что автор всемирно известной британской антиутопии «1984» позаимствовал у Замятина идею, сюжет, главных героев, символику и всю атмосферу своего романа.

Евгений Иванович был готов служить, но советский служащий из талантливого писателя не получился. Страна уверенно развивалась по сюжету романа «Мы», и Замятин с помощью Горького эмигрировал навсегда.

Владимир МАЯКОВСКИЙ

Пожалуй, из всех российских литераторов он оказался самым известным и самым ярким бенефициаром того, что произошло в 1920-х. Добившись популярности накануне краха империи, Владимир Владимирович не просто пошёл служить новой власти: он сделал эту службу своим пьедесталом.

⊲ Дураки! Маяковский исписался, Маяковский только агитатор, только рекламник!.. Я же могу писать о луне, о женщине. Я хочу писать так. Мне трудно не писать об этом. Но не время же теперь ещё. Теперь ещё важны гвозди, займы…

Служба пропагандистом и агитатором в роли «горлана-главаря» приносила Маяковскому хороший доход, его в числе немногих выпускали за границу, позволили купить иностранный автомобиль — одну из считаных личных машин в Москве… Он жил богато и широко, на зависть другим литераторам. Но ещё один служащий писатель — Юрий Олеша, автор знаменитой сказки «Три толстяка» и романа «Зависть» — с грустью отмечал в дневнике: «Сегодня на последней странице ″Известий″ появились рекламы, подписанные величайшим лириком нашей эпохи».

Маяковский выдержал меньше десяти лет и застрелился: слишком невыносимым было раздвоение творческой личности, когда душа просит писать о луне и о женщине, а по службе приходится — о гвоздях и займах.

Не надо писать, разменивая талант на службу.

Юрия Олешу порой спрашивали: «Что вам нравится писать больше всего?» — и он отвечал честно: «Сумму прописью». Если уж писатель служит, он служит за деньги.

Корней Чуковский во времена империи был знаменитым литературным критиком. В 1920-х при советской власти, которая критику воспринимала болезненно, он переключился на более безопасную детскую литературу — и нескольким поколениям читателей известна только эта сторона его творчества. К слову, Чуковский до сих пор остаётся в России самым издаваемым автором книг для детей.

Самуил Маршак проделал похожий путь: от высокодуховных стихов и политической сатиры — к детской поэзии и переводам идеологически выдержанной зарубежной классики.

Оба литературных мастера жили в достатке. Они даже прислугу могли себе позволить, хотя порой прибеднялись.

⊲ Рассказывали, как домработница попросила Маршака прибавить ей зарплату.

— Детским поэтам копейки платят, — ответил Самуил Яковлевич. — Откуда деньги? Я и так по выходным в зоопарке подрабатываю. Гориллой за триста рублей. А Чуковский — крокодилом за двести пятьдесят.

И ещё рассказывали, как Чуковский неожиданно возмутился, узнав об этой шутке: «Почему Маршаку платят больше? Крокодилом работать труднее!»

Вписаться в новую систему, пусть и ценой компромиссов, сумели далеко не все. О печальной или трагической участи Марины Цветаевой, Анны Ахматовой, Евгении Гинзбург, Бориса Пильняка, Исаака Бабеля, Осипа Мандельштама, Даниила Хармса, Николая Олейникова, Бориса Корнилова, Сергея Колбасьева, Михаила Кольцова, Павла Флоренского, Бруно Ясенского, Варлама Шаламова и других мастеров знает каждый, кто интересовался историей отечественной литературы.

Справедливости ради: талантливым авторам советская власть давала многое — хотя бы по сравнению с рядовыми гражданами страны.

В 1934 году был создан Союз писателей СССР из полутора тысяч отборных литераторов, которые в соответствии с уставом «участвовали своим творчеством в борьбе за построение коммунизма, за социальный прогресс, за мир и дружбу между народами». По инициативе Горького и по государственному заказу архитектор Николаев разработал проект оазиса для официальной литературной элиты страны.

В 1937-м Замоскворечье украсила новая архитектурная доминанта. Девятиэтажный дом с четырьмя подъездами дал крышу над головой и бытовой комфорт семьям отборных советских писателей. Спустя полтора десятка лет пристроили второе здание — с лифтом для мэтров и чёрной лестницей для прислуги.

Девяносто восемь квартир на полторы тысячи претендентов — совсем не густо. Счастливчиками стали Валентин Катаев, Лев Кассиль, Илья Ильф, Евгений Петров, Константин Паустовский, Вениамин Каверин, Илья Эренбург, Всеволод Вишневский, Николай Погодин, Илья Сельвинский…

Жилец Борис Пастернак в поисках вдохновения или просто глубокого вдоха бродил по крыше писательского Дома — из его квартиры на последнем этаже туда вёл специальный ход, — и сочинял роман «Доктор Живаго», за который получил Нобелевскую премию.

В питейное заведение через дорогу, при Третьяковской галерее, частенько наведывался жилец Юрий Олеша.

Жиличка Агния Барто потеряла здесь сына-подростка: он катался возле Дома на велосипеде и попал под грузовик.

Жильцы Семён Кирсанов и Лев Ошанин в своих квартирах писали стихи к песням, которые распевала потом вся страна.

Жилец Виктор Шкловский — друг и армейский сослуживец Маяковского — селил у себя коллег, выживших после репрессий.

Дом писателей не увешан мемориальным досками, хотя читатели, особенно поклонники Булгакова, его хорошо знают. Автор «Мастера и Маргариты» перенёс это здание на Арбат и назвал Драмлитом, но узнаваемость сохранил. Точно так же был узнаваем современниками критик-подонок Литовский, выведенный под фамилией Латунский. Прототип не только донимал Булгакова своими пасквилями, но и получил квартиру в писательском Доме, тогда как Михаила Афанасьевича из очереди на жильё вычеркнули.

Разговор о критике и критиках тоже впереди. А поклонники настоящей литературы могут при случае доехать в Москве до станций метро «Третьяковская» или «Новокузнецкая» и заглянуть в Лаврушинский переулок, чтобы у дома № 17 поклониться памяти выдающихся российских писателей, которые когда-то жили по этому адресу.

В «Антикоучинге» упоминается множество имён. Если какие-то из них выглядят незнакомыми, любознательному читателю всегда помогут интернет и рекомендация Виктора Шкловского: «Генеральские привычки — называть людей ″неведомыми″ — нужно бросить. Если Родченко неведом Полонскому, то это факт не биографии Родченко, а биографии Полонского».

Как это происходит у нынешних писателей?

«Большое видится на расстояньи», — справедливо заметил Сергей Есенин. Полтораста лет развития литературы времён Российской империи и семьдесят лет литературы времён советской власти видны в исторической перспективе и достаточно хорошо изучены.

История литературы нынешней России берёт начало в 1990-х. Для серьёзных обобщений прошло недостаточно времени — меньше продолжительности активной жизни взрослого человека. Большинство авторов, добившихся успеха в новых предложенных обстоятельствах, по-прежнему пишут. Это про них сказано:

⊲ — Если будет возможность встретиться с любым писателем, живым или умершим, какого писателя вы выберете?

— Живого, конечно!

Нынешним литераторам повезло как минимум в том, что к их услугам и остатки советской системы, и частично возрождённая система времён империи. Эти фрагменты неплохо сосуществуют.

В советской системе публикуются только книги членов Союза писателей. Организацией руководят номенклатурные работники, которые принимают в Союз только «правильных» литераторов. Если правила изменяются, автор обязан соблюдать новые ограничения. Союз действует под полным контролем государства, писатели состоят на государственной службе и пользуются служебными привилегиями.

Книги для публикации отбирают чиновники. Приоритетные критерии отбора — не мастерство автора, художественные достоинства текста и ожидаемый успех у читателей, а соответствие требованиям руководства, бесперебойная работа системы и, как результат, поощрение за исправную службу.

К этим условиям можно приноровиться, но распространённая «ошибка выжившего» № 12 — считать, что для благополучия достаточно единожды встроиться в систему, а дальше можно творить без оглядки. Писателя, нарушившего порядок работы, исключают из Союза: он перестаёт быть писателем за «отступление от принципов и задач, сформулированных в Уставе Союза писателей», и утрачивает возможность публиковать свои книги. В разные годы такой процедуре подвергались даже выдающиеся мастера — Анна Ахматова, Лидия Чуковская, Михаил Зощенко, Борис Пастернак, Виктор Некрасов, Александр Галич, Владимир Войнович, Наум Коржавин…

Советская система разрешает читателю читать только то, что служащие-издатели выбрали из написанного служащими-писателями. За чтение, хранение, копирование и распространение так называемого самиздата — как и за публикацию в обход Союза — виновных преследуют.

В имперской системе может быть издана любая книга любого автора. Издатель — это не чиновник, а бизнесмен, который в своей работе опирается на художественный вкус и, в первую очередь, на рыночное чутьё. Единственная задача бизнеса — извлекать прибыль, а не «сеять разумное, доброе, вечное», как лукаво писал жёсткий коммерсант и успешный издатель Николай Некрасов: поэтом он был в свободное от работы время.

Важно, что под художественным вкусом издателя имеются в виду не его личные эстетические пристрастия и развитое чувство прекрасного, не способность отличать трагедию от фарса, философию от умствования и, в конечном итоге, литературу от графомании. Речь об умении соотнести характеристики текста с собственным представлением о вкусах и потребностях аудитории — то есть, по большому счёту, речь о том же рыночном чутье…

…и поэтому главным критерием выбора книги для публикации в имперской системе выступает ожидаемый коммерческий успех.

Можно долго и подробно разбирать принципиальные различия между двумя системами, но антикоучингу интереснее их нынешнее сосуществование. Оно продолжает экспозицию, обещанную в первом акте.

Наследники советской системы — многочисленные нынешние союзы писателей — пользуются государственными грантами на издание книг. До авторов эти деньги практически не доходят: главным образом всё тратится на издательства, принадлежащие смышлёным руководителям писательских организаций, а тиражи не превышают сотни-другой экземпляров. Формально члены союзов могут рассчитывать на скромные привилегии вроде оплачиваемых творческих командировок, писательских дач и тому подобных бонусов, но их обычно со скрипом хватает только для руководства с узким кругом приближённых.

Не надо писать в этой системе, рассчитывая на гонорары или бонусы, как и на прибыль от продажи изданных книг. Наградой станут лишь удовлетворённое тщеславие и, конечно, радость печатного слова: томик с родным именем на обложке, пахнущий свежей типографской краской, дарит незабываемые ощущения.

Имперская система не скована условностями государственного заказа, и автор гораздо более свободен в творческом отношении. Кроме того, публиковаться он может в самиздате за свой счёт и на многочисленных интернет-платформах с сервисом print-on-demand, когда заинтересованные читатели заказывают печать персональной бумажной книги. Автор может найти спонсора, который оплатит издательские расходы. Может попытаться самостоятельно выиграть грант на издание от разнообразных фондов и участвовать во всевозможных литературных конкурсах с денежными призами. Может использовать служебное положение, как делают высокопоставленные чиновники, солидные бизнесмены и топ-менеджеры крупных компаний: они способны договориться с издательствами о публикации своих трудов и обеспечить финансирование…

Наконец, писатель может заинтересовать издателя. У нынешнего автора книги, которая в любом случае должна быть хорошо написана, существуют гипотетические шансы увидеть эту книгу изданной. Если издателя устроит литературный уровень текста; если он посчитает, что написанное можно с выгодой продать, — преградой для публикации в имперской системе может оказаться только цензура. О ней позже.

Для порядка стоит упомянуть, что и в советской системе — хоть раньше, хоть сейчас — охотнее издают книги коммерчески успешных авторов. Вдобавок писатель, который сумел привлечь к себе внимание кассовыми и литературными достижениями, может получить персональный заказ на книгу — от частного лица, коммерческой организации или государственной структуры. Но рассчитывать на это, несмотря на известные примеры, — «ошибка выжившего» № 13. Вероятность такой удачи крайне мала; ещё менее вероятно, что удача превратится в систему.

Литературный коуч, который учит, как надо писать, не научит организационной стороне дела, без которой любые писательские навыки останутся домашними радостями самого писателя и его ближайшего окружения. Все перечисленные случаи, кроме возникновения интереса у издателя, не имеют отношения к литературе как таковой…

…а в случае с издателем таится «ошибка выжившего» № 14. Это вера в то, что успешный автор сумел наперёд угадать издательские запросы.

Не надо писать, пытаясь подстроиться под вкус и чутьё издателя. Такое гадание — напрасная трата времени.

В советской системе издатель сам ограничен столь узкими рамками, что все авторы, которые норовят в эти рамки попасть, пишут практически одинаково почти одно и то же. Во-первых, это скучно. Во-вторых, слишком велика конкуренция. И в-третьих, для обеспечения потока банальщины издателю достаточно проверенных авторов из ближнего круга — ему не нужен автор со стороны.

В имперской системе издатель хочет получить от книги максимальную прибыль, но не возьмётся чётко сформулировать литературные требования, поэтому решает — издавать или не издавать? — только после знакомства с конкретным текстом. Гадание бесполезно, как и подгонка написанного под шаблоны коучей.

Если же автор способен точно вычислить решение издателя раньше него самого, то есть почуять рынок лучше, чем издатель, — такому писателю прямая дорога в издатели: заработки будут несопоставимо выше. А издателю писательский коучинг тем более не нужен. Ему требуются совсем другие навыки.

Если же автор всё-таки вычислил, какую книгу прямо сейчас ждёт издатель, — его подкарауливает «ошибка выжившего» № 15.

«Генералы всегда готовятся к прошедшей войне», — со знанием дела утверждал профессиональный военный, политик и лауреат литературной Нобелевской премии Уинстон Черчилль. Сочинение любого текста, даже небольшого по размеру, занимает какое-то время. А баланс между потребностями рынка, литературным вкусом и прочими показателями — сиюминутен. Это соотношение непрерывно изменяется, как и весь окружающий мир. Перемены сейчас происходят во много раз быстрее, чем даже десять лет назад, не говоря уже о прошлом или позапрошлом веке.

Не надо писать, соревнуясь в актуальности с газетами. Путь книги от рукописи до книжного магазина — при условии, что издатель тут же запустит её в производство, — займёт месяца три-четыре. К ним надо прибавить время, потраченное на саму рукопись. Газеты попадают к читателям всего через несколько часов после того, как их сверстали…

…но любое печатное издание вчистую проигрывает намного более оперативным радио и телевидению. А они, в свою очередь, черпают самые свежие новости уже не из сообщений информационных агентств. Есть источники, реагирующие на события практически мгновенно: это интернет-мессенджеры и социальные сети.

Соревноваться с ними тем более бесполезно. К моменту выхода из печати конъюнктурного текста — даже написанного, как надо, по всем правилам коучинга — конъюнктура изменится настолько, что автор будет как раз тем генералом, который готов к прошедшей войне. Ни один вменяемый издатель не станет печатать сегодня книгу, актуальную полгода назад.

Не надо писать конъюнктурных текстов ещё и потому, что литература — в отличие от публикаций в средствах массовой информации — требует отрефлексировать событие: установить причинно-следственные связи, по законам драматургии превратить событие в сюжет, а сюжет развернуть в историю и наполнить её не картонными, а многоплановыми и мыслящими персонажами, которые способны донести до читателя идею автора, чему-то научить и передать опыт для дальнейшего развития… На всё это уходит время.

Если издатель выпустил сегодня книгу с конъюнктурным текстом, — значит, её автор вычислил конъюнктуру заранее и минимум полгода назад предугадал будущую войну. Но для этого нужен особый талант, а таланту коучи не учат.

Что в итоге?

Очередная обойма «ошибок выжившего»:

№ 10 — верить в то, что даже новичок, научившийся писать, как надо, вскоре получит золотые горы;

№ 11 — путать награды за служебные успехи на должности писателя с наградами за талант и литературные достижения;

№ 12 — считать, что для благополучия достаточно единожды встроиться в систему, а дальше можно творить без оглядки;

№ 13 — надеяться на то, что успех станет постоянным и регулярным;

№ 14 — пытаться наперёд угадать издательские запросы;

№ 15 — гнаться за конъюнктурой в расчёте на то, что она неизменна.

Не надо писать в расчёте на быстрый и большой заработок, обещанный коучами: ни того, ни другого наверняка не случится — в противном случае это будет очень приятным сюрпризом, но практика показывает, что прибыль от литературного коучинга получают только коучи.

Не надо писать через силу, проклиная себя и презирая то, что делаешь: писательский труд способен приносить удовольствие.

Не надо писать, забросив другие дела: подавляющее большинство самых выдающихся российских писателей со второй половины XVIII века и по сей день состояли на государственной службе или имели другие надёжные источники дохода.

Не надо писать, как служащий, даже служа писателем, — это не литература: тексты, написанные служащими, обычно годятся только для служебного пользования.

Не надо писать так, чтобы материальный результат зависел только от того, хорошо ли писатель служит.

Не надо писать, разменивая талант на службу: биполярное расстройство психики плохо заканчивается.

Не надо писать, пытаясь подстроиться под вкус и рыночное чутьё издателя: такое гадание — напрасная трата времени.

Не надо писать, соревнуясь в актуальности со средствами массовой информации: проигрыш гарантирован ещё до старта соревнования.

Не надо писать конъюнктурных текстов, не умея предугадать конъюнктуру хотя бы на полгода вперёд, чтобы не стать одним из никчёмных генералов, которые готовятся к прошедшей войне.

О деньгах речь зайдёт ещё не раз, но в целом стоит усвоить простую мысль лауреата литературной Нобелевской премии Джона Стейнбека: «По сравнению с писательством игра на скачках — это солидный, надёжный бизнес».

О бестселлере

«10 дней для создания книги. Как быстро написать свой бестселлер».

«Литературный талант. Как написать бестселлер».

«Как написать бестселлер. Мастер-класс для писателей и сценаристов».

«52 способа написать бестселлер. Как стать известным писателем».

«Как написать бестселлер».

Реальные названия курсов и книг взяты наугад из рекламы. Коучи атакуют наивных своими откровениями, используя все способы коммуникации: на очных занятиях и вебинарах, на бумаге и в блогах, влогах, интернет-каналах…

Разницы никакой, потому что всё это лишено смысла.

Как написать бестселлер?

Никак.

Бестселлер — не то, что хорошо написано, а то, что хорошо продано. И не просто хорошо, а заметно лучше других. Термин придумали в 1889 году сотрудники газет The Kansas Times и The Kansas Star, которые стали называть бестселлерами самые продаваемые книги.

Скажем, роман «Тайна трёх государей» — это супербестселлер, самая продаваемая книга в России за 2017 год, а её продолжения — романы «Тайна двух реликвий» и «Тайна одной саламандры» — просто бестселлеры. Все романы трилогии оказывались лидерами продаж, но у супербестселлера тиражи исчисляются сотнями тысяч экземпляров, а у бестселлеров — десятками тысяч. При этом выдающийся кассовый успех ничего не говорит о литературных достоинствах книг и вообще о том, хорошо ли они написаны.

В письме к брату Достоевский возмущался:

⊲ Тургеневу платят 800 рублей за лист, а мне 200. Я понимаю, что пишу хуже Тургенева, но Миша, но не в четыре же раза хуже!

Арифметика не позволяет сравнить уровни писательского мастерства. Для этого нет единиц измерения, нет строгих однозначных критериев, поэтому сравнение бессмысленно. Зато в рублях всё просто: рукописи Тургенева ценились в четыре раза дороже, чем рукописи Достоевского, потому что издания продавались лучше. Если отбросить эмоциональную оценку «нравится — не нравится», сравнивать книги Фёдора Михайловича с книгами Ивана Сергеевича можно только по результатам продаж…

…то есть разговор о бестселлерах приводит не к литературе, а к деньгам. Сколько ни пытаются коучи подсластить эту пилюлю, она остаётся горькой. Вот и горевал Достоевский: «Если бы мне платили столько, сколько Тургеневу, я бы не хуже его писал», — имея в виду, что из-за безденежья романы у него выходят чересчур газетными.

Не надо писать по методичке с бессмысленным названием «Как написать бестселлер». У шаблонных текстов может быть разный литературный уровень, но судьба в подавляющем большинстве случаев одна и та же. Это макулатура.

Вопрос приобретает смысл, только если задан о книге, которая уже выбилась в лидеры продаж: «Как она стала бестселлером?». Но, поскольку вопрос о деньгах, в ответе речь тоже пойдёт не о литературе, а о достижении коммерческого успеха.

Какая книга может стать бестселлером?

Любая.

Бестселлерами становились и литературные шедевры, и серенькие «Пятьдесят оттенков серого» Э. Л. Джеймс, и косноязычные сборники кулинарных рецептов, и вообще книги с пустыми страницами — например, «О чём думают мужчины, кроме секса» Шеридана Симова или «Причины голосовать за демократов» Майкла Джона Ноулза.

Не надо писать, как надо, и повторять ошибки коучей. Начинающему автору хватит собственных промахов. Неспроста существует термин, который учёные позаимствовали у авторов кинофильма Perfect storm. Броское название имеет мрачный смысл: «идеальный шторм» — это ситуация, когда сумма неблагоприятных факторов превращает умеренную опасность в смертельную.

В фильме о рыбаках, снятом на основе реальной трагедии, погибли все — утонул даже герой Джорджа Клуни. Текст, который перегружен писательскими ошибками, тоже идёт ко дну. Издателю обречённая книга неинтересна. Он опасается потерять деньги, поэтому ещё на стадии рукописи вычисляет неблагоприятные факторы — всё, что может сделать опасность смертельной и привести к «идеальному шторму»: отсутствию продаж.

У издателя есть представление о том, какая книга окажется провальной, и он отказывается от неё, но всё же провалов хватает. Издатель-виртуоз уровня Елены Шубиной способен выбрать рукопись, имеющую максимальные шансы стать бестселлером при ювелирной маркетинговой поддержке: главную роль и в этом случае играют не литературные достоинства текста. А точно вычислить будущий бестселлер не может никто, иначе на магазинных полках стояли бы только бестселлеры. Какой смысл издавать то, что будет плохо продаваться?

Риски высоки. Крупнейший российский издательский конгломерат АСТ, куда входит и редакция Елены Шубиной, выпускает пятьсот новых книг в месяц, шесть тысяч в год. А сколько из них бестселлеров? Считаные единицы. А сколько бестселлеров написаны по методичке «Как написать бестселлер»? Ни одного.

Во время гитлеровской оккупации Нидерландов еврейская девочка Анна Франк два года пряталась в тайном убежище, вела дневник и мечтала превратить его в роман. Пятнадцатилетнюю Анну арестовали по доносу, вскоре она умерла в концлагере. Отец чудом спасся и после войны предлагал записки дочери многим издателям, но никто не согласился опубликовать школярский текст. Когда же «Дневник Анны Франк» всё-таки был издан, книга стала мировым бестселлером — её тиражи с переводами превысили шестнадцать миллионов экземпляров. Только причиной популярности стали не литературные достоинства. «Дневник Анны Франк» обличал ужасы нацизма и войны так же, как всемирно известный дневник ленинградской блокадной школьницы Тани Савичевой. Это скорее документ эпохи, чем литература.

Не надо писать в надежде увидеть свою книгу бестселлером, если в тексте нет ярких примет времени, о котором идёт рассказ. Действие, происходящее непонятно когда и где, теряет шансы на успех у читателей.

Джек Лондон признавался:

⊲ Чем бы я только ни пожертвовал, чтобы иметь возможность спокойно сидеть и создавать шедевры! Но ведь за них не платят, поэтому я их и не пишу. Воистину, если кто-то хочет купить моё тело и душу, добро пожаловать — пусть только дадут настоящую цену. Я пишу ради денег; если добьюсь славы, то денег будет больше. На мой взгляд, чем больше денег, тем больше жизни.

Денег и славы у Джека Лондона было много, жизни оказалось мало, а какие шедевры он хотел писать вместо своих бестселлеров, так никто и не узнал.

Бестселлером называется шедевр коммерсанта, а не писателя. Никто не мешает автору оседлать коммерческую волну, но бестселлерами его книги станут не потому, что написаны по методике коучей, и не потому, что написаны хорошо, а потому, что издатель сумел удачно их продать.

Первый роман Айн Рэнд «Мы, живые» с треском провалился. Книга была откровенно слабой: язык примитивный, персонажи ходульные, их взаимоотношения искусственные… Проклятия в адрес российских большевиков тоже не заинтересовали американских читателей. Трёхтысячный тираж лёг на складе мёртвым грузом, а писательнице достались всего сто долларов гонорара.

Имя себе Рэнд сделала через двадцать лет благодаря супербестселлеру «Атлант расправил плечи» — о героях-одиночках, на которых держится общество. Как раз к этому времени в США расцвёл антикоммунизм. При таком удачном стечении обстоятельств роман «Мы, живые» был издан заново, и публика бросилась читать злободневную книгу именитого автора. Издатели продали три миллиона экземпляров, но сейчас роман стал библиографической редкостью. Никто не переиздаёт «Мы, живые», потому что волна ушла и уже никто не станет покупать плохую книгу.

Бестселлер — это результат эффективного маркетинга, который определяется уровнем продаж, а не уровнем литературы.

Не надо писать по инструкции «Как написать бестселлер» в надежде написать бестселлер. От автора зависит качество текста, но не проданный тираж. Вера в слова писателя о том, что ему известен гарантированный рецепт создания бестселлера, — это «ошибка выжившего» № 16. Такие рецепты может давать издатель, но без гарантии. А откуда им взяться у коуча, который не написал и не издал хотя бы нескольких бестселлеров подряд?

Стивен Кинг нашёл свой литературный стиль, свои приёмы — и писал роман за романом. Издатель делал их бестселлерами, но его пугала плодовитость автора, который хотел публиковать две, три, четыре книги в год. По контракту издатель публиковал только одну. Он опасался, что либо Кинг быстро испишется, либо читателям наскучит плотный поток романов с его именем на обложке. В обоих случаях спрос упадёт, поэтому одной книги в год вполне достаточно. Кинг нашёл выход: он издал роман под псевдонимом Ричард Бахман. И ещё один, и ещё… Вроде бы всё то же самое, но читателей новый автор не привлёк. И только после того, как инкогнито было раскрыто и публика узнала, что Ричард Бахман — это Стивен Кинг, непопулярные романы знаменитости тоже сделались бестселлерами.

На надо писать в расчёте на невзыскательную читательскую аудиторию: мол, сделаю над собой усилие, прославлюсь парой постыдных бестселлеров — и смогу переключиться на действительно великие книги. Если бы даже такое произошло с кем-то из мастеров, попытка повторить его путь стала бы «ошибкой выжившего» № 17.

Певица Мария Пахоменко на гастролях смеялась над объявлением в гостинице: «Лифт вниз не поднимает». Есть известные западные актёры, начинавшие со съёмок в порнофильмах и со временем ставшие кинозвёздами. Но вряд ли кто-то назовёт писателя, который начинал с примитивных книжонок на потребу толпе, а потом вдруг удивил всех большой литературой. Этот лифт поднимает только вниз.

Исключением из правила мог стать О. Генри. Автор сотен великолепных рассказов считал, что «Фараон и хорал», «Последний лист» и «Вождь краснокожих» — литература низкого пошиба. Оставаться на этом уровне писатель не собирался и задумал произведение под названием «Сон». Рукопись ждали в журнале Cosmopolitan. О. Генри пообещал редактору:

⊲ Это будет серьёзная проза. Я докажу всем — читателям и себе, что могу написать нечто абсолютно новое, совершенно не похожее на все мои рассказы — не анекдот с фокусом в конце, не пошлую байку, а настоящую драматическую историю. Ясный сюжет, честный язык — это будет идеал настоящего рассказа.

Увы, сравнить «Дары волхвов», «Бабье лето Джонсона Сухого Лога» и «Развлечения современной деревни» с задуманным идеальным произведением так никому и не довелось. Прочесть можно только наброски: О. Генри умер, оставив читателей без «Сна».

Что в итоге?

Следующая порция «ошибок выжившего»:

№ 16 — верить в то, что коуч знает ответ на бессмысленный вопрос — как написать бестселлер? — и что этот ответ вообще существует;

№ 17 — делать ставку на успех низкопробных текстов.

Не надо писать по методичкам коучей, которые не понимают разницы между хорошо написанной книгой и хорошо проданной.

Не надо писать, как надо, и повторять ошибки, которыми щедро делятся коучи.

Не надо писать, забывая о характерных приметах времени и места действия: они повышают шансы на успех.

Не надо писать по инструкции: коучу не может быть известен гарантированный рецепт создания книги, которая станет бестселлером, — такого рецепта не знали даже выдающиеся мастера.

Не надо писать в расчёте сделать себе имя низкопробными текстами, а после подняться до большой литературы: этот лифт поднимает только вниз.

А поскольку — вопреки уверениям коучей — ни денег больших заработать писательством, ни бестселлер написать не удастся, осталось покончить с последней из главных иллюзий.

О коучинге

В легендах и мифах Древней Греции рассказано, как хитроумный Одиссей поручил воспитывать своего сына старому другу по имени Ментор и отправился на Троянскую войну. Ментор делал всё возможное, а важнейшие наставления юноше давала Афина Паллада — богиня не только военной стратегии, но и мудрости. Она являлась воспитаннику в образе Ментора. То есть три тысячи двести лет назад менторство и наставничество были делом божеским…

…чего не скажешь о современном литературном коучинге.

С точки зрения филологии английский коуч — родственник немецкого кучера, только немец прижился в русском языке намного раньше англичанина. Толковый словарь Ушакова напоминает, кто такой кучер: «Возница, работник, который правит запряжёнными в экипаж лошадьми». Правит, чтобы экипаж ехал, куда надо.

В 1830-х годах остроумцы из Оксфордского университета подметили сходство между кучерами и наставниками, которые правили студентами во время подготовки к экзаменам. Таких наставников языкастая молодёжь стала называть коучами, а значение «спортивный тренер» у слова coach появилось только лет через тридцать.

Ментор с Афиной давали сыну Одиссея всестороннее развитие. В отличие от них, кучер везёт пассажира не во все стороны, а строго по назначенному адресу. Литературный коуч тоже берётся доставить паству кратчайшим путём к написанию бестселлеров. Методичек для этого недостаточно: необходима нацеленность на безоговорочный успех, то есть коррекция сознания в ходе психологических консультаций…

…но эту деятельность коучей никто и никак не регулирует. Нет государственного или профессионального контроля, нет морально-этического кодекса и множества других ограничений, принятых в психотерапии. Коуч прекрасно обходится без формальностей: прорекламировал себя, очаровал паству — и вперёд.

Обучение американских психологов-консультантов занимает три тысячи часов, после чего соискателя ждёт ещё длительная практика под надзором профессионалов.

Российская Национальная академия дополнительного образования выдаёт лицензию психолога-консультанта по результатам экзамена, где проверяют профессиональный уровень, — через полторы тысячи часов занятий и стажировки.

Крутой коуч может предъявить, самое большее, сертификат Международной федерации коучей: сто двадцать пять часов теории, десять часов практики. Но это редкость. Обычно у литературного коуча нет даже такого документа, хотя он — при помощи нейролингвистического программирования или без — воздействует на психику начинающих писателей…

…а они заворожённо слушают, как в «Книге джунглей» у нобелиата Редьярда Киплинга обезьяний народ Бандар-лог слушал питона Каа: ещё бы, ведь мечта вот-вот сбудется!

Не надо писать под руководством очаровательных самозванцев. Психику стоит поберечь — особенно тем, кто хотят реализоваться в литературе.

Кто может научить писательству?

Никто.

Великий древнекитайский мудрец Конфуций советовал: «Обучай только того, кто способен, узнав про один угол квадрата, представить себе остальные три».

Настоящий Учитель не рассылает рекламу веером, лишь бы рекрутировать побольше учеников. Он тщательно выбирает, с кем имеет смысл делиться знаниями. Учитель — не коуч! — открывает дверь, а входить или нет — ученик решает сам.

Взрослого человека невозможно чему-либо научить, зато он может научиться — и взять от Учителя всё, что тот способен дать. Этим путём прошёл каждый из великих литераторов без исключения. Они выбирали достойные ориентиры; некоторым повезло с наставниками, но ни у одного не было коуча. Все мастера учили себя сами, постоянно развиваясь, подсматривая у коллег и добывая из множества источников то, что сделало их великими. В первую очередь сказанное касается Льва Толстого и Максима Горького, которые вообще не получили систематического образования.

Учиться самостоятельно — задача не из простых, но утешением звучат слова старейшины ленинградского и петербургского писательского цеха Даниила Гранина: «В России можно сделать очень многое, если ни у кого не спрашивать разрешения».

Не надо писать, оглядываясь на то, что можно и чего нельзя. Во-первых, результатом письма без оглядки станет книга свободного человека, и это уже хорошо. Во-вторых, если нет шансов издать такую книгу сегодня, — вполне может быть, что завтра издатели из-за неё передерутся.

Михаил Булгаков умер в 1940 году, не питая надежд на публикацию романа «Мастер и Маргарита». В 1966 году российские читатели увидели сильно сокращённый журнальный вариант и только в 1973-м — полную версию: наконец-то стало можно. Сейчас изменения в стране и мире происходят несопоставимо быстрее. Издатель найдётся, была бы хорошая книга.

Есть старинная байка об Учителе, который имел непререкаемый авторитет. Однажды ученик посетовал ему на то, что у друга большие проблемы с бизнесом. «Зря твой друг бреется, — сказал Учитель. — Люди живут в плену стереотипов и не воспринимают всерьёз мужчину без бороды. Если он отпустит бороду, дела пойдут на лад. Только не говори ему, что этот совет исходит от меня». Ученик не сумел уговорить упрямого друга и всё же сослался на авторитет Учителя. Друг был впечатлён, отпустил бороду — и дела действительно выправились. Ученик ждал похвалы, но Учитель вздохнул: «Мне хотелось, чтобы у него росла его борода, а не моя борода».

Не надо писать, отращивая чужую бороду; не надо жить чужим умом, даже если к этому призывает коуч. Хотя и чрезмерное упрямство ни к чему: к рекомендациям друзей стоит прислушиваться.

Сейчас в моде так называемые интенсивы. Коучи обещают всего на нескольких занятиях обучить писательскому мастерству. Художник Эдгар Дега в похожих случаях предупреждал: «Писать картину легко, когда не знаешь, как это делается, и очень сложно, если ты в этом разбираешься». Участникам даже сверхинтенсивного интенсива сложности не грозят. Они по-прежнему не будут знать, как пишутся хорошие книги, и продолжат без труда составлять тексты по шаблонам, не понимая разницы между живописью и раскраской.

Не надо писать в расчёте на мастерство, приобретённое по-быстрому. Автор за работой решает столько задач, что даже на их перечисление уйдёт больше времени, чем длится обычный интенсив.

