Татиана Крувко, Валерия Косякова

Капризное отражение. Феминистские идеи на киноэкране

Введение

Эта книга посвящена исследованию отношений между такими масштабными феноменами, как феминизм и кинематограф. Рост их социального влияния совпадает — это связано с процессами модернизации западной городской культуры. Первые шаги к фактической реализации доступного женского образования и избирательного права были сделаны в середине XIX века. Тогда же появились первые предшественники кинематографа — дагерротипия, хронофотография и фоторужье. Почти одновременно, с разницей всего в два года, женщины добились избирательного права в Новой Зеландии в 1893 году, а братья Люмьеры во Франции в 1895 году организовали первый коллективный просмотр фильма и показали свою документальную ленту о прибытии поезда. Под влиянием новых теорий — от марксизма и психоанализа до постструктурализма и постмодернистских концепций власти — кино и феминизм в XX столетии обрели известную политическую силу. Тема феминизма и кинематографа объемна и обширна, по ней написано множество книг, статьей и диссертаций. Сняты и продолжают сниматься фильмы, проблематизирующие феминизм. Задача этой книги — очертить ряд важнейших тем, нанести их на интеллектуальную карту, не претендуя на исчерпывающий объем и анализ.

Значимость и влияние феминизма подтверждаются конкретными примерами, поменявшими многовековые социальные установки. Право женщин на участие в голосовании и выборах, доступ к образованию, рыночная оплата труда и ослабление дискриминации по признаку пола, противостояние стигматизации телесности, менструаций, сексуального, сексуализированного насилия и материнства улучшили качество жизни современных женщин.

Преувеличить роль кино в современной культуре тоже сложно. Став частью повседневности, кинообразы поменяли наш принцип мышления и превратились в визуально артикулированный язык. Кино чутко реагирует на изменения в обществе. Некоторые поворотные идеи для фемдвижения появились перед массовым зрителем в виде образов на экранах задолго до того, как были сформулированы в теоретической литературе; стереотипные образы женщин на экране, напротив, вдохновили феминистскую критику на исследования. Наша же книга — опыт реакции на актуальные темы, в которой мы опишем нетривиальную взаимосвязь репрезентации женщины и женских тем и их рецепцию через феминистскую оптику. Обозначив основные феминистские темы, мы рассмотрим их на материале фильмов, найдем кинематографические выражения для базовых понятий фемтеории и рассмотрим, как кино подсвечивает внутренние разногласия женского движения.

Отношения между кино и феминизмом можно описать как дружбу, полную противоречий. С точки зрения феминизма, кинематограф — воплощенное дитя западной патриархальной культуры, олицетворение мужского мышления. С точки зрения кинематографа, женщина — желанный объект для съемки. На пересечении этих двух взглядов возникают связи, поэтому кино станет важной площадкой для феминистских дебатов и их исследований, активно формировавшихся десятилетиями. Первый список женщин-режиссеров был опубликован в 1972 году историком Ричардом Хэншоу в выпуске журнала Film Comment[1]. Из 150 женщин и их фильмографий, составленных после кропотливой работы в американских архивах, до сих пор широкой публике известны только некоторые имена, например Ленни Риффеншталь или Аньес Варда. Большинство из этого внушительного списка скорее известны как актрисы, например, Лилиан Гиш, Мюзидора или Ида Лупино. Тем не менее уже в одной из первых и ключевых феминистских работ — антологии Робин Морган «Сестринство могущественно» 1970 года — появляется список фильмов, которые рекомендуются к просмотру либо за то, как в них раскрыты проблемы женщин, либо за развернутую критику общества неравенства. Первые феминистские исследования кино — «Венера из попкорна» Марджори Розен 1973 года, «Женщины и их сексуальность в новом фильме» Джоан Меллен 1974 года, а также ставшая классикой работа «От благоговения к насилию» Молли Хаскелл 1974 года[2] — принадлежат к направлению феминистской критики «образа женщин». Анализируя существующее разнообразие методов исследований в этой области, Шохини Чадхури пишет, что они преимущественно опираются на социологический подход к текстам: соотносят женских персонажей с исторической реальностью и описывают стратегии и принципы формирования стереотипов и образцов, которые предлагаются (или навязываются) женской аудитории для подражания[3].

Кинематограф как молодое и современное искусство оказывается эффективным инструментом для утверждения феминистского проекта новых ценностей. Вписанные в культурный контекст Запада феминизм и язык кино испытали на себе влияние ярких интеллектуальных движений. Психоанализ, марксизм, постструктурализм, феноменология меняли и меняют облик кинообразов и содержание феминистских идей, поэтому на страницах книги неизбежно встретятся имена, ставшие нарицательными для феминистского движения (М. Уолстонкрафт, Э. Гольдман, С. де Бовуар, Б. Фридан, Ю. Кристева, Л. Иригарей, М. Дейли, Дж. Батлер) и киноведения (Л. Малви, К. Джонстон Т. де Лауретис, Б. Крид, А. Каплан, А. Смелик и Э. Бальзамо). В середине 1970‐х феминистское движение активно переосмысляло свой опыт, поэтому многие исследования по теме кино были систематизированы (А. Смелик, Дж. Майн, А. Каплан, Ш. Чадхури).

Кинематограф может говорить на языке феминизма — о проблемах женщин в различных социальных классах, в более и менее эмансипированных странах, политических системах и культурах. По этой причине важнейшей темой на пересечении кино и феминизма являются политики женского авторства, то есть разговор о поиске альтернативного киноязыка, способного передать женский взгляд на мир (К. Джонстон, Л. Малви, Т. де Лауретис).

В нашей работе мы обращаемся не только к исследованиям, ставшим классическими, но также к тем, которые расширили область изучаемых тем недавно. Среди них затрагиваются вопросы репрезентации женщин в раннем кинематографе (Дж. Бин, Д. Негра, Р. Морли) и в классических мелодрамах (К. Макхью), анализ и историография женского авангардного кинематографа (Р. Бэц, К. Гледхилл, Дж. Найт, Б. Руби Рич) и политического женского кино (С. Майер), маскулинизация женского образа в боевиках (И. Таскер), репрезентация проституции в кинематографе (Д. Хипкинс и К. Тейлор-Джон, Р. Кембпелл, М. Э. Доан), репрезентация афроамериканок (Н. Манату), конституирование стереотипов о женщине в репрезентации киборгов в кино (С. Шорт), значение и место феминистской региональной кинематографии в современном кинематографическом процессе (А. Батлер, П. Уайт), репрезентация частично табуированных для экрана тем — таких как менструация (Л. Розварн) и беременность (К. Оливер).

