Семен Никифорович Литвиненко

Завещаю непримиримость

(Свидетельство человека, пережившего свою смерть)

Вместо предисловия

С автором этих трагических заметок я познакомился случайно в Приокском книжном издательстве. В кабинете главного редактора сидел пожилой худой человек и — плакал… Он не был похож на тех авторов, которые в издательстве устраивают истерики, «пробивая» свои творения (и такое случается). И хотя Семен Никифорович действительно уже несколько лет мыкался со своей рукописью по многим издательствам и редакциям — и областным и столичным, — тогда он плакал по другой причине. Он рассказывал нам о своем пребывании в лагере Гузино № 2, он рассказывало своих замученных фашистами товарищах. Это был чудовищный, страшный рассказ…

Так познакомился я с Семеном Никифоровичем Литвиненко, человеком, воистину много раз пережившим свою смерть. Тогда мне предложили сделать литературную запись его книги «По дорогам смерти» (так первоначально называлась рукопись).

Рукопись я взял домой, прочитал — и не мог спать несколько ночей… И я понял, что обязан помочь выходу этой книжки в свет, что это мой гражданский долг.

В путевых заметках о Польше «Третье свидание» после посещения Освенцима К. Паустовский пишет:

«…Человечество получило еще один страшный удар в сердце. Теперь черный и пропитанный кровью фашистский застенок уничтожен. Но все же то тут, то там он напоминает о себе. Все время выползают из каких-то мусорных нор фашистские фюреры разных оттенков, но одинаково лживые и наглые. И до тех пор, пока они не будут уничтожены или обезврежены, у человечества не будет ни покоя, ни мирной жизни, не будет ничего подлинного и прекрасного.

Во имя великих и поруганных ценностей, моральных и этических, которые нам доверили, во имя будущего, во имя того, чтобы оно просияло на идущие за нами поколения светом, теплом, уважением к человеку и к жизни, просияло дыханием свободы, чтобы в каждой самой малейшей крупинке жизни и в самом легком душевном движении человека были признаки спокойствия и счастья, — во имя всего этого надо освободить мир от фашистских диктаторов».

Да, фашизм не умер. И горе миру, если в какой-нибудь стране фашистские силы придут к власти. Фашизм знает только одно средство для достижения цели — войну и грубую силу.

Идут годы. Молодые поколения, выросшие после второй мировой войны, плохо знают, что такое фашизм в действии. Да и у людей старшего поколения память иной раз присыпается пеплом. Понятно: мирная жизнь, мирные заботы и радости.

Но, пока жив на земле фашизм, человечество не должно забывать, что принес миру Гитлер. Не имеет права! Молодые люди, возмужавшие в мирное время, должны знать это. Не имеют права не знать.

Записки С. Н. Литвиненко «Завещаю непримиримость» служат суровым и беспощадным уроком человеческой памяти. В этом, я думаю, главная ценность этой страшной и мужественной книги.

И есть еще одно достоинство у этих записок.

О крупных фашистских концлагерях, таких как Освенцим, Майданек, Бухенвальд, Маутхаузен, написано много свидетельских книг. Человечество знает цену этим названиям. Знает и о мужественной борьбе узников этих лагерей с фашизмом — и прежде всего коммунистов и советских людей. Такая борьба была возможна из-за стабильности лагерей: попав туда, человек жил там годами.

Но были и другие лагеря — пересыльные. В них узники не задерживались. В системе фашистских концлагерей они выполняли особую «функцию». Это были не столько пересыльные этапы, сколько машины по уничтожению людей в определенные сроки, так как всю массу пленных главные лагеря не могли вместить.

Может быть, чудом уцелели единицы, пройдя через эти лагеря. Вот почему об этапных концлагерях почти нет книг. И именно такой свидетельской книгой являются записки С. Н. Литвиненко «Завещаю непримиримость». Это еще одна страница в многотомном обвинительном акте против немецкого фашизма. Это еще одно грозное предупреждение современному человечеству.

Игорь Минутко

Лицо войны

До того проклятого момента, когда я, возвратившись к жизни из черного забытья, оглушенный, окровавленный, увидел перед собой лицо белобрысого немца с автоматом и услышал эти слова: «Руки вверх!» — до того момента в судьбе моей не было ничего особенного. Я разделил долю миллионов своих соотечественников, для которых война грянула внезапно и стала великим бедствием, перевернувшим все вверх дном.

22 июня 1941 года я, в числе делегации Краснояружского района Курской области, был в Москве на Всесоюзной сельскохозяйственной выставке.

Я помню то ясное летнее утро и огромные толпы под черными раструбами радио, и растерянные лица, и слезы, и гнев. Помню, как Москва превратилась вдруг в кишащий улей, как выстроились очереди у магазинов. Помню москвичей, мужчин — и пожилых, и совсем еще юных. С рюкзаками и с чемоданчиками, они тоже выстраивались в очереди — у дверей военкоматов.

И уже на второй день, когда мы уезжали, гремели на московских улицах военные оркестры, и на стенах домов появились плакаты «Родина-мать зовет!» — с этим плакатом в памяти моей навеки соединился образ Москвы первых военных дней.

Я помню: прошли первые дни смятения, и мы были полны решимости и веры — война будет недолгой, мы двинем против Гитлера свою армию, вооруженную первоклассной техникой, и в несколько недель все будет кончено. Ведь совсем недавно мы пели:

Чужой земли мы не хотим ни пяди.

Но и своей вершка не отдадим…

…Только через три дня я добрался до дома. Вместе со всеми я пережил и отчаяние, и боль, и ненависть. Черная лавина нашествия неудержимо катилась по родной земле.

Пал Киев. Полчища фашистов подходили к Полтаве. Вражеская авиация бомбила Сумы и Белгород.

Скоро и мы услыхали голоса войны: днем и ночью за горизонтом рокотала канонада. Через наше село Теребрено, где я работал председателем сельсовета, проходили колонны беженцев, проходили солдаты, потупив взоры… Тогда я увидел и первые немецкие самолеты со свастикой на крыльях…

Я это запомнил навсегда: пыльная дорога и телеги, телеги, телеги, ржание лошадей, детский плач, заплаканные, полные недоумения, женские лица. Кое-как навьюченный скарб… И вот тогда внезапно вынырнули из облака два самолета со свастикой на крыльях, они спускались все ниже и ниже — на беззащитную дорогу. Шарахнулись в стороны люди, опрокинулась телега, на которой сидела сухая, безразличная ко всему старуха. Запрыгали разрывы бомб, пулеметные очереди разорвали жаркий воздух. Все смешалось, перепуталось. Люди разбежались с дороги. Остались лошади. Они падали, сраженные пулями, вставали на дыбы, страшно ржали, налетали друг на друга, срывались в стороны и, опрокидывая телеги, топтали людей… А самолеты разворачивались и методично, спокойно заходили все снова и снова…

Потом я видел много страшного — нечеловеческие муки, на которые фашизм обрекал людей. Но та картина расстрела колонны беженцев всегда стоит у меня перед глазами, как образ войны бессмысленной и беспощадной.

Я ушел в армию. Сначала был заместителем политрука, потом литработником фронтовой газеты «В атаку!», потом комиссаром батареи и секретарем партийной организации артиллерийского дивизиона.

Ленинградский фронт. Волхов, Спасская Полесь… Кровопролитные бои за город Ленина. Сколько же хороших хлопцев осталось там! Сколько молодых сердец остановилось навеки!.. Тогда я был свидетелем мужества и преданности наших людей своему народу, партии. Но не об этом пишу я сейчас. О том, как стойко и отважно сражался наш народ, написано сотни книг. Я пишу о другом.

Война стала нашим суровым бытом. Оказывается, и к смерти, которая ходит за тобой по пятам, можно привыкнуть…

Но в первые месяцы мы не знали, что война с фашизмом — особая война. Мы знали о фашизме понаслышке, мы еще не видели его дел…

…Ночью был жестокий бой за маленький лесок. Мы его отбили у немцев. Тогда я работал в газете. Мне нужно было найти подразделение артвзвода, который отличился в бою, и написать о нем. Я шел через лес и вдруг остановился, как вкопанный: на сосне в одном нижнем белье висел человек. Я узнал его — это был молодой лейтенант из нашего подразделения. Он попал в руки фашистов, и вот они казнили его. Но лейтенант был не просто повешен. Палачи повесили его так, что большими пальцами ног он стоял на земле. Под пальцами и пятками лежали уже потухшие угли. В ладони рук его были загнаны куски гвоздевой проволоки.

А потом в соседней деревне из колодца мы вынули семь трупов наших разведчиков, попавших в плен в неравном бою. У них были отрезаны носы, уши, губы, выколоты глаза. Жители деревни сказали нам, что все семеро были брошены в колодец живыми.

Так на беспощадной практике постигали мы сущность немецкого фашизма.

Синявинские болота

В сентябре 1942 года в районе Синявинских болот, что под Ленинградом, попала в окружение стрелковая бригада, в которой находилась наша батарея.

Мы дрались до последнего патрона, до последней возможности. И вот настал тот момент, когда в батарее осталось семь человек и ни одной гранаты, ни одного патрона… И уже слышна рядом немецкая речь. Не встречая сопротивления, фашисты в полный рост идут на нас, залегших между болотных кочек, прочесывая лес из автоматов.

— Простимся, товарищи… — прошептал рядом заместитель командира батареи Пузырев.

Дальше я не помню — прямо перед глазами встал огненный сноп, и я провалился в черную бездну. Не знаю, сколько прошло времени. Когда я очнулся, было уже темно. Я лежал на боку и глаза слиплись от крови. По земле шарили карманные фонарики. Два сапога остановились передо мной.

— Руки вверх! — услышал я. Надо мной стоял белобрысый немец. Я попытался подняться, но не смог. Подошел второй солдат и они, взяв меня под руки, подняли. Подвели к строю — в нем стояло пять человек. Я был шестым. Нас окружили немцы с автоматами.

Еще раньше около своего блиндажа мы закопали все документы — личные и батареи. Надеялись, что вырвемся из кольца и потом придем сюда. Но не пришлось…

У меня раскалывалась голова, звон стоял в ушах, из виска сочилась кровь.

Вперед вышел офицер. Играя хлыстом, спросил на хорошем русском языке:

— Комиссары, политруки, офицеры есть?

Мы молчали.

— Евреи есть?

Мы молчали.

— Коммунисты?

Рядом со мной стоял младший лейтенант Зайцев. Он поднял голову, посмотрел немецкому офицеру в лицо и спокойно сказал:

— У нас в армии все коммунисты.

Офицер сделал солдатам знак, и Зайцева стали зверски избивать.

— Ты у меня поговоришь! — крикнул офицер. — Кто комиссар, ну?!

Лицо Зайцева превратилось в кровавую маску, но он молчал.

А мы стояли рядом и ничего не могли сделать… Так начался для меня фашистский плен, так начались мои хождения по дорогам смерти.

Уже вернувшись из плена, я узнал об огромных фашистских лагерях, таких как Бухенвальд и Освенцим.