«Жили за рекой мастера, брались за всё, просили недорого, получалось хреново», — исстари приговаривают в народе. О том же твердил и драматург Островский: «На медные деньги ничего хорошего не купишь». А учитель учителей Антон Макаренко отзывался о коучеобразной братии так: «Сорок сорокарублёвых педагогов могут привести к полному разложению не только коллектив беспризорных, но и какой угодно коллектив».

Речь не о цене, а о ценности. Откуда ей взяться у литературных коучей, которые разлагают начинающих писателей? Чем больше наивные верят в коучинг, тем дальше оказываются от профессии.

А коучи кто?

Возможно, стоило начать литературный антикоучинг этим вопросом в духе известного персонажа комедии Грибоедова.

Необходимые оговорки об Учителях уже сделаны, теперь можно сделать несколько предположений.

Во-первых, литературный коуч — это не писатель, а маркетолог, желающий быстро и много заработать на тех, кто желают быстро и недорого стать писателями. Причём желание коуча обычно сбывается, в отличие от желаний паствы.

Во-вторых, коуч — это не писатель, а маркетолог, пересказывающий на занятиях или в публикациях одно или несколько чужих методических пособий. Коучи не пишут хороших книг, а писатель не назовёт себя коучем и делится опытом собственного успеха, а не чужого.

В-третьих, коуч вместе со своей паствой — жертвы ущербной системы образования, где один и тот же педагог по одним и тем же шаблонам преподаёт русский язык и литературу…

…хотя это два принципиально разных предмета. Язык — строгие правила для всех, литература — проявление индивидуальности автора. Каждый читатель тоже индивидуален и воспринимает текст по-своему. Не всем интересны бесконечные тирады Пришвина о лесных тропинках. Не для всех Чацкий у Грибоедова или Базаров у Тургенева — «лишние люди». Не для всех Катерина у Островского — «луч света в тёмном царстве».

Коучи учат писать по правилам, как надо, но стандартная матрица, набитая текстом, — это не произведение литературы. Писательство — не конвейер, штампующий пепельницы: хорошая книга — штучный продукт.

В-четвёртых, коуч со своей паствой — жертвы карательной педагогики, которая ориентируется не на поощрение, а на поиск ошибок для снижения оценки. Хрестоматийный пример — анализ текста:

⊲ Каждый занимался своим делом и не мешал другому. Дети читали и делали уроки, а взрослые сапожничали, шили, готовили.

Эксперты видят здесь от одной до четырёх грамматических ошибок, а не варианты языковой нормы. Худо, когда такие эксперты сидят в жюри литературных конкурсов или в редакциях издательств. Ещё хуже, когда они становятся коучами и переносят на паству свою профессиональную и личностную деформацию.

Печальные выводы насчёт системы образования сделал философ-долгожитель Бертран Рассел:

⊲ Некоторые дети имеют привычку мыслить — одна из целей образования состоит в том, чтобы избавить их от неё. Неудобные вопросы замалчиваются, за них даже наказывают. Коллективные эмоции используются для того, чтобы привить нужные взгляды, особенно националистического толка. Капиталисты, милитаристы и церковники сотрудничают в деле образования, потому что всем им выгодно, чтобы у людей развивалось эмоциональное отношение к действительности, а не критическое мышление.

Историко-приключенческий роман «1814/Восемнадцать-четырнадцать» рассказывает о приключениях учеников первого курса Царскосельского Лицея, имена которых навеки сохранила российская история, — о Горчакове, Пушкине, Дельвиге, Пущине, Кюхельбекере, Данзасе… В тему оказался и современный анекдот из послесловия к роману:

⊲ Изобретатель объясняет патентной комиссии устройство своего автомата для бритья: «Человек вставляет сюда голову, нажимает на эту кнопку, и лезвия вжик-вжик-вжик…» Члены комиссии удивляются: «Но ведь у каждого лица есть свои особенности!» Изобретатель отвечает: «В первый раз — да».

Система образования устроена так, чтобы лица и головы у всех становились одинаковыми. Школьный учебный курс, а тем более коучинг — это пересказ методичек. Всё по шаблону. Вжик-вжик-вжик… Поэтому Эйнштейн к пастве коучей относился сурово и говорил:

⊲ Я презираю тех, кто с удовольствием шагают строем на урок музыки. Головной мозг дан им по ошибке. Вполне хватило бы спинного.

В-пятых, коуч мотивирует паству не на постоянное развитие профессиональных писательских навыков, а на безудержное стремление к успеху. Так в массовой рекламе говорят: «Вы этого достойны!» всем без разбора — и без малейшего сомнения: достойны ли? Хотя, казалось бы, любому обладателю интеллекта чуть выше, чем у табуретки, должно быть понятно, что мало у кого есть способности к писательству — так же, как далеко не каждому дано стать хорошим программистом, поваром, цветоводом, брокером, живописцем, врачом, снайпером, строителем, лётчиком, шахматистом, портным или механиком. Если зайца долго лупить скрученным полотенцем по животу, он может научиться играть на барабане, но кому будет нужен такой барабанщик?

Литературные коучи набирают рекрутов, глядя не на их способности, а на желание пробиться в жизни. Писательский успех обещают всем, и никто не прислушивается к предупреждению номинанта на литературную Нобелевскую премию Гилберта Честертона:

⊲ В любом пристойном занятии есть всего два пути к успеху: можно очень хорошо работать, можно плутовать. И то и другое слишком просто, чтобы вдаваться в пояснения. Если вы хотите победить в соревновании по прыжкам, прыгните выше всех или притворитесь, что прыгнули. Если вы хотите выиграть в вист, играйте лучше всех или обзаведитесь краплёной колодой. Читайте книги о спорте, или о висте, или о шулерстве. Но не читайте книг об успехе.

На деле всё сложнее, поскольку рекруты коучей стремятся не к одному и тому же успеху, а к разным. Для меньшинства важно достигнуть вершин духа и писательского мастерства: их цель — успех в литературе. А для большинства цель — успех как таковой, и литература видится им всего лишь наиболее простым способом достижения успеха.

Целеустремлённость — полезное качество, которое стоит стимулировать. Но если у разных групп разные цели, то и пути достижения этих целей тоже разные.

Литературная профессия ни к чему желающим пробиться, им хватит самых общих сведений. Для них существует коучинг в духе Дейла Карнеги: как приобретать уверенность в себе, оказывать влияние, строить отношения, заводить друзей, выступать публично, избегать конфликтов и так далее. Речь о навыках достижения успеха, а не о писательстве. Если на литературном коучинге среди пробивных окажется тот, кто действительно мог бы хорошо писать, — его, скорее всего, затопчут.

Двигаться сразу несколькими путями в надежде прийти одновременно и к литературному мастерству, и к духовным вершинам, и к успеху как таковому — «ошибка выжившего» № 18. Обычно тот, кто гонится сразу за многими зайцами, рискует не поймать ни одного, а духовные вершины плохо уживаются с успехом — во всяком случае, при жизни автора.

В 1883 году Фридрих Ницше написал по библейским канонам роман «Так говорил Заратустра» — о человеке, который «первым увидел в борьбе добра и зла подлинный движитель всего и вся». Книгу никто не покупал, рецензенты на заумь не реагировали, издатель отказался публиковать финальную часть. Ницше напечатал за свой счёт крохотный тираж и разослал по одному экземпляру семерым близким. Никто не ответил. А к тому времени, когда роман включили в число величайших духовных произведений современности, автор уже сошёл с ума и умер.

Гуру из коуча не получится — хотя бы потому, что коуч передаёт пастве шаблонные методики того, как надо писать. А гуру со времён Древней Индии — это мудрец, который занят всесторонним развитием духа избранных учеников, способных воспринимать тонкие материи. Селекция суровая, процесс кропотливый и сокровенный: никаких стремительных интенсивов, никаких групповых занятий.

Задача гуру или наставника — быть средством навигации. Маяк не мечется по берегу туда-сюда в поисках кораблей: он стоит на месте и своим светом указывает путь. Современный коуч едва ли похож на маяк.

Чем привлекательны коучи?

«Зло выбирают не потому, что оно — зло. Его ошибочно принимают за желанное счастье», — говорила заглавная героиня сериала «Уэнсдэй». Она была уверена, что цитирует Мэри Шелли, которая написала роман «Франкенштейн». Расхожую фразу и её предполагаемого автора стоит запомнить, о них ещё будет речь впереди.

Есть в Петербурге предприниматель Юрий, который за пятнадцать лет прошёл путь от иногороднего юноши-сироты, жившего впроголодь у бабушки, до преуспевающего владельца сети салонов красоты и ещё нескольких многомиллионных бизнесов. Он — прирождённый наставник и в какой-то момент занялся бизнес-коучингом. А следом коучами стали его первые слушатели — администраторы его же салонов и тамошние мастера маникюра. Чему они могут научить, если не создали ни одного бизнеса и только более-менее точно пересказывают чужие слова? Но для наивной паствы такие коучи привлекательны: ещё бы, ведь это первые ученики самого Юрия!

Множество литературных коучей делают рекламу под копирку — по шаблонам, которым их научили бизнес-коучи такого же уровня. Вот реальное объявление, дословный текст:

⊲ Бесплатный онлайн-мастер-класс от зам. главного редактора крупного издательства «Как написать и издать бестселлер за 60 дней». Пошаговая инструкция для любого произведения художественной литературы.

Автор — довольно молодая женщина — подкрепляет свои обещания любительским снимком на фоне цветов у стены турецкой гостиницы. Наверное, так ей видится писательский успех.

В объявлении применена модель, которую коучи позаимствовали у наркодельцов: первая доза — бесплатно. Среди слушателей наверняка найдутся желающие продолжить обучение, а следующую дозу им уже предложат задорого. Но главная проблема в другом.

В примечании к объявлению сказано: «Я 17 лет работала редактором в крупном издательстве, через мои руки прошли 130 книг, ставших бестселлерами». Даже если это правда, объявление ложно по сути.

Редакторы не пишут книг и не делают их бестселлерами. У любой книги, прошедшей через руки редактора, существует автор, а за большими продажами стоят маркетинговые службы издательства и торговых сетей.

С таким же успехом рабочий, семнадцать лет заправлявший автомобили на бензоколонке, может учить, как добиться успеха в нефтяном бизнесе.

Редактирование и писательство — принципиально разные профессии. Роднит их только работа с текстом и то, что хороших редакторов тоже мало. Писатель пишет свою собственную книгу, а редактору поручают оптимизировать чужую рукопись, которую выбрал издатель. В редком случае редактор способен поделиться опытом улучшения хорошей книги: это единственное, чем может быть привлекателен такой коуч.

К тому же неизвестно, какие бестселлеры прошли через руки редактора из рекламы. Тригонометрические таблицы Брадиса? Инструкции по гаданию на картах Таро? Одноразовые детективы, написанные командой «литературных негров»? Локализованные для России заграничные комиксы?

На свою беду жертвы коучинга не понимают смысла рекламных откровений. Как и литературные коучи не понимают того, что пишут, и выдают себя собственной рекламой.

Кто может стать наставником?

Профессионал.

Не коуч, рассуждающий о чужом писательском успехе, а профессиональный писатель, который сам добился успеха и способен поделиться этим опытом.

Неуютной зимой 1921 года, когда на юге и востоке России ещё громыхала Гражданская война, в Петрограде приступила к занятиям литературная группа «Серапионовы братья». Строгий отбор из множества желающих прошли всего человек десять, среди которых — Михаил Зощенко, Вениамин Каверин, Константин Федин, Всеволод Ивáнов, Николай Тихонов…

Наставниками начинающих авторов стали успешные профессионалы: Евгений Замятин, Виктор Шкловский, Николай Гумилёв, Корней Чуковский и даже вездесущий Максим Горький, который до эмиграции выкраивал время на «братьев». Это он первым сказал про Зощенко: «Такого соотношения иронии и лирики я не знаю ни у кого!»

Виктор Шкловский сформулировал тогда, пожалуй, главную заповедь наставничества: не учить писать, а рассказывать, что такое литература.

В 1927 году он изложил свою позицию в статье «О писателе», опубликованной журналом Владимира Маяковского «Новый ЛЕФ»:

⊲ Положение современного писателя труднее положения писателя прежних времён, потому что старые писатели фактически учились друг у друга. Горький учился у Короленко и очень внимательно учился у Чехова, Мопассан учился у Флобера.

Нашим же современникам учиться не у кого, <…> поэтому они не учатся часто, а подражают и хотят написать такую вещь, какая была написана прежде, но только про своё. Это неправильно.

Шкловский говорит об уже упомянутой «ошибке выжившего» — напрасных стараниях пройти к успеху чужим путём, как учат на коучинге, — и объясняет, почему они напрасны:

⊲ Каждое произведение пишется один раз, и все произведения большие, как «Мёртвые души», «Война и мир», «Братья Карамазовы», все они написаны неправильно, не так, как писалось прежде. Они были написаны по другим заданиям, чем те, которые были заданы старым писателям. Эти задания давно прошли, и умерли люди, которые обслуживались этими заданиями, а вещи остались, и то, что было жалобой на современников, обвинением их, как в «Божественной комедии» Данте или в «Бесах» Достоевского, стало литературным произведением, которое могут читать люди совершенно не заинтересованные в отношениях, создавших вещь.

Маяковский — выдающийся мастер! — тоже занялся преподаванием и написал в 1926 году замечательную брошюру «Как делать стихи» об основах своего курса. Беда в том, что он пошёл путём коучинга и учил всех желающих, как надо писать, поэтому ни один из его учеников не добился успеха…

…зато «Серапионовы братья» внимательно слушали своих наставников-антикоучей, и ждать результатов пришлось недолго.

Михаил Зощенко вскоре стал автором неподражаемых рассказов, тягаться с которыми в популярности могли разве что фельетоны Михаила Булгакова. Эти рассказы до сих пор звучат со сцены, и цитаты из них на слуху: «Спи скорей, твоя подушка нужна другому», «Ничего я на это не сказал, только говорю…», «Что за шум, а драки нет?», «Кто больше спёр, тот и царь»…

Вениамин Каверин прогремел на полмира грандиозным приключенческим романом-эпопеей «Два капитана», подарив читателям ещё множество достойных романов, повестей, рассказов, сказок и воспоминаний.

Константин Федин писал романы, повести и рассказы, которые вызывали восхищение у российских и зарубежных коллег — от Бориса Пастернака до Стефана Цвейга; как мемуарист он оставил уникальные воспоминания о многих выдающихся литераторах; как журналист присутствовал на Нюрнбергском судебном процессе над нацистскими преступниками; как общественный деятель — многие годы возглавлял Союз советских писателей.

Всеволод Ивáнов прославился новаторскими романами, приключенческими повестями, фантастическими рассказами и, конечно, пьесой «Бронепоезд 14–69»; с десяток его произведений были экранизированы.

Николай Тихонов попал в число самых популярных советских поэтов 1920-х, в первую очередь, благодаря авторству «Баллады о гвоздях» и «Баллады о синем пакете»; на склоне лет он оказался первым литератором, которому было присвоено звание Героя Социалистического Труда…

Каждый из «Серапионовых братьев» прошёл собственным путём в творчестве и в жизни, каждый добился выдающихся успехов — и каждый до последних дней добрым словом поминал своих наставников — не коучей, а больших профессиональных писателей, которые не учили писать, но распахнули ученикам двери в литературу.

Что в итоге?

Ещё одна губительная «ошибка выжившего»:

№ 18 — пытаться одновременно достигнуть литературного мастерства, духовных вершин и успеха любой ценой.

Не надо писать, поддаваясь очарованию самозваных психологов-консультантов: слишком опасно доверять своё сознание неквалифицированному мозгоправу.

Не надо писать с оглядкой на сегодняшние «можно» и «нельзя»: писатель должен быть свободным, а изменения в мире происходят быстро.

Не надо писать, руководствуясь чужим умом: в критическом анализе нуждается даже самое авторитетное мнение.

Не надо писать в надежде на то, что за несколько дней на нескольких занятиях удалось приобрести писательское мастерство.

Не надо писать под руководством жертв ущербной системы образования и карательной педагогики: лишь тот, кто по-чеховски выдавил из себя эту отраву по капле, может стать литературным наставником.

Не надо писать под руководством маркетологов, которые предлагают пути к успеху, а не к литературному мастерству: в результате не будет ни того, ни другого.

Не надо писать под руководством самопровозглашённых гуру: духовный учитель не работает с толпой желающих и занимается всесторонним развитием учеников, а не приводит к конкретному результату.

Не надо писать, подражая знаменитостям и желая «написать такую вещь, какая была написана прежде, но только про своё».

В романе «Тайна трёх государей» упомянута старинная история. Выдающийся учёный Яков Брюс — один из ближайших сподвижников Петра Первого — сконструировал необычные часы. Кроме времени, они показывали множество других параметров. Но главное, Брюс их завёл, выбросил ключ в реку — и с тех пор часы шли без подзавода лет пятьдесят. За это время на российском троне сменились Екатерина Первая, Пётр Второй, Анна Иоанновна, Иван Антонович, Елизавета Петровна, Пётр Третий… Наконец, воцарившаяся Екатерина Вторая велела выяснить, в чём состоит секрет удивительных часов. Придворные инженеры аккуратно разобрали механизм по винтику, всё тщательнейшим образом зарисовали…

…но снова запустить часы не смогли. Потому что в серьёзном деле важно не копировать то, что успешно сделал мастер, а понимать принцип.

Этому коучи не учат. Начинающему писателю придётся поискать хорошего наставника, который откроет ему дверь в литературу. За этой дверью начинается индивидуальный, а не групповой путь к основам писательского мастерства и к непрерывному самосовершенствованию.

Так учили самураев: чтобы меч начал повиноваться, хозяин должен предложить ему достаточно собственной крови.

Акт второй

Завязка

«Если вы всерьёз хотите разочаровать родителей, а к гомосексуализму душа не лежит, — идите в искусство», — советовал Курт Воннегут, один из самых значительных американских писателей второй половины ХХ века…

…но в искусстве хватает более доходных и менее трудоёмких областей, чем литература. К тому же устойчивая формула «искусство и литература» подсказывает, что литературу принято отделять от искусства.

В Оксфордском словаре, составлением которого занимался писатель Джон Толкиен, искусством названо «выражение творческих навыков автора в визуальной форме». Визуальное искусство — это картины, скульптуры, фотографии… Музыкальное искусство существует в акустической форме.

Литература — не изображение и не звук: это «письменные тексты, имеющие художественную ценность». Дополнительная и существенная разница состоит в том, что искусство обычно фиксирует момент, а в литературе отображается промежуток времени.

Впрочем, никто не откажет хорошему тексту в праве считаться произведением искусства. В этом смысле рассказ не уступает картине или скульптуре, а роман — концерту для фортепьяно с оркестром или симфонии.

Можно ещё добавить, что сложные аудиовизуальные произведения — театральные спектакли и кинофильмы — создаются по художественным текстам, а скульпторы и рисовальщики с незапамятных пор используют литературные сюжеты и литературных героев.

Искусство с литературой — ближайшие родственники, а завязка состоит в созревшем желании войти в искусство через литературу и сделаться писателем.

О последней черте

Бросаться в омут — вполне в духе отечественной литературной классики. Так поступили бедная Лиза у Карамзина, Катерина у Островского, Марья Павловна у Тургенева…

…но участь их была печальной. Тот, кто мечтает о писательстве, очевидно, стремится к другому результату. И ему стоит ещё разок проверить свою решимость.

Зачем становиться писателем?

Незачем.

Вернее, вариантов ответа много, но любой из них недостаточно убедителен. Особенно если учесть, что обратной дороги не будет. «Фарш невозможно провернуть назад», — так или почти так пелось в популярной песне 1980-х годов.

О несбыточных иллюзиях насчёт больших денег и бестселлеров уже сказано. О реакции родных и близких тоже.

Не надо писать в надежде принести радость родителям: они, в полном согласии с Воннегутом, обычно желают детям лучшей доли. Предвкушение родительской радости — «ошибка выжившего» № 19. У писателя, который добился успеха, есть шанс увидеть родных и близких счастливыми; у начинающего или неуспешного — практически нет. Его будут жалеть, высмеивать, укорять, проклинать, уговаривать заняться серьёзным делом, спускать с небес на землю… Радоваться никто не станет.

Японский писатель Кэндзабуро Оэ рассказывал, как в детстве пообещал маме стать нобелевским лауреатом. «Я сдержал обещание!» С этой новостью он примчался домой спустя пятьдесят лет, получив Нобелевскую премию в области литературы, но мама возразила: «Ты обещал, что премия будет в области физики».

Не надо писать в расчёте порадовать результатами себя самого. Даже самые простые действия далеко не всегда приводят к ожидаемым последствиям.

Две девочки возвращались из школы. Первая хотела рассказать родным о полученной пятёрке и в спешке сломала ногу. А вторая получила двойку, грустно смотрела в землю и нашла кошелёк с деньгами.

Чрезмерная радость от скромных достижений выглядит так же глупо, как переживания по пустякам. К тому же расчёт на собственный бесконечный восторг от написанного — «ошибка выжившего» № 20.

Знаменитое: «Ай да Пушкин, ай да сукин сын!» — это выплеск эмоций по окончании работы над исторической драмой «Борис Годунов»; радость от того, что гора с плеч свалилась. Хорошие писатели могут оценить достоинства своих текстов, но после первой эйфории редко бывают по-настоящему довольны. Как сказано у шотландского писателя и философа Сэмюэля Смайлса:

⊲ Если бы в печать попадали только произведения, которые удовлетворяют своих авторов, — самые великие из них остались бы неизданными. Настолько действительные результаты не соответствуют идеальным представлениям.

Мастер уверен, что мог сделать лучше. Отсюда и страсть к редактированию своих предыдущих текстов, и желание взяться за новый труд. Самодовольство — признак небольшого ума; полное удовлетворение сделанным — творческая смерть.

«Всё утро я был страшно занят: занимался корректурой книги своих стихов, — рассказывал Оскар Уайльд знакомому аристократу. — В результате вычеркнул запятую. Хорошо подумав, перед обедом я вернул её обратно».

Не надо писать, чтобы потешить собственное тщеславие.

Таракан выживает при ядерном взрыве, но гибнет от удара книгой. У автора убойной книги есть основания возгордиться. И тут самое время вспомнить, что для православных тщеславие — одна из восьми гибельных страстей, которая расколола Царствие Небесное. Для католиков — один из семи смертных грехов. Представители других конфессий, а с ними заодно атеисты и агностики тоже не приветствуют гордыню. Тургенев сказал, как отрезал: «Чрезмерная гордость — вывеска ничтожной души».

Граф Дмитрий Хвостов был рифмоплётом плодовитым и бездарным. Даже его родственник, полководец Александр Суворов, однажды не сдержался: «Митя, ведь ты хороший человек, не пиши стихов. А уж коли не можешь не писать, то, ради бога, не печатай». Тем не менее тщеславный граф издал при жизни четыре полных собрания своих сочинений. Но он мог себе это позволить — как богатый вельможа, член Сената и действительный тайный советник.

Пушкин при жизни не был избалован славой. Его популярность, о которой столько сказано в учебниках, касалась довольно узкого круга: в России хватало более успешных литераторов. После смерти Пушкина император Николай Первый велел издать за казённый счёт полное собрание его сочинений для поддержки вдовы с четырьмя детьми. Но во всей стране нашлось лишь двести восемнадцать покупателей многотомника. Остатки тысячных тиражей каждого тома продавались в течение десяти лет за треть цены. Только спустя двадцать два года коллега сказал о Пушкине: «Наше всё». А по-настоящему успешные продажи сочинений Александра Сергеевича начались в 1887 году, через полвека после того, как он окончил свои земные дни.

Забегая вперёд, можно добавить, что успешного писателя подстерегает «ошибка выжившего» № 21. Многие знаменитости выдержали испытание огнём и водой, но не устояли перед медными трубами — рёвом триумфальных фанфар. Большинство на волне популярности начинают считать себя небожителями, авторитетами вне критики, истиной в последней инстанции, вселенским разумом… Тщеславие превращает кого угодно в жалкое зрелище.

«Под самым роскошным павлиньим хвостом скрывается обычная куриная задница, — говорила вроде бы Фаина Раневская. — Меньше пафоса, господа!»

Есть ли доводы в пользу занятия литературой?

Есть.

Коучи замалчивают, пожалуй, один-единственный, но по-настоящему здравый довод. Он состоит в том, что писательство — это эффективная психотерапия.

В 1970-х американская писательница Сьюзен Сонтаг рассуждала о фотографии, которая «стала почти таким же популярным развлечением, как секс или танцы, — а это значит, что, как всякой массовой формой искусства, большинство людей занимаются ею не в художественных целях. Она главным образом — социальный ритуал, защита от тревоги и инструмент самоутверждения».

Сказанное в полной мере относится к литературным упражнениям: сейчас они почти так же популярны, как секс; так же окружены ритуалами и применяются для повышения самооценки или служат антидепрессантом.

«Нас мучают не вещи, а наше представление о них», — считал философ Мишель Монтень. Жить станет легче, если разобраться с мучительным представлением. А делать это удобно в письменном виде, наедине с компьютером или стопкой бумаги.

Писательство — прекрасный способ убежать от реальности без помощи медикаментов и стимуляторов. Мало того, что литератор живёт сразу в двух измерениях времени: об этом уже была речь. Первое измерение окружает его физически, а второе он создаёт силой фантазии. Вдобавок хороший писатель успевает прожить жизни всех своих персонажей, и его век заметно длиннее обычного человеческого.

Тому, кто идёт в литературу как сам себе психотерапевт, пригодится суровая мудрость кагана Тэмуджина по прозванию Чингисхан: «Боишься — не делай, делаешь — не бойся, сделал — не жалей».

Говорят, африканские воины ели сердце врага, чтобы стать храбрее; мозг врага, чтобы стать умнее, и конфеты врага, чтобы стать счастливее. Писательство тоже помогает раскрасить окружающий мир новыми красками…

…но есть ловушка, на которую жаловался писатель и философ Василий Розанов: «От всего ушёл и никуда не пришёл».

Лет восемьсот назад Розанову мог бы возразить Эйхэй Догэн:

⊲ Не спрашивай, куда я иду,

Ведь куда бы я ни шёл,

Каждый шаг приводит меня к себе.

Если красок нет в глубине души, не будет их и снаружи. Возможно, именно дзен-мастеру Догэну принадлежит мудрое замечание, которое передают из уст в уста уже восемь веков: без воды можно прожить неделю, без еды месяц, а без смысла — всю жизнь.

Если есть возможность наполнить жизнь смыслом, работая над книгой, — значит, придётся попробовать.

То есть писать всё же стоит?

Конечно.

Антикоучинг подсказывает, как не надо писать, но это не значит, что не надо писать вообще. Стоит ли публиковать написанное — вопрос отдельный. Но несбывшаяся мечта о писательстве страшнее самого ужасного текста.

«Тот, кто лишает вас мечты, лишает вас жизни», — предупреждала Вирджиния Вульф, и с ней вполне был согласен Марк Твен: «Держитесь подальше от людей, которые пытаются принизить ваши амбиции».

Близкие снисходительно относятся к литературным упражнениям пишущего и даже могут их поощрять, но встречают в штыки желание стать писателем. «Когда вы стремитесь воплотить в жизнь большие планы, очень важно, с кем вы регулярно общаетесь, — напоминал Твен, подчёркивая пользу общения не с коучами, а с успешными писателями: — По-настоящему великие заставляют вас почувствовать, что вы тоже можете стать великим».

Кто хочет развиваться, тому в помощь Конфуций: «Если вы умнее всех в комнате, — значит, вы оказались не в той комнате».

Томас Альва Эдисон, известный всему миру как Мистер Электричество и владелец успешной компании, в 1896 году устроил вечеринку для сотрудников. Среди приглашённых был инженер-механик Генри Форд. В то время самоходные экипажи только-только появлялись, а он мечтал создать народный автомобиль и обсудил с боссом свои разработки. Мистер Электричество скептически относился к бензиновым двигателям, но дал инженеру несколько дельных советов. С их помощью смышлёный Форд начал собственный бизнес, исполнил свою мечту — и тоже стал мировой знаменитостью с титулом Мистер Автомобиль. На вечеринке Эдисона он оказался в нужной комнате.

Алану Кэю по молодости с комнатой не повезло. В 1960-х руководители компании Xerox отвергли его передовые идеи, в том числе и эту: «Судьба компьютеров — стать интерактивными интеллектуальными усилителями для всех людей, связанных между собой всемирной сетью». Боссы не умели заглядывать в будущее, а в настоящем не было ни всемирной сети, ни большинства инструментов для воплощения мечты Кэя.

И всё же Алан создал программы, которые лежат в основе нынешних графических и видеоредакторов, совершил переворот в подходе к программированию и к мобильному обучению, заложил базу для развития современного программного обеспечения…

…а потом в комнате с Аланом Кэем оказались молоденькие Билл Гейтс и Стив Джобс. Они жадно ловили каждое слово своего наставника и под впечатлением от фразы: «Будущее легче изобрести, чем предсказать» занялись изобретением будущего — каждый по-своему.

Гейтс реализовал мечту о персональном компьютере в каждом доме; его команда создала операционную систему Windows для работы с электронными таблицами и любимый писателями текстовый редактор Word.

Джобс реализовал мечту о персональном компьютере, который предназначен для работы с изображением и звуком; продукция его компании Apple открыла новую эру визуальных эффектов и мультипликации, а карманные компьютеры iPhone стали законодателями моды в мобильной телефонии.

С многолетним опозданием сбылась и мечта Кэя — благодаря тому, что Гейтс и Джобс попали в его комнату. Персональные компьютеры, планшеты и смартфоны, связанные всемирной паутиной, служат интеллектуальными усилителями и средствами коммуникации для всех, а для писателей — ещё и рабочими инструментами.

В 1826 году Николай Первый под впечатлением от записки Пушкина о просвещении пожелал срочно увидеть опального литератора, вызвал его из ссылки и после полуторачасовой беседы признался: «Я сегодня говорил с умнейшим человеком в России»…

…а Пушкин, в свою очередь, дорожил временем, проведённым с умницами Крыловым, Карамзиным, Жуковским, Вяземским, Горчаковым, Дельвигом, Кюхельбекером, Баратынским, Чаадаевым…

Гоголь называл своим учителем Василия Нарежного. Номинант на литературную Нобелевскую премию Лев Толстой делал первые шаги в писательстве, прислушиваясь к Некрасову и Тургеневу. «Горький учился у Короленко и очень внимательно учился у Чехова, Мопассан учился у Флобера», — писал Шкловский. Его друга Маяковского в ранней молодости представили кумиру публики, поэту Игорю Северянину. «Не будем омрачать наше знакомство чтением ваших стихов», — сказал тогда Северянин, и болезненно самолюбивый Маяковский проглотил обиду, нуждаясь в опыте успешного коллеги.

Даже для великих не зазорно было тянуться к тем, кого они считали более умными в комнате. Это приносило пользу каждому из них и литературе в целом.

Недооценивать влияние окружающих — «ошибка выжившего» № 22. Приятно, когда тебя слушают с открытым ртом, но для дела полезнее самому слушать тех, у кого стоит поучиться.

Не надо писать, упиваясь восторгами неглубокой аудитории. Тот, кто желает развиваться, знает им цену и по-настоящему ценит лишь похвалу профессионалов. А замечания, сделанные мастером, способны принести даже больше пользы, чем слова поддержки.

«Возможности человека ограничены только его воображением. Но воображение имеют настолько немногие, что на одного композитора приходится десять тысяч скрипачей». Так деликатно высказывался о среднем уровне аудитории Чарльз Кеттеринг, изобретатель и вице-президент компании General Motors.

Метафору можно продолжить. В литературе, как и в музыке, на каждого скрипача приходится десять тысяч лишённых воображения, слабослышащих или вовсе глухих. Для писателя, как и для композитора, общение с ними не так безобидно, каким может показаться.

Кто представляет опасность?

Ближайшее окружение.

Чем ниже уровень тех, с кем общается писатель, тем ниже становится он сам и то, что выходит из-под его пера.

Нельзя делиться мечтой с бескрылыми: они её приземлят. Нельзя делиться мечтой с недалёкими: они не видят будущего и найдут множество причин, по которым она не сбудется. Нельзя делиться мечтой с малодушными: они заставят вести себя тише воды, ниже травы.

Если крабов посадить в ведро и один из них сумеет выбраться наружу, остальные затащат его обратно. Люди с менталитетом краба живут по принципу: «Если у меня чего-то нет, значит, и другие этого не получат». Они всеми силами мешают успеху ближнего. Среди причин — скудоумие, злоба, зависть, обида, чувство соперничества, заговор… Годится любая причина, или все сразу, или комбинация нескольких. Главное, крабы не допустят прогресса в своём окружении.

Опасны люди без воображения, которые уничтожают чужие мечты, потому что лишены собственных. Они никого не поддерживают, видя в каждом конкурента.

Опасны посредственности, которые норовят установить среднюю температуру по больнице, включая морг. Они усредняют всех, и в первую очередь жертвами становятся наиболее выдающиеся. Но писатель не может быть «как все» и должен помнить: когда соглашаешься на меньшее, чем заслуживаешь, — получаешь ещё меньше, чем то, на что согласился. Микеланджело Буонарроти предупреждал: «Величайшая трагедия жизни заключается не в том, что мы ставим перед собой высокую цель и не достигаем её, а в том, что мы ставим перед собой низкую цель и достигаем её».

Опасны завистники, о которых говорил Аристотель: «Их зависть — это боль от чужого успеха». Для многих сложнее вынести талант ближнего, чем собственную бездарность. Зависть — их ежедневная дань. Они чуть-чуть умирают каждый раз, когда талантам улыбается удача.

Опасны трусы, вынуждающие борца за мечту поднять белый флаг. Уолт Дисней призывал не поддаваться их влиянию: «Все наши мечты могут сбыться, если у нас хватит смелости их осуществить».

Опасны неуверенные, которые подгоняют чужие яркие мечты под свою унылую реальность. Низкую самооценку они транслируют на окружающих, и трудно бывает противостоять их робкому, но постоянному давлению.

Правда, Эйнштейн считал, что трусливые и неуверенные могут быть полезны сильной личности: «Я благодарен всем, кто говорили: ″Нет, это сделать невозможно″. Именно благодаря им я делаю это сам». Но всё же следовать его примеру не стоит, чтобы не совершить «ошибку выжившего» № 23. Начинающему писателю хватит проблем и без опасных соседей в личном пространстве.

Не надо писать в окружении крабов, посредственностей, завистников, трусов и прочих желающих подрéзать крылья мечте. Кстати, многие коучи страшатся конкуренции, а своими шаблонами они способны усреднить кого угодно.

«Если я видел дальше других, то потому, что стоял на плечах гигантов», — говорил великий учёный Исаак Ньютон. Литератор нуждается в такой же профессиональной опоре.

Станет ли мастер помогать начинающему?