В отечественной традиции очень важной является просветительская и исследовательская работа с гендерными и феминистскими исследованиями в антологии под редакцией И. Жеребкиной и хрестоматии под редакцией Е. Здравомысловой и А. Темкиной, программные для отечественного киноведения идеи М. Туровской, исследования связи феминистской оптики и культурологии в контексте критики власти Е. Ярской-Смирновой, анализ репрезентации телесности в визуальной советской культуре Т. Дашковой, образ женщины в ранней советской кинематографии С. Смагиной, гендерный анализ визуальных образов в кинематографе А. Усмановой, место женщин-режиссеров в современной кинематографии А. Артюх, а также вклад в изучение и популяризацию темы Э. Россман, М. Кувшиновой и Т. Шороховой, А. Таежной.

Упомянутые темы и имена представляют лишь небольшую часть от того объема критических исследований, которые существуют сегодня. Мы надеемся вдохновить читательниц и читателей познакомиться с ними ближе. В конце книги можно найти список упомянутых имен, а также списки фильмов к каждой главе.

Мы намеренно не отбирали фильмы по гендерному принципу или по принадлежности к авторскому или массовому кино. С нашей точки зрения, если в фильме есть героини, и особенно если их нет, — независимо от того, мужчина или женщина снимает фильм, — он уже будет иметь отношение к вопросам феминизма. Отчасти волюнтаристское разнообразие в подборке позволило нам получить более насыщенную и вариативную картину феминистских тем в кино и не упустить менее очевидные тенденции.

По этой же причине, за исключением первой главы, мы отказались от традиционной хронологии. Хронологический нарратив создает иллюзию поэтапного развития и сглаживает разнообразие явлений в каждом конкретном срезе истории. Деление на главы обосновано теми крупными феминистскими темами, которые особенно заостряются художественными средствами кинематографа.

Первая глава о дилемме бинарной оппозиции (парных противопоставлений) послужит вступлением к следующим главам. В ней будут рассмотрены противоречия, с которыми сталкиваются феминизм и стремящееся отразить феминистские идеи кино. Наметив опорные точки теории, актуальной практически для каждого разговора о феминизме и кино, мы обозначим наш интерес к современным исследованиям, учитывающим дилемму бинарных оппозиций, то есть невозможность отказаться от бинаризма даже в силу осознанного желания его преодолеть. Концепция бинарной дилеммы позволила нам предвосхитить большую часть тех противоречий, которые будут рассмотрены нами в последующих главах. Примерами послужат самые ранние опыты кино: суфражистские фильмы и антисуфражистские фарсы, картины первых влиятельнейших режиссеров, первый киноавангард и современные авторские и популярные зрительские фильмы.

Вторая глава посвящена телесности — важнейшей феминистской категории. В связи с кино телесное измерение может пониматься различно — от плана сексуальности до восприятия как объекта контроля. Затрагивая феноменологический аспект темы, мы рассмотрим фильмы, которые стали проводником гендерных стереотипов о женском теле и табу на субъективный женский телесный опыт. Кино как текст, способный разрушать сложившиеся клише, наоборот, становится источником для женского письма и авторства, пространством, где может быть выражена женская чувственность. Рефлексия феноменологического подхода в кино, как мы увидим, создает новые перспективы для развития женского киноязыка.

В центре внимания главы об инаковости представлена тема репрезентации женщины как Другого в культуре: первые вампирши и ведьмы на экране, загадочные потусторонние злодейки, femmes fatales из голливудских фильмов-нуар и многочисленные инопланетные существа в ключевом для этой темы жанре фантастики. В главе прослеживаются аспекты роли Другого, изменение отношения общества к статусу инаковости, новое видение его потенциала в современной культуре и критический взгляд со стороны современных философов на перспективу развития феминизма в данном ключе. С развитием интерсекционального феминизма в кино появились новые примеры рефлексии дискриминации Другого не только по признаку пола, но также расы, гендера и сексуальной ориентации. Мы кратко затрагиваем эти вопросы на примере нескольких фильмов. Здесь же уделено внимание современным феминистским концепциям, которые объединяют накопленный опыт взаимодействия феминизма и актуальных направлений в кинематографе. Медиатехнология и кино оказываются здесь не только средством выражения, но и непосредственным участником трансформации субъекта, уже стремящегося за пределы человеческого. Современные фильмы, отражающие постгуманистические настроения, не всегда футуристичны, как может показаться на первый взгляд, но обращаются к традиции, которая «создает» женщину посредством властных практик и идеи о сексуальности и инаковости.

Четвертая глава посвящена политикам идентичности, она знакомит с теориями женского кинематографа, идеями женского авторства в кино и феминистским прочтением фильма как поля борьбы за права женщин и формирование женской зрительской позиции. В 1960–1970‐е в авторском кино стали появляться яркие независимые женщины-режиссеры, предложившие альтернативный взгляд на женскую привлекательность. Поместив женскую красоту в политический контекст, они вскрыли условность самой идеи женственности. В период развития концепций «женского кино» феминистское движение переживало особый подъем, направленный на переосмысление оснований, и открывало новые темы для кинематографа в контексте права на субъектность.

Идея последней главы появилась в процессе написания книги. Разговор о войне в контексте феминизма концентрирует и объединяет в себе важнейшие для движения темы: критика власти, насилия, логики доминирования и дискриминации. Речь пойдет не только о притеснении женщин в индустрии, но скорее о том, что происходит с человеком на войне, исчезает ли он как субъект, какое место он занимает в военном и террористическом дискурсе, как опыт травмы сказывается на культуре.

Выбор тем условен, поэтому в каждой из глав мы затронем фильмы из разных периодов истории кино и сможем показать разнообразные тенденции — более отчетливые и масштабные или, наоборот, редкие и исключительные. Некоторые действительно сложные феминистские концепции обретают на экране простоту и прозрачность. Тем не менее мы не ставим себе задачу систематизировать весь корпус основных текстов и ключевых феминистских идей от манифестов до феминистской теории кино и литературы, таких хрестоматий существует уже достаточно много.

В процессе написания книги мы стремились остаться на критической дистанции по отношению к феминизму, это казалось необходимым для разъяснения ряда внешних факторов, повлиявших на его развитие. Однако подобная позиция оказалась невозможной: сложно не проникнуться взглядами движения, целью которого является борьба против дискриминации. Мы не скрываем своих симпатий и уверены, что феминистский вклад в укрепление гуманитарных ценностей и уравнения прав угнетаемых групп, который сегодня часто воспринимается как нечто данное, заслуживает более широкой огласки.

Кинематограф и визуальная культура послужат нам материалом для разговора о базовых феминистских темах и понятиях. Может ли все-таки кино выразить феминистские идеи, если оно продукт патриархальной культуры? Способно ли кино открыть новые перспективы для феминистских идей или же преодолеть скопофилический male gaze невозможно? В нашей книге нет канонических утверждений и однозначных ответов, но есть указания на вопросы.