Находясь за колючей проволокой, люди и там не прекращали борьбы. Боролись не только за право жить. Эти мужественные узники мстили, как могли, врагу за все то, что они творили на нашей земле, за горе и страдания многих миллионов людей.

Я прошел через пересыльные лагеря. В них заключенные оставались лишь на очень короткое время. Это затрудняло борьбу.

И все-таки мои товарищи и я, как могли, боролись.

Первый этап

Где-то совсем рядом был фронт, и поэтому немцы спешили. Нас не стали допрашивать, нас быстро погнали на запад. Я знал, что если упаду, меня пристрелят, как собаку. И я бежал, порой теряя сознание. Меня поддерживали товарищи. Если бы не они — лежать бы мне там, в Синявинских болотах, с простреленной головой. Рядом топали немецкие сапоги, как кнутом стегал нас крик:

— Шнель! Шнель!

Так бежали мы, изнемогая от боли и усталости, километров пять. Совсем стемнело. Наконец, немцы остановились.

— В овраг! Живо! — крикнул офицер.

Нас согнали в овраг, положили на землю, накрыли брезентом. Ничего не видя, мы слышали, как выстраивается вокруг нас караул.

Рано утром прибыл конвой из двенадцати человек. Нас подняли прикладами и, подгоняя грубыми окриками, снова погнали по грязной дороге. Так мы шли целый день без остановки. Конвой следовал за нами на машине, там немцы горланили песни, пили, ели, хохотали. А мы не получили ни крошки хлеба, ни глотка воды. К вечеру оказались в Синявино.

Нас загнали в глубокий овраг. Там было еще шестеро пленных. На краю оврага немцы поставили ручной пулемет, направили дуло на нас. Опять накрыли нас брезентом. Пошел дождь.

Мокрые, уставшие, голодные, прижались мы друг к другу, кое-как согрелись. Стали шепотом спрашивать, кто из какой части, как попал в плен. И вдруг один парень в очках — потом я узнал, что он студент-историк из Ленинграда — шепчет:

— Тише, ребята. Немцы про нас говорят.

Замерли. Слышим, немцы что-то по-своему долдонят.

— Ну? — спрашиваем у студента.

Он помолчал и говорит:

— Утром расстреляют нас. Из пулемета. И брезент снимать не будут…

Это была страшная ночь. Кто-то плакал. Кто-то проклинал Гитлера, войну, свою судьбу. У другого, видно, помутился рассудок — он все повторял всю ночь:

— Прощайте, братцы, не поминайте лихом… Прощайте, братцы…

Кто-то бредил.

Уж не знаю как, но я заснул. И приснился мне родной дом, жена, ребятишки мои, которые остались в оккупации. Но во сне была мирная довоенная жизнь, дом мой родимый, спокойный и чистый, жена обнимала меня, и я шептал:

— Настенька… Настенька, милая моя…

— Встать! Шнель!

Я открыл глаза, и слезы потекли по моим щекам — таким невыносимым, безнадежным, безвыходным показалось все, что окружало меня…

Не знаю, почему нас не расстреляли (потом я часто думал — лучше бы расстреляли). Может быть, студент перепутал.

Опять нас погнали по дороге, толкая в спины прикладами. Вторые сутки без пищи и воды. Путаются мысли, не хватает воздуха. А мы все идем, идем… Пытались у конвоиров попросить воды — показывают в ответ автоматы.

К вечеру пришли на станцию Мга. Здесь пересыльный полевой лагерь для военнопленных. Шесть рядов колючей проволоки. Вышки на углах, где дежурят с ручными пулеметами немецкие охранники. Вокруг ходят часовые с собаками.

Нагнали в этот лагерь человек с тысячу. Таких же, как мы, оборванных, в крови, измученных и голодных.

За три метра к колючей проволоке подходить нельзя — вбиты колья с дощечками — «Смерть!» И в углу уже лежит куча убитых. Их никто не убирает.

Прошел еще день. Ни воды, ни пищи. Чуть пригрело солнце, начали разлагаться трупы. К вечеру поднялся в лагере ропот. Мы кричали:

— Пить! Есть! Пить! Есть!

Немцы закопошились. Появился какой-то начальник, что-то приказал. И вот подвезли на двух телегах куски сырого конского мяса и бочку воды. Мясо побросали через проволоку, воду вылили прямо на землю — образовалась грязная лужа. Трое суток люди не пили и не ели. И теперь, забыв обо всем, они кинулись к мясу и воде. Тогда немцы открыли огонь из автоматов и винтовок по безоружным, беззащитным… Это продолжалось несколько минут. Все шарахнулись в центр лагеря и сбились там в кучу. А около конского мяса и лужи остались десятки трупов. Десятки раненых ползли к нам. И тогда в лагерь ворвались немцы и стали прикладами и штыками добивать раненых…

Больше двадцати лет прошло с тех пор. Говорят, время лечит любые раны, все забывается. Нет, это неправда. Стоит мне закрыть глаза, подумать о пересыльном лагере на станции Мга, — и я снова слышу выстрелы, стоны, предсмертный храп, вижу ползущих раненых, которых колют штыками… И поэтому я кричу сейчас: люди, заклинаю вас, не забывайте! Помните, что принес миру фашизм. Пока на земле есть хоть один человек, исповедующий фашистские идеи, не забывайте! И — боритесь!..

…С палками нагрянули полицаи. Нас выстроили в шесть рядов. Пришел немецкий офицер, молодой, с откормленным лицом. Он ходил вдоль рядов, заглядывал в лица, улыбался. Потом закричал:

— Комиссары, политруки, командиры, пять шагов вперед!

Строй заколыхался, загудел. Но никто не вышел. Немецкий офицер опять закричал:

— Ну? Кто комиссары и политруки?

Ряды молчали.

— Снять шапки! — закричал офицер.

Полицаи стали бегать вдоль рядов. У кого были прически, они отводили в сторону.

— Это и есть комиссары и политруки, — сказал офицер и заулыбался.

В сторону отвели четырнадцать человек. Среди них был и я. Нашлись среди нас трусы, малодушные. Они плакали, просили пощадить, клялись, что никогда не были командирами. Помню, молодой совсем парень с красивым худым лицом ползал у ног офицера, говорил быстро, заикаясь:

— Господин офицер, я никогда не был комиссаром. Господин офицер, я против советской власти… Вот ей-богу… — и он, вставая на колени, неумело крестился.

На него противно было смотреть… Потом я часто думал: да, война самая верная проверка человека — на ней он раскрывается весь — когда смерть смотрит тебе в лицо, невозможно скрыть, спрятать твое подлинное естество.

Офицер отпихнул парня ногой, сказал:

— Кто хочет есть и жить, — поступайте в нашу армию.

— Я… Я… — зашептал парень и опять пополз к офицеру. Остальные молчали. Многие отвернулись, другие открыто смотрели в глаза фашисту. Парня увели. И тогда вслед кто-то крикнул звонким, еще мальчишеским голосом:

— Смерть предателю!

И повторили десятки голосов:

— Смерть предателю!..

Нас, теперь тринадцать человек, перевели за отдельную изгородь и под особой охраной продержали на ногах всю ночь. Это была ночь второго октября 1942 года. Трижды пролетали над лагерем наши бомбардировщики. И как мы хотели, чтобы началась бомбежка… Но самолеты шли на дальние цели.

Утром подошел паровоз с двумя вагонами, один из них был пустой. Нас загнали в него. Задвинулся засов. На буферах и подножках стояла охрана. Паровоз тронулся.

Мы не знали, куда нас везут. Четвертые сутки мы были без воды и пищи. Уже не было сил разговаривать, шевелиться. Тяжелое полузабытье сковало меня.

По дороге в Каунас

У руководства всех фашистских лагерей, через которые я прошел, была одна цель: превратить людей в скот, убить в них все человеческое: достоинство, любовь к родине, непокорность, веру в добро. Совершалось это со знанием дела, методически, с чисто немецкой аккуратностью.

И все-таки и среди немцев, и среди полицаев, были люди, которые, как могли, помогали нам, старались поддержать морально.

Впервые с этим я столкнулся в Пушкино, куда нас привезли к вечеру. На разрушенной, забитой немецкими составами станции нас принял полицейский конвой во главе с фельдфебелем-немцем. Фельдфебель был пожилой, полный, очень гражданский — на нем неловко, непригнанно сидела военная форма.

Выстроили нас по три, окружили и повели. Смотрим, фельдфебель что-то быстро сказал одному полицейскому, тот кивнул головой и подошел к нам поближе.

— Товарищи, — тихо сказал он. — Слушайте меня внимательно. Здесь останетесь недолго. Вас везут в Каунас. А сейчас будет допрос. Всякая неосторожность может вас погубить.

— Это как понимать? — спросил кто-то.

— А так. Не называйте настоящих фамилий, званий. Если есть коммунисты и комсомольцы — не говорите об этом, — сразу расстреляют. И вот еще что. Среди вас есть артиллеристы, обслуживающие «Катюшу». На допросе хотят их выявить, чтобы узнать, как пользоваться минометом. Узнают, потом тоже расстреляют. Ну, я вам все сказал.

— А убежать отсюда можно? — спросил лейтенант Целуйко.

— Еще никто не убегал, — сказал полицейский и отошел от нас.

Действительно, среди нас было пять артиллеристов, обслуживавших «Катюшу». Раненные, они не успели взорвать ее. И вот немцы хотят узнать нашу военную тайну. Мы договорились, что на допросе все назовемся артиллеристами 45-миллиметровых пушек.

Нас привели во двор, где раньше помещались наши казармы. Все было разрушено, загажено, захламлено. Подошел тот же полицейский.

— Я добился, чтобы вас сводили в баню, — сказал он. — И хотя баня не работает, там есть холодная вода.

Только на пятые сутки мы напились холодной мутноватой воды.

Допрашивал нас капитан с усталым злым лицом. Ничего не добившись, он приказал отправить нас обратно на станцию.

…Ночью поезд остановился в Новгороде. Последний русский город. И вот тогда, изможденные, обессилевшие, с распухшими от жажды языками, мы запели:

Расцветали яблони и груши,

Поплыли туманы над рекой…

Конвоиры стучали в стены вагона прикладами, кричали, но мы продолжали петь:

Выходила на берег Катюша,

На высокий на берег крутой.

Этой песней мы прощались с родиной, с близкими. Многие из нас плакали. Какая судьба ждет нас на чужбине? И останемся ли в живых? Увидим ли когда-нибудь своих жен и детей?..

Третьего октября мы прибыли в Каунас. Вышли из вагона — холодно, дует ветер. Незнакомый, так не похожий на русские, город: острые черепичные крыши, узкие улочки. Вокзал пуст. Только конвой. И прохаживаются литовские полицаи с черными повязками на рукавах.