Станет.

Хотя далеко не каждый и далеко не всегда — в отличие от вездесущих коучей, насчёт которых язвительно высказался нобелевский лауреат Бернард Шоу: «Кто умеет, тот делает; кто не умеет, тот учит других».

Профессиональный писатель умеет писать, поэтому в первую очередь пишет, и для наставничества у него может просто не остаться времени. Однако мастера участвуют в книжных салонах и фестивалях, выступают на радио и телевидении, дают интервью, встречаются с читателями, проводят занятия в школах и вузах…

…а это уже почти подсказка из романа маститых писателей Ильи Ильфа и Евгения Петрова: «Дело помощи утопающим — дело рук самих утопающих», пародия на ещё более маститого Карла Маркса: «Освобождение рабочих должно быть делом самих рабочих».

Развитие автора — его собственное дело, интернет и компьютер в помощь. Начинающий писатель, который хочет подняться к вершинам литературы, регулярно слушает и смотрит аудио- и видеозаписи писательских выступлений, читает интервью профессионалов, подписывается на их личные странички в социальных сетях, посещает литературные мероприятия и задаёт вопросы участникам, пробует на зубок статьи критиков и литературоведов… Наконец, он обязательно читает самые разные книги успешных авторов прошлого и настоящего, чтобы понять: как это сделано?

Если такую работу превратить в систему, эффект превзойдёт самые смелые ожидания и результаты любого коучинга. Говоруны-коучи скармливают пастве только то немногое, что сумели втиснуть в курс. Но дело не только в объёме. Стандартные методички, подходящие одному ученику, далеко не всегда годятся для другого, — как автомат для бритья. Целеустремлённый ученик самостоятельно перебирает учителей-профессионалов, пока не находит тех, которые станут его личными ориентирами. Он берёт у каждого не всё, а только лучшее, причём постоянно и гораздо дольше, чем длятся занятия с коучами.

Есть блестящие писатели, которым не дано быть наставниками. Всё же педагогическая деятельность требует определённого таланта, как и любое профессиональное занятие.

Далеко не все литераторы сильны в разговорном жанре: многим проще писать, неторопливо взвешивая каждое слово. При этом ценность их авторитетных соображений только возрастает.

Есть мастера, успевшие забронзоветь. Как раз они чаще других окружают себя учениками, но такая учёба может оказаться хуже коучинга. Тут уместно вспомнить и опыт «Серапионовых братьев», и программную статью выдающегося филолога Сергея Аверинцева. Он цитировал одну из заповедей живописца, сочинённых лет сто назад художником Отто Панкоком: «Дерево должно быть для тебя важнее, чем самая умная выдумка Пикассо». Любой успешный писатель — талантливый или нет, умеющий преподавать или нет, бронзовый или нет — даже помимо собственного желания подавляет начинающего своим авторитетом. Если ученик хочет остаться собой и сохранить индивидуальность в творчестве, он должен сам дозировать влияние учителя.

Есть мастера, которые делятся успешным опытом из альтруизма, выкраивая время для наставничества в ущерб собственной писательской деятельности. Деньги для них — не единственный стимул, а готовность откликнуться может быть следствием особенностей биографии. Скажем, двенадцать из тридцати томов собрания сочинений Чехова занимает переписка. С 1875 по 1904 год он написал почти четыре с половиной тысячи писем, отвечая каждому корреспонденту. Это было делом принципа: Антон Павлович хорошо помнил, как в ранней молодости его собственные письма часто оставались без ответа и какую боль причиняло ему такое пренебрежение.

Есть мастера-литераторы, физически страдающие от плохих текстов так же, как мастера-музыканты страдают от какофонии. Плохая музыка повреждает слух — до крови из ушей. Плохие писатели вредят литературе, плохие книги уродуют читателей. Став наставником для начинающих авторов, мастер помогает не только им, но и всем вокруг, и себе самому: так мир хоть ненамного возвращается в гармоничное состояние.

Есть мастера, которые практикуют наставничество из этических соображений. Свой литературный дар они делят с нуждающимися. Мастерство писателя от этого не убывает, и даже наоборот — увеличивается. Ещё древние каббалисты учили, что в переполненный сосуд нельзя добавить ни капли: необходимо переливать содержимое в другую ёмкость, чтобы снова освободилось место.

Есть мастера, которые хорошо знают жизнь. Им известно продолжение истории о том, как Эдисон помог Форду начать восхождение к вершинам бизнеса. Спустя годы Мистер Электричество и Мистер Автомобиль объединили усилия и стали разрабатывать электромобиль. Ещё почти через двадцать лет, когда Эдисону было уже под семьдесят, его фабрика и лаборатория сгорели. Дело всей жизни превратилось в пепел, страховка покрывала лишь малую часть ущерба…

…но Форд прислал Эдисону чек на умопомрачительную сумму, чтобы компаньон мог поправить дела. Два года спустя автомобильный король переселился в дом по соседству со спасённым королём электричества. А когда болезнь приковала Эдисона к инвалидной коляске, Форд купил себе такую же, чтобы ездить на прогулки со старым другом, наставником и компаньоном.

Желающие могут найти схожие примеры из жизни литераторов. Не только зло возвращается бумерангом, но и добро. Помощь в реализации чужой мечты помогает сбыться собственной. «Чем больше мечта, тем бóльшим человеком необходимо стать, чтобы её достигнуть», — говорил великий физик Джон Максвелл.

Добрые дела наставников, как и мечты начинающих авторов о большой литературе, — удел больших людей.

Что в итоге?

Очередные «ошибки выжившего»:

№ 19 — заниматься писательством в надежде обрадовать родных и близких;

№ 20 — слишком радоваться собственным успехам и слишком переживать за неудачи;

№ 21 — переоценивать значение триумфа, когда и если он случится;

№ 22 — задерживаться в комнате, чувствуя себя самым умным среди присутствующих;

№ 23 — недооценивать роль постоянного круга общения.

Не надо писать для радости окружающих: поначалу её, скорее всего, не будет.

Не надо писать, рассчитывая на успешный результат писательства: он может оказаться гораздо скромнее ожиданий, особенно на первых порах.

Не надо писать для удовлетворения собственной гордыни: тщеславие не украшает.

Не надо писать, если есть другие способы наполнить свою жизнь смыслом.

Не надо писать, упиваясь восторгами неглубокой аудитории: ценность имеют лишь профессиональные похвалы и замечания.

Не надо писать в окружении крабов, посредственностей, завистников, трусов и прочих: желающий видеть дальше других взбирается на плечи гигантов.

У Марка Твена так и сказано: «Держитесь подальше от людей, которые пытаются принизить ваши амбиции… По-настоящему великие заставляют вас почувствовать, что вы тоже можете стать великим».

А перешагнуть последнюю черту, за которой начинается путь в профессию писателя, можно вслед за Сергеем Есениным. «Надо обязательно хоть раз в жизни полюбить, иначе вы так и будете думать, что это прекрасно», — говорил он.

Стоит попробовать свои силы в литературе, а дальше видно будет.

О старте

Решимость идти в писатели победила здравый смысл, последние сомнения отброшены…

…и для того, кто ступил за черту, которая отделяет мир нормальных людей от мира литераторов, эта черта превращается в стартовую.

Здесь придётся забыть мантру «вижу цель, не вижу препятствий». Коучи обещают своей пастве спринтерскую дистанцию на комфортном стадионе и бестселлер как обязательный приз. Но в действительности за стартовой чертой писателю предстоит марафон по пересечённой местности, где на каждом шагу ждут мучительные испытания. Точный маршрут и место финиша неизвестны, а приз — вообще дело случая.

Впрочем, спортивная аналогия грешит банальностью и неточностью.

Легендарный боксёр-тяжеловес Майк Тайсон запрещал называть себя спортсменом: «Спорт — это общественные мероприятия. А я — воин, миссионер. То, чем я занимаюсь, — одержимость».

Писатель тоже своего рода воин, который выполняет непростую миссию, а литература требует одержимости, как и любое творческое занятие. К тому же резкие перемены в жизни российских писателей чаще были связаны с эмиграцией, чем со спортом. С эмиграцией не в переносном смысле — вроде бегства из реального мира в мир фантазий, — а в буквальном, да ещё не по своей воле.

Будущему номинанту Нобелевской премии Владимиру Набокову пришлось покинуть Россию вместе с отцом — депутатом Государственной думы — в 1919 году, после смены власти.

Будущего нобелевского лауреата Иосифа Бродского помурыжили в тюрьмах, в ссылке и выдавили за границу в 1972-м.

Оба вынужденных эмигранта не вернулись на родную землю. Американская издательница Эллендея Проффер задалась вопросом — почему? — и нашла ответ:

⊲ Набоков не хотел посетить Россию, понимая, что это уже не та страна, какую он знал, а Бродский не хотел навестить её, будучи уверенным, что это та же самая страна, из которой он уехал.

Два выдающихся литератора по разным причинам приняли одно и то же решение — в отличие от Ирины Одоевцевой, которая нашла причину поступить иначе.

⊲ Ни Гумилёв, ни злая пресса

Не назовут меня талантом.

Я маленькая поэтесса

С огромным бантом.

Эта скромница эмигрировала вскоре после убийства Гумилёва, вслед за Набоковым, который удивлялся: «Такая хорошенькая, зачем она ещё пишет?». Одоевцева жила во Франции, а после девяносто второго дня рождения вернулась в Россию. Это произошло в 1987 году, как раз когда Бродскому вручили Нобелевскую премию. На вопрос о причине возвращения маленькая поэтесса ответила шестьдесят пять лет назад, перед отъездом: «Такой счастливой, как здесь, на берегах Невы, я уже нигде и никогда не буду».

Речь о том, что к судьбоносным решениям и радикальным извенениям в жизни ведут разные пути. У стартовой черты они остаются за спиной, но не исчезают без следа.

В каком возрасте лучше начинать?

В каком угодно.

У Маршака хорошо сказано:

⊲ Мой друг, зачем о молодости лет

Ты объявляешь публике читающей?

Тот, кто ещё не начал, — не поэт,

А кто уж начал, — тот не начинающий.

Привязывать начало литературной деятельности к паспортным данным, опираясь на биографию успешного автора, — «ошибка выжившего» № 24.

Не надо писать с оглядкой на жизнь своего кумира. В истории литературы хватает примеров и раннего, и позднего старта.

Михаил Лермонтов закончил первую версию поэмы «Демон» в пятнадцать лет и удостоился первой публикации в девятнадцать. В двадцать он вчерне написал роман «Вадим», не уступавший «Капитанской дочке» Пушкина. В двадцать два, уже как известный литератор, за стихи «Смерть поэта» Михаил Юрьевич был отправлен в ссылку на Кавказ. Там через два года из-под его пера появился первый в России психологический роман «Герой нашего времени».

Людмила Улицкая после университета работала биологом, заведовала литературной частью театра и писала пьесы для детских спектаклей. Слава пришла к ней только в сорок девять — после публикации первой повести «Сонечка». С тех пор Улицкая больше тридцати лет пишет рассказы, повести и романы, которые становятся бестселлерами не только в России.

Фёдор Достоевский сочинил роман «Бедные люди» в двадцать четыре года, сняв перед тем погоны военного инженера. По его собственной версии, издатель Некрасов принёс рукопись критику Белинскому со словами: «Новый Гоголь явился!» Белинский ответил: «У вас Гоголи-то как грибы растут», но после прочтения потребовал немедленного знакомства с автором. «Бедные люди» положили начало литературным успехам Достоевского. Кстати, настоящий Гоголь тем временем ещё плодотворно трудился, а свою первую идиллию «Ганц Кюхельгартен» он написал в восемнадцать лет и опубликовал в двадцать.

Умберто Эко был известен как медиевист — знаток литературы и философии Средневековья, университетский преподаватель эстетики и теории культуры, аналитик популярных романов. А в сорок восемь лет он сам написал философско-детективный роман «Имя розы», превративший знаменитого учёного в писателя с мировым именем. За следующие три десятилетия Эко опубликовал ещё несколько мастерски написанных романов, помимо череды научных и научно-популярных работ.

Франсуазе Саган исполнилось девятнадцать, когда из печати вышел её первый роман «Здравствуй, грусть». На радостях от успешного дебюта девушка отправилась к морю — проматывать гонорар, выиграла в казино гору денег и, заблудившись в поисках своей гостиницы, купила симпатичную виллу. Там за следующие полвека были написаны ещё два десятка блестящих романов и десяток пьес.

Борис Акунин окончил историко-филологический факультет, многие годы работал переводчиком с японского и английского языков, был заместителем главного редактора журнала «Иностранная литература» и соучредителем издательства «Иностранка». Он занимался чужими текстами, а в сорок два года начал публиковать собственные исторические детективы, которые уже больше двух десятилетий обеспечивают Акунину место среди самых популярных российских авторов.

Мэри Шелли в семнадцать лет сбежала от родителей с женатым поэтом. Через два года пара остановилась в доме на берегу Женевского озера. Их друзьями-соседями верховодил Джордж Гордон Байрон. По его предложению компания устроила конкурс готических рассказов. Одержав победу, Мэри увлеклась и превратила свою страшную историю в роман «Франкенштейн, или Современный Прометей». Так девятнадцатилетняя девушка стала не только автором бестселлера, но и основоположницей жанра научной фантастики.

Грегори Робертс почти половину жизни провёл в тюрьмах. Он был наркоманом, сидел за ограбления, бежал, снова попадался и начал писать первый роман в колонии строгого режима. Надзиратели дважды уничтожали рукопись, но Робертс восстанавливал текст. Книгу он закончил уже на свободе. К моменту публикации романа «Шантарам», ставшего бестселлером, автору шёл пятьдесят второй год.

Стивен Кинг тоже заслуживает упоминания, хотя его пример не вполне корректен. Роман «Долгая прогулка» он написал в девятнадцать лет, но ни одно издательство так и не согласилось опубликовать книгу. Через тринадцать лет, когда Кинг уже прославился, он выпустил свой первый опус под псевдонимом Ричард Бахман. А после того, как читателям сообщили, что Бахман — это Кинг, роман стал бестселлером.

Джон Толкиен преподавал английский язык и литературу, был самым молодым профессором Оксфордского университета и прославился как составитель словарей. А в сорок пять он опубликовал роман «Хоббит, или Туда и обратно». Сказка, сочинённая для четверых собственных детей, стала бестселлером. Ещё более успешной оказалась трилогия «Властелин колец», но Толкиен писал так неторопливо и тщательно, что ко времени публикации мирового хита ему исполнилось шестьдесят два года.

Кстати, в издательстве порой забывали, что имеют дело с выдающимся филологом, а не только с выдающимся писателем. Однажды Толкиену попеняли на ошибку в слове, которое он выдумал для книги. «По правилам Оксфордского словаря оно должно быть написано иначе», — сказал редактор. «Этот словарь составлял я, — ответил Толкиен, — и не надо меня поправлять».

Всемирная организация здравоохранения объявила, что молодость длится до сорока пяти лет, зрелость до шестидесяти, пожилой возраст до семидесяти пяти, старость до девяноста…

Если принято решение идти в литературу, лучшее время — сейчас. В начале писательского пути рискует каждый, и риск от возраста не зависит.

Для более молодых авторов опасен преждевременный старт. Первая же неудача может напрочь отбить писательские желания и похоронить мечту о литературе. К затяжному подъёму на Парнас готовы немногие — большинству хочется получить всё и сразу вместо ничего и постепенно.

Для более возрастных авторов опасно засидеться на старте. Если школьники могут подождать с первой книгой до двадцати, то сорокапятилетнему через несколько лет будет уже за пятьдесят. А жар в крови с годами гаснет, как жалуются поэты.

Принято считать, что чем писатель старше, тем опытнее. Он больше видел, больше пережил, больше знает… «Понять жизнь можно только оглядываясь назад, а прожить — только глядя вперёд», — считал Зигмунд Фрейд. Кто старше, тот дольше смотрит вперёд и лучше понимает жизнь, потому что с годами приходит мудрость…

…но ко многим годы приходят в одиночку. Без мудрости. Просто дурак становится старым дураком. Не так всё просто и с переживаниями, впечатлениями и знаниями, зато проще простого с писательским талантом. Либо он есть, либо его нет, и от продолжительности жизни это не зависит.

Айн Рэнд говорила: «Писателями не рождаются, ими становятся, а точнее, они сами себя создают». Со временем автор может развить мастерство рассказчика, набраться опыта, приобрести необходимые знания и превратить себя из алмаза в бриллиант. Но для начала нужен алмаз. Из куска мела бриллиант не получится никогда.

С чего лучше начинать?

С проверки багажа.

Путь впереди долгий, одолеть его налегке вряд ли удастся, так что стоит послушать Пушкина, который всегда к месту: «Собравшись в дорогу, вместо пирогов и холодной телятины я хотел запастися книгою».

Он читал на нескольких языках и, по свидетельству друзей, постоянно держал под рукой два-три томика. В ссылке на юг Пушкин утешался Шекспиром, в Болдино его сопровождали сочинения других британских поэтов, утомительное путешествие в Арзрум скрашивала «Божественная комедия» Данте, а из «Ламмермурской невесты» популярнейшего своего современника Вальтера Скотта он целиком взял сюжет романа «Дубровский».

Писателю необходимо много читать. Правда, книга книге рознь.

За полвека до Пушкина публицист Георг Лихтенберг рассуждал: «Книгой следовало бы, собственно, называть лишь ту, которая содержит нечто новое, все прочие — лишь средство быстро узнать, что уже сделано в той или иной области».

В социальных сетях сделались модными списки вроде «Двадцать книг, которые девушка должна прочесть к двадцати годам». Глупость редкая — начиная с того, что уважающая себя девушка никому ничего не должна. И всё же литературные коучи сплошь и рядом объявляют какие-то книги обязательными для чтения. Пушкин не читал ни Цветаевой, ни Хлебникова, ни тем более Бродского, но вырос в «солнце русской поэзии». Так назвал его писатель Одоевский, тоже не читавший ни Чехова, ни Бунина, ни тем более Набокова.

Толку нет и от списков любимых книг писателей, спортсменов, учёных, актёров, режиссёров или других знаменитостей. Такой список годится лишь для удовлетворения поверхностного любопытства, если к нему не приложен внятный ответ на вопрос: почему выбраны именно эти книги? Просто нравятся? Или с ними связаны особенные воспоминания? Или имена авторов и названия солидно звучат? Или эти книги пригодились в работе? Или ещё почему-то?

В отличие от коуча, наставник не требует, чтобы ученик читал ту или иную книгу: он рекомендует.

Скажем, Ветхий Завет и Новый Завет — в синодальном переводе или в адаптации — можно рекомендовать всем писателям. Не как религиозные тексты, а как собрание всех сюжетов мировой литературы, калейдоскоп из их комбинаций и как историю формирования морально-этических норм. К тому же с текстами Священных Писаний напрямую или косвенно связана бóльшая часть самых известных произведений искусства, не говоря уже о произведениях литературы. Книги обоих Заветов — это драгоценный интеллектуальный багаж, основа эрудиции…

…а если вдобавок прочесть шумерский эпос «Гильгамеш» — можно найти в Писаниях множество параллельных эпизодов и увидеть, как ближневосточная, а потом европейская культура развивали духовное наследие культуры Южной Месопотамии, древнейшей из всех известных цивилизаций.

«Цитадель» Антуана де Сент-Экзюпери — произведение вне жанра, пронизанное мотивами античной философии, рукописей буддийских мудрецов, Библии, Корана, литературы Средневековья и трудов передовых мыслителей Европы. Кроме прочих достоинств, текст содержит множество ёмких цитат на все случаи жизни.

Рассказ Акутагавы Рюноскэ «В чаще» — яркий образец новаторских литературных приёмов, использования национального колорита и того, как из великих книг вырастают великие фильмы.

Повесть Виктора Конецкого «Кто смотрит на облака» — череда виртуозных и внезапных пересечений отдельных сюжетов, которые вроде бы не связаны между собой.

Романы Урсулы Ле Гуин — источник, откуда Джоан Роулинг успешно черпает вдохновение и материал для книг про Гарри Поттера.

Повесть Сергея Колбасьева «Арсен Люпен» — пример того, как субкультура проникает в реальную жизнь и как можно заиграться в любимого литературного персонажа.

Роман Германа Гессе «Игра в бисер» — блестящее совмещение математики с музыкой, вымышленного мира с вымышленной игрой, а философского трактата — с сюрреалистическим романом, за который автора удостоили Нобелевской премии.

Роман Анатолия Мариенгофа «Циники» — пронзительная, оригинально поданная история любви обречённых людей в обречённой стране.

Повесть Николая Лескова «Очарованный странник» и созвучный рассказ «Шерамур» завораживают светлыми образами героев и русским языком кристальной чистоты.

И так далее.

Каждый толковый наставник может схожим образом порекомендовать книги для решения конкретных задач, для удовольствия и для общего развития. Рекомендации даются с запасом, чтобы ученики сами сделали свободный и осознанный выбор…

…а коуч ведёт за собой паству, как флейтист вёл крыс из Гамельна. Но для того, чтобы понять эту метафору и не обижаться зря, недостаточно детского мультфильма или «Википедии». Стоит кое-что прочесть у средневековых авторов: поучительная история не ограничивается простенькой байкой о зверушках и музыканте — её многоплановый сюжет намного богаче и драматичнее.

«Если книга не породила у вас ни одной самостоятельной мысли, значит, она напрасно прочитана», — считал культуролог Дмитрий Лихачёв. К этому можно добавить, что написана такая книга тоже зря. Брать пример с её автора — «ошибка выжившего» № 25.

Не надо писать пустых книг, и читать их ни к чему. Днём российской печати считается 13 января, годовщина появления в 1703 году первого номера первой газеты. Называлась она не просто «Ведомости», а «Ведомости о военных и иных делах, достойных знания и памяти». Очень важное уточнение, которое касается книг в ещё большей степени, чем газет.

Горький, Волошин, Бунин, Гумилёв и другие мастера хвалили первые литературные опыты Алексея Толстого, а сам он позже каялся:

⊲ Я решил, что я писатель. Но я был неучем и дилетантом. Я хорошо не знал ни русского языка, ни литературы, ни философии, ни истории. Не знал своих возможностей, не знал, как наблюдать жизнь. К своему оправданию должен сказать, что всё это я понимал и предчувствовал, что мне грозит.

Кроме интеллектуального багажа, писателю необходим житейский опыт, которого часто не хватает молодым литераторам.

Курт Воннегут рассказывал, как в пятнадцать лет оказался на раскопках. Пожилой археолог спросил его о любимом виде спорта. Курт ответил, что спортом не занимается. «Я работаю в театре, пою в хоре, играю на скрипке и пианино, раньше брал уроки живописи… Но я не очень хорош во всех этих занятиях». Реакция собеседника, по словам Воннегута, взорвала его мозг: ничего подобного он раньше не слышал. «Не думаю, что единственный смысл чем-то заниматься состоит в том, чтобы достигнуть больших высот, — сказал археолог. — Ты получаешь превосходный опыт и разнообразные навыки. Главное, занятия развивают тебя и делают интересной личностью».

В семье юноши царил культ успеха. Его родственники считали, что заниматься чем-либо имеет смысл только для того, чтобы в этом побеждать. А Курта интересовали занятия, которые доставляют удовольствие. «Признаюсь честно, старик изменил мою жизнь», — говорил Воннегут, уже будучи всемирно известным писателем.

Браться за тему, о которой не имеешь внятного представления, — «ошибка выжившего» № 26.

Это не значит, что только музыкант может писать о музыкантах. Но если автор не разбирается в основах музыки, затею ждёт провал.

Писать о преступниках может не только бандит или следователь. Но даже лучший замысел рушится, если солидный криминальный авторитет в книге ведёт себя и говорит, как грабитель продуктовых ларьков на окраине райцентра.

Для того, чтобы понять мир японского воина, надо знать, как он смотрел на самого себя. В начале XVIII века Ямамото Цунэтомо написал «Хагакурэ» — трактат о духе и пути самурая, где приводится такой рассказ:

⊲ Буддийский наставник Рёдзан составил описание сражений господина Таканобу. Другой священнослужитель увидел его сочинение и сказал: «Священнику не подобает писать о полководце. Каким бы изяществом ни отличался его стиль, раз он не знаком с военным делом, он не сможет постичь истинных помыслов великого полководца. Передавать же ошибочные суждения о знаменитом военачальнике последующим поколениям по меньшей мере непочтительно».

То же касается всех, кто пишут о личностях и материях, находящихся за пределами их понимания. Поэтому собственный опыт бесценен для писателя, но не исключает, а порой и требует участия консультантов-специалистов.

Не надо писать без достаточных знаний, чтобы не уподобиться персонажу, над которым смеялся Илья Ильф: «Такой некультурный человек, что видел во сне бактерию в виде большой собаки».

Без нравственных ориентиров делать в литературе тоже особенно нечего. Автор через книгу влияет на читателей, формирует их пристрастия и мировоззрение. Как заметил один блогер: «Я никогда не встречал гуронов, но всё равно их ненавижу — после того, как в детстве начитался книжек Фенимора Купера». Вряд ли это комплимент писателю.

Якоб Броновски родился в Польше, жил в Германии, а после переезда в Англию преподавал в Кембридже. Когда его должность позволила нанимать других преподавателей, он стал вручать каждому особое письмо.

⊲ Уважаемый Учитель!

Я пережил концлагерь. Мои глаза видели то, чего не должен видеть ни один человек:

— как учёные инженеры строят газовые камеры;

— как квалифицированные врачи отравляют детей;

— как профессиональные медсёстры убивают младенцев;

— как выпускники высших учебных заведений расстреливают и сжигают детей и женщин…

Поэтому я не доверяю образованности.

Я прошу вас: помогайте ученикам стать людьми. Ваши усилия никогда не должны привести к появлению учёных чудовищ, тренированных психопатов, образованных Эйхманов.

Чтение, письмо, арифметика важны только тогда, когда помогают нашим детям стать более человечными.

Позиция Броновски была им выстрадана и оплачена миллионами жизней. А миссия, которую он возложил на себя и о которой твердил коллегам, роднит педагогов с литераторами. Грош цена писателю, если в его багаже нет установки на то, чтобы развивать в читателях лучшие человеческие качества.

«И долго буду тем любезен я народу, что чувства добрые я лирой пробуждал», — с гордостью говорил Пушкин о своей миссии. О своём служении, которое совсем не то же самое, что служба.

Можно как угодно оценивать Льва Толстого в литературном отношении, но в духовном он был по-настоящему велик. Дворянин старинного рода, потомок и родственник военных, артиллерийский офицер с боевым опытом сделал своей миссией, своим служением борьбу за мир. Толстой больше полувека последовательно выступал против войны; против того, что ведёт к войне; против тех, кто наживаются на войне; против тех, кто оправдывают и благословляют войну…

⊲ Я хочу, чтобы любовь к миру перестала быть робким стремлением народов, приходящих в ужас при виде бедствий войны, а чтоб она стала непоколебимым требованием честной совести…

Для меня безумие, преступность войны, особенно в последнее время, когда я писал и потому много думал о войне, так ясны, что кроме этого безумия и преступности ничего не могу в ней видеть…

За эту миролюбивую позицию Лев Толстой мужественно воевал всю свою долгую жизнь в литературе.

Михаил Салтыков-Щедрин дослужился до генеральских чинов и прекрасно знал, как устроено государство. Этим знанием наполнена его сатирическая проза — будь то сказка «Дикий помещик», пародийный роман-хроника «История одного города» или записки о нравах «Господа ташкентцы». И вроде написано всё это с хохотком, но в каждом произведении слышится боль за свою страну.

⊲ Россия, — так размышляет герой повести, — государство обширное, обильное и богатое; да человек-то глуп, мрёт себе с голоду в обильном государстве…

Есть легионы сорванцов, у которых на языке «государство», а в мыслях — пирог с казённой начинкою…

Когда и какой бюрократ не был убеждён, что Россия есть пирог, к которому можно свободно подходить и закусывать?..

Многие склонны путать два понятия: «Отечество» и «Ваше превосходительство»…

Во всех странах железные дороги для передвижения служат, а у нас сверх того и для воровства…

Российская власть должна держать свой народ в состоянии постоянного изумления…

Представителей этой власти категорически не устраивала жизненная позиция вице-губернатора Рязани и Твери, действительного статского советника Салтыкова. Проблем у него хватало. Удивляться нечему, считал критик Николай Чернышевский: «Кем довольны все, тот не делает ничего доброго, потому что добро невозможно без оскорбления зла».

Чиновник Салтыков состоял на государственной службе, а служение писателя Щедрина состояло в том, чтобы оскорблять зло, выставляя его на посмешище.

И ещё кое-что необходимо для начала творческого пути.

Молодой живописец Кузьма Петров-Водкин пришёл в искусство под сильным влиянием иконописи. Редкая удача позволила ему выбраться из провинции в столицу, чтобы показать свои работы известному художнику. Тот глянул на школярское подражание старым иконам и распахнул перед гостем окно со словами: «Вот что вам надо рисовать!» Он имел в виду не прохожих, лотошниц, извозчиков, улицу или дома по другую сторону реки. За окном бурлила жизнь, о ней и была речь.

«Я не знал, как наблюдать жизнь», — сокрушался Алексей Толстой, вспоминая молодость, а Франц Кафка советовал неопытному автору:

⊲ Тебе нет нужды выходить из дому. Оставайся у своего стола и слушай. И даже не слушай — просто жди. И даже не жди — будь совершенно спокоен и одинок. Мир предложит тебе себя, чтобы быть разоблачённым, он не может удержаться и будет в экстазе извиваться перед тобой.

Правда, после такой впечатляющей картины потребуется отдельный психотерапевтический курс. Но смотреть на мир чужими глазами — «ошибка выжившего» № 27, как бы ни завораживал этот взгляд.

Не надо писать о том, что увидели и описали другие. Писателю необходимы собственные наблюдения, иначе не избежать фальшивых ситуаций, искусственных диалогов, плоских персонажей… Кому интересен списанный из чужой книжки картонный человечек с ярлыком «герой» на лбу? Хороший читатель ждёт живого героя, жизненных сюжетов, подлинных переживаний и живой речи.

Перед литературным стартом стоит по традиции присесть на дорожку, собраться с мыслями и проверить багаж. Общая эрудиция, начитанность, какой-никакой опыт, некоторое представление о своей миссии, готовность наблюдать жизнь самому, а не списывать у других… Если этот минимум на месте — значит, пора в дорогу.

Для начала можно писать как пишется?

Нет.

Хотя писать можно как угодно. «Если вас не интересует результат», — прибавлял в таких случаях Жванецкий. А если интересует, придётся писать осознанно и продуманно.

Даже если кто-то из успешных авторов говорит, что пишет как пишется, — правда это или нет, но следовать его примеру — «ошибка выжившего» № 28. Из-под пера, особенно у новичка, выйдет вялая тягомотина. Мысли в ней будет немного, шансов на успех у читателей — тоже практически никаких. А скорее всего, автор заскучает и бросит недописанный надоевший текст. Когда разум выключен — всё зависит от случая: сегодня пишется, завтра не пишется… Стабильности нет, как говорил персонаж оскароносного фильма «Москва слезам не верит».

В коучинге принято вести серьёзные беседы о самодисциплине, о плане будущего произведения, о строгом нормативе — сколько страниц в день должен осилить писатель — и о многих прочих обязательных «надо» литературного труда.

Антикоучинг любым нотациям предпочитает хорошую историю.

В 1230-х годах кардинал Жак де Витри сочинил «Простонародные проповеди». Одна из них касалась безымянного демона, который мешками таскает из церкви слоги, слова и целые стихи, украденные священниками у Всевышнего во время молитвы. Тут недоговорили, здесь пропустили, там сократили, чтобы побыстрее закончить… В другой проповеди кардинал объяснял, почему нельзя переговариваться во время церковной службы: тот же демон записывает на огромном пергаменте всю болтовню прихожан, от первого до последнего слова. Эта запись и украденные тексты будут служить уликами для обвинения на Страшном Суде.

Около 1285 года Иоганн Галенсис в «Трактате о покаянии» тоже упомянул о демоне, который имеет вид «обезьяны ужасной и безобразной» и связан с писательством. Галенсис первым назвал демона по имени — Тутивилл, или Ничтожество.

Идея существования Тутивилла восходит к Откровению Иоанна Богослова: оно также известно под названием «Апокалипсис».

⊲ И книги раскрыты были, и иная книга раскрыта, которая есть книга жизни; и судимы были мертвые по написанному в книгах, сообразно с делами своими.

Две тысячи лет назад Иоанн и его современники считали, что в книгах жизни ангелы записывают праведные дела каждого человека, а демоны — его грехи.

«Апокалипсис» опирался на Ветхий Завет — правильнее сказать, на Тору — и стал последней частью Нового Завета. С тех пор самое суровое наказание грозило переписчикам, допускавшим ошибки в работе с библейскими текстами. Этими ошибками тоже ведал ничтожный Тутивилл. Стараниями демона искажался текст Священных Писаний: следующие переписчики повторяли ошибки предшественников, добавляли к ним свои собственные, и с каждой ошибкой Библия уходила всё дальше от исходного оригинала.

Не надо писать как пишется. Не надо идти путём греха, забывая старинную испанскую поговорку: «Сон разума рождает чудовищ». Не надо пускать писательский труд на самотёк. Разум должен бодрствовать.

Литература — занятие с подвохом. Мало того, что Ничтожество сбивает с толку. По средневековой легенде, ангел Сатана решил стать писателем, прогневал Всевышнего и был низвергнут с небес. Теперь он диктует людям тексты, которые хотел бы написать сам…

…поэтому если в «Антикоучинге» или другой книге что-то не так — можно догадаться, кто в этом виноват. А насчёт злокозненного Тутивилла и прочей нечисти у Пушкина сказано: «Сказка — ложь, да в ней намёк, добрым молодцам урок».

Что в итоге?

Россыпь «ошибок выжившего»:

№ 24 — привязывать начало писательской деятельности к определённому возрасту;

№ 25 — писать книги, которые не порождают у читателя самостоятельных мыслей;

№ 26 — писать на тему, о которой нет внятного представления;

№ 27 — смотреть на мир чужими глазами;

№ 28 — писать как пишется.

Не надо писать, заглядывая в паспорт своего кумира: история литературы знает достаточно примеров и раннего, и позднего старта.

Не надо писать пустых книг, и читать их тоже ни к чему: хорошая книга рассказывает «о делах, достойных знания и памяти».

Не надо писать без достаточных знаний: автору необходим собственный опыт и порой требуется помощь консультантов-специалистов.

Не надо писать о том, что увидели и описали другие: писатель сам наблюдает жизнь и пользуется собственными наблюдениями.

Не надо писать как пишется: сон разума рождает чудовищ, поэтому писательский разум должен бодрствовать.