Глава 1

Между мужским и женским: к дилемме бинарных оппозиций

В первой главе мы рассмотрим некоторые базовые противоречия внутри самого феминизма и их выражение в феминистских фильмах. С точки зрения современности, противоречие в феноменах культуры — не отрицательный признак, а, наоборот, свидетельство многогранного, способного к изменениям явления. Одновременно они подрывают феминистскую идеологию изнутри и служат источником для переосмысления ее задач. Любой масштабный культурный феномен на поверку оказывается сложнее и противоречивее, чем кажется издалека. Детализация разнонаправленных тенденций дает нам возможность уйти от идеализации феминизма и более ясно понять некоторые нюансы образов при последующем анализе фильмов.

Способ понимания фильма во многом предопределен спецификой (сознательной, бессознательной или автоматической) описывания внешнего мира, построенной на базовой логике бинарных оппозиций — противопоставлении двух простейших понятий, антонимичных по отношению друг к другу: верх и низ, левое и правое, день и ночь, девочка или мальчик, тьма или свет и т. п. Базовые оппозиции окружают нас в повседневности, пронизывают культуру повсеместно и являются истоком для фундаментальных противоречий.

Теоретически бинарную оппозицию осмыслил французский лингвист Фердинанд де Соссюр еще в начале XX века. Он обратил внимание на конвенциональную природу языка, в которой смысл организован по особым правилам: значимость каждой единицы определяется как в двоичном коде — через оппозицию, во взаимной связи с другим знаком, то есть через то, чем она не является[4]. Иными словами, в бинарных оппозициях одно не может быть другим. Его идеи оказали сильнейшее влияние на всю гуманитарную западную мысль. Спустя полвека, в 1949 году французский антрополог Клод Леви-Стросс опубликовал исследование[5], согласно которому бинарные оппозиции создают структуру любой культуры и формируют ее на базовом уровне; эта теория повлияла на развитие идей структурализма и семиотики.

В последующие годы идея о бинарных оппозициях как первичных структурах критически пересматривалась. Европейские интеллектуалы признавали дуализм, присущий любой культуре, но искали способ преодолеть идею об устойчивом господстве этого принципа. С их точки зрения идея о доминировании бинарной логики не соответствовала сложному устройству современного мира и представляла серьезные ограничения свободы для ее потенциального разнообразия. Бесперспективность примата бинаризма с его исключением «одного» против утверждения «другого» доказывал травматичный опыт идеологий тоталитарных режимов и Второй мировой войны.

Смысл дилеммы заключается в невозможности выйти до конца за границы двоичного кода, так как обусловленность бинарным мышлением в культуре очень высока. Феминизм столкнулся с этой проблемой не только в теории, но и на практике. Исторически сложилось, что феминистское движение с самых первых дней своего существования было вынуждено противопоставлять свои ценности мужскому мышлению. Это частный пример бинарной оппозиции. Ранний феминизм усваивает его, но стремится использовать в позитивном значении сопоставления. Когда британская писательница Мэри Уолстонкрафт в XVIII веке боролась за право женщин голосовать, то она исходила из идеи равенства двух полов — мужского и женского[6].

Подобно тому, как в традиционном патриархальном обществе мужское противопоставляется женскому, культура противопоставляется природе. Такие оппозиции являются иерархическими, они разделяют большую часть социальной жизни по признаку принадлежности к биологическому полу, ставят мужчин выше женщин, а культуру выше природы. Согласно теоретикам, эта схема глубоко укоренилась в обществе и структурирует основы знания и социального мышления. Базовые противопоставления верх/низ, лево/право, зад/перед, свой/чужой, я/другой и т. п., присущие жизни культуры и общества, со временем обрастают ценностными коннотациями. Как следствие, выстраиваются классификации, построенные на иерархическом принципе, поскольку содержат неявное оценочное предположение о том, что одно из двух «лучше другого». Феминизм стремится оспорить неравный принцип в пользу равенства. Однако в силу потребности противопоставлять патриархату свою позицию, феминизм сам не может полностью отказаться от принципа иерархии. Так возникает дилемма бинарной оппозиции «отказаться нельзя утверждать».

Причина дилеммы в обусловленности культуры. В западном обществе ценности определяются традициями. В длительной традиции христианства бинарные оппозиции начинаются с парадигмы о добре и зле. В соответствии с ней верх (небеса) маркируется положительно, а низ (подземелье) — отрицательно; правый (светлый) семантически положителен, левый (темный) негативен. В дохристианской греческой традиции бинарную логику задавал платоновский идеализм. Платон противопоставил мир реальных вещей, то есть чувственный мир, идеальному миру идей. Последний понимался им как истинное бытие, а мир вещей определялся как ограниченный, вторичный, связанный с производством копий.

Под давлением христианского и неоплатоновского дискурса в течение двух тысячелетий кино и феминизм, как феномены западной патриархальной христианской культуры, остаются носителями бинарной логики. Вспомним фильм «Матрица» Вачовски. Режиссеры пытались положить в его основу далекие от принципов западного бинарного мышления буддистскую философию, диалектику раба и господина и критическую философию общества Жана Бодрийяра. Несмотря на критику дуализма в «Матрице», Морфиус предложил Нео только две таблетки — красную или синюю. Логика остается бинарной. Почему в определяющем для дальнейшего хода истории фильма нет хотя бы третьей, зеленой таблетки? Потому что иначе опыт Нео как Избранного Иного нельзя было бы универсализировать и передать массовому зрителю со всей мощью, на которую способна только патриархальная мысль.

Невозможность полностью освободиться от бинарного мышления во многом определила взаимодействие феминистской мысли и кино. В этой главе в примерах мы будем двигаться хронологически и прежде всего обсудим сюжетное и ценностное содержание на примере про- и антифеминистских ранних фильмов о суфражистках. Затем рассмотрим, почему на заре кинематографа успешные в мужских кинопрофессиях и свободные от патриархальных стереотипов женщины критиковали феминизм. И напоследок перейдем к теории и стратегиям преодоления бинарного мышления в кино, которые предложили феминистки разных поколений, условно объединенные под названиями второй (условные 1960–1990‐е) и третьей волны (приблизительно с 1990‐х).

К раннему кинематографу часто относились как к преемнику более популярного массового искусства — театра. В классической драме и в театральной пьесе задолго до появления кино женщина страдает и претерпевает на протяжении всего повествования. Она должна пожертвовать собой или быть убита, — в любом случае в конце ее ждет смерть. Поставленные по классическим произведениям или новеллам фильмы продолжают устоявшуюся в буржуазной литературе традицию бинарного противопоставления мужчин и женщин и четкого разделения социальных ролей. Индустрию кинематографа в подавляющем большинстве составляют мужчины, поэтому и фильм чаще рассказывает развернуто о мужском опыте, о герое. Если же вместо героя появляется героиня, женщина, то ее действия определяются в связи с мужским персонажем. Она чья-то жена, или будущая жена, или вдова. В качестве альтернативы ее действия могут определяться материнским инстинктом. Еще один популярный сюжет: беззащитную женщину необходимо спасти, иначе она станет жертвой. Во всех этих историях функция героини определяется как пассивная и зависимая. Подобные мотивы встречаются во многих ранних фильмах, таких как «Листопад» 1912 г. А. Ги-Бланше, «Мама-кукла» 1919 г. К. Галлоне, «Саспенс» 1912 г. и «Клякса» 1921 г. Л. Вебер, «Необыкновенно затруднительное положение Мейбл» 1914 г. М. Сеннета, «Застенчивый» 1924 г. Ф. Ньюмейера и С. Тейлора, «Аплодисменты» 1929 г. Р. Мамуляна, «Кинг-Конг» 1933 г. М. Купера и Э. Шодсака. Указанные выше сюжетные схемы в подавляющем большинстве реализованы в многочисленных фильмах.