Потом пришло несколько немецких офицеров и с ними человек в штатском с фотоаппаратом. Немцы походили среди нас, вывели из строя высокого заросшего щетиной солдата в рваной шинели и парнишку лет шестнадцати, воспитанника музыкального взвода. Поставили их рядом. Штатский несколько раз сфотографировал их, потом сказал нам на ломаном русском языке:

— Очень хорошо. В газету. Тут видно будет, что русская армия разбита: в нее уже забирают стариков и детей.

Офицеры с презрением рассматривали нас.

Раздалась команда:

— Садись!

Мы сели на холодные каменные плиты. Стали ждать конвоя.

На берегу Немана

На вокзале Каунаса мы пробыли часа два. От голода и жажды кружилась голова. Некоторые падали. Если их не успевали поднять товарищи, накидывалась охрана и избивала прикладами. Так погибло двое. Хохоча, за ноги и за руки конвоиры оттащили их к забору и все старались поставить стоя — это их забавляло. Конвоиры были совсем молодые, безусые.

«А ведь и вас, — думал я, — рожали матери, мучались. Ведь вы не люди. Вы хуже зверей».

Наконец, всех нас, нестриженных — таких набралось восемнадцать человек — повели в Литовскую тюрьму. Но там нас не приняли. Вышел за ворота какой-то начальник, пьяный, без кителя, с волосатой грудью.

— Русские? — спросил он у нас.

— Да.

— По рожам вижу. Да еще, наверно, командиры и комиссары. Ну вас… — по-русски он ругался виртуозно. Ведите их, куда хотите, — сказал он конвою и ушел.

Нам дали воды и погнали за город. К вечеру мы вошли в ворота сортировочного лагеря военнопленных, который размещался на западном берегу Немана, недалеко от бумажной фабрики.

Стояла золотая осень. Все вокруг было наполнено яркими могучими красками — желтыми, оранжевыми, красными. Но не радовала нас красавица-осень.

Десять длинных бараков обнесены шестью рядами колючей проволоки. Внутри лагеря — полицейские. На вышках — немцы с пулеметами. В бараках трехъярусные голые нары. Больше тысячи человек сидят и лежат один на другом. Два раза в сутки — еда: утром 200 граммов эрзац-хлеба и консервная банка теплой воды — «чая» и в четыре часа дня 3–4 полугнилых вареных картошки или «суп» из этой же неочищенной картошки, иногда с добавлением конских костей и отрубей.

Из этого лагеря я попытался сделать побег. Это была моя единственная попытка: больше случая не представилось…

…Октябрьским хмурым утром нас, двадцать человек, вывели из лагеря два конвоира — немец и полицай.

— На фабрику, работать!

Мы вошли в ворота бумажной фабрики. Рядом со мной шел младший лейтенант комсомолец Зайцев.

— Смотри, — сказал он и показал глазами направо.

На путях стояли три вагона и прицепленный к ним паровоз на ходу. Он уже медленно двигался к воротам…

Конвоиры прошли вперед.

План созрел мгновенно.

Я, Зайцев и еще один молодой парень — фамилии его я не знал, — пока конвоиры шли по левой стороне колонны, пробежали к составу и на ходу залезли в пустой товарный вагон. Еще несколько мгновений — и мы на свободе!..

И вдруг у самых ворот паровоз остановился. А нас уже хватились. Стали обыскивать первый вагон. Мы были в третьем.

— Назад, в колонну! — приказал я.

Молодой парень и я успели пристроиться к подошедшему ряду. А Зайцева конвоиры схватили, когда он выпрыгивал из вагона.

— К стенке! — гаркнул немец.

Русский полицай подвел Зайцева к стене фабрики, вскинул автомат.

— Прощайте, товарищи! — крикнул Зайцев.

И тут я не выдержал:

— Иуда! — закричал я. — В своего, русского стреляешь!

Поднялся ропот. Теперь кричали все двадцать человек. Немец-конвоир испугался. Он приказал полицаю вернуть Зайцева в строй.

Но работать они нас не заставили, видно, боялись. Вернулись в лагерь.

Уже за колючей проволокой Зайцев сказал мне:

— Хоть работу им, гадам, сорвали.

10 октября началась компания допроса. Цель его, как мы узнали, — выявить командиров и коммунистов. Пять дней длилась эта процедура. Все это было организовано довольно странно: вводили в одно помещение группу людей, раздевали догола (говорили: в «баню»), вводили, уже голых, в другое помещение, давали истрепанную разномастную одежду и обувь. В новой «одежде» человек представал перед столом, за которым сидел писарь-гестаповец и заполнял карточку-анкету. Следовали вопросы:

— Фамилия?

— Имя?

— Отчество?

— Сколько лет?

— Воинское звание?

Вместо росписи брали отпечаток пальцев правой руки. И неизменно задавался вопрос:

— Кто из пленных коммунисты и политруки?

За все пять суток фашисты не нашли ни одного коммуниста, ни одного политрука, хотя через полицаев было доведено до сведения всех пленных, что за каждого выданного политработника советской армии немцы будут к каждому обеду давать дополнительно десять вареных картошек.

Мы знали, что всех обнаруженных коммунистов ждет немедленный расстрел. На допросе я назвал себя Вязовским Николаем Семеновичем, 1908 года рождения, рядовым. Как и все, оставил отпечатки пальцев. Так поступали и многие другие заключенные.

Итак, пятидневная канитель не дала немцам никаких результатов. Тогда они пошли на другие меры. Утром шестого дня было объявлено:

— Пока не будут выданы коммунисты и командиры, лагерь переводится на воду. Три раза в день вода и все.

Мы перестали получать хлеб и гнилую картошку. На второй день люди стали пухнуть от голода. На третий на нарах среди живых лежали первые мертвые; их никто не убирал.

У меня нет слов, чтобы передать наше душевное состояние в то страшное время. Только одно я могу сказать: подавляющее большинство моих товарищей оставались людьми до конца и достойно встречали смерть. А она тогда была царицей в нашем лагере: на девятый день три барака были завалены трупами. Над лагерем стоял зловонный смрад. Немцы и полицаи стали, наконец, выносить трупы из помещений и складывать их штабелями возле бани. А потом стали вывозить, ежедневно на телегах за опушку леса, там их сваливали в траншеи, засыпали известью, а потом песком.

Почти месяц продолжалась пытка голодом. Из тысячи человек осталось четыреста. Но так и не узнали немцы, кто в лагере коммунисты и командиры, а нас было много.

Лагерное начальство капитулировало. Мы стали опять получать 200 граммов эрзац-хлеба и гнилую картошку. Ценой мучений, ценой огромных жертв мы победили…

В Каунасе

Казалось, беда миновала. Нас никто не выдал. Но, видно, у судьбы свои законы…

Третьего декабря 1942 года на утренней поверке вдоль строя расхаживал комендант в черном мундире эсэсовца. Было холодно, моросил ледяной дождь. Люди качались от слабости. Комендант был чем-то доволен. Он кончил расхаживать, заулыбался, показывая желтые прокуренные зубы.

— Никто не обманет немецкое командование! — заорал он. — Найдем всех коммунистов! Ты! — он ткнул пальцем в политрука Сенцова. — И ты! — он показал на меня. — Три шага вперед!

Мы вышли.

— Это есть коммунисты! — торжествовал комендант.

Какая-то сволочь, испугавшись голодной смерти, все-таки продала нас за десяток гнилых картошек.

К нам подошли шесть эсэсовцев с двумя собаками.

— На кладбище! — заорал комендант. — Шагом марш!

Нас повели к воротам.

— Прощайте, товарищи! — крикнул Сенцов. — Не поминайте лихом!..

Ряды военнопленных молчали…

Нас повели к кладбищу, которое находилось недалеко от лагеря, на высокой горе. Эсэсовцы защелкали затворами винтовок. В который раз я прощался с жизнью… Но смерть снова обошла меня. Немцы просто забавлялись — они провели нас через кладбище в Каунас.

И вот мы шагаем по пустынному незнакомому городу. Людей на улицах нет, разбитые дома, хлам, дым, запустение.

В самом центре города в бывших военных казармах находился пересыльный лагерь русских военнопленных. В нем содержались подозрительные, политически опасные для немцев лица.

Выцветший от старости двухэтажный желтый дом был набит пленными. Рядом — два таких же здания. В одном размещались гестапо и штаб формирующихся частей фашистской армии; в другом госпиталь — туда ежечасно прибывали раненые.

Нас с Сенцовым втолкнули в маленькую комнату, где уже было человек двадцать. Первые несколько минут мы задыхались — такой невыносимо тяжелый воздух был в этой комнате. Мы присмотрелись. Цементный пол, единственное крохотное окно за решеткой; железная дверь, за которой слышны шаги часового; большая деревянная параша — ее сутками не выносят, и поэтому в комнате такое зловоние; в два ряда голые тесные нары; грязь, пыль, стены кишат тараканами. На нижних нарах третий день лежал мертвый. Он был накрыт рогожей.

— Это карцер, — сказал нам полицай-литовец. — Подумайте здесь о своей жизни, большевистские свиньи.

Загремел замок на железной двери. Четкие шаги часового: хруп-хруп-хруп…

И началась наша жизнь в карцере. Две недели без глотка свежего воздуха и без света в душной камере. Рацион тоже карцеровский: 200 граммов «хлеба» из березовых опилок и костяной муки да по кружке воды в день. Люди были так истощены, что не могли говорить, двигаться. Мы молча лежали на нарах и ждали смерти — она казалась единственной избавительницей.

Однажды, серым промозглым утром кто-то сказал:

— Ребята, а ведь сегодня первое января.

Новый год! 1943-й… О многом думается в первый день нового года. Но мало, как мало было у нас тогда надежд на спасение. Мы запели:

Сижу за решеткой

В темнице сырой…

За дверью немцы подняли беготню, крик. Потом загремел замок, и дверь открылась. Появился комендант, хотел, видно, закричать, но глотнул нашего воздуха и чуть не упал в обморок. Пришел в себя и тут же убежал.

Видимо, в коменданте было что-то человеческое. Вскоре появились два полицая, унесли парашу. Потом нашу комнату вымыли, а нас в честь нового года накормили баландой из комбикорма и отрубей.

С того дня наше положение несколько улучшилось: теперь иногда убирали комнату, нас ежедневно стали выводить на прогулку. Мы влились в общую массу военнопленных, которые были размещены во втором этаже и считались рабочей командой: они пилили во дворе дрова для газогенераторных машин. Стали работать и мы.

Но в целом жизнь наша была невыносима. Среди военнопленных увеличилась смертность. Ежедневно из нашего желтого дома выносили трупы и сваливали в большой ящик-гроб, который стоял во дворе возле уборной.

Однажды санитары вынесли двух мертвых, бросили их в ящик и накрыли крышкой. На свежем воздухе один из «покойников» ожил. И вот из ящика вылез совершенно голый исхудавший до последней возможности человек и, шатаясь, по снегу побрел к дому. Его окружили гестаповцы, начали хохотать, а потом забили этого несчастного прикладами насмерть.

В последнее время почти каждый день в лагерь стали приходить агитаторы и подбивали нас вступить в банду предателя Власова.