Правда, Оноре де Бальзак пугал коллег-писателей: «Поле битвы, на котором сражается разум, страшнее, чем поле битвы, где умирают», а Жан-Жак Руссо проклинал тот день, когда взялся за перо: «До этого у меня были одни друзья, а теперь сплошь враги», но — стартовая черта уже пройдена. Путь в литературу начался…

…и значит, первое произведение почти готово. Дело за немногим: осталось его написать. Использованная бумага — в зависимости от результата — будет либо дешевле чистой, либо дороже.

Можно сразу замахнуться на крупную литературную форму, можно сперва проявить скромность. Этюд, очерк, эссе, новелла, рассказ, повесть, роман, эпопея или сага отличаются размерами, но родственны по сути. Эссе состоит из нескольких этюдов, новелла — это маленькая повесть, повесть — большой рассказ или маленький роман…

Писательство похоже на шахматы: первый ход е2е4 — это подвиг, остальные ходы — необходимость. Автору необходимо наполнить литературную форму литературным содержанием. Но каким и как?

Акт третий

Развитие

Сомерсета Моэма спросили однажды, какие книги он читает. «Шекспира и бульварную литературу, — ответил писатель. — Шекспир выше критики, а бульварная литература ниже».

Тому, кто стремится к литературным высотам, а не к плинтусу бульварщины, стоит перенять кое-какие приёмы великого британца. Издатель Ксенофонт Полевой сохранил соображения Грибоедова на этот счёт:

⊲ Шекспир писал очень просто: немного думал о завязке, об интриге и брал первый сюжет, но обрабатывал его по-своему. В этой работе он был велик.

Величие Шекспира сомнений у большинства не вызывает, а с простотой работы писателя стоит разобраться подробнее.

О структуре

«Антикоучинг» выстроен по классической схеме: определённые пять частей в определённом порядке. Поклон древним грекам — и привет коучам, которые упорно внедряют эту схему, ссылаясь на то, что ею пользуются в литературе с античных времён.

Чем плоха пятиактная структура?

Несовершенством и схематичностью.

Экспозиция, завязка, развитие, кульминация и развязка — составляющие структуры любого успешного рассказа, но слепо копировать их порядок без понимания и переносить схему из черновика в то, что пишется набело, — «ошибка выжившего» № 29.

Использование пятиактной структуры в этой книге позволило подойти к самому интересному только сейчас. Хотя многие наверняка ждали, что речь о создании текста и о наполнении формы содержанием в «Антикоучинге» начнётся уже на первых страницах — без экскурса в историю и экономику литературы. Ожидания не сбылись, и, вполне вероятно, часть аудитории была потеряна…

…хотя есть надежда, что самым любознательным и вдумчивым хватило терпения дождаться третьего акта. Но шансы «Антикоучинга» и любой другой книги превратиться в бестселлер уменьшаются с каждым потерянным читателем: это арифметика.

Пять актов — тоже арифметика для младших литературных классов, а работа писателя — это математика: с анализом, логикой, вероятностями, переменными, комбинаторикой и прочими тонкостями.

Древний грек Аристотель говорил о трёх составных частях драматургической конструкции. Нынешние коучи цитируют эту мысль, но порой путаются, потому что у Аристотеля все сцены произведения разделены на три группы.

Первая группа — сцены, где на смену счастью героя приходит несчастье, или наоборот. Ромео влюбляется в Джульетту, а её брат убивает его лучшего друга. Герой «Комедии ошибок» встречает брата-близнеца, которого считал погибшим.

Вторая группа — сцены узнавания, где у героя возникают мотивы для дальнейших действий. Принц Гамлет узнаёт, что дядя отравил его отца, и собирается мстить. Генерал Отелло сходит с ума от ревности, когда видит платок своей жены в руках мнимого любовника.

Третья группа — сцены перипетий, где в судьбе героя происходят внезапные изменения. Король Лир обращается за помощью к дочерям, которые клялись ему в любви, и слышит циничный отказ. Героиня «Укрощения строптивой», выйдя замуж, сталкивается с проделками супруга.

Использованные Шекспиром три типа сцен — это три разновидности строительных блоков, из которых сложена любая хорошая история…

…а говоря о трёх частях, Аристотель имел в виду, что у каждого рассказа есть начало, середина и конец.

В начале отправной точкой служит конфликт между героем и другими персонажами или обстоятельствами.

В середине сюжет развивается — поворот за поворотом, — и более или менее долгая череда событий приводит к разрешению конфликта.

В конце открывается смысл, ради которого была рассказана история.

Вот и вся премудрость. Поэтому частей у рассказа три, а не пять.

Чем хороша пятиактная структура?

Удобством.

Пять актов — это шпаргалка для начинающего писателя. Есть незначительные вариации, но в сущности со времён древних греков ничего не изменилось.

Экспозиция в первом акте задаёт общий настрой, сообщает о времени и месте действия, знакомит читателя с персонажами, их взаимоотношениями и с обстоятельствами возникновения конфликта, создающего основу истории.

Завязка во втором акте содержит конфликт, который будет развиваться на протяжении рассказа и служить его стержнем.

Развитие, или восходящее действие, в третьем акте содержит бóльшую часть истории: здесь герой переживает многочисленные трудности, преодолевает препятствия — и с ним происходят изменения, после которых он уже не сможет стать прежним.

Кульминация, или климакс, в четвёртом акте — наивысшая точка истории, главный поворот сюжета, где читатель теряется в догадках о дальнейшей судьбе героя.

Развязка, или разрешение, в пятом акте — результат нисходящего действия, которое следует за кульминацией: всё тайное становится явным, причины сюжетных поворотов раскрываются — и вся история приходит к финалу.

Иногда пятым актом называют нисходящее действие, которое заканчивается развязкой с финалом. Можно сказать и так.

Как три части сочетаются с пятью актами?

Без проблем.

«Сделайте экспозицию, расскажите про героя и его мотивы, опишите обстановку действия, подготовьте поворотное событие», — учат коучи по методичкам до сих пор…

…а Франц Кафка ещё в 1912 году начал одно из самых известных своих произведений словами:

⊲ Проснувшись однажды утром в собственной постели после беспокойного сна, Грегор Замза обнаружил, что превратился в страшное насекомое.

Там — шаблонные правила, здесь — всё мимо правил, но читатель завоёван с первой же фразы. Поворотное событие — вот оно. Какая разница, кто такой Замза, какие у него были мотивы для превращения и где или когда происходит дело?! Единственный вопрос: что случилось дальше?

Для того, чтобы нарушать правила, их необходимо знать, но ещё важнее — понимать их смысл.

Не надо писать, следуя пятиактной схеме только потому, что её любили в Древней Греции, в Древнем Риме времён Горация, в средневековой Европе, в России времён Михаила Ломоносова и продолжают любить современные коучи. В любой хорошей истории есть все пять актов, но совсем не обязательно выкладывать их именно в таком порядке и отдельно друг от друга.

Романы трилогии «Тайна трёх государей», «Тайна двух реликвий» и «Тайна одной саламандры» начинаются практически одним и тем же коротким абзацем, где упомянуто событие, которое сразу задаёт развитие сюжета. Завязка происходит на первой странице, в первых строках. С героями читатель знакомится прежде всего по их действиям на протяжении восходящего действия, а не по описаниям. Такой приём обеспечивает гораздо более быстрое, увлекательное и разностороннее знакомство. Также из контекста приходит ясность насчёт времени и места событий.

Конечно, приключенческий жанр задаёт автору повышенный темп рассказа. Но и авторам более спокойных книг лучше не затягивать вступление перед началом основных событий. Современный читатель воспитан кинематографом, информационной лентой в интернете, социальными сетями и мессенджерами. Там предисловия не в почёте: автор сразу переходит к делу. Чем дольше аудитория вовлекается в сопереживание, тем больше вероятность её потерять. У книги с неспешной экспозицией велик риск остаться без читателей.

Аристотель разделил драму на три части.

Элий Донат, подаривший «Антикоучингу» один из эпиграфов и упомянутый в «Божественной комедии» Данте Алигьери, развил идею трёх составных частей драматургического произведения, которые носят названия протазис, эпитазис и катастазис, или катастрофа.

Протазис равнозначен первому акту — с прологом, представлением основных персонажей, указанием времени событий, описанием места действия и завязкой.

Эпитазис включает в себя второй и третий акты: развитие конфликта и восходящее действие до кульминации.

Катастазис, или катастрофа, — четвёртый и пятый акты с нисходящим действием, развязкой, формированием финального настроения и моралью. Автор может описать мораль прямым текстом или постараться сгенерировать её в сознании читателя.

Три части не противоречат пяти актам: они без труда уживаются друг с другом и благополучно выполняют свои функции.

Почему «Антикоучинг» написан в пяти актах?

Во-первых, потому, что именно эту книгу стоило сконструировать именно таким образом. Сам предмет обсуждения — то, как не надо писать книги — состоит из пяти частей, самостоятельных по смыслу, расположенных в логической последовательности и соответствующих определённым этапам работы писателя.

Во-вторых, потому, что здесь, как в театре, перед каждым актом занавес открывается и после — закрывается. Текст «Антикоучинга» можно уподобить сценическому диалогу — вопрос-ответ, хотя это всё же не пьеса: жанр другой, и разговор о жанрах вот-вот начнётся.

В-третьих, потому, что «Антикоучинг», помимо прочего, иллюстрирует минусы и плюсы пятиактной конструкции. Читатель может убедиться сам: всё, что в такой структуре мешает чтению, идёт в минус. Всё, что удобно, — в плюс. И эта наглядная селекция тоже относится к числу плюсов.

В-четвёртых, начав сразу с завязки, пришлось бы заметно сократить или вовсе выбросить массив познавательной информации из истории литературы. Пусть это попытка объять необъятное, как предупреждал в эпиграфе Козьма Прутков, но книга для писателей должна знакомить их с обширным опытом предшественников — как позитивным, так и негативным — и подпитывать общую эрудицию.

В-пятых, одна из задач «Антикоучинга» — показать на живом примере осознанное использование классической структуры. А оправдан ли такой риск и удачно ли выбрана структура — решает читатель.

Существует ли универсальная, неуязвимая схема?

Нет.

Универсальных, неуязвимых схем в литературе не существует. А главная мысль этого раздела, как и положено, осталась на десерт.

Схема построения рассказа из пяти актов и вообще любая стандартная схема не только уязвима. Она ущербна сама и может причинить ущерб автору, особенно начинающему, потому что механический перенос теории на практику писательства — «ошибка выжившего» № 30.

Не надо писать по шаблонам, даже самым обоснованным и апробированным. Именно к отказу от схем призывает антикоучинг, в отличие от коучинга.

Литературная форма, нафаршированная стандартными персонажами и стандартными сюжетными ходами по рецепту коуча, понравится только тому, кто любит жевать промокательную бумагу. Хорошие читатели такую книгу не примут. А для читателей, которым вполне достаточно жёваной промокашки, пишет уже легион посредственных авторов. Их труды немногим отличаются от надписей на аэрозольных баллончиках с освежителем воздуха в туалете. У начинающего литератора есть шанс пойти другим путём, чтобы сочинить что-то более увлекательное…

…а схема ограничит полёт фантазии и помешает это сделать.

Деление текста на функциональные части удобно для его анализа постфактум, когда он уже написан. Частей может быть три, как у Аристотеля. Или четыре, как в пирамидальной схеме Густава Фрейтага. Или пять, как у большинства коучей. Или восемь, как в восьмипунктовой сюжетной дуге. Или десять, или семнадцать…

Частей может быть сколько угодно. Всё зависит от того, кто занимается делением и по каким признакам определены начало и конец каждой части. Но на старте схемы плохи: они загоняют автора в тесные рамки, не принося никакой практической пользы.

⊲ Предположим, вы пишете сцену, в которой ваш герой висит над пропастью, вцепившись пальцами в выступ скалы. Ещё секунда — он упадёт и разобьётся насмерть. Что это: развитие, завязка, развязка или начальная сцена сюжета? Это может быть ни то, ни другое, ни третье, а может быть одновременно всё перечисленное. Но, как бы там ни было, термины не подскажут, как писать сцену и писать ли её вообще.

Это цитата из рассуждений именитого наставника Джона Труби. Его ученики писали сценарии «Звёздных войн» и «Шрека». Сам он тоже успешный сценарист, автор компьютерных программ в помощь создателям историй, дельных книг о писательской профессии… Труби — тот единственный коуч из тысячи, который заслуживает звания Учителя.

Убожество схематичного подхода к творчеству видно на примере детской считалки-рисовалки:

⊲ Точка, точка, запятая —

Вышла рожица кривая.

Ручки, ножки, огуречик —

Получился человечек.

Коучи норовят представить произведение литературы в таком же виде, но части тела не живут сами по себе — это единый организм. Хорошая история проходит путь, который похож на человеческий: она возникает из замысла, рождается в виде набросков и первых строк, постепенно растёт, учится ходить, обретает речь, наливается жизненной силой, обрастает подробностями, набирается ума…

Если просто сложить вместе кривую рожицу, ручки, ножки и огуречик, человечек останется мёртвой плоской схемой. Реальный человек — нечто намного большее.

Хорошая история тоже больше, чем сумма её составляющих. Она — одно целое. Монолит, а не пазл из горстки деталей, сложенных в определённой последовательности.

Зато историю, которая уже написана, можно разделить на части, чтобы проанализировать: не потерялась ли экспозиция? убедительна ли завязка? растёт ли напряжение по мере развития? не смазана ли кульминация? всё ли выяснилось к развязке? очевиден ли смысл?

Пятиактная структура пригодится, но не для создания ненужных рамок в начале или в процессе работы, а для доработки текста, когда основная работа вчерне закончена.

Что в итоге?

Следующие «ошибки выжившего»:

№ 29 — писать по схеме из пяти актов (экспозиция, завязка, развитие, кульминация и развязка) или по любому другому стандарту, навязанному коучем;

№ 30 — механически переносить теорию на практику писательской работы.

Не надо писать по схеме, загоняя себя в рамки: мастера проверяют — все ли составляющие хорошей истории на месте? — только после того, как текст вчерне готов, и если надо — корректируют написанное.

Не надо писать по схеме, даже если коучи называют её популярной и апробированной: творчеством, как и любовью, бессмысленно заниматься по методичкам.

Авторам, которых гложет профессиональное любопытство, стоит забыть о коучах и заглянуть в книгу филолога Инны Львовны Альми «Внутренний строй литературного произведения», где читателя ждёт увлекательный анализ произведений русской классической литературы.

О жанрах

Вряд ли стоит глубоко вторгаться в область литературоведов. К тому же между ними нет согласия по многим базовым вопросам.

Выдающийся теоретик и писатель Юрий Тынянов честно признавался в своём замешательстве:

⊲ Что такое литература? Что такое жанр? Каждый уважающий себя учебник теории словесности обязательно начинает с этих определений. Теория словесности упорно состязается с математикой в чрезвычайно плотных и уверенных статических определениях <…> А определения делаются всё труднее.

И всё же обойти вниманием эту тему нельзя. Начинающему автору желательно сориентироваться в основах теории.

Какие существуют виды литературы?

Здесь всё непросто.

Художественная литература, документальная проза, мемуары, книги по саморазвитию, научно-популярные книги, учебники, техническая литература и справочники — всё это именно разные виды литературы, но можно встретить упоминания о них как о разных жанрах.

«Антикоучинг» адресован, в первую очередь, пишущим художественную литературу, но может пригодиться и другим авторам. Большинство текстов любого вида опираются на увлекательную историю, которая состоит из трёх частей, как учил Аристотель. Основная разница между видами в том, что в художественной книге история основывается на сюжете и может быть придумана целиком, а в документальной, научно-популярной и прочих сюжета нет и вымысел нежелателен.

Пожалуй, совсем бесполезен «Антикоучинг» только для составителей справочников и для авторов технической литературы. Им не досаждают коучи, хотя как раз их книги требуют навыков структурирования проверенной информации по строгим шаблонам.

Отдельного упоминания заслуживает вид литературы, который получил название нон-фикшн. Мало того, что его иногда относят к жанрам. Сама классификация способна ввести в заблуждение многих — начиная с авторов термина.

Нон-фикшн — это не художественная литература, даже если авторы позволяют себе фантазировать и пользоваться художественными приёмами. Но дальше…

Одно из определений гласит, что для нон-фикшн «характерно построение сюжетной линии исключительно на реальных событиях с небольшим и крайне редким вкраплением художественного вымысла». В другом говорится, что нон-фикшн — это словари, учебники, самоучители, публицистика и тому подобное.

Почему не назвать учебник учебником, словарь — словарём, а самоучитель — самоучителем? Зачем использовать малопонятный иноязычный термин, когда в русском языке существуют устоявшиеся термины? Зачем нужен такой зонтик, накрывающий сразу много видов литературы, очень разных по целям, задачам, приёмам и содержанию?

К тому же сложно представить себе публицистику, построенную «исключительно на реальных событиях с небольшим и крайне редким вкраплением художественного вымысла». Ярчайший пример публицистики — памфлет, и где там нон-фикшн? Это именно художественная литература.

Возможно, из-за такой неразберихи произведения нон-фикшн участвуют и побеждают в главных российских литературных конкурсах. Лауреатом первой премии «Большая книга» за 2022 год стала «Подлинная история Анны Карениной» — литературоведческий труд, о котором автор Павел Басинский косноязычно сказал: «Жанр этой книги — это любовь к этому роману». Вторая премия досталась Алексею Варламову за биографию «Имя Розанова».

Логика происходящего остаётся тайной, но начинающим, да и уже состоявшимся авторам стоит иметь в виду устойчивую тенденцию. Чем бы ни был нон-фикшн — жанром или видом литературы, — его популярность растёт.

Какие существуют литературные жанры?

Здесь всё ещё сложнее.

С одной стороны, литературоведы настаивают, что у каждого жанра есть строго определённые признаки, которые нельзя смешивать.

С другой — существует смешанная классификация: произведения делятся на жанры по форме, содержанию и роду, причём в делении действует строгая иерархия, и одни и те же термины можно встретить в разных разделах. Скажем, рассказ, повесть или роман — жанры как по форме, так и по роду; драма, трагедия и комедия — жанры по роду и содержанию.

Литературные формы, которые причислены к жанрам, уже были упомянуты — от меньшего к большему, в том числе этюд, эссе, новелла, рассказ, повесть и роман.

Если автор выбрал жанр комедии, ему ещё предстоит разобраться: пишет он просто комедию, или романтическую, или «чёрную», или комедию характеров, или комедию положений…

Поэтому, чтобы не лезть в совсем уж глубокие дебри, лучше разбираться со своим писательством на уровне жанровой литературы.

Что такое жанровая литература?

Здесь для начала всё понятно на бытовом уровне.

Жанровая литература — в любом случае художественная. Разделение происходит по специфике сюжета, и уже сюжет привязывается к тому или иному жанру.

Также специфика сюжета диктует основную тему истории, больший или меньший объём описаний, количество и размеры лирических отступлений, глубину проработки характеров персонажей, степень условности обстоятельств действия и другие характеристики.

Любовный роман — это, как можно догадаться, масштабное повествование о перипетиях сердечных отношений героев: об ухаживаниях, преградах, ревности, расставаниях, изменах, примирениях и тому подобном.

Исторический роман — тоже крупная форма, предполагающая несколько сюжетных линий, действие в более или менее давнем прошлом, на фоне реальных исторических событий, с участием реальных исторических персонажей.

Приключения — форма, которая может варьировать от небольшой до крупной, а содержание в пояснениях не нуждается.

Детектив — один из видов криминальной прозы; форма тоже свободная — от рассказа до романа, завязкой выступает загадочное преступление, развитие состоит в поиске виновного и соревновании следователя с преступником; смысл — в борьбе за справедливость, развязкой обычно становится заслуженное наказание преступника.

Научная фантастика близка к футуристической прозе, сказкам и альтернативной истории; форма свободная, сюжет основывается на реальных или вымышленных достижениях науки.

Фэнтези — вид фантастики, близкий к сказкам; опирается на мифы и легенды; героями выступают вымышленные существа или люди, наделённые сверхъестественными способностями.

Мистика близка к религиозной литературе и сказкам; это экскурсия в свободной форме по миру иррационального и необъяснимого.

Триллер — форма свободная, в жанре ужасов; напоминает готическую литературу, мрачную фэнтези и страшные сказки, с мистикой или без неё.

Существуют у жанровой литературы и другие виды.

В жанровой литературе тоже всё непросто?

Непросто, и ещё как.

Сложности начинаются при попытке перечислить все виды жанровой литературы и дать точное определение каждому. Формулировки снова грешат условностью. Причина в том, что у каждого вида есть поджанры: из-за этого виды органично перетекают один в другой.

Скажем, любовный роман может быть современным, историческим, эротическим, фэнтезийным и фантастическим, триллером, религиозным, паранормальным…

Исторический роман может быть любовным — во всех поджанрах, а ещё приключенческим, фантастическим или фэнтезийным.

Среди поджанров научной фантастики оказываются утопия и антиутопия — описания идеального и нежелательного вариантов общественного устройства.

И так далее.

Жертвы коучинга перед началом работы выбирают вид жанровой литературы и строго его придерживаются, совершая «ошибку выжившего» № 31. Ограничения авторской свободы не дают реализовать в полной мере даже хороший замысел. Это приводит к скромному результату — из-за вынужденного отказа от использования событий, сюжетных поворотов, характеристик персонажей и художественных приёмов, свойственных другим видам жанровой литературы.

Коучи учат, как надо писать любовный роман, или детектив, или научную фантастику. Шаг в сторону считается побегом: автор выпадает из жанра!

Но кто из коучей сможет сказать, к какому жанру или какому виду жанровой литературы относится роман Достоевского «Преступление и наказание»? Разные читатели воспринимают его по-разному и читают как детектив, криминальный триллер, экзистенциальную прозу, психологическую драму, философский трактат, историю любви глубоко несчастных людей…

Желающие могут взять примером любую выдающуюся книгу и составить свой список вариантов её прочтения.

Не надо писать жанровую литературу определённого вида: абсолютной чистоты жанра без посторонних примесей добиться вряд ли удастся, и в любом случае это пойдёт во вред замыслу. Достаточно сделать упор на одну из составляющих и превратить её в доминанту.

К тому же со временем жанр произведения изменяется без участия автора. Фантастика может превратиться в реалистичный текст: это произошло с романами Замятина «Мы» и Оруэлла «1984». Книги оказались пророческими, хотя задуманы были как антиутопии.

⊲ Рассказывают, что Кафка однажды обратился к Оруэллу:

— Скажите мне, как документалист документалисту…

Джонатан Свифт написал «Путешествия Гулливера» и был уверен, что из-под его пера вышла нравственно-политическая сатира. Но по прошествии трёх столетий многие аллегории перестали считываться или утратили остроту. Хлёсткий памфлет стал фэнтезийной сказкой, которую без труда адаптируют для детей.

Главное в художественной литературе — хорошая история с крепким сюжетом. Эта пара сама продиктует наиболее подходящий жанр и определит границы, до которых можно доходить в соседних жанрах и поджанрах.

⊲ На одном из кладбищ Флоренции неподалёку друг от друга расположены могилы клоуна Санчеса и писателя Лоренцини. Санчес был карликом, но служил в армии. В боевом походе он сорвался со скалы. Переломанные ноги пришлось ампутировать. Столяр Карло Бестульджи сделал Санчесу протезы и смешную носатую маску на изуродованное лицо. Инвалид устроился работать паяцем в ярмарочный балаган. Трюками полудеревянного уродца по прозвищу Кедровый Орешек забавлялся вместе с другими детьми маленький Лоренцини. Уже взрослым он взял псевдоним Коллоди и стал сочинять трагедию про несчастного карлика, но в результате получилась детская сказка. Писатель дал главному герою сценическое имя Санчеса: кедровый орешек на тосканском диалекте — Пиноккио.

Это пример хорошей истории, которая сама продиктовала — как и в каком жанре её лучше рассказать.

Шаблоны коучей только вредят авторам, поскольку заставляют строго следовать схеме и мешают сделать героя боевика сентиментальным, героя приключенческого романа — смешным неумехой, а героя любовного романа — мерзавцем.

Ян Флеминг придумал Джеймса Бонда вопреки шаблонам, хотя списал его со своего бывшего начальника в разведке — основателя секретной службы МИ5, полковника Королевского военно-морского флота сэра Вернона Келла. Автор свободно использовал гротеск и пародию; наделил персонажа качествами, которые были непривычны для поклонников шпионского детектива, — и на свет появился остроумный любитель роскоши, неотразимый покоритель женщин, морской офицер и величайший суперагент 007, которого читатели, а потом и кинозрители полюбили больше, чем других героев этого жанра.

Может ли жанр гарантировать успех?

Нет.

Сам по себе, без учёта написанного автором, — не может. Но существуют жанры — или, лучше сказать, виды жанровой художественной литературы, которые традиционно пользуются наибольшей читательской любовью.

Сотрудники одной из крупнейших международных торговых площадок Amazon однажды составили рейтинг популярнейших жанров, ориентируясь на собственные данные о продажах бумажных книг:

любовные романы — $1.44 млрд;

детективы — $728.2 млн;

научная фантастика и фэнтези — $590.2 млн;

ужасы и триллеры — $79.6 млн.

Как видно, речь снова идёт не о литературных, а о маркетинговых достоинствах, но для ответа на заданный вопрос удобно использовать деньги как мерило успеха.

На первый взгляд, у автора любовного романа вдвое больше шансов заработать, чем у автора детектива. Но хвататься за однобокую примитивную статистику и по ней выбирать направление своей писательской деятельности — «ошибка выжившего» № 32.

Шансы на коммерческий успех распределяются иначе — хотя бы потому, что для корректного сравнения необходимо учесть общее количество изданий каждого вида, особенности оформления, розничную цену одной книги и другие параметры. Кроме того, в исследование Amazon’а не вошли данные об электронных и аудиокнигах, которые переживают взлёт популярности. Также для начинающих писателей важна конкуренция: сочинять любовные романы проще, чем детективы; продаётся их больше, а значит, авторов, пытающихся сделать деньги на этом жанре, — пруд пруди.

Не надо писать любовный роман только потому, что любви все возрасты покорны и читатели купят его скорее, чем детектив или фэнтези. Доля правды в таком рассуждении есть, но универсальные авторы — величайшая редкость: обычно каждый силён в своей области. Тот, кому дано писать детективы, с гораздо большей вероятностью добьётся успеха именно в криминальном жанре, а среди пишущих о любви такой автор останется безнадёжным аутсайдером.

К тому же никто не мешает сочинить фэнтезийный любовный роман или построить детектив на истории любви. Первым путём пошли Александр Пушкин в поэме «Руслан и Людмила», Стефани Майер в «Сумерках» и Нил Гейман в «Звёздной пыли». Второй путь выбрали Николай Лесков для «Леди Макбет Мценского уезда» и Агата Кристи для историко-романтического романа «Месть Нофрет. Смерть приходит в конце» и многих других книг.

Статистику продавцов корректирует перечень самых популярных книг в истории, а не только за последние годы. Правда, статистика тоже западная: в России с этим сложнее, вдобавок на российском рынке электронных и аудиокниг царят пираты. Но среднемировые читательские пристрастия выглядят показательно.

«Гарри Поттер» Джоан Роулинг — фэнтезийная сага из серии романов с общим тиражом больше полумиллиарда экземпляров; росту продаж дополнительно способствовали удачные экранизации.

«Хоббит, или Туда и обратно» Джона Толкиена — детская фэнтезийная повесть, проданная тиражом больше ста сорока миллионов; экранизации пригодились для рекламы и здесь.

«Маленький принц» Антуана де Сент-Экзюпери — фантастическая сказка, входящая в пятёрку самых читаемых книг в мире; общий тираж — больше ста миллионов.

«Десять негритят» Агаты Кристи — единственный детектив, тиражи которого преодолели рубеж в сто миллионов.

«Сон в красном тереме» Цао Сюэциня — мелодраматичная семейная сага о жизни трёх поколений семьи автора; этот шедевр китайской литературы издан стомиллионным тиражом.

«Хроники Нарнии» Клайва Стэйплза Льюиса — серия детских приключенческих фэнтезийных повестей, построенных на интерпретации библейского сюжета; общий тираж — сто миллионов экземпляров.

«Она: история приключений» Генри Райдера Хаггарда — приключенческий роман, действие которого происходит в экзотических декорациях Африки; тираж больше восьмидесяти миллионов.

«Приключения Пиноккио» Карло Коллоди — сказка, переведённая на самое большое число языков — двести сорок против, например, семидесяти трёх у «Гарри Поттера»; статистика тиражей известна только после Второй мировой войны, но и она говорит о восьмидесяти миллионах экземпляров.

Этот чемпионский список не содержит ни любовных романов, ни ужасов, зато в нём пять раз встречаются сказка или фэнтези и по одному разу — детектив, приключения и семейная сага.

Примечательно, что «Хроники Нарнии» написаны в 1940-х годах, «Маленький принц», «Хоббит» и «Десять негритят» — в 1930-х, «Приключения Пиноккио» и «Она: история приключений» в 1880-х, а не показательный для Европы и Америки «Сон в красном тереме» — вообще в XVIII веке. То есть из литературы последних десятилетий на вершину популярности попал только «Гарри Поттер», но Джоан Роулинг — откровенная последовательница Урсулы Ле Гуин, пик творчества которой пришёлся на 1960-е — 1990-е годы.

Не стоит сбивать себя с толку нынешней статистикой: на протяжении последних полутора столетий заметных перемен в читательских пристрастиях не случилось.

Перечень двухсот самых значимых произведений литературы, составленный британской вещательной корпорацией «Би-би-си» в 2003 году, включает романы российских авторов: «Война и мир» и «Анна Каренина» Льва Толстого, «Преступление и наказание» Фёдора Достоевского, «Мастер и Маргарита» Михаила Булгакова и — с очень большой натяжкой — «Лолита» Владимира Набокова, поскольку это англоязычный роман гражданина США, хотя и выходца из России. Российским писателем Набоков не был никогда.

Во всех перечисленных произведениях сильна любовная линия, но их не назвать любовными романами. У Достоевского и Набокова доминантой выступает детективная составляющая, а у Булгакова — фэнтезийно-мистическая.

Вид жанровой литературы сам по себе погоды не делает: важна именно литература. И смешение видов только увеличивает шансы книги на успех.

Что в итоге?

Следующие «ошибки выжившего»:

№ 31 — замыкаться в рамках строго определённого вида жанровой литературы;

№ 32 — выбирать направление писательской деятельности, ориентируясь на однобокую статистику и бытовые стереотипы.

Не надо писать чистый жанр: его не существует, а вынужденные ограничения обеднят авторскую палитру и приведут к скромному результату. Фантазия должна резвиться на просторе.

Не надо писать в толпе охотников по-быстрому заработать на жанре, который кажется наиболее лёгким и популярным. У любого читателя, как и у любого автора, есть жанровые пристрастия, но в любом случае книгу должно быть интересно читать.

Лучше всех об этом сказал просветитель Вольтер: «Все жанры хороши, кроме скучного».

О замысле

«Мелькнула мысль нового романа», — записал Иван Тургенев для памяти, указав дату — 17 июля 1870 года — и точное время: без четверти десять утра. Маститому автору это казалось важным. Действительно, в результате озарения и последующей работы появился последний и самый масштабный роман Тургенева «Новь».

Что может стать основой замысла?

Буквально всё.

Идеи, образы, наблюдения и даже отдельные сцены с диалогами копятся в подсознании, а у неленивых авторов — ещё и в карманных блокнотах или гаджетах. Можно увидеть, из чего и как складывался замысел романа «Двенадцать стульев», если прочесть «Записные книжки» Ильи Ильфа. Неспроста сборник его мимолётных фраз публикуют как самостоятельное литературное произведение.

В копилке оказываются детские психологические травмы и комплексы автора, его жизненный опыт и творческая концепция, пережитые конфликты и радости… Лауреат Нобелевской премии в области физики, академик Пётр Капица подарил «Антикоучингу» эпиграф: «В основе творческого труда всегда лежит чувство протеста». Писатель откликается на то, что выводит его из равновесия, чтобы при помощи литературы вернуть себе гармонию с миром.

Основой замыслов произведений Льва Толстого стали три главных его переживания. Он всю жизнь разбирал собственные комплексы в дневниках и с них начал писательскую карьеру: первым опубликованным произведением стала автобиографическая повесть «Детство». К трагедии братоубийственных войн Толстой обращался постоянно — во многих книгах, начиная с «Севастопольских рассказов», и в бессчётных публицистических выступлениях. Его мучили домашние проблемы, и самый известный роман Толстого на эту тему начинается выстраданным афоризмом: «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему».

Достоевский писал брату:

⊲ Не помнишь ли, я говорил тебе про одну исповедь-роман, который я хотел писать после всех, говоря, что ещё самому надо пережить. На днях я совершенно решил писать его немедля. Всё сердце моё с кровью положится в этот роман. Я задумал его в каторге, лёжа на нарах, в тяжёлую минуту грусти и саморазложения.

Можно догадаться, о каком замысле идёт речь.

Когда у Булгакова под впечатлением от успеха «Двенадцати стульев» возник замысел романа под рабочим названием «Копыто инженера», — основой этого замысла, по признанию самого автора, стали «чёрные и мистические краски (я — мистический писатель), в которых изображены бесчисленные уродства нашего быта, яд, которым пропитан мой язык, глубокий скептицизм в отношении революционного процесса, происходящего в моей отсталой стране, и противопоставление ему излюбленной и Великой Эволюции, а самое главное — изображение страшных черт моего народа, тех черт, которые задолго до революции вызывали глубочайшие страдания моего учителя М. Е. Салтыкова-Щедрина». Очень откровенно, хотя Булгаков и написал это по другому поводу, а название «Копыто инженера» сменилось на «Мастер и Маргарита».

Коучи учат, как можно сконструировать замысел. Технически это решаемая задача, но двигаться таким путём — «ошибка выжившего» № 33. Её жертвой стал персонаж Пушкина: «Ремесло поставил я подножием искусству: я сделался ремесленник <…> Звуки умертвив, музыку я разъял, как труп. Поверил я алгеброй гармонию». Кто читал «Маленькие трагедии», тот знает, что поверка закончилась плохо.

Не надо писать с холодным носом. Если в первооснове замысла — математический расчёт, а не переживания от противоречий, — результатом вряд ли окажется достойное произведение.

Как появляется замысел?

Постепенно.

Замысел вызревает. Этот процесс невозможно спрогнозировать, им невозможно управлять, и сколько времени он займёт — неизвестно. Слова Тургенева о мелькнувшей мысли наилучшим образом описывают момент, когда накопленные фрагменты складываются в ядро будущей истории.