Отличная иллюстрация патриархальных взглядов того времени на женщину — картины наиболее влиятельного американского режиссера раннего кино Дэвида Уорка Гриффита, отца-основателя кинематографа.

В его дебютной работе «Приключения Долли» все активные действия предпринимают мужчины. Когда у матери воруют ребенка, она впадает в панику и не может ничего сделать. Фильм «Много лет спустя» (1908) рассказывает историю женщины, которая годами ждет мужа-моряка. Тот попал в кораблекрушение и долгие годы провел на необитаемом острове. Не дождавшись его, она выходит замуж за его друга.

Многие картины Гриффита представляют женщин как пассивных жертв, которых необходимо спасти. В первую очередь речь идет о хрестоматийном для истории кино приеме «спасение в последнюю минуту». В «Уединенной вилле» (1909) мать и дочери оказываются заперты в комнате, куда пытаются пробраться воры. И хотя у женщины в руке револьвер, она оказывается неспособна им воспользоваться и может стрелять только в воздух. Спасение происходит благодаря мужу.

Тремя годами позже подобная же сцена появляется в фильме Гриффита «Невидимый враг». Две сестры заперты в комнате и прижимаются к стене, опасаясь угрожающей им руки грабителя. Их замкнутость в пространстве выражена сильнее, чем в предыдущем фильме. Девушки сняты крупнее, а пространство комнаты значительно меньше. Пассивность усилена их страхом от вида револьвера. Разумеется, их спасают мужчины, которых они зовут на помощь по телефону.

Конечно, несмотря на такие характерные черты в фильмах режиссера, нельзя говорить о его тотально однобоком восприятии женщины: Гриффита можно назвать первым режиссером, который дал женщинам право на субъектность на экране, пускай эта субъектность и была ограничена викторианским идеалом. Именно в его фильмах Мэри Пикфорд, первая звезда в истории американского кино, смогла реализовать новую технику актерской игры: более тонкую и детальную прорисовку героинь и действий при помощи мимики вместо театральных гротескных жестов. Чувственные и глубокие характеры ее персонажей оказали сильнейшее влияние на аудиторию, она стала мировой легендой, которой поклонялись миллионы.

«Уединенная вилла», 1909, реж. Д. У. Гриффит, операторы Б. Битцер, А. Марвин

«Невидимый враг», 1921, реж. Д. У. Гриффит, оператор Б. Битцер

В начале XX века активность суфражисток была очень заметна, в том числе они сами снимали агитационные фильмы об избирательном праве. Однако, как пишет Шелли Стэмп[7], некоторые их современники и современницы критиковали картины за воинственную агрессивность, классовые предрассудки (в сценах присутствовали, но не участвовали в действиях темнокожие горничные) и узкое понимание избирательного права.

В одной из первых подобных картин («Избирательное право и человек», 1912, реж. А. Б. Френсис) главный персонаж Герберт бросает свою невесту, узнав о ее участии в женском движении. Позднее он вовлекается в судебный процесс по поводу второй неудачной помолвки. На суде он (не без облегчения) видит свою прежнюю пассию в качестве старшей присяжной по его делу. С момента разрыва Герберта с первой возлюбленной женщины победили в борьбе за права на участие в выборах и с тех пор могли становиться присяжными. Под руководством бывшей невесты заседатели голосуют за его оправдание. Стэмп приводит критику журнала «Мир кино» на выход фильма: «Как и следовало ожидать, избирательное право побеждает Герберта с неизменно счастливым результатом — в их примирении и браке». «Избирательное право и человек» рисует представленное суфражистками общество будущего. Однако в нем парадоксальным образом от гендерного равноправия выигрывает «сильный пол». Кроме того, в кинокартине сохраняются патриархальные идеи о превосходстве мужчин над женщинами и о потребности последних в традиционном браке.

Фильм «Голоса за женщин» (1912, реж. Х. Рид), созданный при финансовой поддержке «Национальной американской ассоциации избирательного права женщин» (NAWSA), вышел всего двадцать дней спустя после премьеры «Избирательного права и человека». В центре новой истории две суфражистки делают сенатора США сторонником своего движения. Такие политические трансформации оказываются возможными благодаря невесте сенатора — она присоединяется к суфражисткам и вдохновляет на это своего жениха. Художественная постановка усилена документальным финалом настоящего парада суфражисток Манхэттена, что сделало фильм первым важным суфражистским высказыванием, крайне популярным у зрителей. Из описания сюжета видно, как к призыву за права женщин оказывается примешан не только снова поощряемый традиционный брак, но и симпатии к мужчинам-политикам. Стэмп акцентирует внимание на дружбе с влиятельными мужчинами, способствующей росту политического влияния суфражисток в обществе, а утверждение классических патриархальных ценностей в ранних агитационных феминистских фильмах связано в первую очередь с попытками противостоять тому образу, который создавался в оппозиционных движению комедиях[8]. Суфражистки в них изображались как неуравновешенные воинственные женщины, террористки, разрушающие общество. Часто их играли мужчины.

Чарли Чаплин в роли воинствующей суфражистки в фильме «Деловой день», 1914, реж. Ч. Чаплин, оператор Ф. Д. Уильямс

В фильме «Деловой день» (оригинальное название «Воинствующая суфражистка», 1914) режиссером, сценаристом и исполнителем главной роли был Чарли Чаплин. Его героиня предстает нелюбимой, ревнивой и нервной женщиной, затевающей драки. Она драматично упирается руками в талию и предъявляет претензии в вульгарной и истерической манере, из‐за чего никто не относится к ней всерьез. Комичный образ мужчины в женской одежде переносился с экранов на восприятие реальной суфражистки, которой приписывались нелепые грубоватые мужеподобные жесты.

На финансирование упомянутого выше фильма «Голоса за женщин» пришлось долго уговаривать уже влиятельную и разбогатевшую на членских взносах NAWSA, ведь еще несколько месяцев назад кинокомпания Reliance снимала антисуфражистские комедии. Типичная комедийная лента Reliance — «Беделия и Суфражетта». Беделия работает служанкой в семье суфражистки. Обязанности по дому выполняют мужчины. Согласно задумке, такая смена гендерных ролей должна вызывать смех у зрителя, ведь для того времени подобная ситуация считалась социально немыслимой (отчасти пугающей), а потому комичной. Суфражетта же ходит в офис и зарабатывает деньги для семьи, комично запрещает дочерям помогать мужчинам, что в конце концов приводит к драке, которую воинственная Суфражетта останавливает физической силой. Эта сцена должна была вызывать смех, поскольку женщине, в соответствии с еще актуальными в то время в Америке викторианскими идеалами, не пристало делать нечто подобное.