28 марта весь лагерь согнали на митинг. Появились два офицера в странной неопределенной форме. Их сопровождал немецкий обер-лейтенант. Один из офицеров взобрался на трибуну. Был он молод, с интеллигентным красивым лицом, в очках с золотой оправой.

— Я обращаюсь к вам, — надменно говорил он, — от лица нового русского правительства, которое возглавит нашу несчастную родину после освобождения ее от ига коммунизма…

Тихо было в лагере. Люди, поддерживая друг друга, молча слушали оратора.

— …Вступайте в нашу освободительную армию! Мы гарантируем вам высокие оклады, калорийное питание, а после победы — высокооплачиваемые должности и полную свободу в частном предпринимательстве.

— А победу тебе кто, Гитлер обещал? — вдруг выкрикнули из толпы.

И разом колыхнуло всех, кто был на площади.

— Иуда!

— Предатель! — кричали со всех сторон.

— За немецкую колбасу продался.

Офицер побледнел, что-то говорил, но его не слушали. И тут большой комок грязи вмазался в лицо офицера.

— Ребята, бей предателя! — закричал молодой длинный парень.

Толпа кинулась к трибуне. И если бы не эсэсовцы, которые выскочили из казармы, была бы та речь офицера его последней речью.

Нас оттеснили к дому, а потом загнали в свои комнаты. Щелкнул железный замок.

Агитация, на которую, видно, сильно рассчитывали немцы, явно провалилась.

Голодный бунт

В карцере нас держали трое суток. На четвертое утро мы почувствовали какие-то перемены: немцы бегали по коридорам, где-то далеко духовой оркестр исполнял похоронный марш.

Я поднялся на нары, заглянул в окно — на воротах лагеря, на доме, где помещалось гестапо, висели черные флаги. Не успели мы обсудить эту странную новость, как загремел замок на двери.

— Выходи во двор!

Во дворе нас построили в две шеренги.

— Снять головные уборы!

Вперед вышел комендант лагеря, снял с головы шапку.

— У немецкого народа и его союзников траур, — сказал он. — Закончена битва под Сталинградом. Мы проиграли эту битву. Пленено несколько армий. Попал в плен генерал Паулюс. — Он помолчал. — Тысячи убитых. Там, в русских снегах погибли мой сын и мой брат. — Комендант вытер слезы. — Война — жестокое ремесло, — продолжал он. — Администрации лагеря я приказал гуманно обращаться с русскими пленными. Я отправляюсь на восточный фронт. Я буду мстить за своего сына и за своего брата.

Комендант, толстый, неуклюжий, весь в веснушках, ушел, отдуваясь. Он был странным человеком.

Три дня на воротах лагеря висели черные флаги. Три дня мы справляли поминки по армии Паулюса. Надежда жила в наших комнатах — Красная Армия разбила немцев под Сталинградом. Это только начало. Может быть, очень скоро придет и наше избавление.

С нами, действительно, стали обращаться лучше: прекратились избиения и издевательства; регулярно убирали помещения. Но все это продолжалось недолго.

В конце марта 1943 года нас погрузили в тесные вагоны и отправили в Кальварию. Через три дня мы прибыли в спецлагерь для советских офицеров.

Все это уже было знакомо, весь этот лагерный быт. Шесть рядов колючей проволоки (новое только то, что по последнему ряду пропущен электрический ток); вышли гестаповцы с собаками; длинные вонючие казармы с голыми нарами. Здесь встретили таких же, как мы, изможденных до предела, оборванных людей. Их было человек шестьсот. Рядом за проволокой помещались три рабочие команды. Они были на особом положении: работали в городе или на станции. Иногда им удавалось раздобыть кое-какие продукты. Ухитрялись они и нам помогать.

В этом лагере я встретил знакомых по Волховскому фронту.

Были здесь у меня и две совсем неожиданные встречи…

На второй день по прибытии в лагерь выстроили нас на площади.

— Будет выступать комендант русского офицерского лагеря! — объявил полицай.

Вперед вышел высокий поджарый человек в черной кожаной куртке, смуглый, небритый. Лицо его показалось мне знакомым.

— Пленные! — громко начал он. — От вас требуется только одно — повиновение.

— Тех, кто не станет повиноваться, — продолжал комендант, — будем немедленно расстреливать.

Как только услышал этот голос, я узнал коменданта. Это был мой земляк, некий Василий. Я немного знал его до войны. Он был сыном попа, в армию ушел в звании старшего лейтенанта.

И вот…

— Всех, кто будет нарушать внутренний распорядок, ждет расстрел. За распространение всяческих слухов — расстрел…

Слушал я его и думал: как же это возможно — ведь по одной земле ходили, один хлеб ели, одни песни пели.

Кончил он свою речь, прозвучала команда: «По баракам!»

И я подошел к нему.

— Узнаете меня, господин комендант?

Он вгляделся, что-то дрогнуло в его лице.

— Узнаю…

— Ты хорошо устроился, Вася.

Теперь он нагло смотрел на меня.

— Да лучше тебя.

— А ты вроде бы и поправился на немецких харчах.

Глаза его зло заблестели.

— Ты, землячок, кажется, к стенке захотел. Так это я мигом организую.

— Ваша воля, господин комендант. Только смерть мне сейчас, что сестра родная.

Лицо его стало на миг растерянным.

— Ладно. Иди. Пришлю тебе буханку хлеба.

Он, круто повернувшись, ушел. Вечером полицай, действительно, принес мне буханку хлеба. Но с комендантом я больше не встречался — он избегал меня.

И вторая встреча. Знал я одного тракториста по имени Андрей. Вроде был он неплохим парнем. И работал хорошо — на совещаниях хвалили, даже в Москву посылали. Случалось, и к нему приезжали механизаторы из других колхозов — перенимать опыт работы. Не знаю, как насчет опыта, — не проверял, а вот с совестью у него явно нечисто.

И вот однажды я увидел, как на воле, за шестью рядами колючей проволоки, марширует в немецкой форме Андрей с автоматом, с каким-то фашистским крестом на груди. Набрался я смелости, подошел к проволоке, окликнул его:

— Андрей!

Обернулся. Узнал. Заулыбался.

— Привет, земляк! — кричит.

— Привет.

Тут он все в миг выложил: сдался в первом же бою. («Против танка с винтовкой не попрешь»), завербовался к немцам. Уже и повоевал на их стороне. Сейчас из-под Орши сюда на переформирование.

— Ну и двинули нас там русские! — Так и сказал: «русские».

Не выдержал я:

— А ты что, не русский?

Он улыбается себе:

— Я человек, понял? Жить охота, понял? Война кончится, хозяйство свое заведу, сам себе голова и никакого колхоза, никакой тебе эмтэсе. Понял? А ты… А ты… — и вдруг он задохнулся от злости, от ненависти. — А ты, коммунист несчастный, сгниешь тут у нас, за проволокой!

Он плюнул в мою сторону и ушел. Больше я его не видел. Если он жив, если уцелел и живет на моей земле, как бы я хотел его встретить. Я вцепился бы в его горло и не выпустил, пока не остановилось бы его подлое звериное сердце…

Нас переселили в другую комнату. Вначале показалось просторнее, больше воздуха. Но здесь была другая напасть — клопы. Ими кишела вся комната — ее стены шевелились. Клопы нас буквально заедали даже днем, а ночью они залезали в нос, в уши. Через сутки мы все опухли от укусов, были в волдырях, в крови.

Оказывается, через эту комнату пропускались все узники лагеря — это входило в «режим». А через глазок в двери смотрели на нас немцы и хохотали…

Мы взбунтовались: стали стучать, ломать нары — и угодили в карцер. Проходит день за днем. На дворе июль, тепло и сухо, а у нас по стенам течет вода. Двое умерли. Перед тем, как навеки закрыть глаза, один из них прошептал:

— Братцы… Я журналист. Думал: уцелею — обо всем этом расскажу людям. Как нас мучили фашисты, как истязали… Как губили тысячами… Я вам завещаю свою цель. Если кто-нибудь из вас останется в живых — напишите обо всем. Люди должны знать… Чтобы не повторилось… Никогда…

И над его трупом мы поклялись, что выполним его завещание. Если, конечно, кто-нибудь из нас выживет…

Сейчас я выполняю его завещание.

Мертвых унесли санитары, а нас перевели из карцера в общую казарму.

Теперь мы были в общей массе военнопленных. У нас родилась идея создания подпольной партийной организации. Не было ни карандашей, ни бумаги, списков не составляли. Образовалось ядро: Турищев, Мищенко, Михайлов, Чумаков и я. Состоялось первое совещание нашей группы.

— Цель у нас такая, — говорил Турищев. — Нужно разъяснить пленным, что немцы не такие сильные, за каких себя выдают, что наша армия перешла в наступление, что бои идут уже за Оршу. Надо, товарищи, готовить группы для побега.

— Необходимо связаться с полковниками, — предложил Михайлов.

Полковники содержались от всех изолированно, на нижнем этаже. Связь с ними была поручена мне. Я встретился тайком с полковником Жильцовым. Выслушав меня, он сказал:

— Планы у вас добрые. Но ничего не выйдет.

— Почему? — удивился я.

— На днях лагерь расформировывают. Нас развезут в разные концы.

Полковник Жильцов оказался прав. Через два дня нас выстроили перед бараками. Вдоль рядов прошел комендант лагеря в своей неизменной кожаной куртке, поднялся на деревянный постамент.

— Вечером, — сказал он, — вы будете эвакуированы из лагеря. Сейчас получите паек на три дня. Все надо делать быстро!

«Спешат, — думал я. — Неужели наши так близко?» — и сердце забилось чаще…

Нам стали раздавать по буханке эрзац-хлеба (по 800 граммов) — вот и весь паек на три дня.

Тогда это и случилось. Одному матросу, огромному, худому — кости да мышцы — досталась гнилая буханка «хлеба», вся зеленая от плесени. Матрос попросил полицаев, которые раздавали хлеб, заменить буханку. У раздачи стоял немец-гестаповец. Он оттолкнул матроса прикладом. Матросик был, видно, не робкого десятка.

— Ах ты, гад… — прошептал он и, не долго думая, запустил буханку в голову гестаповца.

Удар был сильным, из носа немца полилась кровь. Гестаповец вскинул автомат, короткая очередь — и матрос рухнул у лотка раздачи.

Поднялся крик, ропот, ряды смешались, в полицаев полетели буханки — волнение переросло в голодный бунт. Часовые на вышках начали стрелять из пулеметов поверх голов.

Из своей казармы выскочили гестаповцы. Нас окружили.

— Ложись! — раздалась команда.

Сутки нас продержали во дворе лежа. По тем, кто пытался подняться, стреляли. Приехал немецкий прокурор. Нас выстроили. Началось следствие. Все в конце концов было свалено на комиссаров, политруков и полковников.

Снова карцер, цементный пол, мокрые стены, «паек», который позволяет только не умереть: 200 граммов эрзац-хлеба, 400 граммов воды в сутки.