Пушкин однажды задумал роман, начал его словами: «Гости съезжались на дачу…», написал страниц двадцать, но разочаровался и забросил черновик. А Лев Толстой спустя сорок лет, не скрывая, использовал пушкинский текст в собственном замысле:

⊲ Я невольно, нечаянно, сам не зная зачем и что будет, задумал лица и события, стал продолжать, потом, разумеется, изменил, и вдруг завязалось так красиво и круто, что вышел роман.

Книга, которую Толстой сперва озаглавил «Молодец баба», известна читателям под названием «Анна Каренина».

Очевидно, Софья Толстая мало разбиралась в работе мужа, если сообщала сестре: «Лёвочка вдруг неожиданно начал писать роман из современной жизни». Следы вызревания замысла, реализованного к 1877 году, видны уже в автобиографической повести «Утро помещика» 1856 года, романе «Семейное счастье» 1859 года и, конечно, в романе «Война и мир» 1863–1869 годов. То есть неожиданное для жены начало работы над «Анной Карениной» в действительности готовилось без малого двадцать лет. И у самого Толстого «вдруг завязалось» означает результат колоссальной подсознательной работы.

Александр Фадеев, долгое время руководивший Союзом советских писателей, в 1932 году опубликовал статью «Мой литературный опыт — начинающему писателю». В его представлении творческий процесс разделяется на три условных периода.

⊲ Первый период можно назвать периодом «первоначального художественного накопления». <…> Писатель отчасти сознательно, а отчасти стихийно накопляет материал действительности и часто сам не знает, что из этого получится: идея, тема, сюжет произведения для него в начале не ясны. <…>

В первоначальный период художественной работы, о котором рассказывать наиболее трудно, в сознании художника образы проносятся хаотически, в несобранном виде. <…> Через некоторый период времени разрозненные образы действительности начинают складываться в некое целое, хотя ещё далеко не законченное; начинают оформляться в сознании художника какие-то основные вехи произведения <…> В это время приступаешь к очень интенсивной сознательной работе — отбираешь наиболее ценный материал из того громадного количества впечатлений и образов, которые имеются в сознании, <…> чтобы возможно полнее и ярче выразить, передать всё более кристаллизующуюся в сознании главную идею произведения. Так проходит второй период. <…>

Разумеется, когда художник вступает в третий период работы и начинает писать, многое из того, что он надумал ранее, отпадает, а многое проясняется в процессе писания с гораздо большей силой и яркостью.

Говоря о стихийном накоплении материала, Фадеев тоже вёл к тому, что замысел вызревает на подсознательном уровне, и лишь когда росток пробивается в сознание, начинается собственно писательский труд.

«Я хочу построить своими фильмами дом. Одни мои картины будут подвалом, другие — стенами, третьи — окнами. Надеюсь, что в итоге получится здание». Так режиссёр и кинодраматург Райнер Вернер Фассбиндер формулировал общий замысел своего творчества.

В каждом отдельном случае всё тоже зависит от замысла. Какое здание требуется построить? Городской дом — или загородный, коровник — или фабрику, тюрьму — или театр? Замысел диктует всё, начиная с планировки, строительных приёмов, материалов — и заканчивая дизайном.

Кинодраматургия в этой части не отличается от художественной литературы.

Что может послужить толчком для возникновения замысла?

В первую очередь — сильные впечатления.

С 1980-х годов по всему миру и особенно в молодёжной среде растёт популярность рэп-баттлов. Участники под перестук барабанов соревнуются в умении хвастать и жонглировать рифмами, оскорбляя друг друга.

Дело не новое: подобные конкурсы с XVI века были популярны у посетителей кабаков Шотландии, а позже — среди негритянских рабов на плантациях в Северной Америке.

Современные баталисты рэпа уверенно следуют традициям и ограничиваются техникой взаимных оскорблений. Об интеллектуальной и музыкальной составляющих речь обычно не идёт.

В Италии подобное развлечение тоже существовало с XVI века, но на совершенно другом уровне. Тамошние стихотворцы под музыкальный аккомпанемент импровизировали на любую тему, предложенную зрителями; музыка была высокопрофессиональной, а темы брались из литературы.

К XIX веку итальянские импровизаторы-виртуозы гастролировали по Европе и наведывались в Россию. Мастерство такого импровизатора, выступавшего со стихами экспромтом, без предварительных записей, произвело сильнейшее впечатление на Пушкина.

Слушатели задали для импровизации тему из трактата римского историка IV века Секста Аврелия Виктора «О знаменитых людях». В главе, которую автор посвятил царице Клеопатре, говорилось:

⊲ Она была настолько развратна, что зачастую торговала собой, и была настолько красива, что многие мужчины ценой своей жизни покупали одну ночь в её объятиях.

Это неправда, но у потрясённого Пушкина возник замысел, который вызревал больше десяти лет. Причём даже для такого новатора повесть «Египетские ночи» выглядела необычно: прозаические эпизоды в тексте перемежались обширными стихотворными вставками.

Фатальная дуэль Пушкина произвела сокрушительное впечатление на Лермонтова. У молодого гусара появился замысел стихотворения «Смерть поэта». Материалом стали светские сплетни и то, что корнет Лермонтов знал о Пушкине от общих знакомых; эпиграфом — цитата из популярной французской трагедии столетней давности. Поскольку замысел вызрел мгновенно, стихотворение было готово уже спустя сутки. А немного позже Лермонтов дописал к нему ещё шестнадцать строк, за которые угодил в ссылку на Кавказ.

У Тургенева «мелькнула мысль нового романа» под впечатлением от покушений на императора Александра Второго. Первый раз в государя, отменившего крепостное право, террорист стрелял при выходе из Летнего сада в Петербурге, второй — по пути с военного смотра на ипподроме в Париже.

Петербург был для Тургенева не просто столицей Российской империи, но и местом, откуда началась его литературная слава, где публиковали и ставили на сцене его произведения, где он познакомился с любовью всей своей жизни — Полиной Виардо. Париж писатель считал вторым домом и подолгу жил во Франции. Крепнущие революционные настроения во всех слоях российского общества не были для Тургенева тайной. Замысел вызрел и через четыре года был воплощён в романе «Новь». А террористы сумели убить императора только с одиннадцатой попытки.

Николая Чернышевского десятью годами раньше «Нови» впечатлил роман Тургенева «Отцы и дети». Замысел ответного произведения окончательно вызрел, когда Чернышевский оказался в одиночной камере Петропавловской крепости. Поскольку арестанта лишили возможности заниматься публицистикой, он переключился на художественную литературу и написал роман «Что делать?». Революционные идеи в тексте были замаскированы так, что цензоры приняли книгу за любовный роман, — это к слову о взаимопроникающих видах жанровой литературы…

…а сам Чернышевский писал из тюрьмы издателю Некрасову: «Если бы у меня был талант, мне не было бы надобности прибегать к таким эффектцам в стиле Александра Дюма-отца, автора Монте-Кристо, как пришивка начала второй части романа к хвосту первой».

Интересно, что Некрасов по пути в типографию потерял свёрток с единственным экземпляром рукописи, но — к досаде многих поколений российских школьников и студентов — добрые люди вернули потерю. От возникновения замысла до публикации романа прошло не больше двух лет; писал Чернышевский в тюрьме около пяти месяцев.

Достойный замысел появляется под влиянием сильных впечатлений, а вызревать может считаные дни — или долгие годы.

Не надо писать, пользуясь недозревшим замыслом: спешка нужна при ловле блох.

Может ли замысел измениться?

Он обязательно изменится.

В точности следовать первоначальному замыслу, не отступая от него ни на йоту, — «ошибка выжившего» № 34. Если в произведениях малых форм это ещё возможно, то в повести и тем более в романе такое самоограничение способно убить саму идею.

Не надо писать, сдерживая собственную мысль и развитие персонажей. В процессе работы замысел продолжает эволюционировать.

Пушкин, которого впечатлила импровизация на тему древнеримского трактата, в 1824 году взялся за поэму «Клеопатра». Первый вариант сочинения о смерти и сладострастии показался ему неудачным. Пушкин оставил замысел дозревать…

…и сделал следующую попытку через четыре года. Некоторые исследователи считают, что стихи о Клеопатре должны были войти в новый роман — тот самый, из набросков которого Лев Толстой сделал роман «Анна Каренина». Кстати, прототипом главной героини Пушкину послужила двоюродная тётушка Толстого, великосветская красавица Аграфена Закревская по прозванию «Клеопатра Невы».

На третий раз, ещё пять лет спустя, Пушкин попытался реализовать замысел в повести, которую начал словами: «Мы проводили вечер на даче княгини Д.». Там то стихами, то прозой пересказана история про ночь любви с царицей Древнего Египта. В числе центральных персонажей снова оказалась «Клеопатра Невы». К ней в придачу Пушкин упомянул и себя самого, не указывая имени. Герой говорит: «Я предлагал ** сделать из этого поэму, он было и начал, да бросил».

Позже исследователи решили, что Пушкин бросил и третью попытку: повесть оказалась коротким рассказом и не содержала действия. Анна Ахматова вопреки мнению учёных считала «Мы проводили вечер…» законченной повестью.

Так или нет, но в 1835 году замысел был использован Пушкиным в четвёртый и последний раз — для экспериментального произведения «Египетские ночи».

То есть даже великий мастер на протяжении одиннадцати лет четырежды проверял на зрелость свой замысел, который с каждой следующей попыткой существенно изменялся. И теперь уже не узнать, чего хотел добиться сам Пушкин.

У Достоевского на каторге, «в тяжёлую минуту грусти и саморазложения», возник замысел криминального романа. Изначальным сырьём служили рассказы других каторжан. Оказавшись на свободе, Достоевский попробовал сделать из этого материала роман «Пьяненькие», но издателя идея не заинтересовала.

Замысел дозревал шесть лет. Эволюция произошла под влиянием теории разумного эгоизма: Достоевский подметил её у Чернышевского в романе «Что делать?»…

…а ещё очень кстати появился новый материал. Во-первых, это были мемуары французского убийцы, опубликованные в журнале братьев Достоевских. Заграничный арестант называл свои преступления борьбой с социальной несправедливостью и требовал признать себя жертвой общества. Во-вторых, решающую роль сыграл нашумевший процесс по уголовному делу молодого москвича из семьи купцов-раскольников, который зарубил топором и ограбил двух старых женщин. Стенограмма судебного отчёта оказалась в руках Достоевского.

Новый материал попал на благодатную почву. Черновики неудачного романа «Пьяненькие» тоже пригодились: Достоевский использовал их в одной из сюжетных линий новой книги. Главным героем стал не опустившийся чиновник, а философ, который считает себя сильной личностью, стоящей выше моральных норм и угрызений совести.

Через год после суда над московским раскольником роман «Преступление и наказание» был готов и сделался главной литературной сенсацией 1866 года — несмотря на то, что его публиковали в журнале «Русский вестник» одновременно с романом Льва Толстого «Война и мир».

С журнальной публикации в 1928 году началась и подлинная слава газетных репортёров Ильи Ильфа и Евгения Петрова. Годом раньше они замыслили роман о поисках сокровищ. Но действию предстояло развиваться не в экзотических краях — Африке или Австралии, куда отправлял своих героев популярный беллетрист Луи Буссенар, — а в России после десяти лет советской власти. Книга задумывалась как пародия на остросюжетную зарубежную литературу. Главный герой Ипполит Матвеевич Воробьянинов соответствовал замыслу: никчёмная личность, глупый пожилой регистратор ЗАГСа, в прошлом уездный предводитель дворянства.

Замысел дозревал по ходу работы. Воробьянинов отступил на второй план, а место главного героя занял Остап Бендер — харизматичный жулик и Великий комбинатор. По изначальной задумке он должен был только мелькнуть на страницах романа, чтобы произнести несколько забавных афоризмов, которые Ильф хранил в записных книжках. Но яркий персонаж с огромным потенциалом скоро заставил соавторов пересмотреть своё отношение и к нему, и к замыслу.

Ильфу с Петровым очень пригодился материал, накопленный за годы рабочих поездок по стране; пригодились тонкие наблюдения за согражданами и разностороннее знание жизни. В результате роман «Двенадцать стульев» сохранил сатирический настрой, но поднялся до уровня блестяще выписанной картины общества…

…и даже на этом эволюция замысла не прекратилась. Остап Бендер, безжалостно убитый под конец книги, был возвращён к жизни в следующем романе «Золотой телёнок», чтобы пройти свой путь до логичного завершения.

Порой замысел изменяется и под влиянием внешних обстоятельств. На этих страницах уже была речь о горьких признаниях Грибоедова — мол, изначальный замысел комедии «Горе от ума» и первая версия текста намного превосходили результат, который увидела публика. На то же сетовал и Достоевский: «Если б вы знали, до какой степени тяжело портить мысль, которая в вас рождалась, приводила вас в энтузиазм, про которую вы сами знаете, что она хороша, — и быть принужденным портить сознательно!»

Желание автора увидеть своё произведение опубликованным тоже способно привести к изменению замысла из-за многочисленных компромиссов. Правда, в этом случае эволюции обычно ждать не стоит.

Что в итоге?

Следующие «ошибки выжившего»:

№ 33 — строить замысел на холодном расчёте, а не на переживаниях, которые выводят автора из душевного равновесия;

№ 34 — в точности следовать первоначальному замыслу, не отступая от него ни на шаг.

Не надо писать без страсти: работа художника отличается от работы ремесленника. В творчестве алгебра плохо сочетается с гармонией, и Пушкин в «Маленьких трагедиях» показал, к чему это может привести…

…однако не стоит оставлять без внимания и слова Оноре де Бальзака: «Искусство идёт от ума, а не от сердца. Если художник полон страсти, которую хочет выразить, ему не удастся передать её, ибо он сам — воплощение страсти, а не образ её. Чересчур сильно чувствовать, осуществляя замысел, равносильно утрате дарования».

Автору приходится балансировать между сердцем и умом. Так, по свидетельству дочери, поступала Марина Цветаева: «Если было вдохновение, писала основное, двигала вперёд замысел, часто с быстротой поразительной. Если же находилась в состоянии только сосредоточенности, делала чёрную работу поэзии, ища то самое слово‑понятие, определение, рифму, отсекая от уже готового текста то, что считала длиннотами и приблизительностями».

Не надо писать, мешая замыслу дозревать и эволюционировать: мысль развивается в процессе работы и способна поднять замысел на более высокий уровень.

Не надо писать, пользуясь недозревшим замыслом, но и слишком затягивать начало работы нельзя: велик риск того, что замысел перезреет, утратит актуальность — или вовсе не будет реализован.

Вопреки уверениям коучей, уже на старте писательства не существует гарантий успеха. Об этом говорили братья Эдмон и Жюль де Гонкур — выдающиеся романисты и основатели главной французской литературной премии: «Самыми великими поэтами, может быть, являются те, которые остались неизданными. Написать произведение — значит, вероятно, уничтожить его замысел».

Тут можно поспорить, а можно принять сказанное как совет — обращаться с замыслом бережно: в любом случае без него у автора вряд ли получится что-то стóящее.

О смысле

У жителей Центральной Азии веками существовала традиция: при встрече рассказывать истории о Ходже Насреддине. Когда первый собеседник заканчивал рассказ, второму полагалось ответить своей историей, подходящей к случаю, и так далее.

Мастерство рассказчиков не имело значения. Важны были смыслы, которые заключены в любой истории про Насреддина. Поверье гласило: если семь осмысленных историй расположатся в наилучшем порядке — собеседники достигнут просветления. Желающим оценить математическую вероятность такого исхода придётся учесть, что только на русский язык переведены больше тысячи двухсот анекдотов о весёлом азиатском философе.

Коучи объясняют на схемах, как надо строить рассказ. Но сперва история должна заслужить право быть рассказанной. А для этого необходимы смыслы, которые в неё вкладывает автор.

Что такое мйсседж?

Корявое иностранное словечко, как и коучинг.

В 2018 году литературный критик Галина Юзефович попробовала сформулировать ответ, о котором позже сказала не без самоиронии: «Моё несвязное блекотание в кулуарах Фантассамблеи».

Судя по толковым словарям Лопатина и Тришина, блекотать у пермяков означает «кричать овцой или говорить вздор». Антикоучинг стремится к большей ясности.

Элементы диалектной речи расширяют лексикон и мило выглядят на письме. В заимствованиях из других языков тоже беды нет, если в своём языке отсутствует нужное слово. Но принудительная подмена существующих понятий не обогащает и не развивает язык, а калечит. Message, если применить значение из толкового словаря Уэбстера к литературной сфере, — это послание автора читателю, основная мысль произведения. Вроде всё понятно, и в иностранном термине нет нужды.

Коучи любят щегольнуть учёным словцом. Само собой, топос иронии в рецептивно-интерпретативном пространстве — очень интересная тема. И каламбур как род псевдопараномазии, и современное искусство как эпистемологическая метафора…

Антикоучинг ближе к земле и пользуется уже упомянутым советом Эйнштейна: объяснять всё по возможности просто.

Настоящий писатель рассказывает не только о том, кáк живут герои: он вдобавок обращается к читателю с посланием о смысле — зачéм они живут.

Вот и весь месседж. А послать его можно разными способами.

В чём разница между посланиями?

Автор может обратиться к читателю, что называется, в лоб, а может растворить послание в тексте так, чтобы читатель понял основную мысль произведения самостоятельно.

У обоих способов есть нюансы, плюсы и минусы.

Одни читатели любят, чтобы всё было сразу ясно. «Ты за большевиков аль за коммунистов?» — спрашивал такой любитель своего собеседника в кинофильме «Чапаев».

Других читателей коробит лобовое обращение, им хочется сперва поиграть с автором в прятки, но без лишних усилий. Так одна кошка говорила коту: «Найдёшь меня — я твоя, не найдёшь — я в шкафу».

Третьи читатели готовы к работе: они желают сами обнаружить и расшифровать послание автора. В результате на свет могут явиться смыслы, о которых писатель даже не подозревал, — особенно если текст глубок и многослоен.

Древнегреческий философ и моралист Плутарх из Херонеи почти две тысячи лет назад написал трактат «О поедании плоти», используя обращение в лоб:

⊲ Я, со своей стороны, недоумеваю, какими должны быть чувства, состояние души или рассудка первого человека, когда он, совершив убийство животного, поднёс к своим губам окровавленную плоть жертвы? Как может он, расставив перед гостями на столе угощения из жутковатых трупов и мертвечины, давать имена «мяса» и «съестного» тому, что ещё вчера ходило, мычало, блеяло, смотрело вокруг? Как может зрение его сносить картину пролитой крови невинно убиенных, ободранные и изувеченные тела? Как обоняние его сносит этот страшный запах смерти и как все эти ужасы не испортят ему аппетит, когда он жуёт плоть, исполненную болью, смакуя кровь смертельной раны?..

Никакой игры в прятки даже понарошку — авторская позиция заявлена с самого начала. Мысль развивается в строго заданном направлении, в логической последовательности. Текст не содержит подтекста. Рассуждения не приводят к парадоксальному выводу.

Совсем другое послание встретилось герою рассказа Василия Шукшина «Забуксовал». По сюжету сын сельского механизатора читал вслух из поэмы «Мёртвые души»:

⊲ Не так ли и ты, Русь, что бойкая необгонимая тройка, несёшься? Дымом дымится под тобою дорога, гремят мосты, всё отстаёт и остаётся позади. <…>

Эх, кони, кони, — что за кони! Вихри ли сидят в ваших гривах? Чуткое ли ухо горит во всякой вашей жилке? Заслышали с вышины знакомую песню дружно и разом напрягли медные груди и, почти не тронув копытами земли, превратились в одни вытянутые линии, летящие по воздуху, и мчится, вся вдохновенная Богом!.. Русь, куда же несёшься ты? Дай ответ!.. Не даёт ответа. Чудным звоном заливается…

И тут отца, который сам изучал Гоголя в школе, спустя тридцать лет вдруг ошарашила мысль: а кого везёт птица-тройка, олицетворяющая Русь?

⊲ Всё гремит, всё заливается, а в тройке — прохиндей, шулер… Вот так номер! Мчится вдохновенная Богом! — а везёт шулера. Это что же выходит? — не так ли и ты, Русь?.. Тьфу!.. Мчимся-то мчимся, ёлки зелёные, а кого мчим?..

Взволнованный механизатор сообщил о своём открытии учителю литературы, и тот стал привычно раскладывать всё по полочкам, как делают нынешние коучи:

⊲ Русь сравнивается с тройкой, а не с Чичиковым… Здесь — движение, скорость, удалая езда — вот что Гоголь подчёркивает. При чём тут Чичиков?.. Как-то вы… не с того конца зашли… Как-то… неожиданно вы всё это поняли. Странный какой-то настрой…

В представлении школьного педагога существовало единственно верное прочтение Гоголя. Учебник объясняет раз и навсегда, чтó хотел сказать автор.

⊲ За всю мою педагогическую деятельность, сколько я ни сталкивался с этим отрывком, ни разу вот так вот не подумал. И ни от кого не слышал… Вот ведь!.. И так можно, оказывается, понять.

Можно, только не положено.

⊲ Вы сынишке-то сказали об этом?.. Не надо. А то… Не надо.

Гоголь уже не ответит, чтó в действительности он имел в виду, сравнивая Русь и тройку, которая везёт мошенника. Но кому какое дело до мнения самого писателя? Его давно втиснули в рамки убогой схемы. И к этой схеме поколение за поколением приучают читателей: всё только так и не иначе…

…хотя каждый профессиональный автор мечтает, чтобы читатели сами добирались до смыслов, скрытых в тексте. Чтобы считывали послание, адресованное лично им, а не уродовали свои впечатления чужими методичками. Чтобы развивали мысль, заложенную писателем, проецировали её на собственный опыт и рождали собственные мысли.

В хорошей книге смыслов много. У Гоголя наверняка есть и тот, к которому привык сельский учитель, и тот, который неожиданно открылся механизатору, и другие смыслы, которые ещё предстоит открыть.

Главное, как бы ни было сформулировано послание и какие бы смыслы оно в себе ни содержало, — эти смыслы должны быть. Без них нет смысла в самом писательстве.

Всегда ли читатели получают послание автора?

Почти всегда.

Правда, чем больше в этом послании смыслов и чем глубже они лежат, тем сложнее до них докопаться, и не у каждого есть подходящая лопата. Но всё же многие читают в поисках смысла, хотя послание вложено далеко не в каждую книгу.

Чтение бессмысленного текста напоминает популярное интернет-развлечение — пародии на фотоснимки знаменитостей. Блогеры из армии диванных остряков копируют позы звёзд, наносят похожий макияж, натягивают пародийные костюмы… Чем уродливее остряк и чем отвратительнее копия, тем лучше. Наградой блогеру становится шквал просмотров с общим комментарием: «Ржака!»

Уровень комментаторов соответствует уровню творчества, и восторги от такой популярности — «ошибка выжившего» № 35. «Чему смеётесь? Над собою смеётесь!» — говорил персонаж гоголевской комедии «Ревизор»…

…а директор Пушкинского музея Ирина Антонова называла подобное творчество «упражнениями вокруг пустоты: чего бы такого сделать, чтобы удивились?».

Даже хорошая копия формы без содержания — ничто. Об уродливой копии тем более сказать нечего.

Не надо писать, упражняясь вокруг пустоты. Достоевский предупреждал: «Идеи пошлые, скорые — понимаются необыкновенно быстро, и непременно толпой, непременно всей улицей; мало того, считаются величайшими и гениальнейшими, но — лишь в день своего появления». Вряд ли тот, кто начинает путь в литературу, мечтает о славе однодневного пошляка.

Другое дело, если автор вложил в свой текст послание со смыслом. «До чего же точно Стругацкие предсказывали будущее!» — восторгаются читатели, уверенные, что сумели расшифровать послания знаменитых фантастов…

…но Борис Стругацкий отказывался от славы ясновидящего за себя и за брата. «Мы никогда не пытались предсказывать. Просто рисовали картинки, которые казались нам одновременно и любопытными, и правдоподобными». В интервью 2010 года, рассуждая о проблемах жанра, писатель говорил:

⊲ Я думаю, что нынешний «обморок» научной фантастики — это прежде всего результат общего разочарования, поразившего науку в конце ХХ века. Со времён Жюля Верна наука обещала замечательные чудеса, но уже к середине ХХ века стало ясно, что чудеса эти главным образом малоприятные. Связаны они главным образом с совершенствованием способов уничтожения людей и разрушения городов. Да и полезные вроде бы чудеса сами по себе не радовали. Ильф об этом написал грустно, но точно: «Вот все говорили: радио, радио… И вот — радио есть, а счастья нет».

Смысл посланий Стругацких состоял не в предсказаниях. Братья рисовали правдоподобные картинки будущего — для того, чтобы читатель мог выбрать: какая жизнь сделает его счастливым, а какая — несчастным. В соответствии с этим выбором каждый сам решает, за что и против чего ему бороться.

Лауреат литературной Нобелевской премии Синклер Льюис избрал способ отправки послания, промежуточный между способами Плутарха и Гоголя. Он озаглавил свой роман в лоб: «У нас это невозможно», а написал антиутопию — иносказательное обращение к читателям: сделайте так, чтобы этого никогда не случилось.

⊲ Впервые в мировой истории великая нация должна всё больше и больше вооружаться не для завоеваний, не из чувства зависти и недоброжелательства, не для войны, а для мира! Дай бог, чтобы оружие нам никогда не понадобилось, но если другие народы не отнесутся с должным вниманием к нашим предостережениям, то, как в известном мифе о посеянных в землю зубах дракона, на каждом квадратном футе земли Соединённых Штатов, которую с таким трудом возделывали и защищали наши предки-пионеры, вырастет вооружённый до зубов бесстрашный воин; так уподобимся же нашим перепоясанным мечами предкам, не то мы погибнем!

Такая знакомая риторика тоже оказалась промежуточной между двумя литературными вехами: книга вышла из печати через пятнадцать лет после публикации романа «Мы» Евгения Замятина — и за тринадцать лет до появления романа «1984» Джорджа Оруэлла. Но Льюис, в отличие от этих авторов и от Стругацких, избрал временем действия не чьё-то будущее, а своё настоящее.

1935 год. Политики Европы не прочь пересмотреть результаты Первой мировой войны. Фашисты у власти в Италии сближаются с испанской диктатурой и нацистами у власти в Германии. Россия идёт по пути, который описал Замятин: в тоталитарном государстве набирает обороты машина репрессий. Немцы и поляки готовятся растерзать приграничные области Чехословакии. Япония оккупирует Маньчжурию и готовит захват Китая. Штаты задыхаются под гнётом Великой Депрессии…

В такой обстановке американец Льюис пишет роман о своей стране. Но вопреки названию «У нас это невозможно» показывает, что фашистская диктатура возможна и в США, и где угодно. Иммунитета от коричневой чумы нет ни у кого.

По сюжету американцы выбирают президентом политика-популиста. Примитивное большинство электората увлечено его трескучими лозунгами с нацистским душком. Церковь энергично поддерживает нового лидера. Умное меньшинство поначалу не сопротивляется наступающей диктатуре, рассудив, что можно жить и при таком режиме….

…а вскоре Штаты уже не узнать. Страну контролируют специальные военные подразделения. Конституция изменяется в угоду президенту. Церковь получает религиозную монополию и объявляет пацифизм преступлением. В тюрьмах пытают заключённых. Иноверцы поражены в правах. Неугодные средства массовой информации закрыты, оставшиеся работают под контролем государства. В вузах введено военное обучение, студентов поощряют за доносы. Развивается система превентивных арестов. Концлагеря переполнены внутренними врагами. Внешним врагом президент объявляет весь мир. Под предлогом усиления обороны растёт производство оружия, но его надо где-то применять. Штаты обвиняют соседнюю Мексику в подготовке агрессии, устраивают провокацию на границе и наносят упреждающий удар. С началом войны представители думающего меньшинства наконец-то пробуждаются, чтобы спасти Америку от фашистской диктатуры.

Льюис назвал свой роман «У нас это невозможно». Дальнейший ход истории показал — и продолжает показывать, что скрытое послание нобелевского лауреата дошло только до меньшинства. Большинству вполне хватило смысла, который они вычитали в заголовке. У нас это случиться не может — значит, и переживать не о чем.

«Нет ничего отвратительнее большинства, — писал Гёте, — ведь оно состоит из немногих сильных, идущих впереди, из подлаживающихся хитрецов, из слабых, которые стараются не выделяться, и из толпы, которая семенит следом, не зная сама, чего она хочет».

У Синклера Льюиса не было иллюзий насчёт своего послания. Доступ к смыслам открыт для всех, но воспринимают их далеко не все.

Почему так происходит?

Потому что в литературном процессе участвуют два homo creans — человека творящих: писатель и читатель.

Первый вкладывает в написанное свои личностные смыслы. Второй извлекает из прочитанного свои. По форме текст у обоих одинаковый, буквы и слова те же. Но по содержанию это два разных текста, поскольку у разных личностей смыслы различаются.

Самуил Маршак сформулировал одно из важнейших условий: «Каждому талантливому писателю нужен талантливый читатель», а Леонардо да Винчи за четыреста пятьдесят лет до советского классика говорил: «Есть три разновидности людей: первые видят; вторые видят, когда им показывают; третьи не видят».

Первых единицы, вторых мало, третьи составляют подавляющее большинство.

Талант читателя — это умение извлечь из текста вложенные смыслы с минимальными потерями, а ещё лучше — добавить новые.

Талантливого писателя определить сложнее. Его уверенности в собственном таланте мало. Исчерпывающие критерии оценки отсутствуют. Как долго придётся доказывать окружающим свой талант — неизвестно. Велика вероятность, что таланта нет, а тогда и писать не стоит. В Индии на такой случай припасена мудрость: «Лучше неисполненная своя карма, чем исполненная чужая». Люди опытные знают, что меньше времени потеряет тот, кто дважды пропустит свой поезд, чем тот, кто однажды сядет в чужой…

…но раз путешествие в литературном поезде уже началось, писателю остаётся надеяться на собственный талант и на то, что книги попадут к талантливому читателю, который хотя бы попытается извлечь из текста вложенные смыслы.

Это любительское мнение или научная теория?

Это многолетний практический опыт, подкреплённый в том числе фундаментальным трудом Умберто Эко «Открытое произведение».

Автор к 1962 году всесторонне исследовал взаимодействие читателя с текстом. Он утверждал, что если в хаосе нашего мира возникает видимость порядка, то происходит это благодаря искусству и литературе.

По мнению Эко, хороший текст открывает перед читателями поле возможностей. Ни один из смыслов, которые автор вложил в своё послание, не является доминирующим. Читатели наравне с писателем участвуют в творческом процессе и понимают написанное в зависимости от собственных предпочтений. А предпочтения зависят от эрудиции, уровня интеллекта, степени владения языком и культурного кругозора. В отличие от коучей, один из наиболее значительных культурологов и романистов ХХ века доказывал, что успех литературного произведения зависит именно от этих слагаемых, а не от следования каким-либо правилам.

Противники Эко утверждали: «Целью коммуникации является адекватность общения», — имея в виду, что писатель и читатель пользуются одним и тем же кодом и обладают одинаковым объёмом памяти. На деле общение всегда неадекватно в большей или меньшей степени хотя бы потому, что память, коды и контексты у всех разные.

Сытый голодного не разумеет.

У одних щи жидкие, а у других жемчуг мелкий.

Женская логика — старинный объект насмешек и одна из подсознательных причин читательской предвзятости. Желая сделать коммуникацию с читателями более адекватной, Аврора Дюпен писала под мужским именем Жорж Санд, а Светлана Мартынчик пользуется псевдонимом Макс Фрай. Из тех же соображений автор «Алых парусов» Александр Грин одно время публиковался как Нина Воскресенская, а Проспер Мериме — создатель «Кармен» — выпускал пьесы от имени молодой испанской писательницы Клары Гасуль. Автор популярных детективов Борис Акунин экспериментировал с новыми жанрами как Анна Борисова, поэт-символист Валерий Брюсов выпустил сборник «Стихи Нелли» под маской светской дамы…

Не надо писать в уверенности, что читатель адекватен писателю. Он может быть в чём-то выше или ниже, в чём-то правее или левее, но в любом случае это — другая личность. У каждого читателя свой набор кодов. У каждого свой объём памяти. К тому же память у каждого устроена по-своему, и каждый воспринимает писательское послание через фильтры собственных представлений о мире…

…но мир постоянно изменяется — как и человеческие представления о нём. Сегодня происходят события, ещё вчера казавшиеся невозможными. То, что сегодня невозможно, ещё вчера было нормой. Представления о возможном и невозможном, о приемлемом и неприемлемом у разных личностей тоже различаются. В этой ситуации адекватность общения недостижима. Поэтому Эко рекомендовал принципиально изменить схему коммуникации так, чтобы она учитывала множественность индивидуальных кодов.

Как смыслы сближают писателей с читателями?

Естественным путём.

Создание художественного произведения — одна из разновидностей вечной борьбы хаоса и абсолюта.

Слова в словаре расположены по алфавиту, в абсолютно строгом порядке. Но литературное произведение — не словарь. Писатель нарушает порядок и управляет возникающим хаосом, располагая слова то так, то эдак. Он стремится повысить способность своего текста передавать информацию и адаптирует произведение к восприятию большинством читателей. Правда, результатом зачастую становится поток ощущений, лишённых смысла, — вроде бессюжетной прозы, которую называют автофикшн.

Умберто Эко предупреждал, что текст как поле возможностей и организованный хаос в расположении слов не означают хаоса во внутренних связях истории. Профессиональный автор создаёт сеть культурных ассоциаций, которые помогают читателю расшифровать смыслы написанного. Для этого есть множество приёмов…

…и один из них — текст в тексте — хорошо известен поклонникам Булгакова. Приём успешно работает в романе «Мастер и Маргарита», несмотря на то, что большинство читателей не знакомы с первоисточниками, которыми пользовался автор: книгами Ветхого и Нового Заветов, исследованием Эрнеста Ренана «Жизнь Иисуса» и пьесой великого князя Константина Константиновича «Царь Иудейский», откуда Булгаков позаимствовал практически готовую линию отношений Понтия Пилата с проповедником Иешуа.

По мнению Эко, для читателя исключительно важна степень владения языком, на котором написана книга. Но язык — это не только лексическое значение слов: в основе читательской компетенции лежит не словарь, а энциклопедия. Важен объём памяти культурного сообщества, к которому относится читатель. Важно знание других текстов — проще говоря, начитанность — и представление о картине мира, характерной для этого сообщества.

Разумеется, в разных культурах — европейской, российской, китайской, индийской, арабской и так далее — энциклопедии тоже разные. Кроме того, компетенция читателя зависит от его возраста и многих других качеств.

У читателей, обладающих разными компетенциями, существуют разные горизонты ожидания того, что хочется получить от текста. Поэтому опытный писатель распределяет смыслы по нескольким горизонтам: каждому уровню — свой пласт. Чем больше читательских ожиданий сбудется, чем большего количества смысловых пластов удастся достигнуть самым компетентным читателям, — тем больше вероятность того, что писательское послание будет расшифровано целиком.