Аналогичные по своему нарративу фильмы вроде комедий Чаплина и продукции Reliance повсеместно распространялись и отражали новый стереотип об агрессивных феминистках, сформировавшийся из‐за реакции властей на женскую политическую активность. Хотя знаменитые массовые пикеты всегда были мирными, относились к ним как к воинствующим (отсюда частая характеристика «воинствующая» в названиях комедий и драм о суфражистках). Власти сажали активисток в тюрьмы, где подвешивали руками над головой за наручники, а за голодовки насильно кормили из шлангов, что приводило к травмам (кровотечения и повреждения органов) и долгосрочным проблемам со здоровьем[9]. По причине такого отношения властей в глазах масс суфражистки казались крайне опасными. И власти, и общество страшились самой идеи нарушения гендерного стереотипа об активных мужчинах и слабых беззащитных женщинах.

Утрированная интерпретация «мужского» в женщинах должна была показать ироничное отношение общества к суфражисткам. И эта ирония позволяла аудитории компенсировать свои опасения по поводу наступления нового будущего, благодаря кинематографу культурное клише о воинствующей и агрессивной феминистке стало устойчивым. Даже женщины, обладавшие социальным влиянием в «мужских» областях профессиональной и общественной жизни (сценарное дело, режиссерская и продюсерская работа), старались избегать в интервью связей с термином «суфражистка», который ассоциировался у большинства с образами из комедий. Работницы предпочитали говорить о своих симпатиях к традиционным ценностям, в то время как их собственная жизнь говорила об обратном. Среди женщин, повлиявших на разрушение неравенства и гендерных стереотипов в киноиндустрии, достаточно ярких противоречивых примеров, сложившихся на грани между утверждением свободы от мужского доминирования и открытым антагонизмом феминистским идеям.

Датская актриса Аста Нильсен признана сегодня важнейшим лицом немого кино. Она уважается феминистками за новое для кинематографа амплуа сложной чувственной своевольной женщины и за разрушение гендерных стереотипов блестящей ролью Гамлета в одноименном фильме (1921, реж. С. Гейд, Х. Шейл). В реальной жизни сама Нильсен была настолько независимой, что в 1901 году отказалась от брака и по собственному выбору воспитывала дочь в одиночестве. В биографическом исследовании ее жизни Джули К. Аллен подробно описывает, как Нильсен, по сути, контролировала все этапы своей работы, что для женщины в 1910‐х годах было необычно[10]. От выбора сценариев до склейки негативов и помощи в продвижении конечного продукта — она приложила руку ко всем созданным с нею фильмам. Аста Нильсен являлась воплощением той свободы, за которую боролись суфражистки.

Ее индивидуальный взгляд на феминизм, на первый взгляд, кажется весьма неоднозначным. В 1913 году, одетая в объемный светлый кудрявый парик, Нильсен сыграла воинствующую британскую суфражистку Нелли Панберн (аллюзия на знаменитую фем-активистку Эммелин Панкхерст), участвующую в заговоре с целью убийства лорда-чиновника, хотя настоящие суфражистки никогда ничего подобного не делали. Она попадает в тюрьму, где устраивает голодовку, из‐за чего ей предстоит принудительное кормление. После освобождения героиня влюбляется в лорда, успевает предупредить его о заговоре, спасает его, выходит за него замуж и рожает четырех детей.

Героиня А. Нильсен с детской соской во рту в конце фильма «Воинствующая суфражистка» 1912, реж. У. Гад

В противовес антисуфражистским комедиям Аста Нильсен отказывается создавать злую и глупую феминистку, ее героиня — сложная, умная и чувственная женщина. Но в фильме поддерживается основной стереотип об активистке, которая борется за свои права только потому, что у нее нет любви. Брак оказывается важнее демократических прав, а последние кадры с детской соской во рту главной героини приближают киноленту к комедийной иронии. Любовь возвращает женщину в лоно покорности и семейных ценностей, инфантилизируя ее политическую субъектность, лишая прав, которые та в браке делегирует мужчине. Дилемма бинарной оппозиции между героиней-активисткой с осознанной политической позицией и традиционной героиней-матерью здесь развивается в пользу патриархального образа.

В заигрывании с бинарным мышлением по другую сторону экрана показательна феминистская риторика Аниты Лус. Если в ранние годы кинематографа, когда популярность звезд немого кино, таких как Мэри Пикфорд (которая стала соучредительницей киностудии United Artists), помогла оправдать потребность в фильмах для женщин и о них, то по мере того, как американская киноиндустрия превращалась в крупный бизнес, женщин отстраняли от принятия решений — в том числе в качестве режиссеров. Лус была одной из тех редких женщин, которые задержались в откровенно мужской ранней киноиндустрии и зарабатывали баснословные деньги не благодаря приятной внешности и ярким ролям. Продюсер, сценаристка, драматург, писательница, создавшая известный роман «Джентльмены предпочитают блондинок», она часто писала высмеивающие суфражисток фарсы. В «Лекарстве от суфражисток» (1913) Лус изображает активисток, настолько вовлеченных в дело, что они забывают о своих собственных детях. Только благодаря полицейским детей удается спасти. В фильме «О, женщины!», снятому по сценарию Аниты Лус, высмеиваются женщины в брюках. В избирательных кругах фильм вызвал жаркие споры. Суфражистки назвали картину «антиженской», а журнал The Woman Patriot объявил такой выпад данью уважения «обычным женщинам» и разоблачением абсурдности суфражистских реформ (в частности, они «абсурдно» пропагандировали ношение брюк).

Интертитры авторства Аниты Лус в фильме «Нетерпимость», 1916, реж. Д. У. Гриффит

На развороте Photoplay от июля 1917 года, посвященном Аните Лус, заявлялось: она «считает мужчину маленьким кайзером творения и, презирая избирательное право, утверждает: семейная жизнь — единственная сфера женского существования, в которой первая обязанность женщины — быть привлекательной, а вторая — быть любимой»[11]. В этой же статье Лус признавалась, что зарабатывает 100 000 долларов в год как писательница, но планирует перестать работать и «стать женственной и позабытой». Конечно, обещание она не сдержала.

Анита Лус начинала карьеру с Гриффитом, высоко ценившим ее сценарии. Зная острый язык писательницы, он доверял ей придумывать интертитры для своих фильмов. Именно она написала многие из интертитров для его легендарной «Нетерпимости». Одна из ее фраз к фильму резко противопоставляла суфражисток и женщин, придерживающихся традиционных ценностей. Титр «When women cease to attract men they often turn to Reform as a second choice» («Когда женщины перестают привлекать мужчин, они часто обращаются к реформам как ко второму шансу») характеризует героинь той части «Нетерпимости», действие которой происходит в настоящее время. Это скучающие старые девы, которые создают благотворительную организацию, выступающую за высокоморальное общество, — а на самом деле разрушающее семьи: у молодой матери-одиночки они отбирают ребенка, потому что она не может его прокормить.