Опять барак. Эвакуация задержалась. Дизентерия, тиф, чесотка ежедневно уносили десятки жизней. Кладбище было рядом, хоронили кое-как, над лагерем стояло зловоние, от которого люди буквально задыхались.

Только в сентябре началась расформировка лагеря. Отправляли пленных большими партиями в разные лагеря, в основном на острова Бельгии и Голландии.

Нашу комнату, четырнадцать человек, «отъявленных», эвакуировали последней. Ночью затолкали в вагон, бросили свеклы, заперли. Где-то впереди закричал паровоз, застучали колеса.

Куда везут нас? Какие испытания ждут впереди? Мы ничего не знали. За маленьким окошком была только черная ночь и больше ничего.

В землянках смертников

Нас привезли в Польшу, в небольшой живописный городок Хэлм. Прямо за его последними домами на большом поле находился так называемый Интернациональный концентрационный лагерь для военнопленных. 8500 человек из войск разных стран содержались здесь «на особом режиме».

Особый режим… Мы сразу почувствовали его. Сам лагерь имел довольно необычный внешний вид: несколько рядов колючей проволоки; внутренние перегородки из четырех рядов колючей проволоки; они образуют внутри лагеря правильные квадраты; между перегородками — узкие проходы, по ним постоянно фланируют немецкие часовые и полицаи.

Попав в лагерь, мы не увидели ни одного человека, ни одного барака. Где же нас будут содержать? И тут раздалась команда:

— Первые четырнадцать человек! В землянку номер 148!

Теперь мы все поняли: в каждом отгороженном квадрате-клетке была вырыта большая глубокая землянка, замаскированная под цвет местности.

В одну из таких землянок попал и я со своими товарищами. Мы очутились в зловонной и сырой темноте. Постепенно глаза привыкли, и мы увидели свое «жилье»: земляные мокрые стены, низкие голые нары, зловонная параша, высоко в потолке блестело окошко — в него постоянно заглядывал часовой.

Все пленные были размещены в таких же землянках. Мы не видели больше друг друга — прогулок не было. Вся наша жизнь теперь была замурована в эту землянку, настоящую собачью конуру.

Раз в день открывалась покатая дверь, и немец-ефрейтор в сопровождении двух полицаев ставил нам ведро теплой воды, заваренной сухим жомом, и ведро вареной мерзлой картошки — суточный рацион на четырнадцать человек…

Мы узнали, что те восемь с половиной тысяч, которые были в лагере до нас, погибли: кто умер от истощения и болезней, кого замучили гестаповцы. Лагерь был своеобразной машиной, перемалывающей человеческий материал. Здесь нас ждала неминуемая смерть.

Мы узнали, что прямо в землянках гестаповцы пытали свои жертвы, расстреливали и тут же закапывали. И, действительно, стены нашей землянки были в крови, под одними нарами мы нашли человеческий скальп…

Тогда я молил судьбу только об одном: смерть, приди скорее, закрой мои глаза, избавь от мук!..

И вдруг 1 октября 1943 года широко открылась дверь.

— Выходи! В баню!

Мы выбрались из своих нор наружу. Шел мокрый снег, дул ледяной ветер.

Я опьянел от свежего воздуха, глаза слепило. Нас провели через весь лагерь, вывели за ряды колючей проволоки. Длинное темное здание, цементный пол, решетки на окнах. Духота.

— Раздеться!

Мы разделись. Тогда я взглянул на своих товарищей и чуть не вскрикнул — передо мной стояли живые скелеты: кости и кожа, огромные черепа, глаза, запавшие глубоко в глазницы. Нет, мы уже не были похожи на людей…

— Выходи!

И голых, по снегу, нас погнали в другое серое здание — баню.

— На умывание — пять минут.

Горячая вода за многие месяцы впервые…

Через пять минут мы уже одевались, но уже не в свою одежду, а в какие-то лохмотья, которые нам бросили полицаи. Оделись. Теперь мы узнавали друг друга только по голосу.

Пока мы одевались, к нам подошел русский парень. Сказал:

— Я тут в рабочей команде. Вас, ребята, через двое суток расстреляют. Это их система: сначала помучают в землянках, потом — «баня», чтобы можно было обыскать одежду. Думают, поживиться можно. Ну, и — в расход.

— Что же делать? — в отчаянии спросил кто-то.

— Есть только одна возможность: попасть в лазарет. Там работает наш русский врач Медведев. Или Медведь, как мы зовем.

— А как в него попасть, в лазарет? — спросил я.

— Придумайте какую-нибудь заразную болезнь. Немцы боятся…

Парень хотел еще что-то сказать, но раздалась команда:

— Стройся!

Нас опять погнали в землянки. И вот тогда трое смельчаков бросились бежать к лесу, который был невдалеке. Конвой открыл стрельбу. Один беглец был убит, другой ранен в обе ноги навылет и его тут же добили прикладами. Третий успел пробежать с километр. Гестаповцы выпустили на него двух немецких овчарок. И на наших глазах собаки разорвали человека на части.

— В землянки! Живо!

Нас погнали бегом, избивая прикладами.

Целый день мы не получали даже воды. Настала ночь. Еще один день жизни. А там — расстрел.

Вчера мне смерть казалась единственным избавлением от фашистских мук. А сейчас вдруг во мне проснулась неистребимая жажда жизни. Жить! Жить! — кричало все во мне. Я хочу еще увидеть солнце. Я хочу вдохнуть воздух свободы. Я хочу обнять своих близких. И пройти по родной земле, поклониться русской березе. И посчитаться со своими врагами. Я хочу жить!..

Они боятся заразных болезней. Хорошо… И я придумал… Я придумал искусственную дизентерию. Все мы болели цингой. Я выдавил кровь из десен и с ее помощью приготовил «доказательство» болезни и показал его через окошко часовому. Моему примеру последовали другие. Мы стали кричать:

— У нас дизентерия! Умираем!

Часовой позвонил в санчасть. Пришли санитары и нас, шесть человек, забрали в медицинский изолятор. Потом повели в баню — затем конвой ушел, сдав нас санитару.

Горячая вода. Мыло. Белое полотенце. Неужели все это существует на свете?

Я всмотрелся в санитара и чуть не закричал от радости. Я знал его: в начале войны, когда я был в истребительном отряде, мы выводили из окружения артиллерийский дивизион, и в нем был санитаром этот парень.

— Слушай, друг! Неужели не узнаешь?

Он не узнал. Трудно было узнать…

Я рассказал ему, при каких обстоятельствах мы познакомились. Он вспомнил. Сказал:

— Надо спешить. Сейчас я позову Медведя.

Пришел молодой врач, в очках, с большим лбом, худой, но подтянутый, опрятно одетый. Он быстро расспросил нас обо всем: откуда, как попали в плен.

Нас спрятали под нижними нарами, накрыли чистой рогожей, накормили горячей очищенной картошкой. Это была самая вкусная еда, какую мне только доводилось есть за всю свою жизнь. В тепле, в чистоте мы крепко заснули. А ночью нас разбудили пулеметные очереди, они слились в сплошной гул. Расстреливали наших товарищей…

Так смерть (в который уже раз) обошла меня…

Шли дни. Мы поправились, стали крепче. Медведь каждый день приходил к нам. Потом я случайно узнал, что этот милый и мужественный человек, спасший немало жизней, был выдан предателем и зверски замучен гестаповцами.

Всему бывает конец. Ночью 28 декабря в лагерь прибыла новая партия пленных, новые восемь с половиной тысяч смертников. Все, кто оставался от старой партии, должны были быть уничтожены: палачи боялись, что об их злодеяниях узнает мир.

В санчасть ворвались двое пьяных гестаповцев с автоматами и гранатами.

— Всех на улицу!

Кто не мог ходить, они брали за руки и за ноги и вышвыривали в снег. Там, на улице, гремели выстрелы. Гестаповцы подходили к нам.

— Ну, товарищи, прощайте! — сказал Иван Костин. — Конец нашим мучениям.

— Прощайте!..

— Прощайте, братцы…

И когда гестаповцы уже сорвали с нас рогожу, подошел Медведь, бледный, спокойный.

— Господа офицеры, тиф.

— Тиф?.. — гестаповцы в ужасе попятились от нас.

Стихли их шаги в коридоре. Мы ничего не могли говорить — не было сил.

Утром 30 декабря, попыхивая дымом, к станции подошел паровоз с пятью вагонами. Один из них был пустой. Нас вывели из санчасти, посадили в вагон, откуда-то привели еще шесть человек. Медведь на прощание пожал нам каждому руки, добро улыбнулся близорукими глазами, прошептал:

— Будьте мужественны, друзья. Война продолжается. Мы обязательно победим. Мы не можем не победить!..

Поезд тронулся, и через решетчатое окно я еще долго видел высокую худую фигуру Медведя. Поблескивали на зимнем солнце его очки. Он приветственно махал нам рукой.

— Прощай, друг! Спасибо за все. Мы тебя по гроб не забудем…

Маутхаузен — крепость для обреченных

Нас привезли в крепость Маутхаузен. Расположена она на высокой горе, на границе Австрии и Германии. Вверх винтообразно поднимается дорога, шире распахиваются горизонты, величественная картина перед тобой: горы, долины, селенья. Спокойный добрый мир. И не хочется верить, что в этом мире есть фашизм с его жестокостью, варварством, животной ненавистью к нашей стране, к нашему народу.

…Крепость обнесена высокой стеной из сизого камня в два метра толщиной. Бойницы, из которых торчат орудия и пулеметы. По верхней стене ходят часовые. В этой крепости томился вождь немецких коммунистов Эрнст Тельман.

В этой крепости фашисты расправлялись и со своими политзаключенными и с теми пленными, которых они считали особенно опасными.

Вот и нас судьба привела в эту страшную крепость, из которой еще никто из пленных не возвращался живым. Здесь только казнят…

Нас подводят к воротам крепости. Начальник конвоя нажимает кнопку — тяжелые ворота бесшумно разошлись.

— В крепость! Быстро!

Мы очутились в пустынном дворе. Ворота так же бесшумно закрылись. Конвой остался снаружи. А по крепости на разные голоса зазвонили звонки. Из двери вышли с автоматами наперевес холеные эсэсовцы.

— Русские?

— Русские, — ответили мы.

Нас выстроили вдоль стены. Тех, кто медленно поворачивался, награждали ударами приклада. Потом немцы ушли. Мы остались во дворе крепости одни. Только часовые на вышках наблюдали за нами.

Прошел час, второй. На морозе мы стояли полураздетые, босые, голодные. Начало смеркаться. Из той же двери, наконец, вышли трое. Они были все в черном. В черных масках, как средневековые палачи.

— Раздеваться! Быстро!

Мы разделись догола. Шел снег, был мороз градусов в десять. С полчаса немцы любовались нашими телами, хохотали, комментировали.

Внутри крепости возвышалось странное сооружение с серебристым куполом и с высокой трубой. Из нее валили клубы то ярко-желтого, то черного дыма. Временами ветер приносил тошнотворный тяжелый запах.