Как лучше упаковать послание?

Как угодно.

На почте упаковка зависит от содержимого. Порой достаточно конверта, иногда необходим посылочный ящик. Литературный текст может содержать много смыслов в одной упаковке — или один во многих.

В начале 1980-х австралийский философ Фрэнк Джексон предложил мысленный эксперимент под названием «Комната Мэри».

⊲ Мэри от рождения живёт в комнате, где все предметы — чёрного или белого цвета. Мир за пределами комнаты известен ей только по изображениям на чёрно-белом мониторе компьютера.

Мэри — блестящий учёный-нейрофизиолог, исследует человеческое зрение. Она собрала всю существующую информацию о том, что такое цвета, хотя видела только чёрный и белый. Она знает обо всём, что происходит в мозгу, когда человек видит спелый помидор и пользуется понятием «красный»… Она знает о цвете вообще всё, что только можно знать.

В мысленном эксперименте Мэри впервые выходит из комнаты. И вот вопрос: узнает ли она о цвете что-нибудь новое, когда увидит реальный многоцветный мир?

Эксперимент был призван показать, что чрезмерный рационализм ущербен, а реальный мир невозможно свести к формулам и расчётам. Увидеть собственными глазами красный помидор — совсем не то же самое, что знать длину световой волны, дающую красный цвет…

…однако если обсудить простой сюжет о Мэри с друзьями, каждый найдёт в нём что-то своё и будет отстаивать собственную позицию. Джексон сумел создать пример того, как в общей упаковке могут умещаться разные смыслы.

В начале 2000-х появился противоположный пример. На вопрос журналиста: «Доволен ли ты своей жизнью?» китайско-американский актёр и режиссёр Джеки Чан ответил:

⊲ Я как-то услышал очень мудрые слова.

Твоя сложная работа — мечта каждого безработного.

Твой непослушный ребёнок — мечта каждого бездетного.

Твой маленький дом — мечта каждого бездомного.

Твой небольшой капитал — мечта каждого должника.

Твое неважное здоровье — мечта каждого больного неизлечимой болезнью.

То, что Всевышний скрывает твои грехи от глаз людей, — мечта каждого опозоренного своими грехами.

Твоё спокойствие в сердце, твоя доступная еда, твой спокойный сон — мечта каждого, у кого в стране война.

Нужно ценить всё, что у тебя есть. Ведь никто не знает, что произойдёт с тобой завтра.

Один общий смысл упакован в разные конверты для разных адресатов: на одном конверте написано «Работа», на другом «Дети», на третьем «Деньги», на четвёртом «Здоровье» и так далее — кому что ближе.

Писатель может упаковывать своё послание к читателям любыми способами. Лишь бы упаковка не осталась пустой.

О чём стоит писать?

Ни о чём, кроме любви и смерти.

Мысль старая, и всё же: «Любовь, а не немецкая философия служит объяснением этого мира», — утверждал Оскар Уайльд.

В учебнике русской грамматики Петра Смирновского говорилось: «Дуб — дерево. Роза — цветок. Олень — животное. Воробей — птица. Россия — наше отечество. Смерть неизбежна». Цепочка банальностей с мрачным финалом настолько впечатлила маленького Владимира Набокова, что в зрелом возрасте он сделал из неё эпиграф к своему роману «Дар».

Любовь и смерть — главные темы книг Эриха Марии Ремарка. Роман «Чёрный обелиск» не стал исключением.

⊲ В 1918 году Генрих был отчаянным противником войны. Но теперь он забыл начисто обо всём, что побудило его к этому, и война стала для него опять весёленьким и освежающим приключением. Всё, что пережито и прошло, становится приключением! До чего отвратительно! И чем страшнее всё было, тем впоследствии представляется более заманчивым.

Судить о том, что такое война, могли бы по-настоящему только мёртвые: только они одни узнали всё до конца.

На первый взгляд, многие авторы писали не о любви или смерти, а о чём-нибудь ещё. Но если задаться вопросом: почему герои той или иной книги поступают именно так, а не иначе? — станет ясно, что ими движет любовь. Любовь плотская или романтическая, любовь к себе или к Родине, к детям или к природе, к приключениям или к деньгам, к искусству или к справедливости.

Смерть, которая выглядывает из-за плеча любви, тоже может быть духовной или физической…

…но в конечном итоге все смыслы, вложенные авторами в действительно художественную литературу, сводятся к любви, к смерти — или к ним обеим.

Как стоит писать?

Как угодно.

Автор выбирает смыслы на свой вкус и отправляет в посланиях читателям. Он вправе сеять то, что хочет, — но и пожинать будет то, что сеял. Поэтому с древних пор мудрецы советуют: не бойтесь зла, бойтесь стать частью зла. Это справедливо не только в жизни, но и в литературе, ведь она зачастую более реальна, чем сама жизнь.

Главное — писать с удовольствием. На этот счёт авторитетно рассуждал Чжунли Цюань около двух тысяч лет назад: «Если ты что-то делаешь и не испытываешь при этом радости — оглянись: кто-то тебя запряг». Текст без огонька, даже написанный профессионалом, читается ощутимо хуже.

В любой книге для читателей важны ключи идентификации, которые нахваливал писатель Уолтер Липпман.

⊲ Должно быть сразу понятно, кто герой. Никакое произведение не может стать популярным, если ключи не обозначены ясно. Но аудитория всё-таки должна что-то делать, а в созерцании истины, добра и красоты действие отсутствует. Для того, чтобы публика не была пассивной, — её нужно вовлекать в активное сопереживание. Две формы вовлечения превосходят все другие — это сексуальные переживания и драки. Они так тесно связаны друг с другом, что драка на почве секса по своей притягательности для аудитории намного превосходит любую другую тему. Переплетение мотива драки с сексуальным мотивом не знает культурных границ.

Мысль небесспорная, но в коммерческом отношении эффективная.

Диалоги о любви и смерти писать сложнее, чем любые другие. Этому коучи точно не научат, зато можно учиться самостоятельно, читая хороших авторов и держа в уме диалог персонажей сказки «Удивительный волшебник страны Оз» Фрэнка Баума:

⊲ — Как же ты можешь разговаривать, если у тебя нет мозгов? — спросила Дороти.

— Не знаю, — ответило Чучело, — но те, у кого нет мозгов, очень любят разговаривать.

На любую тему стоит писать увлекательно, не забывая издёвку Пушкина:

⊲ В тюрьме и в путешествии <…> чем книга скучнее, тем она предпочтительнее. <…> Книга скучная читается с расстановкою, с отдохновением — оставляет вам способность позабыться, мечтать; опомнившись, вы опять за неё принимаетесь и перечитываете места, вами пропущенные без внимания.

Стоит поднатужиться и писать талантливо. «Что такое талант? — спрашивал Михаил Жванецкий и сам же отвечал: — Умение описать свою тяжесть и причинить её читателю».

Таланту научиться нельзя, умению — можно, хотя бы в некоторой степени. Но если учёба буксует — лучше по-честному сменить занятие. Никакие мотивирующие коучи тут не помогут.

Если же книга написана с удовольствием, увлекательно, умно и талантливо; если герои обозначены ясно, диалоги живые и послание автора наполнено смыслами, — всё произойдёт так, как обещал гуру Рамакришна: «Когда бутон раскрывается, пчёлы прилетают без приглашения».

От читателей не будет отбоя.

Что в итоге?

Очередная «ошибка выжившего»:

№ 35 — писать на потеху, из соображений «чего бы такого сделать, чтобы удивились?», забывая о смыслах.

Не надо писать, упражняясь вокруг пустоты: это удел однодневных пошляков.

Не надо писать только о том, как живут люди: задача писателя — рассказать, зачем они живут.

Не надо писать, превращая текст в бессмысленный поток ощущений: эмоции, записанные словами, — это не литература.

Не надо писать без удовольствия: радость творчества — первая, если не главная награда писателю.

Не надо писать в уверенности, что личности читателя и писателя равны: это разные личности, с разным опытом и разными представлениями о действительности.

Не надо писать в расчёте только на знание читателем языка: в основе читательской компетенции лежит не словарь, а энциклопедия.

Из драматургических соображений можно закончить раздел мнением выдающегося американского теоретика литературы Джозефа Хиллиса Миллера. Он спорил с Умберто Эко и отказывался признавать чтение объективным процессом, когда читатель обнаруживает в тексте смыслы, вложенные автором. Миллер утверждал, что чтение — субъективный процесс, и читатель вкладывает свои смыслы в текст, который сам по себе смысла не имеет.

Для одних прав Эко, для других Миллер. Каждый писатель делает выбор: самому вкладывать смыслы в текст или полагаться на читателей.

С большей или меньшей эффективностью работают оба способа. Но в любом случае тексту необходим смысл.

О сюжете

Восходящее действие «Антикоучинга» продолжается. Разговор подошёл к очередной интересной и важной теме.

Оскар Уайльд был краток: «В реальном мире фактов грешники не наказываются, праведники не вознаграждаются. Сильному сопутствует успех, слабого постигает неудача. Вот и всё».

Не всё.

Во-первых, у того же Уайльда сюжеты не настолько безысходны и однообразны.

Во-вторых, даже самая реалистичная художественная литература описывает мир не таким, каков он есть, а таким, каким он может быть. У беллетриста, в отличие от документалиста, остаётся гораздо бóльшая свобода манёвра.

В-третьих, реализовать эту свободу манёвра можно, в том числе, пользуясь рекомендациями, которые Антон Чехов дал своему старшему брату-писателю Александру:

⊲ Старайся быть оригинальным и по возможности умным, но не бойся показаться глупым; нужно вольнодумство, а только тот вольнодумец, кто не боится писать глупостей. Не зализывай, не шлифуй, а будь неуклюж и дерзок. Краткость — сестра таланта. Памятуй, кстати, что любовные объяснения, измены жён и мужей, вдовьи, сиротские и всякие другие слёзы давно уже описаны. Сюжет должен быть нов, а фабула может отсутствовать.

В последней фразе упоминается то, с чего стоило бы начать. Так в романе Василия Слепцова «Хороший человек» начинали от печки, в повести самого Чехова «Моя жизнь» — от гостиной, а в литературе древних греков и римлян — от яйца.

Что такое сюжет?

Это короткая история, у которой — по Аристотелю — есть начало, середина и конец.

События сюжета выстраиваются в той последовательности, которую автор считает наилучшей для рассказа. Чехов рекомендовал делать это не так, как предшественники: «Сюжет должен быть нов».

В отличие от сюжета, фабула — это события в хронологическом порядке. «Фабула может отсутствовать», — сказано у Чехова.

Не надо писать, ограничивая себя рамками фабулы. Сюжет позволяет собрать историю из разрозненных событий, изменить хронологию, переставить события местами, а частично вообще выбросить, если их отсутствие не нарушит причинно-следственные связи между остальными событиями и не лишит историю смысла.

Бессюжетная литература, или автофикшн — это чеховская формула вверх ногами. Сюжета нет, автор не управляет последовательностью событий и пересказывает фабулу…

…но события в хронологическом порядке пересказаны бессчётное число раз. Не стоит заниматься этим снова и снова, предупреждал ещё три тысячи лет назад мудрый царь Соломон-Екклесиаст. «Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем», — сказано в библейской книге и в письме Чехова за 1889 год: «Любовные объяснения, измены жён и мужей, вдовьи, сиротские и всякие другие слёзы давно уже описаны».

Художественной литературе необходим сюжет, причём он «должен быть нов».

Разве нельзя обойтись без сюжета?

В 1977 году российский писатель Юрий Тынянов опубликовал книгу, где предлагал не заниматься поиском границ литературы и «не утруждать себя точным определением всех бытующих терминов, возведением их в ранг научных определений, тем более что с самими определениями дело обстоит неблагополучно». С его точки зрения, лучше обсуждать литературный факт.

В том же году французский писатель Серж Дубровский выпустил роман «Сын», где в авторской аннотации впервые упоминался автофикшн как «вымысел абсолютно достоверных событий и фактов».

Глумливый термин пошёл гулять по свету, и за минувшие десятилетия автофикшн сделался литературным фактом, но из-за отсутствия сюжета он существует вне художественной литературы. Это род мемуаров или документальной прозы. Автобиография — вроде той, что пишут при устройстве на работу, только приукрашенная.

Бессюжетные тексты совсем не обязательно плохи. Для читателей с маленькой личной энциклопедией и скромными запросами они как раз всегда хороши. Читая пересказ фабулы, лишённый сюжета, каждый второй думает: «Я тоже так могу», и он совершенно прав.

Не надо писать того, что может написать каждый второй.

Речь не о том, плох или хорош автофикшн, а о том, что вряд ли он относится к художественной литературе — по той же причине, по которой хоккей на льду нельзя назвать фигурным катанием, хотя и хоккеисты, и фигуристы катаются на коньках.

Не надо писать, подменяя новый сюжет приукрашенной фабулой или потоком сознания, если хочется быть автором произведения художественной литературы, а не псевдоавтобиографии.

Виктор Шкловский в книге «Сентиментальное путешествие» вспоминал, как чекисты арестовали его за помощь антисоветскому подполью и собирались расстрелять:

⊲ Следователь предложил мне дать показания о себе. Я рассказал о Персии. Он слушал, слушал конвойный и даже другой арестованный, приведённый для допроса. Меня отпустили. Я профессиональный рассказчик.

В литературе фабула — то, что произошло на самом деле, а сюжет — то, как об этом узнал читатель. Разница такая же, как между походкой хромого и балетом.

Шкловский использовал сюжет вместо фабулы и спасся от смерти. Мастерство рассказа увлекательной истории, о котором он говорил, победило безысходность реального мира фактов, о котором говорил Уайльд. Сюжет, обязательный для художественного произведения, победил фабулу, которой, как считал Чехов, может вообще не быть.

Какую роль играет сюжет?

В художественной литературе — основополагающую.

Если спросить читателей, о чём написана та или иная книга, — девять из десяти начнут ответ с пересказа сюжета, а не с того, как они поняли авторское послание.

Сюжет — это привлекательная, хитроумная и сложная упаковка для смыслов, которыми автор делится с читателями. В сюжете герои раскрывают свои характеры и мотивы поступков. С помощью причинно-следственных связей сюжет показывает, откуда берётся конфликт между героями или между героем и обстоятельствами — и к чему приводит.

Увлекательный, динамичный сюжет заметно повышает шансы книги на успех. Кроме того, от сюжета во многом зависят жанр и форма произведения.

В жанре комедии сюжет наполняется парадоксальными событиями.

В жанре трагедии основа сюжета — неразрешимый конфликт.

В жанре драмы сочетаются наиболее сильные стороны комедии и трагедии, сюжет обычно привязан к личным переживаниям героев, а конфликт может быть разрешён.

В романе, а тем более в эпопее насыщенный сюжет растянут во времени; крупная интрига пронизывает многочисленные сюжетные линии с обилием персонажей.

В повести сюжет попроще, интрига обычно скромнее, сюжетных линий меньше, персонажей тоже.

В рассказе и других малых формах сюжет чаще всего сосредоточивается на одном событии и на отношении к нему минимального числа персонажей, вплоть до единственного.

Сколько существует сюжетов?

Вопрос бессмысленный.

Во-первых, он требует бессмысленного ответа. Один сюжет — это минимум, а поскольку Чехов требовал от каждого писателя нового сюжета, — с учётом количества пишущих число сюжетов тоже стремится к бесконечности.

Во-вторых, какое значение для писателя может иметь количество сюжетов мировой литературы? Никакого. Чем помогает писателю знание этого количества? Ничем.

Если автор под руководством коуча собирает сюжет и всё произведение по схеме, как дети собирают игрушку из ограниченного набора красочных кирпичиков, — лучше не мешать и оставить обоих забавляться.

Антикоучинг, в отличие от коучинга, выступает против примитивных схем, которые к тому же спорны и не приносят практической пользы…

…однако вопрос о числе сюжетов существует, и для повышения профессиональной эрудиции имеет смысл знать основные варианты ответов. Их логика тоже может пригодиться, но не для конструирования сюжета, а для его деконструкции. Для анализа того, что уже написано, и для поиска ошибок.

В XVIII веке итальянский драматург Карло Гоцци рассматривал сюжет как драматическую ситуацию и утверждал, что сюжетов тридцать шесть.

Позже его высокоучёный германский коллега Иоганн Вольфганг фон Гёте потешался над ещё одним коллегой и своим земляком Фридрихом фон Шиллером, который «долго ломал голову, чтобы открыть больше, но и он не нашёл даже столько, сколько Гоцци».

Разногласия по вроде бы простому вопросу между литературными гигантами такого уровня — тревожный сигнал. Притом и Гёте, и Шиллер, и Гоцци в своём творчестве прекрасно обходились без ответа вообще. То есть, как и было сказано, прикладного смысла ответ не имеет. Но теоретики продолжают упражняться в составлении схем.

На рубеже XIX и XX веков француз Жорж Польти поднатужился, чтобы вслед за Гоцци перечислить тридцать шесть драматических ситуаций. Он тоже считал, что в них заключены все мыслимые сюжеты мировой литературы. Классификатор Польти выглядел так:

⊲ 1. Мольба

2. Спасение

3. Месть, преследующая преступление

4. Месть близкому за близкого

5. Бегство (затравленный)

6. Внезапное несчастье (бедствие)

7. Жертва жестокости или обстоятельств

8. Бунт (мятеж, восстание)

9. Отважная попытка

10. Похищение

11. Загадка (тайна)

12. Достижение

13. Ненависть между близкими

14. Соперничество между близкими

15. Адюльтер, сопровождающийся убийством

16. Безумие

17. Фатальная неосторожность

18. Невольное кровосмешение

19. Невольное убийство близкого

20. Жертва ради идеала

21. Жертва ради близких

22. Жертва всем из-за страсти

23. Жертва близким во имя долга

24. Соперничество неравных

25. Адюльтер

26. Преступление любви

27. Бесчестие любимого существа

28. Любовь, встречающая препятствия

29. Любовь к врагу

30. Честолюбие

31. Борьба с богом

32. Ошибочная ревность

33. Судебная ошибка

34. Угрызения совести (раскаяние)

35. Вновь найденный

36. Потеря близких

В ХХ и ХХI веках теоретики продолжают спорить о том, насколько вообще корректно приравнивать драматические ситуации к сюжетам. Некоторые предлагают говорить не о сюжетах, а о мотивах…

…но для практикующего писателя важнее другое. В список Польти отчего-то не попали такие очевидные мотивы, драматургические ситуации или сюжеты, как алчность (например, в «Скупом рыцаре» у Пушкина), самоубийство (в «Анне Карениной» у Толстого или в «Грозе» у Островского) и предательство (в «Тарасе Бульбе» у Гоголя). Обойдёнными оказались клевета, коварство, мошенничество… Выходит, схема ущербна, и прикладного смысла у неё нет, как у двигателя с недостающими деталями.

Американец Рональд Тобиас предложил свою схему, в которой только двадцать сюжетов:

⊲ 1. Квест

2. Приключение

3. Преследование

4. Спасение

5. Побег

6. Месть

7. Загадка

8. Соперничество

9. Неудачник

10. Искушение

11. Метаморфоза

12. Трансформация

13. Созревание

14. Любовь

15. Запретная любовь

16. Жертвоприношение

17. Открытие

18. Жалкий избыток

19. Вознесение

20. Низвержение

Кирпичики из этого набора коучи тоже предлагают использовать. Но если уж двигаться по пути сокращения числа основных сюжетов, надо вспомнить и список из двенадцати позиций, который составили российские мыслители. Для простоты восприятия позиции обозначены именами персонажей из произведений литературы, наиболее характерных для того или иного сюжета:

⊲ 1. Одиссей — герой-путешественник переживает приключения, участвует в фантастических событиях и трэвел-стори.

2. Золушка — эталонная женская мелодрама.

3. Анна Каренина — трагический любовный треугольник.

4. Гамлет — надломленный герой переживает череду предательств и поднимается к вершинам духа, но не изменяет мир.

5. Граф Монте-Кристо — тайный герой обретает большие возможности, борется за справедливость и становится явным героем.

6. Ромео и Джульетта — прекрасная любовь, у которой нет будущего.

7. Отцы и дети — вечный конфликт поколений.

8. Робинзон — сохранение личности в одиночестве.

9. Троянская война — любовь и ненависть, борьба кланов.

10. Катастрофа — фатальное событие и его последствия.

11. Остап Бендер — мошенничество, плутовство и авантюра.

12. Машина времени — путешествия в будущее и прошлое, исторический роман.

По мнению Курта Воннегута, «мы знаем о жизни слишком мало и даже не в состоянии определить, что для нас хорошо, а что плохо», и все литературные сюжеты посвящены тому, как персонажи по ходу преодоления трудностей либо обретают личное счастье, либо остаются ни с чем. Из этих соображений американский романист и шутник вывел перечень восьми базовых сюжетов:

⊲ 1. Человек в полной заднице

2. Парень встречает девушку

3. История сотворения мира

4. Ветхий Завет

5. Новый Завет

6. Золушка

7. Всё хуже и хуже

8. Как попасть наверх

По нескольким примерам видно, что составители списков думают в схожих направлениях, но трактуют понятие и сущность сюжета по-разному.

Следующего уровня краткости достиг Кристофер Букер. Его перечень сюжетов насчитывает семь позиций:

⊲ 1. Из грязи в князи (Золушка)

2. Квест или приключения (Одиссей)

3. Туда и обратно (Алиса в Зазеркалье)

4. Комедия

5. Трагедия

6. Воскресение (Спящая Красавица)

7. Победа над монстром (Джеймс Бонд)

Разработка этой версии заняла у Букера тридцать четыре года. Список снабжён пояснениями, но им недостаёт чёткости, особенно в случае комедии. Поэтому вот ещё аналогичный перечень семи основных литературных сюжетов:

⊲ 1. Человек борется с природой

2. Человек борется с другим человеком

3. Человек борется с окружением

4. Человек борется с машиной/технологией

5. Человек борется со сверхъестественным

6. Человек борется с самим собой

7. Человек борется с богом/религией

Такой подход имеет не меньше прав на существование, чем любые другие. Правда, и эта схема вряд ли поможет создать хороший сюжет, а пригодится только для анализа уже написанной книги.

Аргентинский писатель и философ Хорхе Луис Борхес не остался в стороне от дискуссии. На его взгляд, мировая литература использует всего четыре сюжета, «и сколько бы времени нам ни осталось, мы будем пересказывать их в том или ином виде». Это истории:

⊲ 1. Об укреплённом городе

2. О возвращении

3. О поиске

4. О самоубийстве бога

Призовую заявку на успех в соревновании по сокращению числа базовых сюжетов мировой литературы сделал американец Уильям Фостер-Харрис. На его взгляд, этих сюжетов три:

⊲ 1. Центральный персонаж идёт на жертву ради другого.

2. Центральный персонаж принимает логически верное решение, поэтому не может принести необходимую жертву.

3. Центральный персонаж становится жертвой не своего решения, а своей судьбы; решающее событие происходит не в конце и не в кульминации, а в начале, — и дальше следует предначертанное, чаще всего трагическое развитие событий: читатель только выбирает момент, когда уже можно причитать.

Тоже интересно: первый случай касается иррационального поведения героя; второй — рационального, когда рассудок удерживает от эмоциональных поступков, а третий — это классическая древняя трагедия, где царит неумолимый рок.

Британский кинорежиссёр Питер Гринуэй тоже принял участие в первенстве лаконичных мужчин и заявил, что в искусстве существуют всего две сюжетных темы:

⊲ 1. Секс

2. Смерть

На всякий случай он оговорился, что есть ещё третья тема — деньги. Но добавил, что так или иначе она связана с одной из двух главных тем. Здесь уже была речь о любви и смерти…

…и абсолютным чемпионом становится один-единственный базовый сюжет, на котором построена вся литература:

⊲ 1. Герой переживает внутренний конфликт чувств, эмоций и пытается найти выход из этой ситуации.

Кстати, такую сверхуниверсальную идею поддержал тот же Фостер-Харрис. Действительно, герои всегда занимаются урегулированием внутреннего конфликта, чтобы вернуть себе гармонию с миром — в том виде, как они её представляют.

Здесь собраны лишь самые характерные ответы на вопрос о количестве основных сюжетов литературы. Но можно утешить авторов, которых расстраивает обилие вариантов ответа. Сколько бы ни было сюжетов, они практически не встречаются в чистом виде и существуют в различных сочетаниях. Комбинаторика многократно увеличивает шансы автора блеснуть новизной, которую упоминал Чехов.

Например, Ганс Христиан Андерсен в сказке «Снежная королева» использовал целый букет сюжетов и действий из перечней Польти и Букера.

Мальчик Кай совершает отважную попытку и проявляет фатальную неосторожность, когда цепляется за роскошные чужие сани. Снежная королева увозит Кая: это похищение, а для Герды — вдобавок внезапное несчастье и потеря близкого. Девочка вынуждена разгадывать загадку: где Кай и как его спасти? Герда готова принести себя в жертву ради близкого — и в её случае это любовь, встречающая препятствия. На всём пути в поисках друга Герда ведёт борьбу с природой, с другими людьми и со сверхъестественным. Унять ледяные ветры помогает мольба. Противостояние девочки и Снежной королевы — это соперничество неравных. Достижением Герды становится спасение Кая. Она возвращает вновь найденного мальчика домой…

…а в целом — Герда урегулирует внутренний конфликт, вызванный пропажей Кая, чтобы вернуть себе прежнее гармоничное состояние. От единственного базового сюжета никуда не уйти.

Таким же образом трудолюбивый автор может препарировать собственную историю или любое известное произведение — от романа до анекдота.

Чем полезен анекдот?

Сюжетом практически в чистом виде.

Современный анекдот — это короткая история с неожиданным эффектным финалом, вызывающая смех разными способами. Анекдоты прошлого скорее развлекали, чем веселили, но почти всегда были поучительными или познавательными.

В VI веке византиец Прокопий Кесарийский составил жизнеописание императора Юстиниана. Часть материалов историк не опубликовал, поскольку были они слишком уж деликатного свойства. Когда через тысячу лет, в XVI веке, эти записи нашлись, их назвали по-гречески анекдотом — тайной историей, рассказом не для всех.

«Нет ничего тайного, что не предназначено изначально стать явным, и если что-то скрывается, то только для того, чтобы выйти однажды на свет», — утверждал евангелист Марк в Новом Завете. Так произошло и с анекдотами Прокопия Кесарийского, и с теми, которые появились намного раньше его тайных записей.

Наверное, любой школьник знает древнюю греческую байку о купании Архимеда. Когда учёному пришла в голову гениальная мысль, он выскочил из ванны с радостным криком: «Эврика! Я нашёл!», и бегом бросился домой, но забыл одеться

Дело было в III веке до нашей эры. Ещё два века спустя римлянин Витрувий пересказал историю голого Архимеда в своём труде об архитектуре. Рукопись предназначалась только для узкого круга специалистов. Лишь через многие столетия анекдот был предан публичной огласке и ещё позже добрался до школьников.

Через четыреста лет после того, как жила царица Клеопатра, историк Аврелий Виктор описал её ночные развлечения с мужчинами, которых наутро казнили. Примечательно, что к истории как науке выдуманный анекдот отношения не имеет, но представляет интерес в литературном и культурологическом отношении.

В конце XVIII — начале XIX веков у россиян, как и у представителей многих других народов, анекдотом по-прежнему называлась рассекреченная история об известном человеке. «Но дней минувших анекдоты / от Ромула до наших дней / хранил он в памяти своей», — говорил Пушкин о заглавном герое романа «Евгений Онегин», имея в виду анекдоты вроде рассказа о Клеопатре, который так сильно его впечатлил.

Несколькими десятилетиями позже смысл понятия перетёк от истории деликатной и зачастую непристойной в сторону истории смешной или язвительной. Анекдот стал требовать от публики не только любопытства, но и чувства юмора, ассоциативного мышления, знаний в различных областях, умения улавливать игру слов и парадоксы, — то есть прогрессировал в том же направлении, что и литература.

Во второй половине XIX века рассказывали, как Афанасий Фет за игрой в карты ненароком обронил у стола мелкую ассигнацию, и когда хотел её поднять — сидевший рядом Лев Толстой зажёг от свечи сторублёвую купюру, освещая приятелю пол.

Сейчас анекдот выглядит смешным, а Толстой — туповатым: он спалил большие деньги, чтобы помочь найти небольшие. Но полтораста лет назад любой дворянин знал, что в салонах карточная колода использовалась один раз. После сыгранной раздачи её смахивали со стола, и по окончании игры лакеи могли собрать карты для продажи мещанам. Если вместе с картами на пол падали деньги, поднимать их считалось моветоном и дурной приметой. Что упало — то пропало. Горящая купюра Толстого напоминала Фету: господа не должны уподобляться лакеям.

В те же годы Достоевский опубликовал рассказ под названием «Скверный анекдот». По сюжету чиновник генеральского ранга из лучших побуждений решает поощрить рядового подчинённого, приходит к нему на свадьбу и напивается с гостями, чтобы стать ближе к народу. Здесь анекдот — уже откровенная сатира.

Некоторые анекдоты продолжали оставаться короткими. Среди богемной молодёжи Серебряного века зубоскалили: Анна Ахматова снова пыталась повеситься — и снова не выдержал крюк, за который она зацепила верёвку с петлёй.

Некоторые анекдоты представляли собой диалоги конкретных знаменитостей. Например, художник Илья Репин однажды пил чай с поэтом Велимиром Хлебниковым и сказал: «Надо бы написать ваш портрет». Хлебников ответил: «Меня уже рисовал Давид Бурлюк», имея в виду лидера российских футуристов. «Нарисовал в виде треугольника», — отхлебнув чаю, добавил Хлебников и после новой паузы закончил: «Кажется, вышло не очень похоже».

Анекдоты могли быть небольшим сатирическим спектаклем с характерными приметами времени. Скажем, в 1934 году скрипач-вундеркинд Буся Гольдштейн выиграл международный музыкальный конкурс. Номинальный глава советского государства Михаил Калинин вручал двенадцатилетнему герою награду в Колонном зале Дома Союзов. Перед выходом Буси на сцену мать шепнула ему: «Обязательно позови дедушку Калинина к нам в гости». Послушный Буся после награждения звонко крикнул на весь зал: «Дедушка Калинин, обязательно приходите к нам в гости!» А мать, сидевшая в первом ряду, тут же закричала в ответ: «Буся, прекрати сказать, мне стыдно слушать! Какие гости?! Мы живём в коммуналке!» На следующий день семья Буси получила отдельную квартиру.

Анекдоты как жанр существуют многие века и со временем видоизменяются, не теряя популярности. Наиболее удачные анекдоты пересказывают в новых странах, на новых языках; адаптируют к новым реалиям и персонажам, приписывают новым авторам… Суть остаётся прежней: это короткая история с неожиданным и чаще всего смешным финалом, даже если смех невесёлый.

«Анекдоты смешны, только когда их рассказывают. Когда же их переживают — это уже трагедия. Моя жизнь — анекдот, а значит — трагедия», — говорила писательница Тэффи.

Сергей Довлатов нанизывал трагикомические анекдоты один на другой, складывая из них целые книги. В «Соло на ″ундервуде″» он признавался:

⊲ Можно благоговеть перед умом Толстого. Восхищаться изяществом Пушкина. Ценить нравственные поиски Достоевского. Юмор Гоголя. И так далее. Однако похожим быть хочется только на Чехова.

Сам Чехов, один из величайших мастеров литературного анекдота, в начале писательской карьеры равнялся на Мопассана — последователя Флобера — и в особенности на Гоголя и Салтыкова-Щедрина, а они — на Пушкина с Вяземским, которые внимательно смотрели в сторону Карамзина.

Нынешние авторы уже не пытаются дорасти до Чехова, но многие хотят походить на Довлатова, — и превращают известные анекдоты в рассказы. С начала 1990-х перелицованные истории регулярно появляются в гламурных журналах. Пока число журналов росло, там хватало места графомании с литературной претензией. В 2010-х перелицовщики активно двинулись в саму литературу. Единицы достигли коммерческого успеха, но даже их творчество литературой так и не стало.

Любая история может быть сведена к анекдоту. Трагедия Шекспира «Ромео и Джульетта» — анекдот о том, как эмоционально нестабильные подростки по глупости убили себя из-за любовных проблем. Повесть Гоголя «Шинель» — анекдот о том, как мелкий чиновник жил мелкой мечтой, а когда она сбылась, жить стало незачем. Роман Толстого «Анна Каренина» — анекдот о том, как великосветская бездельница открыто изменила пожилому скучному чиновнику с молодым блестящим офицером и бросилась под поезд.

Произведение литературы, утоптанное до размеров анекдота, лишается главных достоинств. Пропадает авторское послание со смыслами, ради которых была рассказана история. Пропадают нюансы, тонкие наблюдения и обобщения, заставляющие великое множество читателей узнавать в персонажах себя и своих близких. Пропадают особенно удачные фразы, которые могут стать афоризмами на века. Пропадает сама литература — то, что поднимает историю, рассказанную мастером, недосягаемо выше уровня графоманской зарисовки случая из жизни.

Простейший пример — анекдот о Фете, Толстом и горящей сторублёвой купюре. Без понимания нравов и обычаев того времени, без распространения смысла с двух персонажей на всё дворянское сословие поучительная история о сохранении достоинства опускается на уровень шуточки о глупых богачах.

Есть романы, которые можно сократить без фатальных потерь. «Как я счастлив, что писать дребедени многословной вроде ″Войны″ я больше никогда не стану», — откровенничал сам Лев Толстой в письме к Афанасию Фету…

…и с Толстым вполне согласился японский переводчик Мори Тай. Он выбросил из романа «Война и мир» всё, что посчитал ненужным; оставил целиком только любовную линию, и в 1886 году Япония получила перевод заметно похудевшего романа под названием «Плачущие цветы и скорбящие ивы. Последний прах кровавых битв в Северной Европе».

Краткость — сестра таланта и мачеха гонорара, а чрезмерное уменьшение масштаба уничтожает хорошую историю, не превращая её в хороший анекдот.

Нет шансов на подлинно литературный успех и у перелицовщика, хотя любой анекдот без труда превращается в нечто более масштабное.