Сложно не увидеть в этих активистках, нацеленных на реформы и приносящих только проблемы простым людям, карикатуру на суфражисток. Но как же вышло, что такая прогрессивная женщина, как Анита Лус, могла иметь патриархальную мизогинную позицию? Возможно, дело в уважении к мужчинам, которые помогли ей добиться успеха, или в том, что читала каждое утро Библию — о чем она писала в мемуарах.

Признавая, что Лус не была ни феминисткой, ни застенчивым автором, Барретт-Фокс, исследователь ее риторики, утверждает: Лус представляет собой очень редкий и неизученный тип феминистки 1920‐х годов, чьи тексты, закодированные преувеличением и иронией, используют женскую слабость в качестве зеркала для подрыва традиционно мужских структур социальной власти[12]. Стоит добавить, что Анита Лус говорила язвительно примерно обо всем, не обходя стороной ни суфражисток, ни мужчин, ни себя. Исследовательница немых фарсов Кей Слоан пишет, что, хотя Лус сделала много публичных заявлений против феминизма и реформаторских движений в целом, нельзя однозначно оценить, насколько серьезными они были, поскольку писательница славилась своими юмористическими преувеличениями и в жизни, и в творчестве[13]. Иными словами, из высказываний Аниты Лус складывается впечатление, будто она всегда знала, что умнее мужчин, и была достаточно умна, чтобы не показывать им этого.

Из сегодняшней перспективы такое отношение можно интерпретировать как вызов и двуличие, но философия Аниты Лус заключалась не в политической интеллектуальной власти, а в сексуальной и социальной, — об этом говорят ее женственные героини. Приоритет сексуальности и женственности для продвижения женской позиции, как покажут чуть позже 1960‐е, ничуть не хуже политической активности — просто Лус почти на полвека опередила время и не гнушалась ради своих задач манипулировать патриархальными постулатами. Теперь те же критические субтитры из «Нетерпимости» предстают в новом, прогрессивном свете — как критика традиционной политики через утверждение эгалитарных ценностей для женщин.

Мы намеренно выделили подобные примеры, чтобы продемонстрировать, как внешне кажущаяся двуличность и неспособность отказаться от бинарного мышления оказывается не столь однозначной. А у тех, кто построил карьеру в мужских профессиях или был в авангарде женского движения в начале столетия, неоднозначность высказывания даже могла быть особой феминистской стратегией. Бинарная и небинарная логики могут сосуществовать, у них есть область пересечения. Эта область была реальной для очень большого числа женщин, которые не находились ни на одном из поляризованных концов — «за» или «против» феминизма, — но где-то посередине, при этом придерживаясь какой-то части убеждений из обоих наборов ценностей. Само наличие бинарной оппозиции в суфражистских фильмах, в творчестве Аниты Лус и Асты Нильсен оказывается условием, которое позволяет им выйти за ее пределы в реальной ситуации социума. Их примеры показали: наиболее эффективным проводником для новых ценностей становится информация, имеющая некоторую привязанность к старому, а значит, оказывается более приемлемой и не такой пугающей.

В начале главы мы отметили, что признание дуализма и, в частности, связи женщин с природой не было чем-то новым для феминистской мысли. Феминистки отмечали эту связь с самого начала и боролись за право присваивать себе те же качества, которые ранее связывались с мужчинами через их права: ум, рациональность, трезвость рассудка. Они понимали перспективу женщины стать полноценной участницей общества в рамках традиционных категорий. Любой врожденный недостаток разума рассматривался как неспособность подняться над примитивной природой, и в течение почти двухсот лет после Мэри Уолстонкрафт феминистки без устали протестовали против метафорической ассимиляции природы с женщиной. Однако к середине XX века установка на подчеркивание различий была переосмыслена.

В 1949 году во Франции вышла знаковая для феминизма книга Симоны де Бовуар «Второй пол», она стала отправной точкой для развития новых идей в феминизме в 1960‐е. Другой провозвестницей поворота в женском движений стала Бетти Фридан[14] в Америке. Их исследования показали, что либеральные феминистки прошлых поколений молчаливо принимали дуализмы разум/природа и человек/природа — они лежат в основе либерализма — и просто пытались исключить гендерные аспекты этих категорий, стремясь отделить понятия женщины и природы и приписать женщинам способность к разуму.

Феминизм второй половины XX века, условно названный «второй волной», вывел на авансцену научного фемдискурса гендерную теорию. Еще в 1958 году психоаналитик Роберт Столлер из Калифорнийского университета ввел в научный оборот понятие «гендер» — «социальный пол», который может не соответствовать биологическому. «Социальный пол» человек выбирает самостоятельно: новая концепция смещает понятие пола из биологически обусловленной сферы в культурно обусловленную. С одной стороны, это освобождение от биологического детерминизма в науке, а с другой — признание того факта, что именно культура определяет гендерные модели поведения. Такое понимание приводит к слому гетеронормативной и гетеросексуальной бинарной структуры, предполагающей строгое деление на мужчин и женщин. В этом свете гендерно окрашенные социальные нормы, часто определяющиеся по принципу пола (мальчики не плачут, девочки не дерутся), обнаружили весь масштаб условности и несправедливости социальных и культурных норм.

Симона де Бовуар и Бетти Фридан говорили о принятых в обществе гендерных нормах поведения, о гендерном разделении труда, о навязывании женщинам определенного положения в обществе. Однако они поставили под сомнение желание женщин быть похожими на таких мужчин, какими те себя считали, — трезвыми, отстраненными, взвешенными, объективными, беспристрастными «людьми разума», «хозяевами и обладателями природы». Новые «гиноцентрические», или «культурные» феминистки не захотели стать частью традиционной патриархальной идентичности. Отныне нужно было, наоборот, осознанно принять ассоциацию женщины с плодородием, деторождением, эросом, заботой и телесностью, а значит, и с природой. Эта переориентация позволила сформулировать новый женский взгляд на многие ценностные культурные понятия (творчество, интеллект, целеполагание) за пределами оппозиции природа/культура и изнутри самой идеи природы. Разговор о природе как о проводнике характерно женском требовал отказа от бинарного мышления и выхода на новые малоизученные темы — нелинейность, повседневность, чувственность (работы А. Рич, М. Дейли, Л. Иригарей).

Выражение женской позиции в кино шло по пути авангарда и опережало теоретическую мысль — именно авангард смог стать первым проводником в кино прогрессивных феминистских идей. Это неудивительно: авангард по своему определению является силой, оппозиционной традиционному взгляду на вещи. Так, классическое нарративное кино неизменно встраивает в женские образы и нарратив такие значения, которые несут в себе патриархальную логику. Авангардный же фильм, наоборот, разрушает тщательно организованную понятную повествовательную структуру и использует такой способ организации реальности в фильме, в котором «привычные представления о времени, пространстве, причинности, идентичности и различиях фундаментально дестабилизированы»[15].