Нас подвели к этому сооружению. Открылась дверь, и мы спустились в глубокое подземелье.

И вот — огромная комната, ослепительный электрический свет, безукоризненная чистота. За белыми столами в накрахмаленных халатах сидят гестаповцы с карандашами в руках. Нас по одному подводят к столу. И начинается «допрос».

— Хочешь пить?

— Есть?

— Веришь в победу германского оружия?

У нас уже не было ни имен, ни фамилий. Нас принимали и сдавали поштучно, как скотину.

Следует последний вопрос:

— Жить хочешь?

Все это было дополнительной пыткой, издевательством. Наконец, «допрос» кончился.

В глубине комнаты открылась дверь — в ней был еще более яркий электрический свет.

— Туда! Живо!

Мы очутились в большой, облицованной кафелем комнате. Захлопнулась за нами дверь — и на нас рухнули потоки горячей обжигающей воды. Потом вдруг погас свет, остановилась горячая вода, и в кромешной темноте из брандспойтов на нас обрушились потоки ледяной воды. Мы метались в темноте, налетали друг на друга, падали, и нигде не было спасения от ледяных струй. Люди страшно кричали, стонали. Вдруг остановилась и холодная вода. Стало неестественно тихо. В этой гнетущей тишине кто-то прошептал:

— Я знаю… Сейчас из кранов пойдет газ… Это душегубка…

И все мы поняли, что сейчас к нам придет мучительная смерть. В это время где-то в темноте послышался немецкий голос:

— Машин арбайт никс гут. Вэк!

Сломалась душегубка, не смог пойти газ. Тогда я окончательно уверовал в свою счастливую звезду, во мне зародилась надежда, что вопреки всему я выживу. Выживу, чтобы потом перед всем миром сказать: «Я обвиняю!»…

Нас вывели из душегубки и палками погнали в один из финских домиков, что находились во дворе крепости. Гестаповец, сопровождавший нас, сказал:

— Сейчас починим. Потерпите. У немцев техника — люкс.

Но починка душегубки затянулась. Прошла ночь. Наступил день. Нас перевели в барак № 18, где уже было пятнадцать человек. На следующее утро нам выдали «форму» — полосатые арестантские куртки, такие же брюки и деревянные колодки, а на головах от лба до шеи выстригли полосы. На левой стороне куртки были нашиты номера. Я запомнил свой номер — 6563. Он заменял мою фамилию, имя, все то, что характеризовало меня как человека.

В подземелье

Несколько дней нас переводили из барака в барак все ближе к душегубке.

Но вот ранним утром мы заметили, что нас ведут каким-то окольным путем. Проходим через крепостную площадь. Знакомые ворота. Заливаются звонки. Ворота распахиваются.

— Шнель! Шнель!

Мы выходим из крепости. Здесь нас ждет конвой и крытые черные машины.

— По десять голов в машину!

Закрываются борта.

— Разговаривать нельзя!

Заревели моторы. Машины стали спускаться по винтообразной дороге. Час едем. Два. Три. Куда везут? Неизвестно. Целый день, с маленькими остановками.

Вечером въехали в балку. Солнце садится, сосновый лес рядом. Песчаные горы. В лесу несколько двухэтажных домов, аккуратных, чистеньких. Рядом — три высокие трубы. Пивоваренный завод.

Нас привезли в местечко Цыпь. Тут находился концлагерь для русских военнопленных. Обычный лагерный быт: колючая проволока, вышки, часовые, «паек», который позволяет только не умереть.

В лагере содержалось 400 человек. Создано восемь рабочих команд под управлением эсэсовцев. А работали в подземелье. Пивоваренный завод — только видимость. На деле под землей немцы строили завод удушливых и слезоточивых газов — готовились к химической войне. Пленные прокладывали туннели. Работа тяжелая, никакой техники, все вручную. Среди пленных была большая смертность, «рабочая скотина» все время пополнялась. Вот и мы стали таким пополнением.

К нашему приходу работа по прокладке туннелей заканчивалась. Фашисты спешили: война подкатывалась к немецким границам. Уже устанавливалась аппаратура, монтировались лаборатории.

На строительстве завода работали и вольнонаемные тирольцы и чехи. От них мы узнали, что на русских пленных, как только будет завершен монтаж и поступит первая продукция, будет произведен опыт. Ясно — на нас хотят проверить эффективность газов. Опять мы превратились в смертников, в подопытных кроликов. Дело только во времени… Днем раньше, днем позже…

Среди нас был бывший батальонный комиссар Костин. Он знал несколько иностранных языков. Через него мы держали связь с чехами, работающими на строительстве.

И вот однажды ранним утром, рискуя жизнью, он пробрался в наш барак.

— Чешские товарищи предупредили: сегодня на работу под любыми предлогами не выходить, — сказал он. — Передайте это кому сможете…

Мы подумали: значит сегодня немцы хотят произвести свой «опыт».

От работы мы увильнули: кто «заболел», кто спрятался. Немцы отправили на завод новую партию пленных, прибывших недавно. Им мы ничем не могли помочь…

Что с ними будет? Мы напряженно ждали.

…В два часа ночи окрестность потряс взрыв страшной силы — земля заходила ходуном под ногами. Сейчас же заревели сирены. По лагерю была объявлена тревога, все бараки заперты, усилена охрана.

В чем дело? Сквозь решетки на окнах мы видели, как в том месте, где под землей строился газовый завод, колыхалось желтое пламя.

Двое суток нас не выпускали из бараков. Наконец, мы узнали, в чем дело. Восемьдесят пять смельчаков, русских военнопленных и чехов, взорвали подземный завод. Спасая миллионы людей, они шли на верную гибель — все остались там, под развалинами.

Вечная слава вам, безымянные герои! Мы преклоняемся перед вашим мужеством…

Немцы считали, что диверсию подготовили русские комиссары и политруки. Но фамилий у нас не было, номера мы заменили. Узнать никого невозможно.

Тогда лагерное начальство выстроило весь лагерь. Несколько эсэсовцев и двое наших «стукачей»-предателей стали проходить по рядам, выбирая подозрительных. Таких набралось двадцать два человека. Среди них был и я.

Нас построили и вывели из лагеря. Это было 15 марта 1944 года. За воротами лагеря нас ждала крытая машина. Погрузились. Заревел мотор. Весенний ветер залетал в узкое окошко.

Куда нас везут? Конвоир-немец был старый, с добрым лицом. Я решился спросить у него (мы уже сносно говорили по-немецки):

— Отец, куда едем?

— Не знаю. Где примут. Дали четыре адреса: Освенцим, Бухенвальд, Дахау, Гузино.

«Адреса» говорили сами за себя…

Гузино № 2 — филиал Освенцима

Весна 1944 года. Всем, кто сохранил способность трезво мыслить, ясно, что фашистская Германия проигрывает войну. Ничто уже не сможет предотвратить катастрофу. Но четко организованная военная машина работает на полную мощь. Работают и ее ответвления — лагеря смерти, чудовищный механизм, перемалывающий человеческие жизни.

Бухенвальд, Майданек, Освенцим… По-моему, нет на земле сейчас слов страшнее этих. В ту весну лагеря были переполнены — фашисты, чуя свой близкий конец, заметали следы: они хотели, чтобы не осталось свидетелей их злодеяний. Но ничто не проходит бесследно. Тайное да будет явным…

…Нас не приняли в «главных» лагерях — нет места. Мы попали в филиал Освенцима — Гузино № 2. В трех километрах находился другой филиал — Гузино № 1. Там в каменоломнях работали наши военнопленные. Работа была непосильной. Люди гибли прямо среди огромных камней. Совсем обессилевших перевозили в Гузино № 2. Немцы называли этот лагерь госпитальным, приспособленным для выздоровления больных военнопленных. Большего издевательства нельзя было придумать.

Два длинных барака на триста мест каждый. Режим лежачий. Вставать и разговаривать нельзя. Чтобы пройти к большой деревянной параше, которая стоит в проходе, надо спрашивать надзирателя. Их десять на барак — по одному на перегороженную клеть. Надзиратель ходил с железным прутом. Если замечал, что кто-то разговаривал, — сейчас же прутом перебивал нарушителям кости рук или ребра. А вечером приходили эсэсовцы и добивали «нарушителя» на виду у всего барака.

«Рацион» здесь тоже особый: суп из гнилой картошки, конские кости и вода — сколько хочешь. По существу люди были обречены на голодную смерть. На нарах лежали живые скелеты. Ежедневно умирало 80–100 человек, и столько же для «лечения» поступало новых. Больше 22 дней здесь никого не держали. Если кто-нибудь, более крепкий, слишком долго жил в Гузино № 2, ему прививали черную оспу, и он умирал мучительной смертью.

Был у эсэсовцев и еще один способ «лечения». В каждом бараке на проходе стоял большой стол — «операционный», как похохатывая, называли его немцы. А вот какие «операции» производили они на этом столе.

…Входят в барак несколько немцев-эсэсовцев.

— На операцию! Встать!

Нас, полуживых, сгоняют к столу. Кто-нибудь от слабости не может подняться. К нему подходят эсэсовцы.

— Больной? Не можешь встать?

Его поднимают, кладут на стол, привязывают веревками.

— Русские свиньи! Смотреть на операцию!

Один из эсэсовцев достает финский нож и вспарывает им живот привязанного человека.

Другой эсэсовец, в кожаных перчатках, вынимает еще из живой жертвы мочевой пузырь и кишки.

В страшных мучениях человек начинает умирать на наших глазах.

Все это может показаться неправдой, выдумкой больного воображения. Но это было. Перед современным миром я с полной ответственностью свидетельствую сегодня: это было!.. Люди, я призываю вас помнить об этом!

Невыносимой пыткой было смотреть на эти «операции». Зная это, немцы следили, чтобы мы не отводили глаз. На мою долю выпала пытка втройне…

Однажды взамен умерших привезли новую партию. И вот среди живых мертвецов я узнал своего двоюродного брата Павла. Мы потеряли друг друга в начале войны. А тут встреча на пороге смерти, в страшном лагере Гузино № 2. У меня нет слов, чтобы описать это свидание.

На следующий день брат не смог подняться во время «медицинского» обхода. На моих глазах он мучительно умер на «операционном» столе с распоротым животом. С того дня я стал заговариваться, наступали временами странные черные часы какого-то полузабытья, полусна.

В последнее время режим в Гузино несколько изменился. Сюда стали привозить не только русских, но и пленных других национальностей. Нас становилось все больше и больше. Проходило двадцать два дня, и тех, кто не умер, переводили в другие места. При этом соблюдалось одно непременное правило: у выбывающих из лагеря осматривали зубы. Если у кого-нибудь были золотые или даже металлические коронки, — их тут же снимали. Возражения не допускались. Помню, какой-то француз, уже пожилой, аристократического вида человек, умолял немцев не трогать его золотых зубов. Его зверски избили, выбили глаз, а коронки все равно сняли.