Историю 1910-х годов, состоящую из одной фразы: «Ахматова опять пыталась повеситься, но крюк снова не выдержал», можно превратить в большой рассказ. Нафаршировать подробностями, начиная с того, что речь идёт о невесомой, хотя и рослой поэтессе с осиной талией. Расщедриться на детальные описания места действия: что за комната, с какой мебелью, полом, потолком, обоями — и с какими олеографиями на стенах. Не пожалеть подробностей о верёвке — откуда она взялась, как выглядела и насколько трудно было завязать на ней узел, обламывая наманикюренные ногти. Выяснить, почему крюк оказался таким слабым и что на нём висело раньше. Можно вообще начать с предыдущих попыток суицида. Многозначительно порассуждать о погоде, которая со времён «Слова о полку Игореве» не предвещает героям ничего хорошего. Добавить персонажей и сочинить для них пространные диалоги. Посмаковать незначительные события дня — от пробуждения героини до того момента, когда она полезла в петлю. Сдобрить всё это психоанализом, подать читателю на блюде с гарниром из лирических отступлений и под соусом из стихов…

…а в результате анекдот распухнет сверх всякой меры — и перестанет быть анекдотом, ничего не приобретая взамен. Обилие подробностей загрязнит примесями чистый сюжет, и даже тот невеликий смысл, который в нём был, бесследно растворится в графомании.

Как раз этим и занимаются перелицовщики.

Не надо писать, надеясь, что никто не узнает в перелицованном рассказе известный анекдот или не сможет себе представить, насколько хороша была бы история, если её рассказать коротко. Увеличение размера убивает анекдот, а не превращает в произведение литературы.

Чехов написал около девятисот произведений — маленьких и больших рассказов, повестей и пьес. Ни одного романа у него нет…

…но есть запись в рабочем блокноте: «Он и она полюбили друг друга, женились и были несчастливы». Литературоведы считают, что это замысел или начало несостоявшегося романа.

Может, и так, но для замысла фраза выглядит слишком банальной, а для начала — слишком созвучной первым словам «Анны Карениной». Зато для произведения малой формы, которой мастерски владел Чехов, здесь есть всё: сюжет в чистом виде и эффектный финал. Это анекдот. Масштабировать его в более крупную форму не было нужды, и Чехов не стал этого делать.

«Шутить и занимать деньги нужно внезапно», — говорил Генрих Гейне. Анекдот внезапен. Он учит избавляться от лишних подробностей, чётко видеть сюжет, наполнять историю смыслом, ради которого автор её рассказывает, — и делать в рассказе внезапный поворот перед концовкой.

Анекдоту хватает одного простого сюжета, где тайное становится явным. Для более крупных форм необходимо развитие простого сюжета в сложную историю. Этот путь не всегда приводит к однозначному результату. Но в любом случае сюжеты надо где-то брать.

Откуда что берётся?

Отовсюду.

«Мы, писатели, никогда не спрашиваем друг у друга, где берём идеи. Мы знаем, что не знаем», — посмеивался Стивен Кинг.

Кузьме Петрову-Водкину наставник рекомендовал распахнуть окно и смотреть на жизнь.

Франц Кафка считал, что писателю достаточно просто сидеть за столом в ожидании, пока мир сам предложит ему себя.

Шекспир охотно пользовался разработками других авторов: на собственные сюжеты им написаны только пять из тридцати восьми пьес. Трагедия короля Лира взята у Гальфрида Монмутского из летописи XII века, и существуют ещё минимум четыре аналогичных пьесы от современников Шекспира. История Гамлета, принца Датского, заимствована у летописца XII века Саксона Грамматика, хотя Шекспир мог использовать сюжет Франсуа де Бельфоре. Про венецианского мавра Отелло писал ещё один современник, итальянец Джиральди Чинтио. На протяжении полутора столетий до Шекспира минимум четверо его коллег обращались к истории любви Ромео и Джульетты…

Опыт великого британца соблазнителен, особенно в части результатов, но в части заимствования такой путь — «ошибка выжившего» № 36. Юридическая сторона дела за четыреста лет заметно изменилась.

Не надо писать, используя чужие сюжеты, а тем более чужие истории по этим сюжетам: интеллектуальная собственность нынче охраняется законом довольно строго. К тому же стоит помнить рекомендацию Чехова насчёт новизны сюжета — и замечание О. Генри: «Всякий уважающий себя вор сначала освоится среди чужого добра, а уже потом начнёт его присваивать». Без этого в любом случае получится даже не творческое переосмысление, а откровенный плагиат.

В книге зарубежного литературного коуча, которую издали в России, предложен примитивный механический способ создания сюжета. Первое действие: ввести в интернет-поисковик несколько ключевых слов. Коуч для примера взял местом действия Сингапур, а центральным персонажем — бармена, который придумал коктейль Singapore Sling. Это центр сюжета. Второе действие: перейти по пяти ссылкам, выданным в поисковике на каждое ключевое слово, и — третье действие — сохранить полученную информацию. Вуаля! Коуч уверяет, что сюжет готов, — остаётся только подогнать его элементы друг к другу. Просто, как валенок. Правда, и результат, скорее всего, окажется таким же валенком.

Британский музыкант и поэт-песенник Стивен Стиллз говорил: «Существуют три вещи, которые мужчины могут делать с женщинами: любить их, страдать из-за них и обращать их в литературу». В самом деле, чем не генератор для сюжетов?

«Одна печатаемая ерунда создаёт ещё у двоих убеждение, что и они могут написать не хуже. Эти двое, написав и будучи напечатанными, возбуждают зависть уже у четверых». В виде такой геометрической прогрессии Владимир Маяковский представил не источник сюжетов, но веские основания для их поиска. Хотя сюжет вполне может скрываться в самой фразе.

Неоценимую роль в создании сюжета с последующим развитием его в историю играют эрудиция и общий кругозор. Даже если фабула приходит извне, она должна лечь на собственные знания автора, чтобы превратиться в достойный сюжет. Писателю необходимо много читать и впитывать информацию из любых источников. Тогда есть шанс, что подсознание обработает её должным образом и выудит в нужный момент.

Мэри Шелли повезло не только с эрудицией, но и с кругом общения. Беглая девушка оказалась в компании, которую возглавлял харизматичный и многое повидавший лорд Байрон, окружавший себя неслучайными людьми. Мэри внимательно слушала их разговоры, настраивалась на их волну, тянулась к их уровню — и сумела победить их в конкурсе готических историй. Но для начала надо было иметь представление о подобной литературе, а значит, опять-таки много читать и внимательно слушать. Надо было разбираться в научных экспериментах прошлого и настоящего, чтобы в конце концов изобрести доктора Франкенштейна с чудовищем, которое он собрал из частей человеческих тел…

Кто-то ворует сюжеты у старых классиков или у безвестных авторов на интернет-площадках. Кто-то черпает идеи в новостных лентах, социальных сетях, газетах, журналах, радиопередачах и телепрограммах.

Авторы женских романов ловят сюжеты на форуме «Овуляшки». Авторы исторических романов черпают материал у мемуаристов. Авторы детективов следят за криминальной хроникой. Авторы политических триллеров днюют и ночуют на сайтах с компроматом. И так далее…

…а смышлёные и общительные авторы любых направлений пользуются советом опытнейшего журналиста и писателя Тома Вулфа:

⊲ Мир полон людей, которые вынуждены молчать, но хотят рассказать вам свою историю. Они хотят рассказать вам то, чего вы не знаете. Они — самые лучшие союзники изо всех, кого может заполучить писатель.

Не поспоришь, хотя лучший союзник писателя и творец сюжетов для своих произведений — всё-таки он сам.

Как складывались известные сюжеты?

В первую очередь, на основании личного опыта.

Хороший писатель, как принято говорить, пропускает любой сюжет через себя и проживает жизни всех своих героев. О чём бы ни писал автор, нестираемый отпечаток его личности носят и сюжет, и каждый персонаж. Была бы личность. Если же, сверх того, писатель превращает в сюжет собственные реальные переживания, — это добавляет произведению правдивости. А у правдивой книги больше шансов стать бестселлером.

Грегори Робертс в 2003 году использовал для романа «Шантарам» свой богатый опыт грабителя банков, наркомана и беглого уголовника, который полжизни провёл в тюрьмах.

Карло Коллоди в 1881 году опубликовал сказку «Приключения Пиноккио. История деревянной куклы» — по детским воспоминаниям о судьбе военного инвалида, ставшего ярмарочным уродцем в балагане. Изначальный замысел требовал душещипательного сюжета, но в результате сохранилась только первооснова — личный опыт.

Фёдор Достоевский для сложения сюжетов обращался к собственным впечатлениям постоянно: и в романе «Униженные и оскорблённые», и в повести «Записки из Мёртвого дома», и во многих других книгах. Но, возможно, самое яркое проявление жизненного опыта писателя — это сюжет романа «Игрок».

В 1863 году Достоевский весело проводил время на германском курорте Висбаден в обществе молоденькой спутницы и за столами местных казино. Скоро писатель проигрался в пух и прах, потом проиграл деньги своей подружки и вынужден был заключить с издателем очень рискованный договор. Для сохранения прав на собственные произведения Достоевскому требовалось меньше чем за месяц сочинить новый роман.

Писатель нанял по случаю стенографистку и с ходу диктовал ей текст, не тратя времени на рукописные черновики. Безвыходное положение Достоевского и его болезненная страсть к азартным играм задавали напряжение нерву романа, сочинённого по свежим впечатлениям, а стенографистка Анна Сниткина вскоре стала женой писателя и заставила его покончить с игрой. Литературный сюжет, который был взят из реальной жизни, в буквальном смысле пророс в неё снова и круто переменил судьбу автора.

Александр Дюма-сын в 1848 году для сюжета своего романа «Дама с камелиями» использовал собственные драматичные отношения с Мари Дюплесси. Возлюбленная писателя принимала только букеты камелий, которые почти не пахнут: прочие цветы вызывали у неё головокружения. Мари была безнадёжно больна и умерла от туберкулёза в возрасте двадцати трёх лет. Её судьбу повторила главная героиня романа — прекрасная куртизанка Маргарита Готье. Сюжет настолько впечатлил современников, что спустя всего пять лет после публикации «Дамы с камелиями» мир уже рукоплескал опере Джузеппе Верди «Травиата», где рассказана та же история.

Бел Кауфман — внучка классика еврейской литературы Шолома Алейхема — в 1964 году опубликовала роман «Вверх по лестнице, ведущей вниз». Мировой бестселлер представлял собой собрание писем, записок, документов и школьных сочинений: такой жанр называют эпистолярным. Главную героиню — молодую наивную учительницу литературы — Кауфман писала с себя. В основу сюжета, который разворачивается в школе, лёг собственный богатый педагогический опыт писательницы.

Личный опыт не обязательно даёт сюжеты впрямую, но может подсказать, как и на чём их строить.

В 1914 году девушка из семьи Миллеров училась на фармацевта. Её педагог постоянно держал при себе пузырёк с экзотическим ядом курáре и говорил студентам: «Очень интересная штука. Если попадёт в рот — вреда никакого. Но если проникнет в кровь — наступят мгновенный паралич и смерть… А ношу я его с собой потому, что это даёт ощущение силы».

Девица Миллер устроилась работать в аптеку, чтобы помочь матери сводить концы с концами. Однажды она заметила, как опытный провизор за приготовлением лекарства ошибся в расчётах и добавил ядовитого вещества в десять раз больше, чем надо. Спорить с профессионалом застенчивая девушка не могла, поэтому намеренно уронила смертоносный состав — и его пришлось выбросить. Вскоре уже она сама случайно чуть не превратила мазь в отраву. Таких ошибок в повседневной аптекарской практике хватало. Миллер всё больше боялась кого-нибудь отравить.

Избавиться от невроза помогли писательство и семейное пари. Спор с сестрой заставил девушку взяться за детективный роман, где убийство совершали при помощи яда. По ходу работы она вышла замуж и дописывала «Загадочное происшествие в Стайлзе» под новой фамилией — уже как Агата Кристи. Вообще в её романах, если верить исследователям, преступники пользуются ядами восемьдесят три раза. Специфический личный опыт оказал мастерице детектива неоценимую услугу.

Собственный опыт автора может эффективно сочетаться с чужим.

Наставник литературного кружка «Серапионовы братья» Виктор Шкловский не занимался коучингом: он помогал слушателям разобраться в литературе, и они тоже делились своими знаниями.

Один из подопечных — отставной штабс-капитан Михаил Зощенко — на фронте Первой мировой пережил газовую атаку. После отравления ипритом он лечился в госпитале, а на занятиях рассказывал, какую хитрость применяли солдаты до появления противогазов. Бруствер окопа заваливали соломой. Когда со стороны германцев приближалось ядовитое облако газов, солому поджигали. Пламя разогревало воздух перед окопом, он устремлялся вверх и уносил газы с собой.

Остроумное применение закона физики впечатлило Шкловского. Он прибавил к историям Зощенко собственный немаленький военный опыт и в соавторстве с подопечным Всеволодом Ивáновым написал в 1925 году авантюрный фантастический роман «Иприт» — образчик новой российской литературы.

Сюжет может появиться из чужой фабулы, которую автор заимствует у непрофессионального рассказчика.

В 1900 году за петербурженкой Людмилой Туган-Барановской начал своеобразно ухаживать неизвестный поклонник. Молодой замужней красавице стали приходить записки с неуклюжими рифмами, например:

⊲ И вот волшебная минута —

На свет является дитя,

Моя божественная Лима,

Это она, это она.

Многие письма содержали признания в любви. Автор трудился чуть не каждый день около трёх лет. Людмила тем временем успела развестись и снова выйти замуж за будущего камергера императорского двора и губернатора города Вильно. Развод был драматичным — через суд. Пришлось подкупать свидетелей, а они накануне решающего заседания набивали себе цену… Ухажёр ненадолго замолчал, но потом снова вернулся к стишатам, давая семье Людмилы поводы для дежурных шуток.

Терпение родственников лопнуло, когда на Пасху женщина получила бандероль с позолоченным браслетом, на котором было подвешено красное эмалевое яичко с гравировкой: «Христос воскресе, дорогая Лима. П. П. Ж.».

Пришлось найти отправителя — скромного телеграфиста. Брат Людмилы явился к нему домой, вернул браслет и потребовал прекратить назойливые ухаживания. Телеграфист П. П. Ж. уехал в другой город, письма от него больше не приходили…

…но муж Людмилы однажды рассказал историю её поклонника знакомому писателю Александру Куприну, а Людмила показала целый альбом с глупыми записками. Куприн сложил сюжет заново. Скромная фабула выросла в многогранную драму с трагическим финалом. Повесть «Гранатовый браслет» сделалась одним из бестселлеров 1911 года.

Основой сюжета увлекательной истории могут стать переосмысленные канцелярские документы.

В 1807 году сапожник Франсуа Пико готовился к свадьбе с богатой красавицей Маргаритой. Завистливый трактирщик Луппиан с приятелями Шобаром и Солари написали донос о том, что Франсуа — британский шпион. Сапожник оказался в тюрьме крепости Фенестрелле, а Маргарита вышла замуж за Луппиана.

Пико делил тюремную камеру с итальянским священником Тори. Старик многому научил молодого француза, перед смертью завещал ему своё состояние и вдобавок открыл тайну сокровищ, спрятанных в Милане.

После семи лет за решёткой Франсуа вышел на свободу, получил в Амстердаме наследство Тори, перебрался в Милан и нашёл клад священника. За перстень ценой в пятьдесят тысяч франков он купил информацию об авторах доноса у свидетеля — Антуана Аллю.

Вскоре Франсуа отравил Шобара, зарезал Солари, соблазнил дочь Луппиана от первого брака и подослал дворянина просить у трактирщика её руки. Когда Луппиан объявил всему городу о свадьбе, выяснилось, что жених — не дворянин, а беглый уголовник. Опозоренная невеста умерла; из-за скандала ресторанный бизнес Луппиана пошатнулся. После этого по наводке Пико юный сын Луппиана украл ювелирные украшения и оказался в тюрьме, а Франсуа сжёг трактир Луппиана и зарезал самого трактирщика.

Месть свершилась меньше чем за год. Но уже в 1815 году Антуан Аллю похитил Франсуа Пико и убил, выпытывая, где тот прячет деньги.

В 1828 году Аллю собственноручно заверил эту историю, рассказанную на исповеди перед смертью. А спустя ещё пятнадцать лет подписанный документ оказался в руках Александра Дюма, который с помощью необузданной фантазии, романтизации героя и предельного усиления мотива мести, при содействии Огюста Маке и других «литературных негров» превратил мрачную криминальную фабулу в увлекательный приключенческий сюжет романа «Граф Монте-Кристо».

Огюст Маке был преподавателем истории, большим эрудитом и профессионально работал с документами. Однажды ему попалась книга, изданная в Кёльне в 1700 году и переизданная в Амстердаме в 1704-м: «Мемуары мессира д’Артаньяна, капитан-лейтенанта первой роты мушкетёров короля, содержащие множество вещей личных и секретных, произошедших при правлении Луи Великого».

Книгу написал Гасьен де Куртиль де Сандрас — отставной королевский мушкетёр и многолетний узник Бастилии. Собрание исторических анекдотов не обмануло Маке: он распознал в мемуарах мистификацию, но заинтересовался колоритными персонажами, у которых были «говорящие» имена и реальные прототипы.

Атос — это французское название священной горы Афон. Граф Арман де Селлег д’Атос д’Отвьель действительно существовал и 22 декабря 1643 года был убит на дуэли в возрасте двадцати восьми лет.

Он погиб за год до того, как в роте королевских мушкетёров появился Исаак де Порту, внук распорядителя обедов при Наваррском дворе. Этот богатырь был потомком португальских евреев-выкрестов — или гугенотов с юга Франции, смертельных врагов католической церкви. Прозвище Портос на многих языках связано с понятиями «врата», «убежище».

Арамис — экзотический малоазиатский корнеплод, на основе которого с незапамятных времён изготавливают мощный афродизиак — усилитель сексуального влечения. Неудивительно, что его название стало прозвищем самого любвеобильного мушкетёра.

Настоящий Шарль де Баатц де Кастельморо д’Артаньян поступил на королевскую службу за десять лет до гибели настоящего Атоса и за одиннадцать — до начала мушкетёрской карьеры настоящего Портоса. Он никак не мог быть желторотым юнцом в пору знакомства с сослуживцами…

…и всё же Огюст Маке принёс эту мистификацию Александру Дюма — сыну дивизионного генерала Тома-Александра Дави де ля Пайетри, бывшего командующего наполеоновской кавалерии. Дюма при участии Маке основательно перелопатил фабулу, превратил её в приключенческий сюжет, развернул в захватывающую историю и в 1844 году опубликовал под своим именем роман «Три мушкетёра».

В 1917 году, вскоре после октябрьских событий в России, красногвардейцы разграбили московский особняк князей Юсуповых и вынесли оттуда богатую коллекцию скульптур и картин. Оказалось, это не всё. В 1920-х в особняке был обнаружен тайник с двумя сотнями бриллиантовых брошей, полусотней браслетов тончайшей работы и таким количеством золотых произведений ювелирного искусства, что их вес в описи указали в килограммах.

Находка не ускользнула от внимания репортёров железнодорожной газеты «Гудок» Ильи Ильфа и Евгения Петрова. В 1928 году выход их первого романа «Двенадцать стульев» совпал с открытием нового московского Дворца культуры железнодорожников. На последних страницах книги сказано, что Дворец построен за счёт княжеских сокровищ. Из реальной новости Ильф и Петров сложили сюжет о поисках фамильных драгоценностей, за которыми охотились главные герои.

Правды ради придётся добавить, что первоначальную идею «Двенадцати стульев» авторы всё же придумали не сами. Это был подарок начинающим романистам от брата Петрова — уже состоявшегося писателя Валентина Катаева. Но и он позаимствовал сюжет в рассказе Артура Конана Дойля «Шесть Наполеонов». Там Шерлок Холмс шёл по следу двоих охотников за бюстами французского императора: в одной из шести гипсовых статуэток была спрятана драгоценная чёрная жемчужина семьи Борджиа. В финале один преступник перерезал другому горло.

Коллеги Ильфа и Петрова прекрасно знали, что сюжет чужой. Поэтому после выхода из печати романа «Двенадцать стульев» авторы получили от весёлых друзей коробку с шестью пирожными «Наполеон».

При нынешнем уровне развития интернета и доступности библиотек у любого автора под рукой полно источников: черпать сюжеты можно отовсюду. Но даже перспективную фабулу обработать не так-то просто. Мастеров сюжетосложения значительно меньше, чем хороших писателей. Поэтому в помощь авторам рекомендация Оскара Уайльда для тех, кому хочется выглядеть стильно и оригинально: «Купите десять галстуков, поручите слуге выбрать восемь самых красивых — и носите один из двух оставшихся».

Такой социальный снобизм хорошо помогает при сложении сюжета и выборе сюжетных поворотов. Из десяти пришедших в голову идей остаются две, которых не придумают другие авторы или за которые они возьмутся с меньшей охотой. Дальше всё будет зависеть от писательского мастерства.

Один продавец мрамора отдал Микеланджело каменную глыбу, на которую за двенадцать лет не нашлось покупателя. Отдал бесплатно, лишь бы освободить место на рынке. Через год скульптор пригласил продавца в свою мастерскую и показал изумительную композицию «Оплакивание Христа», высеченную из никчёмной глыбы. Мастер сумел разглядеть в куске камня то, чего не увидели другие.

Не надо писать, сразу бросаясь на фабулу, которая кажется практически готовой историей. Скорее всего, её потенциала большинству авторов хватит лишь на то, чтобы дотянуть до анекдота. Истории для успеха необходим стильный и оригинальный сюжет, выбранный по принципу Оскара Уайльда.

О вдумчивом подходе Джеймса Джойса к внешне скромной фабуле рассказывал Владимир Набоков: «Это описание одного дублинского дня, 16 июня 1904 года, четверга, дня в отдельных и связанных жизнях персонажей, которые прогуливаются, едут, сидят, разговаривают, мечтают, пьют и решают второстепенные и важные физиологические и философские проблемы».

Оригинальный замысел и писательское мастерство автора превратили череду неприметных событий из жизни рядовых обывателей в грандиозный роман «Улисс», который стал новым словом в мировой литературе.

Есть ли примеры перспективных фабул и сюжетов?

Сколько угодно.

Прототип героини повести Куприна «Гранатовый браслет» Людмила Туган-Барановская в годы Первой мировой отправилась на фронт сестрой милосердия, возглавляла санитарный поезд и стала полным Георгиевским кавалером — редчайший случай для женщины. Надо было очень постараться, чтобы заслужить все четыре креста. С 1919 года после вынужденной эмиграции Людмила Ивановна жила в Париже, как и Куприн. Учредила Русский комитет помощи, содержала бесплатную столовую и общежитие для эмигрантов из России. Даже когда гитлеровцы оккупировали Францию, она продолжала помогать соотечественникам и умудрилась открыть для них дом престарелых в парижском пригороде. Обо всём этом Куприн уже не писал: в 1937-м он вернулся в Россию, вскоре умер и был похоронен рядом с Тургеневым, а Туган-Барановская дожила до 1960 года.

Фабула, берущая начало с ухаживаний телеграфиста, терпеливо дожидается превращения в полноценный сюжет. Не обязательно исторический: из него может вырасти семейная или героическая сага, или приключенческий роман, или повесть о превращении любви в ненависть вплоть до триллера — с телеграфистом П. П. Ж. в новом качестве… Сюжет можно развить в историю любого жанра.

В 1909 году за карточным столом в столице Российской империи встретились принц Александр Фридрих Константин — сын принца Ольденбургского, правнук императора Павла — и генерал-майор Даниил Драчевский, градоначальник Санкт-Петербурга. Проигравший принц погасил долг чести земельным наделом в окрестностях Адлера. Драчевский дал имению название «Случайное», привёз туда из Петербурга знаменитого ландшафтного дизайнера и основательно потратился на создание лучшего парка на всём Черноморском побережье.

В 1914 году столичный градоначальник был уволен. Годом позже его исключили из императорской свиты: генерал оказался под следствием. Ход уголовного дела о крупной растрате казённых денег остановила Февральская революция 1917 года, и Драчевский припеваючи жил в «Случайном» ещё год, пока не сделался жертвой красного террора, получив пулю в затылок.

Благодаря карточной игре круто переменил свою жизнь и Николай Пржевальский. Будущий знаменитый исследователь Центральной Азии в 1868 году служил старшим адъютантом штаба войск Приморской области. Он обладал феноменальной зрительной памятью, никогда не играл в долг, начинал игру строго с пятью сотнями рублей и немедленно прекращал играть после выигрыша тысячи. За свои успехи офицер удостоился от картёжников прозвища Золотой Фазан. Единственный раз он отступил от правила и выиграл двенадцать тысяч. «Теперь я могу назваться состоятельным человеком и располагать собою независимо от службы», — записал Пржевальский в дневнике, а деньги потратил на экспедицию, которая обессмертила его имя и принесла генеральский чин.

Такие фабулы, связанные с азартной игрой и переменчивыми судьбами персонажей, — прекрасный материал для создания сюжетов, опять-таки совсем не обязательно историко-приключенческих или криминальных. Писатель может сделать из этого материала фантастический роман, любовную драму или мистический триллер в духе «Пиковой дамы» Пушкина. Действие можно без труда перенести в современность. Созданный генералом Драчевским парк «Южные культуры» в Адлере существует по сей день, лошадь Пржевальского известна во всём мире.

В 1947 году должен был состояться бой за титул чемпиона мира по боксу в полусреднем весе. Действующий чемпион, двадцатишестилетний Шугар Рэй Робинсон, не хотел выходить на ринг. Ему постоянно снилось, как он убивает претендента, Джимми Дойла двадцати двух лет. И всё же в последний момент священник сумел уговорить Робинсона. Бой состоялся. В восьмом раунде чемпион отправил соперника в нокаут. От сокрушительного удара Дойл потерял сознание, рухнул на жёсткий настил ринга, повредил себе основание черепа и на следующий день умер.

В этой короткой трагедии — бескрайний простор для создания сюжетов. Можно исследовать неожиданные мотивы, которые заставляют боксёров драться, как это сделал Джек Лондон в рассказе «Мексиканец». Можно рассуждать о жестоком мире спорта, тем более что после гибели Дойла на профессиональных рингах всего мира были изменены требования к настилу. Можно углубиться в человеческую психологию вплоть до мистики: вещие сны — тема неисчерпаемая. Можно сделать героиней девушку, потерявшую любимого, который рассчитывал боксом заработать на счастливую семейную жизнь. Можно следить за муками совести невольного убийцы, как в романе Курта Воннегута «Малый не промах», — к слову, Робинсон в течение боксёрской карьеры отдавал семье погибшего часть своих гонораров. Можно покопаться в совести священника, который уговорил молодого человека на убийство и сам стал преступником. Можно проследить жизненные пути всех участников трагического события. Можно описать неумолимый рок в духе рассказа О. Генри «Дороги судьбы»… Нет предела фантазии.

В 1981 году в баре Sourdough Saloon, что на углу Квин-стрит и Второй авеню канадского города Доусон, подгулявший шахтёр выпил очередную порцию рома и проглотил большой палец человеческой ноги, который плавал в напитке.

Этот реальный случай кого-то шокирует и заставит брезгливо поморщиться. Кто-то поторопится сделать из анекдотичной новости короткий рассказ в духе Чехова, О. Генри или Довлатова. А профессиональный автор сперва выяснит, как такое вообще могло произойти.

История уходит корнями в 1920-е годы. Торговец ромом Луи Линкен вёз в Доусон свой товар, попал в снежную бурю и отморозил пальцы на ногах. Спасая Луи от гангрены, его спутник, родственник и бизнес-партнёр Отто Линкен охотничьим ножом ампутировал пальцы. Их заспиртовали в бутылке рома.

Жутковатый сувенир передавался по наследству в течение полувека. К началу 1980-х им завладел хозяин бара Sourdough Saloon, капитан Дик Стивенсон — гений маркетинга. Он превратил пальцы, пропитанные ромом пятидесятилетней выдержки, в главный ингредиент фирменного коктейля и придумал особый ритуал. Тот, кто заказал коктейль с пальцем, должен был выпить ром, а палец подержать во рту и вернуть бармену.

Желающих оказалось неожиданно много, бар стал местной достопримечательностью, коктейль шёл нарасхват. Пьяный шахтёр, который проглотил палец в 1981-м, просто немного перестарался.

С тех пор в баре действует упрощённый ритуал. Заказавшему фирменный коктейль достаточно коснуться губами пальца, плавающего в роме: держать его во рту не надо. И всё же восемь из десяти пальцев Луи Линкена постепенно были проглочены или украдены посетителями. Не спас даже штраф — пятьсот долларов. Завсегдатаи бара помнят, как в 2013 году нахальный гость выпил коктейль, демонстративно проглотил палец и без возражений уплатил пять сотен. Хозяин увеличил штраф до двух с половиной тысяч, и на последние два пальца больше никто не покушался.

Впрочем, ходят слухи, что настоящих пальцев Линкена уже не осталось и бармен подкладывает в коктейль чьи-то чужие пальцы, а ещё — что эти пальцы жертвуют члены клуба, состоящего из отведавших Sourtoe Cocktail и таким образом прошедших посвящение. Так или иначе каждый, кто выпил фирменный коктейль, получает клубный сертификат.

Скудная фабула даже за счёт простой работы с информацией, а тем более после уточнения героев, мотивов их действий и направления развития событий, разворачивается в масштабную историю. Это может быть повесть в духе Джека Лондона о суровых мужчинах Севера, или плутовской роман в духе Василия Нарежного, или фантасмагория в духе Гоголя о приключениях частей тела, или трогательная сказка в духе Андерсена, или мистико-фантастический триллер в духе Мэри Шелли о новом Франкенштейне и его чудовищах, собранных из человеческих обрубков… Каждый автор выбирает жанр и форму рассказа на своё усмотрение.

В 1991 году исчез румынский крестьянин Василе Горгаш. Он продавал коров окрестным фермерам, держал торговую контору в соседнем селе и каждое буднее утро ездил туда на поезде.

Однажды после завтрака Горгаш, как обычно, ушёл на вокзал с билетом, купленным накануне. Когда он не вернулся ни к ночи, ни к утру, родственники обратились в полицию. Но и после того, как данные о розыске разместили в картотеке Интерпола, найти пропавшего не удалось.

Горгаш появился сам — спустя тридцать лет. Вошёл в дом и приветствовал семью, как обычно. На состарившемся мужчине были те же джинсы и куртка, что и в день пропажи, а в кармане лежал нетронутый билет на поезд тридцатилетней давности. Выходило, что Горгаш никуда не уезжал из своего села, где каждый житель на виду и невозможно прятаться столько времени. «Я был в другой комнате», — твердил он в ответ на все вопросы о своём исчезновении, но так и не объяснил, что это значит.

На первый взгляд — незамысловатая мистическая история. Но умелый автор может сделать из неё фантастический сюжет, и не обязательно про похищение инопланетянами. Может — притчу о поисках себя или о непонимании друг друга даже самыми близкими. А может — иронический детектив наподобие «Шведской спички» Чехова.

Всё зависит от фантазии, пристрастий и мастерства автора.

Что такое архетипические и кочующие сюжеты?

То, что знакомо каждому.

Француз Польти вслед за итальянцем Гоцци насчитал в мировой литературе тридцать шесть сюжетов. Американец Воннегут говорил о восьми, англичанин Букер о семи, аргентинец Борхес о четырёх…

Результаты затяжного теоретического спора не важны для практической писательской работы. Важно, что существуют вечные темы. Читателей продолжают волновать любовь и смерть, дружба и месть, подвиг и предательство, борьба за свободу и справедливость.

В ХХ веке германский психолог Карл Густав Юнг предложил ввести новый термин: «Архетипы — врождённые идеи или воспоминания, которые предрасполагают людей воспринимать, переживать и реагировать на события определённым образом».

В литературе архетип — удобный инструмент, которым автор пользуется при создании сюжета или героя, поскольку знает, как читатели будут воспринимать, переживать и реагировать в том или ином случае. А предсказуемая реакция вызвана тем, что архетипы не просто знакомы каждому читателю: они в буквальном смысле вечные. Их восприятие передаётся из поколения в поколение с незапамятных времён, как умиление от улыбки младенца или страх при виде змеи. Любовь — хорошо, смерть — плохо. Дружба — хорошо, предательство — плохо. И так далее.

На архетипах основаны кочующие сюжеты, которые ещё называют бродячими. Толковый словарь Ожегова определяет бродячий сюжет как «встречающийся в творчестве разных народов», толковый словарь Ушакова — как «переходящий из одной литературы в другую, международный сюжет».

Продолжая традицию антикоучинга — объяснять всё так просто, насколько возможно, — самое время уйти от наукообразных определений и коротко показать на международном примере: что такое архетипический кочующий сюжет? К тому же этот архетип встречается во многих списках базовых сюжетов мировой литературы.

Две с половиной тысячи лет назад пираты украли юную гречанку по имени Родопис. Её сделали проституткой, несколько раз перепродавали — в одну страну, в другую… Девушка трудной судьбы выросла изумительной красавицей и оказалась на берегу Нила. Во время купания Родопис бог солнца Гор в образе сокола унёс её сандалию и бросил у ног фараона. В Египте тогда ходили босиком, сандалии были редкостью, а тем более — такие изящные. «Владелица обуви ещё прекраснее», — решил фараон. По его приказу слуги нашли Родопис. Фараон увидел, что не ошибся; взял красавицу в жёны, и она стала царицей Египта.

Шестьсот лет назад в Корее рассказывали о юной Кхончхи. Мачеха заставляла её целыми днями рыхлить каменистое поле и выполнять всю тяжёлую работу по дому. Кхончхи беспрестанно рыдала. Её слёзы растрогали жительницу неба. Богиня спустилась на землю, помогла девушке быстро закончить работу и пригласила на праздник. По пути Кхончхи обронила в ручей шёлковую туфельку, расшитую цветами, — котсин. Туфелька приплыла к местному правителю. Он повелел найти владелицу котсин и женился на Кхончхи.

В 1634 году итальянский писатель Джамбаттиста Базиле опубликовал сказку, в которой девушка Лукрезуцция, для друзей просто Зезолла, с помощью няни показывала мачехе платья своей умершей матери. Когда мачеха склонилась над сундуком, Зезолла захлопнула крышку и сломала ей шею. Следующей мачехой стала бывшая няня. Теперь Зезолле приходилось работать по дому за мачеху и шестерых её дочерей. С помощью волшебного дерева, которое выросло на могиле матери, девушка не только справлялась со стиркой, уборкой и кухней, но и успевала бывать на королевских балах. Однажды она потеряла там пианеллу — здоровенную галошу с платформой высотой в локоть, которую надевали, чтобы не пачкался подол платья. По этой галоше Лукрезуццию сумели разыскать, и сиротка стала королевой.

В 1703 году за подписью Шарля Перро во Франции была опубликована сказка про Золушку. Героине пакостили злая мачеха и две её дочери, а помогала фея-крёстная. Благодаря волшебной помощи феи тыква превратилась в карету, мыши в коней, крыса в кучера, ящерицы в слуг, а лохмотья Золушки — в бальное платье. На балу в королевском дворце Золушка очаровала принца Мирлифлора. В полночь ей пришлось бежать, поскольку волшебство заканчивалось, и она потеряла туфельку — то ли хрустальную, то ли с дорогой меховой опушкой. Принц велел всем женщинам королевства примерить туфельку. Миниатюрная обувь подошла только Золушке, которая стала женой принца.