Дестабилизация создает внутренний мир героев, который основан на личных взглядах персонажей, а не на внешней точке зрения режиссера. Поэтому субъективный опыт описывается богаче, ведь, как мы знаем из нашей собственной жизни, события не разворачиваются в той же повествовательной манере, что и в классической кинематографической форме. Привычная нам повседневная структура часто меняется, когда некое событие неожиданно становится частью распорядка дня. Внутренний монолог — мысли и эмоции — проносятся в нашем сознании одновременно с действиями. Авангард стремится запечатлеть и препарировать дискретную, субъективную, разноплановую реальность опыта.

Первое конкретное направление художественных решений подсказали экспериментальные практики сюрреалистов, которые осознанно стремились преодолеть традиционные пути в искусстве. «Sur» в переводе с французского значит «на» или «над». Назвав себя «поднявшимися над реальностью», то есть над принятыми в обществе нормами и правилами, сюрреалисты, с подачи идеолога этого движения Андре Бретона, объявили войну разуму и рациональному элементу в искусстве. Чтобы взглянуть на мир как бы «сверху», они практиковали доступ к бессознательному, апеллируя к трудам Зигмунда Фрейда, при помощи механического письма и вдохновляясь логикой сна, его алогичностью.

Современница и соратница сюрреалистов француженка Жермен Дюлак, будучи теоретиком кино, первая применила термин «авангард» к кинематографу и сняла несколько фильмов, составивших основу раннего французского киноавангарда.

Ее работу «Улыбающаяся мадам Беде» (1923) принято считать первым феминистским фильмом в истории кино. Удивительным образом фильм говорит о тех проблемах, которые Бетти Фридан сорок лет спустя опишет в «Загадке женственности». Это история яркой женщины, попавшей в ловушку однообразия брака и жизни, в которой она не находит смысла и удовлетворения. Мадам Беде подвергается психологическому насилию со стороны мужа, настойчиво пытающегося контролировать все аспекты социальной жизни жены. Он отнимает ключ от пианино — ее последней отдушины — и подчиняет все ее домашние дела своей власти. Иными словами, пытается узурпировать ее личность, обладать ею полностью. Показательна сцена фильма с борьбой за место вазы с цветами на столе: мадам Беде ставит вазу на край стола, чтобы создать художественный беспорядок, ее муж передвигает вазу на правильное рациональное место — в центр. Реальность, вычитающая женские потребности, приводит героиню к эскапизму. У женщины остаются только мечты — она избегает действительности, не позволяющей ей полноценно жить и заниматься творчеством. Мадам Беде свободна только в своем воображаемом мире, полном тревог и искаженных грез, похожих на сновидческие образы. Дабы передать эти субъективные состояния, Дюлак экспериментирует с формой и на двойных экспозициях показывает то ожившую фигуру теннисиста из журнала, которая утаскивает мужа из комнаты, то пробирающегося прямо в окно мужа-вампира, то темный силуэт вместо отражения, когда мадам Беде пытается увидеть себя в зеркале. Возможность душевного спасения героини остается в фильме под вопросом. Хотя муж понимает, что не сможет без нее жить, отчужденность «я» героини показана как бесповоротный факт.

В противовес ее сюжетным картинам, повествование в фильме Дюлак «Раковина и священник» (1927) скупо. Это хрестоматийный фрейдистский сюрреализм: фильм начинается с пышной формы большой морской ракушки, образ которой может вызывать ассоциации с желанием и вагиной. В начале фильма священник наливает темную жидкость в бутылки из ракушки и тут же разбивает их, бросая в кучу. Действие происходит в слабоосвещенном небольшом помещении. За его спиной появляется генерал, он отнимает у священника раковину и разбивает ее своей саблей. Затем священник бежит на четвереньках по улицам, следуя за женой генерала. Внутри церкви он пытается задушить генерала, а затем преследует жену по лесной тропинке. Дюлак использует драматические ракурсы камеры, вдохновляясь фотографами-формалистами начала XX века в духе Александра Родченко и разрушая принятые в традиционном кино оппозиции верх/низ и лево/право. Изображение часто искажается, растягивается, иногда дрожит, пульсирует и размывается. Формы фильма и тела актеров находятся в постоянном движении, передавая внутренние муки священника. На уровне повествования кажется, будто священник стремится спасти жену от генерала, однако зрителю не дается однозначных указаний, происходит ли в фильме действие или это погружение в сознание священника. В фильме мужчины представляют две стороны одного и того же деспотичного символического порядка. И грузная фигура генерала с массивными медалями, и нежные руки священника с неестественно длинными пальцами грозят затмить женскую фигуру. Как две крайности, они противоположны друг другу и размечают бинарное пространство: священник, распростертый на земле, и прямая, левитирующая фигура генерала или само громоздкое тело генерала и увядающая фигура священника.

Исследовательница феминизма во французском кино Сэнди Флиттерман-Льюис утверждает, что образ женщины является не столько объектом желания в фильме, сколько «силой желания»[16]. Она ускользает и от зрителя, и от священника. Последний слишком слаб, чтобы соревноваться с героиней. Всякий раз, когда он пытается поймать ее, Дюлак вмешивается, чтобы спасти женщину от его прикосновений. Он хватает ее за шею, и шея превращается в дом. Он опускает ее лицо в бутылку, но, когда бутылка разбивается, мы обнаруживаем внутри его лицо. Нарушая принятое изображение границ «нормальной» реальности, Дюлак использует монтаж и двойную экспозицию, чтобы защитить героиню. Так затуманивается обнаженная священником грудь и покрывается раковинами. Грудь как объект для наблюдения не принадлежит ни священнику, ни зрителю — она остается принадлежать своей владелице[17].

Уход женского образа от навязчивой объективации зрителя и мужского героя в последовательности кадров в фильме «Раковина и священник», 1927, реж. Ж. Дюлак, операторы П. Гишар, П. Паргель

Мужская рука срывает ракушки, но вместо непрерывного крупного плана тела изображение переходит к кадру с сердитым от разочарования священником с ракушками в руках. По ходу фильма все его попытки (и зрителя тоже) поглотить женский образ терпят крах. Короткие кадры ее тела или лица не дают оценить ее образ из‐за нехватки времени. Он быстро искажается или сменяется, ускользая от однозначного определения, а значит, и от бинарной логики. Такая работа предлагает зрителю новую реальность, в которой осуждается эксплуатация женщин ради мужского желания, а женская сексуальная сила постулируется как независимая.