Вообще всякое неповиновение каралось жестоко и беспощадно. Но самым страшным была «почта». Особо провинившихся посылали на «почту», в маленький трехкомнатный барак под зеленой крышей — якобы за посылкой. Но из почты никто не возвращался. До нас доходили смутные слухи, что там творятся страшные вещи. Мы долго не знали, какие. Но шило в мешке не утаишь..

На «почте»

В лагерь с новой партией привезли капитана греческой армии. Это был еще молодой человек, смуглый, сильный, порывистый. Рот его сверкал золотыми зубами. Эсэсовцы без разговоров приступили к делу: двое держали грека, третий клещами попытался вырвать у него первый золотой зуб. И тогда грек вырвался и наградил немца сильнейшим ударом в челюсть. Немец упал.

Расправа была короткой: грека избили до потери сознания и, окровавленного, повели на «почту».

— Иди, получи посылку, — сказали ему.

Грек не вернулся. Но мы узнали, как он погиб. Нам об этом рассказал немец-служитель. Он был осужден на двадцать пять лет за недовольство гитлеровским режимом, но служил в лагере и получал маленький оклад. Он и рассказал нам о «почте».

Вот что там творилось. Приговоренного к «почте» вводили в комнату, где стояла тесная деревянная гробница с плоской крышкой. Человека раздевали догола, укладывали в гробницу, закрывали крышкой, забивали гвоздями. Не было возможности даже пошевелиться. В крышке было маленькое отверстие напротив рта узника. Три раза в день его насильно кормили свежим медом и молоком. От такого питания у человека начинался понос. Он оправлялся под себя. В деревянной гробнице быстро разводились черви. Они становились чудовищными палачами узника. Человек заживо гнил. Несколько бесконечных дней продолжалась эта пытка, которой позавидовали бы самые изощренные инквизиторы средневековья. Наконец, человек умирал. «Почта» стояла на краю глубокого обрыва. Гробницу выносили к обрыву, отбивали крышку, труп сбрасывали вниз. Гробницу мыли и ставили на старое место — она была готова для новой жертвы.

Так погиб капитан греческой армии. Так погибли многие наши товарищи.

Эсэсовцам стало известно, что мы узнали страшную тайну «почты». Служителя-немца повесили. «Почта» продолжала выдавать «посылки». Заведенный механизм работал.

Абэнзэ — последний круг ада

В начале апреля 1944 года восемнадцать человек, которые могли кое-как двигаться — среди них и я, — получили новое обмундирование: полосатые куртки «зебра» и на ноги березовые колодки. Нам дали паек на дорогу — пять картофелин. Вывели из барака. Кольцом обступил конвой автоматчиков. Но это уже были не выхоленные эсэсовцы. Нас конвоировали старики — в Германии прошла тотальная мобилизация.

— В машину!

Мы выехали из Гузино № 2 — будь ты проклято во веки веков, кровавое место! Пусть и трава не будет расти на твоей земле…

Куда мы едем? — спросил кто-то у старика-конвоира.

— Лагерь Абэнзэ, — был ответ.

Лагерь Абэнзэ… Это был последний лагерь из тех, по которым провела меня дорога смерти.

Лагерь Абэнзэ — это десять рядов колючей проволоки. Это бараки, выстроенные на болоте, так что через доски пола просачивается вода. Это скудный паек (200 граммов эрзац-хлеба и вода).

Лагерь Абэнзэ — это сплошные туманы и постоянная грязь.

Лагерь Абэнзэ — это рабочие команды, которые надрываются в каменоломнях в непосильном, нечеловеческом труде.

Лагерь Абэнзэ — это 150–200 смертей в сутки. Это барак № 8, заваленный трупами. Рабочая команда не успевала хоронить умерших…

Отсюда еще никто не убегал, хотя побеги предпринимались постоянно. Отсюда еще никто не возвращался в человеческую жизнь. Отсюда никуда не переводили. Отсюда не было возврата. Сюда привозили людей умирать.

Лагерь Абэнзэ — последний круг фашистского ада. Здесь мне суждено было погибнуть, как и всем, кто со мной попал в этот уголок Альпийских гор, в юго-западной части Австрии.

Но пока бьется сердце, человек на что-то надеется, строит планы, продолжает жить.

Мы продолжали жить. Как могли, мы продолжали бороться.

В лагере я встретил своих старых фронтовых товарищей — Костина и Свинаренко. Судьба тоже привела их в Абэнзэ.

30 апреля они пробрались ко мне в наш барак.

— Вот, — сказал Костин, передавая мне несколько листков. — Прочти сам и распространи среди товарищей.

Это были листовки, написанные карандашом под копирку. В них говорилось (я выучил текст наизусть):

«Военнопленные! Товарищи всех национальностей!

Узники фашистского лагеря Абэнзэ!

Завтра Первое мая — день сплоченности и солидарности трудящихся всех стран.

Товарищи! Братья! Мы замучены голодом и холодом. Поставлены в нечеловеческие условия. Мы терпим унижения, оскорбления и побои. Мы лишены своих имен и фамилий. Но мы не сломлены. Мы остаемся врагами фашизма. И, как можем, должны бороться!

Товарищи! Солдаты всех национальностей! Мы обращаемся к вам с призывом: не выходите на работу Первого мая! Теснее сомкнем ряды! С нами великий Советский Союз. С нами все прогрессивное человечество.

Да здравствует жизнь!

Да здравствует победа!

Смерть фашизму!

Группа товарищей».

Содержание листовки стало известно всему лагерю. Утром Первого мая, когда раздалась команда строиться, из бараков никто не вышел. Среди немцев началась паника. Сначала стучали в окна, стреляли вверх. Но это не помогло.

Заперли бараки. Срочно была вызвана дополнительная охрана. Утром прибыл отряд карателей СС. Прикладами всех погнали на работу. Несколько человек было убито.

Но события Первого мая испугали немецкую администрацию. С русскими военнопленными стали обращаться немного лучше: прекратились избиения, чуть-чуть увеличился паек.

На поведение немцев, видно, влияли и события на фронте: под ударами советских войск немецкая армия отступала. Участились налеты нашей авиации. Почти каждую ночь над лагерем пролетали эскадрильи наших бомбардировщиков. И какой радостной музыкой был для нас рокот далеких моторов. Летите родные! Бомбите! Мстите, мстите, мстите за наши мучения!..

Фашисты нервничали. Теперь каждую ночь они отсиживались в глубокой штольне — боялись воздушных налетов.

Узники лагеря Абэнзэ работали в глубоких штольнях Альпийских гор — там немцы устраивали нефтеперегонный завод.

Нас не держали на постоянных работах — боялись диверсий. Но, как могли, мы вредили фашистам.

Вот один эпизод. В сентябре я работал на загрузке цистерн нефтью. Загрузка производилась в штольне: к замаскированному нефтебаку подавались цистерны. Механизация отсутствовала. Шланги и ведра — вот наши орудия труда. Рядом были кучи щебня — штольня постоянно углублялась.

Я предложил:

— Ребята, давайте цистерны загружать своим «горючим», — и показал на кучи щебня.

Меня поддержали и наши товарищи и чехи, работавшие с нами.

Мы стали засыпать цистерны щебнем, и только сверху заливали его нефтью. Мы рисковали жизнью каждую минуту: охранники, находящиеся у входа в штольню, могли появиться внезапно. Но все проходило благополучно. Не одну цистерну со своим «горючим» отправили мы фашистам. Мы знали, что наша диверсия может обнаружиться где-то совсем рядом: нам не было известно место назначения подарков с нефтью. И тогда — неминуемый расстрел…

Но, видно, наши подарочки уходили куда-то далеко.

Так вносили мы свою маленькую лепту в уже близкую победу над германским фашизмом.

Сейчас, восстанавливая в памяти свою жизнь в лагере Абэнзэ, одно воспоминание не дает мне покоя. Оно стоит особняком, оно наполняет слезами мои глаза, давно разучившиеся плакать.

Это было в конце ноября 1944 года. В лагерь пригнали шесть русских девушек. Они были молоды, красивы, хорошо одеты — видно, работали у крестьян, но в чем-то провинились и попали в Абэнзэ.

Их поместили в маленьком финском домике по ту сторону колючей проволоки, как раз против окон нашего барака.

Ночью мы проснулись от яркого света прожектора, который ударил в окна. Все проснулись, подошли к окнам-решеткам. И мы стали свидетелями страшной картины.

Пьяные эсэсовцы, в касках и с автоматами, выгнали из финского дома всех девушек, совершенно голых. Они выстроили их в ряд у канавы, наполненной водой, вскинули автоматы… Но стрелять не стали. Палачи подошли к девушкам, повернули их лицами к канаве и стали насильно ставить на четвереньки, они били девушек прикладами по спинам, хватали за волосы и задирали головы кверху. Так продолжалось около часа. Девушки рвали на себе волосы, рыдали, кричали, звали на помощь. И сейчас стоит у меня в ушах крик самой молоденькой, тоненькой, как прутик, девушки:

— Мама! Мамочка!..

И тогда одна из них вскочила, бросилась к немцам и стала плевать им в лица.

— Изверги! Изверги! — кричала она. — Не боюсь! Презираю!

Эсэсовцы свалили девушку на землю и стали избивать ногами. Потом, еще живую, они бросили ее в канаву с водой.

Потом пятерым оставшимся девушкам, которые так и стояли на четвереньках, эсэсовцы подожгли волосы. Они держали девушек за руки, не давая потушить огонь. Когда волосы сгорели, фашисты столкнули свои жертвы в канаву и расстреляли.

Женщины мира! Сестры мои! Я обращаюсь к вам. И к тем, кто уже прожил большую жизнь и познал радость материнства. И к тем, кто сейчас носит под своим сердцем новую жизнь. И к тем, кто еще не знает сладости первого поцелуя. Я обращаюсь к вам: помните — и сейчас еще есть у вас страшный враг. Еще жив фашизм. И пока он жив, вы не можете быть спокойны. Надо бороться! Надо звонить во все колокола. Слишком дорого платит человечество за инертность и пассивность. Тени тех шестерых замученных девушек взывают к вам: боритесь с фашизмом! Боритесь за мир! А в наши дни самый страшный враг мира — фашизм в любом проявлении.

Весна 1945 года

Пришел сырой теплый март последней военной весны. Фашизм доживал последние месяцы — уже гремели бои на немецкой земле.

Но в лагере Абэнзэ наше положение только ухудшалось. Паек теперь мы получали нерегулярно, люди ели глину и почки. Нас уже не гоняли на работу — у людей не было никаких сил. Увеличилась смертность. Трупы не успевали закапывать. Теперь их штабелями складывали в конце лагеря, пересыпали известью и накрывали брезентом.

Одной мечтой жили военнопленные — бежать! Бежать… Но как? Куда? Кругом горы, озеро. Все тропинки охраняются.

И все-таки побеги были. Но все они кончались неудачей.