В 1812 году своей версией сказки поделились братья Гримм. Суровые германцы… убрали тыкву и животных, но добавили голубей и вернули в сюжет волшебное дерево. Голуби помогали девушке справиться с домашними делами, чтобы она успела попасть на бал у принца, проходивший в три вечера. Благодаря дереву Золушка трижды одевалась в драгоценные наряды и надевала в первые два вечера туфельки, расшитые золотом и серебром, а в третий — золотые. Поскольку она сохраняла инкогнито и в полночь сбегала, влюблённый принц пустился на хитрость. По его приказу лестницу намазали смолой, и одна из туфелек прилипла намертво. Принц традиционно искал беглянку по этой обуви. Дочери мачехи пытались его обмануть. Для того, чтобы ступня влезла в золотую туфельку, одна сестра отрезала себе палец, а другая пятку. Но туфелька пришлась впору только Золушке, и на свадьбе с принцем голуби выклевали мачехиным дочкам глаза.

В мире известны больше семисот вариаций этого сюжета, начиная с самой древней египетской и чуть менее древней китайской — до средневековой корейской и разнообразных европейских. Изменялись второстепенные детали, география, имена и национальный колорит, но архетип оставался прежним. Любовь и справедливость торжествовали. Трудолюбивая сиротка, связанная через золу с культом огня, пройдя череду испытаний, получала заслуженную награду, а коварные враги несли такое же заслуженное наказание.

Кстати, Родопис — вряд ли самая первая Золушка. Велика вероятность, что прекрасную гречанку позаимствовали из ещё более древнего кочующего архетипического сюжета, который по-прежнему жив и эффективен.

В 1980 году на экраны вышел фильм режиссёра Владимира Меньшова «Москва слезам не верит» — очередная версия Золушки в антураже Советского Союза с Верой Алентовой в главной роли. Юнг оказался прав: зрители были предрасположены воспринимать, переживать и реагировать определённым образом. Причём зрители не только в России. Архетипический сюжет успешно сработал на членах Американской киноакадемии, которые присудили фильму премию «Оскар».

В 1990 году появился ответ Голливуда на московские слёзы — фильм «Красотка» режиссёра Гарри Маршалла. Там Золушку даже упомянули в диалоге. Героиня Джулии Робертс была проституткой, как Родопис, и её приключения закончились так же удачно. Правда, номинация на «Оскар» премии не принесла, но «Золотой глобус» актриса всё же получила.

Писателю полезно знать и применять архетипические сюжеты, которыми полнятся успешные фильмы и книги. Знания сработают на этапе сюжетосложения и формирования героев: будет понятно, как отреагирует массовая аудитория в каждом случае. Знания помогут и ловко уходить от архетипа, если этого требует авторский замысел.

Драматург Евгений Шварц в дневниковой книге «Живу беспокойно…» вспоминал:

⊲ Мама терроризировала меня плохими концами. Если я, к примеру, отказывался есть котлету, мама начинала рассказывать сказку, все герои которой попадали в безвыходное положение. «Доедай, а то все утонут». И я доедал.

Использование архетипов, как и уход от них, должны работать на замысел и авторское послание.

Чем история отличается от сюжета?

Сложностью.

Литературные термины история и сюжет можно принять за почти синонимы. Между тем они принципиально различаются, хотя и взаимосвязаны.

Сюжет состоит из последовательности событий, а история — из реакций героев на эти события. «Собака умерла, и вскоре умер старик-хозяин» — это сюжет. «Собака умерла, и вскоре старик-хозяин умер от одиночества и тоски» — это история.

Любой хороший сюжет разворачивается в историю, но далеко не в каждой истории найдётся хороший сюжет. Умение сложить хорошую историю отличает профессионального рассказчика от остальных. Схема построения рассказа из какого-то количества частей и вообще любые схемы здесь не помогут. Без индивидуального мастерства, свободной фантазии, авторского языка, слога, стиля и других тонкостей не обойтись.

⊲ Командированного селят в комнату общежития с вахтовиками, которые провели вместе уже много времени. Когда все укладываются спать, один из вахтовиков говорит: «Девяносто восемь!» Остальные хохочут. «Тридцать пять!» — говорит другой вахтовик, вызывая новый взрыв смеха.

«Что это значит?» — удивляется командированный. Сосед объясняет: «Надоело рассказывать одни и те же анекдоты по многу раз. Мы их пронумеровали, чтобы не тратить времени».

Командированному хочется понравиться новым знакомым, и он говорит: «Сто шестьдесят четыре!» Вахтовики молчат. «Почему никто не смеётся?» — спрашивает командированный. «Известно, почему, — отвечает сосед. — Одни умеют рассказывать, а другие не умеют».

Даже для того, чтобы коротко пересказать известные сюжеты литературы, или перспективные фабулы, или знаменитые сказки, необходим определённый навык. При сочинении нового сюжета без такого навыка — и без понимания разницы между историей и сюжетом — обойтись тем более не удастся.

Писателю нужна оригинальность, о которой говорил Уайльд, но гнаться ради неё за сложным сюжетом — «ошибка выжившего» № 37. Или, вполне вероятно, — просто ошибка, вызванная тем, что автор путает историю и сюжет.

Хорошая история сложна, хороший сюжет прост.

Для рассказа истории могут понадобиться несколько сотен страниц, а для изложения её сюжета достаточно нескольких десятков слов. Обычно чем сложнее сюжет, тем у него меньше шансов понравиться публике. Он должен быть неожиданным, парадоксальным, провокационным, по возможности умным, но не заумным и не сложным.

Самые толстые книги, рассказывающие самые запутанные истории, построены на простых сюжетах.

Роман «Война и мир» сам Лев Толстой назвал «дребеденью многословной». Запредельное количество персонажей, мест действия, конфликтов, событий и масштабных картин создают сложную историю с простым сюжетом: война вторгается в мир людей и заставляет их разбираться в себе и своих отношениях друг с другом.

Роман «Улисс» Джеймса Джойса — литературная головоломка и лингвистический эксперимент. Читать книгу непросто даже носителям английского языка. Текст пронизан отсылками к древнегреческой мифологии, произведениям других писателей, истории Ирландии и точнейшей карте Дублина. Неотъемлемой частью сложной истории стали внутренние монологи персонажей с их потоком сознания. Для российских читателей к огромному роману приложен комментарий на двух сотнях страниц, который облегчает восприятие текста. А сюжет «Улисса», как и сказал Набоков, очень прост: главный герой в течение суток слоняется по городу, разбираясь в себе и своих проблемах; тем же заняты его спутники.

Роман «Игра в классики» Хулио Кортáсара — один из примеров сложнейшей истории, которую можно читать в порядке нумерации глав, а можно — в другой последовательности, предложенной автором. Трюк превращает книгу в головоломку. Из-за авторского эксперимента с формой читателю предстоит догадываться, какие события произошли с героем в реальности, а какие он выдумал. Череда загадок запутывает историю до крайности, хотя по сюжету всё просто: эмигрант из Аргентины живёт в Париже, разрывается между двумя женщинами и мучительно ищет смысл своего существования.

Роман «Внутренний порок» Томаса Пинчона принято считать самым простым для понимания из всех его романов. Но и там история — это сложное нагромождение странных ситуаций, странных действующих сил и странных персонажей, которые вдруг появляются, сумбурно сталкиваются и неожиданно пропадают. Дополнительную сложность придают рефлексии автора по поводу кризиса, охватившего США в конце 1960-х одновременно с закатом движения хиппи. А сюжет простой: детектив-наркоман по просьбе своей девушки разыскивает пропавшего миллионера.

Роман «Чевенгур» Андрея Платонова можно поставить рядом с «Улиссом» — не для сравнения размеров, а для оценки лингвистического эксперимента с изобретением новых слов и нарочито неудобными грамматическими конструкциями. Читателей запутывает абсурдная история. При этом сюжет несложен: сирота приноравливается к жизни строителей коммунизма, которые запретили труд и поклоняются солнцу.

Поэма в прозе «Мёртвые души» Николая Гоголя — история намного более сложная, чем кажется на первый взгляд. Главный герой — аферист, отставной чиновник-коррупционер полковничьего ранга. Уже непросто для читателя, привыкшего следовать за положительным героем. Сложность растёт по мере того, как в истории повторяется путь через круги ада, который описан в «Божественной комедии» Данте. Каждый помещик олицетворяет грех, соответствующий определённому кругу. Читатель вынужден разгадывать смысл «говорящих» имён и фамилий торговцев мёртвыми душами. Сами торговцы-помещики тоже духовно мертвы, хотя и мечтают о воскресении, и даже что-то для этого делают. Но их владения пока строго разграничены — в круге у каждого время застыло. Когда в усадьбе одного персонажа цветёт весенняя сирень, у соседей свинья на снегу хрустит коркой осеннего арбуза… История «Мёртвых душ» сложна, сюжет прост: ловкий мошенник — мастер психологических манипуляций, хорошо знакомый с несовершенством государственной статистики, — проворачивает финансовую аферу.

Желающие могут взять любую популярную историю и убедиться в том, насколько просто выглядит её основной сюжет — событие главного конфликта, который генерирует конфликты помельче и вызывает реакции персонажей, составляющие сложную историю.

Не надо писать, пытаясь усложнять сюжет. Когда читатели понимают, чем занят герой, их внимание не отвлекается от его сложной истории. Задача писателя не в том, чтобы читатель прошёл вслед за героем по самому сложному или по самому простому пути, а в том, чтобы всю дорогу было интересно следить за возникающими конфликтами и способами их разрешения.

Что такое конфликт?

Противоречие.

Причины противоречий могут быть любовными, социально-бытовыми, психологическими, философскими, идейными…

Большинство писателей используют четыре главных сюжетообразующих конфликта — раздельно или в комбинациях:

⊲ 1. Конфликт героя с самим собой, борьба с внутренними противоречиями.

2. Конфликт героя (протагониста) с антагонистом.

3. Конфликт героя с природой или высшими силами.

4. Конфликт героя со своим творением, которое вышло из-под контроля.

Основной конфликт задаётся сюжетом. Реакции персонажей — их действие или бездействие — формируют историю, которая ведёт героя от одной сюжетной точки к другой. В каждой точке возникают новые противоречия, очередные реакции создают очередной поворот, и это продолжается до тех пор, пока не исчерпают себя возникающие конфликты или пока у автора не иссякнет фантазия.

Не надо писать, ограничивая себя в движущих силах, которые развивают сюжет в историю.

Если развитием занимается герой-протагонист, — он обычно архетипичен и поступает так, как полагается архетипу. Протагонист конфликтует с антагонистом. Этот персонаж зачастую выглядит интереснее героя, потому что при его создании автора не сковывают строгие рамки архетипа, а значит, зло способно проявляться самыми затейливыми способами.

Движущей силой истории могут выступать события, которые от героя не зависят. Их инициаторы — другие персонажи, природные явления или действия других сил, неподвластных герою. Конфликтные ситуации для него создают войны, природные катаклизмы, интриги политиков…

Хорошая история раскрывает весь потенциал сюжета, но для этого у сюжета должен быть потенциал — в отличие от примера с анекдотом об Ахматовой, где всё сказано в одной фразе.

По мере развития сюжета в историю герой изменяется. Он может стать лучше или хуже, он может вообще погибнуть, но ни в коем случае не должен остаться прежним: это обязательное требование к хорошему сюжету, хорошей истории и хорошему автору.

Сложная история, развёрнутая из простого сюжета, может ответить на многие вопросы, вплоть до общечеловеческих, а может лишь сформулировать их, обозначить и предоставить читателю возможность самостоятельно найти ответы…

…но главное, изменения, которые произошли с героем в результате череды конфликтов, должны изменить и читателя. Если история не преподала никакого урока, она была рассказана зря, каким бы простым и понятным ни был сюжет.

Что такое логлайн?

Киносценарный термин, подходящий для литературы.

Так называют кратчайшее изложение сюжета в полусотне слов. По сути это анекдот, который предстоит развить в более подробный сюжет, а затем в историю.

Нет нужды втискивать в логлайн все сюжетные повороты. Для начала достаточно костяка истории — основного сюжета, который постепенно обрастёт живыми тканями и превратится в рассказ.

Логлайн должен отвечать на четыре главных вопроса:

⊲ 1. Кто главный герой?

2. К чему он стремится?

3. Что ему мешает?

4. Чем всё заканчивается?

Например, логлайн поэмы Гоголя «Мёртвые души» мог бы выглядеть так: «Отставной чиновник Чичиков по дешёвке скупает документы умерших крепостных, официально числящихся живыми, чтобы под залог мёртвых душ получить крупную ссуду. Вороватые помещики не прочь заработать на покойниках. Афера удаётся. Триумф Чичикову портят ревнивые дамы и другой жулик. Аферист вынужден бежать».

Логлайн поможет начинающему автору решить несколько задач:

⊲ 1. Сформулировать ключевые события и самому оценить историю, в которую развернётся сюжет.

2. Составить более подробную последовательность событий и в процессе работы следить за тем, чтобы история не отклонялась от сюжета: действия персонажей должны привести к реализации авторского замысла, а не противоречить ему и не уводить в сторону.

3. Представить идею своего произведения издателю.

Последний пункт имеет особенное значение, поскольку в издательствах редко читают рукописи начинающих авторов. Логлайн, стимулирующий фантазию и вызывающий желание самим придумать, как будут развиваться события, заинтригует редакторов и повысит шансы текста на то, что его прочтут целиком. А если произведение окажется таким же увлекательным и вдобавок будет хорошо написано, его вполне могут опубликовать.

В примере логлайна к «Мёртвым душам» сорок слов; желающие могут использовать ещё десяток и попробовать свои силы, чтобы получился более интригующий логлайн.

Сюжет, который невозможно изложить в сжатом формате или который в таком виде не вызывает любопытства, почти наверняка плох. Логлайн поможет обнаружить недостатки сюжета до того, как автор увязнет в плохо придуманной истории. Логлайн помешает зря тратить время на развёртывание плохого сюжета в бесперспективный текст. Пока сюжет свёрнут в логлайн, он весь как на ладони: его гораздо проще улучшить в миниатюре до начала работы над большим текстом.

В чём разница между логлайном, идеей и синопсисом?

В сущностях и в задачах.

Важно не путать логлайн с идеей, которая представляет собой более детальное описание будущей истории с авторским замыслом: о чём и ради чего пойдёт речь? Идея обычно занимает одну-две компьютерные страницы, где указана предполагаемая форма — рассказ, повесть или роман; время и место действия, общий настрой и специфика повествования — например, оно состоит из внутреннего монолога героя или из его переписки. Там же содержатся характеристики основных персонажей, важные особенности сюжета и некоторые справочные сведения, если они необходимы для понимания идеи.

В случае «Мёртвых душ» для понимания идеи необходимо знать подробности аферы Чичикова. В недавнем прошлом он был солидным чиновником, но проворовался и вышел в отставку. Ему хорошо известны слабые места в устройстве государственной машины. Чичиков знает, что помещики периодически отчитываются перед ревизорами о том, сколько у них крепостных душ. Крепостные, которые умерли после подачи отчёта, до подачи следующего формально числятся живыми. Это — мёртвые души, за которыми охотится Чичиков. У него нет поместья, а значит, не может быть и крестьян. Однако государство стимулирует заселение юго-западных областей России, где дворянам бесплатно предоставляются земли, а землевладелец получает право на покупку крепостных. Афера Чичикова состоит в том, чтобы скупить мёртвые души, до подачи отчёта выдавать их за живых и заложить, как имущество, в банк для получения крупной денежной ссуды. Благодаря цинизму алчных помещиков-продавцов Чичикову удаётся по дешёвке приобрести четыре сотни душ, которые сулят многократную прибыль.

Важно не путать логлайн с аннотацией — кратким описанием произведения, где уместны эмоциональные и сравнительные оценки: Гоголь — непревзойдённый знаток российской глубинки, души мертвы у самих продавцов мёртвых душ, события разворачиваются в богом забытой губернии, Чичиков повторяет путешествие Данте в преисподнюю… Задача аннотации — привлечь и заинтриговать уже читателя, а не редактора.

Логлайн с идеей, оформленной на его основании, позволяют составить синопсис — это по-гречески то же, что и конспект на латыни. В синопсисе автор излагает сюжет в развёрнутом виде, по ключевым сюжетным точкам — так, как будет рассказана история. Логлайн поможет следить за тем, чтобы событийный ряд синопсиса не уходил далеко от сюжета и замысла, а синопсис впоследствии точно так же поможет не сильно отклоняться от намеченных сюжетных точек в самóм произведении.

Успешные авторы, которые уверяют, что обходятся без написания логлайна, или идеи, или синопсиса, или без ещё какой-то подготовительной работы, наверняка лукавят. Даже рассказ требует подготовки, а в более крупных формах без неё просто не обойтись. Идти путём авторов, пишущих сразу набело, без чёткого сюжета и плана развёртывания этого сюжета в историю, — «ошибка выжившего» № 38 как минимум для начинающего писателя.

Когда не автор выстраивает в нужном ему порядке события и персонажей, а они тащат его за собой, творческий процесс наверняка будет очень увлекательным, но полноценного результата не принесёт. Произведение, которое могло бы стать бестселлером, не получится. Это графомания: болезненная страсть к процессу писательства и к публикации, а не к тому, чтобы рассказать увлекательную историю.

Здесь есть некоторый парадокс. Чем более занимателен сюжет, чем более увлекательна история и чем интереснее персонажи, тем выше вероятность того, что все они уведут писателя в сторону от замысла и поставят в тупик. Для автора, и тем более начинающего, который работает без чёткой формулировки сюжета, тупик почти неизбежен. Увлекательный процесс заставит забыть о результате. Выбраться из этого тупика можно, только уничтожив написанное.

Гоголь сжёг второй том «Мёртвых душ» по другим причинам. Но среди писателей редко встречаются способные уничтожить плод своего вдохновенного труда. Автор, который поленился до начала работы, станет заложником графомании. Он будет редактировать историю, дописывать, переставлять местами части, вводить или заменять персонажей… Всё это напоминает авральную приборку на палубе тонущего корабля — с тем же плачевным финалом.

Не надо писать, не подготовив логлайн, или идею, или синопсис, или хотя бы короткий план будущего произведения. В противном случае придётся встать в ряды безнадёжных графоманов, а не профессиональных рассказчиков, которые занимаются художественной литературой.

Уместно ли называть пишущих графоманами?

Речь о техническом термине.

Каждый автор может выбрать: ориентироваться ему на удовольствие от процесса писательства или на достойный литературный результат.

Графомания в медицинском смысле — это патология, зачастую связанная с целым букетом психических расстройств. Но антикоучинг не затрагивает столь деликатную и узкоспециальную область.

Графомания в литературном смысле обычно понимается как страсть к составлению текстов. Графоманом был поэт Дмитрий Хвостов, которого укорял за эту страсть полководец Александр Суворов. Графоманом был телеграфист П. П. Ж., строчивший каждый день любовные записки Людмиле Туган-Барановской. В графомании упрекали друг друга знаменитые писатели: к примеру, Марк Твен посвятил большую статью разбору прозы графомана Фенимора Купера. Среди нынешних, в том числе публикуемых авторов за многими водится графоманский грешок.

Писателей самокритичных и эрудированных примиряет с действительностью ирония Фёдора Сологуба. В 1910-х, когда российская литература испытывала экзистенциальный кризис, он стал невероятно знаменитым и говорил: «Что мне ещё придумать? Лысину позолотить, что ли?» А своей подруге — популярной писательнице Тэффи — признался однажды: «Я всех писателей разделяю на графоманов и дилетантов. Я графоман, а вы дилетантка».

Нобелевский лауреат Уильям Фолкнер тоже был снисходителен: «Сила, движущая писателем, — его сознание, что скоро, лет через семьдесят, он превратится в ничто, погрузится в вечное забвение. Поэтому он и стремится оставить после себя хотя бы надпись ″Здесь был Килрой″».

Плохо или хорошо быть графоманом — вопрос личного отношения к термину и тех задач, которые ставит перед собой автор. У графомана зачастую даже больше шансов увидеть своё имя на книжной обложке, чем у подлинного литератора. Правда, и успех будет не литературным, а маркетинговым.

Обижаться или не обижаться писателю, которого назвали графоманом, — каждый тоже решает сам.

Может ли сюжет гарантировать успех?

Не может.

Всем известно, что величайший автор сюжетов — сама жизнь.

Казалось бы, нет ничего интересного в судьбе латышского инженера, говорящего по-русски хуже, чем по-немецки, который служит начальником железнодорожной станции между Рязанью и Липецком. Станция такая крохотная, что там даже нет гостиницы…

…но вдруг в этой глубинке с поезда сходит бежавший из дома Лев Толстой, просится на квартиру к начальнику и умирает в его постели. «Есть от чего сбиться с пути и застрелиться», — с искренней писательской завистью говорил о таком сюжете из реальной жизни Юрий Олеша.

И всё же у писателя есть шанс выиграть на драматургическом поле. Секрет победы раскрыл кинорежиссёр Альфред Хичкок. В 1956 году он устроил предварительный показ своего фильма «Человек, который слишком много знал» и обмолвился о том, почему нельзя приносить фантазию в жертву документальному реализму: «Драма — это жизнь, из которой вырезаны скучные сцены».

До мира литературы мысль Хичкока дошла не сразу. Только в 1992 году её использовала Пэтси Роденбург:

⊲ Написанное Шекспиром можно представить как жизнь, из которой вырезаны все скучные части, но оставлены все захватывающие. Он может дать нам тридцать секунд нормальной жизни персонажей, прежде чем подвергнет их и нас ужасным испытаниям.

Жизнь как величайший драматург плодит бесконечное множество сюжетов, не разделённых на скучные и нескучные части. А в литературе успех зависит от одного сюжета, но прошедшего хирургическую обработку. Писателя дополнительно роднит с хирургом общая задача. Оба должны удалять лишнее, а не то, что угодило под скальпель, — иначе обоим нечего делать в профессии.

Роман «Тайна трёх государей» предлагает дополнительную подсказку для писателя: в жизни ничего нельзя стереть, зато многое можно дорисовать. У Владимира Одоевского в повести «Княжна Мими» живописец говорил: «Извините, что мои краски бледны: в нашем городе нельзя достать лучших». Писателю приходится доставать лучшие краски, чтобы читатель не скучал.

Вырезая и дорисовывая, каждый автор поступает по-своему.

Лев Толстой в романе «Война и мир» туго переплёл судьбы российских аристократов, оттенил родовитых петербуржцев и москвичей французской знатью во главе с императором Франции, а потом вытолкнул всех на грозный театр военных действий 1812 года, энергично черпая материал в мемуарах наполеоновского бригадного генерала Филиппа-Поля де Сегюра.

Джек Лондон в повести «Белый Клык» для украшения банального сюжета вывернул наизнанку пословицу «С волками жить — по-волчьи выть». Его герой — волк-полукровка, живущий среди людей, чьи законы более суровы, чем у волков.

Сюжет — это шампур, на который писатель нанизывает литературный шашлык: аппетитную фактуру, сочных героев, оригинальный стиль, лёгкий слог, острые проблемы… Без шампура шашлык развалится, но для того, чтобы блюдо стало по-настоящему привлекательным, автор должен сперва ответить сам себе на вопрос: чем оно будет отличаться от множества других таких же блюд? Ошибочный ответ уводит читателя к другому шашлычнику.

Ни одному автору ещё не мешал хороший сюжет, но не в сюжете заключается главный секрет успеха. Здесь можно снова вспомнить слова Грибоедова о Шекспире: «Он брал первый сюжет, но обрабатывал его по-своему. В этой работе он был велик».

Противостояние Монтекки и Капулетти за триста лет до Шекспира упомянул Данте в «Божественной комедии». Спустя полтора столетия Мазуччо Салернитанец написал первую известную новеллу о любви подростков из враждующих семей. Через полвека за дело взялся Луиджи да Порто, который дал главным героям имена — Ромео и Джульетта. Причём его история была автобиографичной: она рассказывала о перипетиях, выпавших на долю самого Луиджи и его кузины Лючии…

…а почти через столетие Маттео Банделло досочинил историю. Шекспир тогда ещё не родился. Хотя и его современник — испанский драматург Лопе де Вега, превративший трагедию Ромео и Джульетты в пьесу на пять лет раньше, чем Шекспир, — уступил британцу в мастерстве вырезания из жизни всего скучного и дорисовывания интересного.

Разные авторы пользовались одним и тем же сюжетом, но Шекспир «обработал его по-своему», и «в этой работе он был велик». Поэтому с конца XVI века и до сих пор самой популярной остаётся именно шекспировская версия «Ромео и Джульетты».

Мастер видит в материале то, чего не видят остальные. Из глыбы мрамора ремесленник рубит могильные плиты, похожие одна на другую, а художник отсекает лишнее, обрабатывает оставшееся и создаёт уникальную скульптуру. Материал один, уровни мастерства разные.

Даже лучший каррарский мрамор не гарантирует, что из него получится что-то выдающееся. Даже самый замечательный сюжет не даёт такой гарантии.

Успех может принести только история, написанная по этому сюжету.

Что в итоге?

Характерные «ошибки выжившего»:

№ 36 — использовать чужие сюжеты;

№ 37 — гнаться за сложным сюжетом;

№ 38 — пренебрегать проработкой сюжета.

Ошибок на этапе сюжетосложения заметно больше, но на эти стоит обратить внимание в первую очередь.

Не надо писать, ограничивая себя рамками фабулы — естественного хода событий: сюжет позволяет жонглировать событиями так, как необходимо автору, который хочет рассказать увлекательную историю; лишь бы она при этом не потеряла смысл.

Не надо писать того, что может написать каждый второй.

Не надо писать без сюжета: подмена его фабулой или потоком сознания делает пишущего автором не произведения художественной литературы, а чего-то другого — например, перевранной автобиографии из личного дела.

Не надо писать, перелицовывая хорошие анекдоты в большие рассказы: увеличение размера убивает анекдот, а не превращает в произведение литературы.

Сюжет любого произведения поначалу выглядит анекдотом, но в нём должен быть заложен потенциал для развёртывания в историю. Сюжет — это события. История — это реакции персонажей, а не избыточные подробности.

Не надо писать, используя чужие сюжеты, а тем более чужие истории: творческое переосмысление отличается от кражи интеллектуальной собственности.

Не надо писать, сразу бросаясь на фабулу, которая кажется практически готовой историей: для успеха истории необходим стильный и оригинальный сюжет, выбранный по принципу Оскара Уайльда.

Не надо писать, ограничивая себя в движущих силах: мотором, который развивает сюжет в историю, могут выступать и протагонист, и антагонист, и внешние силы или события, не зависящие ни от того, ни от другого.

Не надо писать, усложняя сюжет: он должен оставаться простым и не мешать читателю внимательно следить за сложной историей.

Не надо писать без подготовки логлайна, или идеи, или синопсиса, или хотя бы короткого плана будущего произведения: тот, кто пишет ради процесса, а не ради результата, обычно пополняет армию составителей текстов и не добирается до художественной литературы.

Когда хороший простой сюжет найден, приходит время сделать из него хорошую сложную историю, не забывая о том, что хорошая история — это жизнь, из которой вырезано всё скучное.

О передышке

После такой обстоятельной подготовки велик соблазн — скорее приняться за создание истории, но…

«Надо давать время занятиям, время отдыху и время сну», — говорится в романе Алексея Писемского, и персонаж пьесы Антона Чехова предлагал: «Будем же отдыхать, будем веселиться, каждый сообразно со своим возрастом и положением».

Позади обзор наиболее характерных «ошибок выжившего», которые автор делает ещё до того, как сложились первые строки будущего произведения.

Позади экспозиция, завязка и восходящее действие писательского труда. Три акта, готовящих четвёртый, кульминационный — создание самого текста, — и пятый, где происходит развязка, когда плоды творчества отправляются к читателям.

«Ошибок выжившего» в оставшихся двух актах даже больше, чем в предыдущих трёх, и каждая ошибка может стать критической. Поэтому, прежде чем бросаться на штурм литературных высот, стоит немного перевести дух, осмыслить пройденный путь, что-то перечитать, с чем-то согласиться, с чем-то поспорить, от чего-то с негодованием отказаться, что-то взять на вооружение…

«Ему нужны: прогулка, отдых, много воздуха, отсутствие волнений, беззаботность, по временам дружеская беседа с единомышленными людьми, по временам — одиночество, пожалуй, хоть с Вергилием в руках», — сказано у Михаила Салтыкова-Щедрина…

…и начинающий автор вполне может заменить книгу древнего римлянина первым томом «Антикоучинга», который уверенно следует классике:

⊲ — Знаешь, как создать интригу?

— Как?

— Расскажу в следующий раз.

Впрочем, было бы негуманно прервать разговор на середине книги, даже не намекнув на содержание заключительных частей.

В «Кульминации» речь пойдёт о том, почему не надо писать, дословно повторяя даже самые удачные устные рассказы, и о том, что такое шедевр и почему не надо писать «под кого-то».

Четвёртый кульминационный акт расскажет о том, что естественно и что противоестественно для писательского языка; почему важно, говорил ли Юлий Цезарь перед смертью: «И ты, Брут!»; каковы наиболее распространённые писательские проблемы с языком; почему не надо писать, уделяя слишком большое внимание литературным приёмам, и как великие мастера экспериментировали со словом; насколько важны для писателя чуткий слух и музыка речи, в чём разница между ценой и ценностью слова и какое отношение к писательству имеет пословица «у нищих слуг нет».

Самая трагическая и самая спорная часть не только четвёртого акта, но и всей книги — обстоятельный разговор о стиле и слоге, важнейших писательских инструментах, без которых автор становится мишенью Чехова: «Неясно, холодно и неизящно; пишет, сукин сын, точно холодный в гробу лежит». Это будет анализ плохо написанных произведений знаменитых писателей — почему не надо писать, взяв их примером, — с упоминанием осла по кличке Некрасов, того, что делает текст неудобным для восприятия, и связи между Наполеоном и варёной морковкой.

В кульминационном акте найдётся место анализу писательской кухни великих и рассуждению о том, почему не стоит её воспроизводить; о выборе книг для чтения и об улучшении восприятия читателями авторского замысла. Не будут обойдены вниманием драматургия, конфликты, перипетии, использование перевёртышей, способы создания хорошего персонажа и особенности арки героя. Выяснится, почему не надо писать для среднестатистического читателя, какую роль играет для писателя чувство юмора, чем читательская точка зрения отличается от писательского кругозора, уместен ли мат в художественной литературе, как долго пишется роман, каким бывает вдохновение и насколько писатель от него зависит.

«Развязка» — пятый, заключительный акт — расскажет о цензуре и самоцензуре, об их вреде и пользе для писателя и о непобедимой плесени — литературных сапёрах в лице особенно чувствительных читателей.

Пятый акт познакомит с особенностями редактуры собственного текста: с чего её лучше начать, когда заканчивать и как можно добавить произведению вкуса. Придётся поговорить о причинах злобы критиков и о том, как реагировать на критические выпады. «Если человеку не хамят, у него нет проблем и все его любят, скорее всего его просто нет в живых», — предупреждал Зигмунд Фрейд.

Наконец, речь пойдёт о славе: когда писателю её ждать, почему даже литературный шедевр может не дождаться признания и есть ли выход из такой ситуации.

«Никто не обнимет необъятного», — печалился Козьма Прутков, но во втором томе «Антикоучинга» хватит места для всего перечисленного и ещё многих тонкостей писательского дела.

До скорой встречи!

Для заметок

___________________________________________

___________________________________________

___________________________________________

___________________________________________

___________________________________________

___________________________________________

___________________________________________

___________________________________________

___________________________________________

___________________________________________

___________________________________________

___________________________________________

___________________________________________

___________________________________________

___________________________________________

___________________________________________

___________________________________________

___________________________________________

___________________________________________

___________________________________________

Content

Дмитрий Миропольский
Как не надо писать. От пролога до кульминации

Пролог

О книге

Что такое антикоучинг?

Что такое «ошибка выжившего»?

Зачем разбираться, как НЕ НАДО писать?

Что в итоге?

О писательстве

Как стать писателем?

Как пользоваться писательским инструментом?

Чему не учат коучи?

Что в итоге?

О понятиях и терминах

Что такое культура?

Что такое литература?

Кто такой автор?

Кому адресована эта книга?

Что в итоге?

Акт первый Экспозиция

О деньгах

Как это было у Пушкина?

Как это было у Чехова?

Как это было у других больших писателей империи?

Как это было у советских писателей?

Как это происходит у нынешних писателей?

Что в итоге?

О бестселлере

Как написать бестселлер?

Какая книга может стать бестселлером?

Что в итоге?

О коучинге

Кто может научить писательству?

А коучи кто?

Чем привлекательны коучи?

Кто может стать наставником?

Что в итоге?

Акт второй Завязка

О последней черте

Зачем становиться писателем?

Есть ли доводы в пользу занятия литературой?

То есть писать всё же стоит?

Кто представляет опасность?

Станет ли мастер помогать начинающему?

Что в итоге?

О старте

В каком возрасте лучше начинать?

С чего лучше начинать?

Для начала можно писать как пишется?

Что в итоге?

Акт третий Развитие

О структуре

Чем плоха пятиактная структура?

Чем хороша пятиактная структура?

Как три части сочетаются с пятью актами?

Почему «Антикоучинг» написан в пяти актах?

Существует ли универсальная, неуязвимая схема?

Что в итоге?

О жанрах

Какие существуют виды литературы?

Какие существуют литературные жанры?

Что такое жанровая литература?

В жанровой литературе тоже всё непросто?

Может ли жанр гарантировать успех?

Что в итоге?

О замысле

Что может стать основой замысла?

Как появляется замысел?

Что может послужить толчком для возникновения замысла?

Может ли замысел измениться?

Что в итоге?

О смысле

Что такое мйсседж?

В чём разница между посланиями?

Всегда ли читатели получают послание автора?

Почему так происходит?

Это любительское мнение или научная теория?

Как смыслы сближают писателей с читателями?

Как лучше упаковать послание?

О чём стоит писать?

Как стоит писать?

Что в итоге?

О сюжете

Что такое сюжет?

Разве нельзя обойтись без сюжета?

Какую роль играет сюжет?

Сколько существует сюжетов?

Чем полезен анекдот?

Откуда что берётся?

Как складывались известные сюжеты?

Есть ли примеры перспективных фабул и сюжетов?

Что такое архетипические и кочующие сюжеты?

Чем история отличается от сюжета?

Что такое конфликт?

Что такое логлайн?

В чём разница между логлайном, идеей и синопсисом?

Уместно ли называть пишущих графоманами?

Может ли сюжет гарантировать успех?

Что в итоге?

О передышке