В конце апреля трое наших товарищей при помощи чехов, которые работали на электростанции, переправились через болота и шесть рядов колючей проволоки и пробрались в тендер паровоза, который должен был вывезти их на свободу. Паровоз проходил три контрольных поста. На последнем смельчаков обнаружили.

…Их повесили на наших глазах. Один из них перед смертью успел крикнуть:

— Прощайте, товарищи! Не забывайте нас…

Три тысячи человек обнажили головы. Тишина сковала лагерь. Вдруг кто-то запел:

Вы жертвою пали в борьбе роковой…

Тысячи голосов подхватили песню.

Пулеметными очередями и прикладами нас загнали в бараки.

Первого мая нас не выпускали из бараков. Над лагерем непрерывно шла наша авиация. Долетали раскаты артиллерии — бои шли в 60 километрах от лагеря.

К вечеру внезапно разбежалась внешняя охрана. А с внутренней мы расправились сами. Мы отвели душу…

Третьего мая вернулась внешняя охрана, но немцы не решились войти в лагерь — у нас появилось оружие, и мы были готовы к бою.

К этому времени относятся события, которые взволновали весь лагерь.

К самым воротам прорвались три американских танка. Внешняя охрана вступила с ними в бой. Один танк был подбит. Два другие, забрав экипаж подбитого, ушли.

Боем воспользовались наши товарищи — Иван, Петр и Николай. Фамилий их я не знаю. Они бежали из лагеря, пока длился бой, прятались в развалинах. А потом, когда американцы ушли, проникли в подбитый танк.

И вот внезапно ожил мертвый танк: из орудия и пулеметов он открыл ураганный огонь по фашистским укреплениям. Среди немцев началась паника.

Шум боя, видимо, услыхали американцы: вернулись два танка, с ходу вступили в бой. Потом один танк остановился около подбитого, забрал наших товарищей и ушел. Дальнейшая судьба этих смельчаков мне неизвестна.

Этот короткий бой вселил в наши сердца уверенность: скоро избавление.

4 мая из облаков вынырнули истребители и на бреющем полете пролетели над лагерем. Мы увидели: красные звезда на крыльях. Наши!.. Родные. Долгожданные!..

— Ура-а! — кричали мы.

В воздух летели шапки. Люди плакали от счастья, обнимались.

Ко мне пришли Свинаренко и Костин.

— Надо уходить! — сказали они. — Охрана опять разбежалась. Но к лагерю подходят американские танки. И кто знает, что будет…

Мы и еще несколько товарищей успели выбраться из лагеря до прихода танков союзников.

А уже через час на вышках лагеря стояли американские часовые. За ворота никого не выпускали.

Ночь нас застала в брошенной сторожке лесника-тирольца. Мы спали на сене, пахнущем чебрецом, и это был запах далекой родины…

Свобода!

Утром 5 мая я проснулся один. Мои товарищи ушли на разведку и больше не вернулись. Так я и не знаю, что с ними случилось.

Дальше идти я не мог — опухли ноги. В доме лесника было достаточно продуктов, одежда. День проходил за днем. Никто не появлялся в сторожке лесника. Странное оцепенение нашло на меня: я вроде бы жил наяву и в то же время спал — сказалось страшное напряжение последних месяцев.

Иногда я выходил на поляну, ложился на спину, смотрел в небо. Иногда пролетали самолеты — наши, американские.

И вдруг с неожиданной остротой я начинал думать: Ведь это свобода! Неужели я свободен? Неужели больше нет лагерей, охранников, вечного ожидания смерти?»

Мне начинало казаться, что все, что происходит со мной сейчас — неправда, сон, я сплю на своих нарах…

Но ярко светило солнце, пел соловей в роще, пролетали в небе самолеты.

«Нет, я свободен! Свободен! Свободен!» — кричало все во мне.

Так прошло четыре дня. На пятый в сторожку пришли одиннадцать бывших военнопленных, которые вместе с нами выбрались из лагеря и все эти дни плутали в лесах. Они сказали мне, что из лагеря американцы никого не выпускают, готовится эвакуация пленных куда-то на запад. А мы сейчас находимся в нейтральной зоне.

— Надо драпать, — сказали они. — А то угонят к американцам. Хрен редьки не слаще.

10 мая мы вышли на дорогу, ведущую к Вене. Меня подобрала санитарная машина, принадлежавшая 16-му эвакогоспиталю. База госпиталя находилась в Венгрии. Мы ехали в местечко Кальт.

За границей

Среди родных советских людей, окруженные заботой, мы, бывшие военнопленные, в госпитале проводим первые недели как бы в полусне: все непривычно, все кажется нереальным — и человеческое отношение, и русская речь, и белые простыни, и, самое главное, сытный армейский паек. Но люди так изголодались, что многие достают пищу дополнительно у венгров. И вот — несколько смертных случаев на этой почве. Чуть и я не умер тогда, достав на кухне у знакомого повара буханку хлеба. Хорошо, что сам сознался, срочное медицинское вмешательство вернуло меня к жизни.

Прошло два месяца. Я поправился, окреп, я уже не был ходячим скелетом.

В июле меня и еще несколько человек перевели в Первый образцовый офицерский госпиталь, расположенный в Братиславе, в Чехословакии.

Мы ехали через Европу, которая уже два месяца не знала войны. Тогда впервые я увидел города, разрушенные авиацией, толпы людей, которые возвращались домой, не зная, что их ждет там. Частые остановки. Всюду колонны машин, военная техника. Музыка, цветы, слезы, улыбки. Все перепутано, но все живет уже миром, устремлено к мирной жизни, за которую заплачено столь жестокой ценой.

Проезжаем Будапешт. Понтонный мост через Дунай. Здесь огромное скопление машин. Но нашей, с красным крестом, уступают дорогу.

Наконец — Братислава. Жизнь еще не вошла в колею. Не убрали с улиц трамваи, валявшиеся на боку. Много разрушений.

Под госпиталь новые власти отдали уцелевшее огромное здание бывшего министерства финансов Чехословакии. Большие светлые палаты, покой, замечательный уход.

Вот здесь у меня и сдали нервы. Я заболел. Врачи поставили диагноз: сильнейшее нарушение центральной нервной системы. Я не понимал, что со мной происходит, бредил, не спал, плакал, меня преследовали кошмары: Маутхаузен, Гузино № 2, Абэнзэ. Все проходило перед глазами: замученные товарищи, штабеля трупов, пересыпанных известью, вновь у меня на глазах вспарывают живот брату, слышу немецкую речь… Я начал бояться самого себя…

Меня перевели в отдельную палату. Назначили особое лечение. Через месяц я поправился. Тогда же написал два письма на родину. Спрашивал, жива ли моя семья. Ответа не последовало. Я не знал, что еще ожидает меня на родной земле…

Нас перевели в Брно. Октябрь 1945 года. Медицинская комиссия. Я получаю на руки документ: «К военной службе не пригоден. Направляется в распоряжение райвоенкомата по месту жительства».

Началась демобилизация. Один за другим уходят составы в Россию. В ноябре в пассажирском поезде отправляюсь на родину и я.

Чехословакия… Венгрия…

— Товарищи! Мы пересекли границу!

Бросаемся к окнам. Сквозные леса летят мимо поезда. Хмурое небо. Кружатся первые редкие снежинки. По щекам моим неудержимо текут слезы, сдавили грудь рыдания.

Здравствуй, родина!.. Примешь ли ты своего сына, который, казалось ему, навеки потерял тебя? Прими, обласкай, утри слезы, успокой израненное сердце.

Здравствуй, Россия, моя многострадальная великая родина!..

На родине

18 ноября поезд приходит в Киев. Город весь разбит, но уже начаты восстановительные работы, кругом огни, люди, шум. Сердце бьется чаще: скорее, скорее!

Утро двадцать первого ноября. Сумы. Опять одни развалины. Встречают нас женщины, плачут, обнимают. Подали сборный поезд. Мы едем на открытой платформе. Кто-то запевает:

Где ж вы, где ж вы,

Где ж вы, очи карие,

Где ты мой, родимый край…

Многие подхватывают незнакомую мне песню.

Поезд идет тихо. Мимо проплывают деревни Проселки и Теребрено. Сердце замирает: отсюда пять лет назад темной осенней ночью мы выводили из окружения стрелковый полк.

Последняя остановка. Я спрыгиваю с платформы, товарищи подают мне вещмешок. Солнечный прохладный день.

Отсюда восемь километров до дома.

Восемь километров… Я бегу, задыхаясь, по знакомым тропинкам, хрустит под ногами ледок, мелькают голые березы… Все дрожит во мне. Вот сейчас поворот — и родной хутор. Живы ли мои? И как меня встретят, если живы?

Перед самым хутором я встретил знакомого, Ивана Оксененко. Он демобилизовался, недавно вернулся домой.

— Живы твои, здоровы, — говорит.

Не помню, как добрался до дому, не помню, как открыла дверь жена. Нет, помню: повисла на шее, и нет такой силы, которая оторвала бы ее. А детишки не признают меня отцом — забыли. Хочу я что-то сказать им и не могу — слов нет.

И опять заболел — опять меня преследовали кошмары, пережитое встало перед глазами, навалилось неимоверной тяжестью…

Прошло несколько дней. Мне стало лучше. Тогда жена показала мне свернутую вчетверо бумажку. В ней говорилось: «Извещение № 323 от 4/IV—44 года. Выдано Литвиненко Анастасии Андреевне, проживающей в колхозе «Большевик» Вязовского сельского Совета Краснояружского района Курской области, в том, что ее муж, политрук, военный комиссар батареи 120 мм минометов 1244 с/п 274 дивизии 59-й армии, Литвиненко Семен Никифорович погиб 29 сентября 1942 года. Выдано Литвиненко А. А. для получения пенсии на детей погибшего.

Военный комиссар Краснояружского райвоенкомата капитан Артамонов».

Так меня похоронили — семья, родные, друзья и знакомые.

Но, пройдя дороги войны, дороги смерти, я остался жить. Я остался жить совершенно случайно, много раз жизнь моя висела на волоске. Я остался жить, чтобы от имени сотен тысяч своих товарищей, замученных немецким фашизмом, обратиться к тем, кто живет сейчас, чтобы передать сегодняшним моим современникам жгучую непримиримость к фашизму. И сейчас я кричу во весь свой голос:

— Люди! Будьте непримиримы! Пока жив на земле фашизм — будьте непримиримы! Тени замученных, погребенных живыми, сожженных, удушенных в газовых камерах взывают к вам: во имя жизни на земле — будьте непримиримы!

Content

Семен Никифорович Литвиненко
Завещаю непримиримость
(Свидетельство человека, пережившего свою смерть)

Вместо предисловия

Лицо войны

Синявинские болота

Первый этап

По дороге в Каунас

На берегу Немана

В Каунасе

Голодный бунт

В землянках смертников

Маутхаузен — крепость для обреченных

В подземелье

Гузино № 2 — филиал Освенцима

На «почте»

Абэнзэ — последний круг ада

Весна 1945 года

Свобода!

За границей

На родине