Постепенно Дюлак полностью отказалась от повествования. Ее короткометражка «Арабеска» 1929 года представляет собой воспоминания о материальных свойствах мира и разворачивает важнейший для феминизма разговор о политиках тела, которому далее в книге будет посвящена отдельная глава. В сцене в парке она показывает брызги, белую простыню, развевающуюся на ветру, и свет, который бликует и пульсирует на поверхности воды. Между легкостью, мимолетностью и плотностью предметов возникает удивительное напряжение. В этот сценарий Дюлак скупо вставляет черты женской фигуры: ногу в туфле на высоком каблуке, постукивание ногой, лицо, прикрытое легкой шалью. Блестящие отражающие поверхности уменьшают разницу между реальной вещью и ее изображением.

Дюлак называла свои фильмы интегральными, так как в них она искала ассоциативные мелодико-ритмические закономерности между кадрами и создавала визуальные эквиваленты музыкальных произведений классиков. Принцип игры с образностью должен был, по ее задумке, вызывать у зрителей такое же ощущение, как музыка у слушателя.

Смелые эксперименты Дюлак помогли узаконить кино не как развлечение, но как вид искусства наравне с живописью, танцами, театром и музыкой. Она считала, что только кинематограф может передать дух поколения людей, пострадавших от Первой мировой войны. Это был дух, воспитанный новыми свободами 1920‐х годов, новым ритмом повседневной городской жизни, которая уже необратимо подвергалась влиянию индустриализации, социальной и культурной модернизации. Передать его способно именно кино с его свойством порождать особую чувственность и мобилизовать иной, нежели прочие искусства, тип восприятия.

Благодаря исследованию феминистских тем при помощи авангардных приемов — Дюлак поставила гендерную проблематику во главу угла своих фильмов не только как женщина-режиссер, но как художница-исследователь, причем и на повествовательном, и на формальном уровне. В теоретическом феминизме эту тему впервые подняла Бетти Фридан, говоря «о внутреннем несовпадении с очаровательным женственным образом, созданным для женщин мужчинами»[18].

Чуть позже, в середине 1940‐х, по предложенному Дюлак пути сюрреализма пойдет и Майя Дерен. Приоткрывая дверь в сознание женщины, она разрушит границы между сном и реальностью, в буквальном смысле переворачивая верх и низ, лево и право, день и ночь, делая границы проницаемыми и тем самым отказываясь от бинарной логики. В трех ее фильмах, где она снялась сама, женское тело становится центром повествования, оно обращается к движению как к ресурсу, но теперь напрямую, а не опосредованно, как в импрессионистских находках Дюлак, через ускорение кадров и двойную экспозицию. К более подробному анализу «Полуденных сетей» и других работ Дерен мы вернемся в главе, посвященной телесности.

После окончания войны в пору «экономического чуда» молодые западные женщины почувствовали силу своей женственности и ощутили вкус свободы. В марте 1953 года умер Сталин, его кончина символизировала конец диктатур. Мир наконец-то мог спокойно вздохнуть. Уже в декабре 1953 года вышел первый номер журнала Playboy с Мэрилин Монро на обложке. Запад вовсю переосмыслял идеи сексуальной свободы. В советских фильмах стали появляться запретные ранее темы женской измены, разновозрастной и школьной любви[19].

Идея свободы от власти осмыслялась в философии и социологии — это оказало критическое влияние на понимание проблемы бинарных оппозиций в феминизме. В теоретическую категорию бинарную оппозицию в начале XX века выделил французский лингвист Фердинанд де Соссюр. В середине столетия было два философских направления, увлеченных проблемой дуализма, которые особенно повлияли на осознанный поворот феминизма к осмыслению бинаризма.

Первое — критическая теория Франкфуртской школы с марксистскими и фрейдистскими идеями в основании. В ней акцентируется роль инструментального разума, который понимает природу как конечный объект своего господства. Инструментальная логика разума обеспечивается развитием технологии, эксплуатирующей природу и создающую индустрию культуры. Противопоставление инструментального разума и природы описывает в этой теории политическое господство в целом.

Второе направление — проект деконструкции, который разворачивался во Франции под руководством Жака Деррида. Стержнем проекта стало понятие бинарных оппозиций. Философ предлагал от логики бинарного мышления уйти на территории научного рассуждения. Он утверждал, что нет оснований поддерживать бесконечную игру различий в оппозиционных парах категорий, формулировавшихся и бытовавших тысячелетиями. Такие определяющие западное мышление метафизические парные категории, как «субъект и объект», «сущность и видимость», «материя и дух», через призму деконструкции представляют собой ригидные структуры. Противостояние между устной речью и письмом Деррида тоже понимал как наследие метафизических оппозиций. Деконструкция появилась в контексте этой критики метафизической основы структурализма и первоначально выступала как критика «логоцентризма», то есть ориентированности на наличие центрального, правильного «знания» (от греческого λόγος — знание, слово, смысл).

Многие феминистки чуть позже добавили к термину префикс «фалло» и стали критиковать конструкт под названием «фаллогоцентризм». Деконструкция виделась им методом, дающим возможность отойти от статичного дуализма в сторону исследований процессуальности в культуре. По сути, проект деконструкции состоит не в том, чтобы обратить вспять бинарные оппозиции, а в проблематизации самой идеи оппозиций и понятия идентичности, на основе которых осуществляется производство смыслов. Деконструкция подрывает идентичность, истину, бытие как таковое. Процесс деконструкции заменяет метафизическую аксиоматику на бесконечную отсрочку или игру формирующимися сущностями. Поэтому с точки зрения проекта деконструкции феминизм основывается на уникальном женском опыте, но является еще одним бинарным заблуждением, связанным с патриархальными институтами, которым он якобы противостоит. Доводя до конца логику деконструкции, можно было бы утверждать, что «женщина» — всего лишь социальный конструкт, то есть термин, определение которого зависит от контекста, а не только от набора половых органов или социального опыта. К этому в 1990‐е придет феминизм третьей волны в лице Джудит Батлер, разрабатывавшей тему гендера как социально обусловленного и перформативного явления.

Другой важный аспект для феминистской мысли тоже связан с идеями Деррида. Он сам предложил исследовать потенциал того, как «женщина» — то, что всегда выступает в культуре с позиции «другого» (изначально «другого» по отношению к мужчине), — может подорвать или проблематизировать всю метафизику, основанную на порядке принятой идентичности. Его программа состоит в исследовании и использовании принципа различия, разрушающего структуру бинарной оппозиции. Различие можно представить как то, что проблематизирует оппозицию или представляет собой промежуточное. Эту идею эффективно использовала Юлия Кристева в 1980 году в своем влиятельнейшем феминистском эссе «Об отвращении». Вдохновляясь ее исследованием, Барбара Крид в 1993 году напишет «Ужас и монструозно-феминное» — о специфике монструозных образов, являющихся носителями того пугающего, что оказывается за пределами гладкого бинарного порядка.

Во многих отношениях стремление к демонтажу дуализма было определяющей заботой XX века, поскольку его влияние распространилось на многие дисциплинарные области западной академии. Деррида же предлагал создать критический метод радикально нового типа, без набора фундаментальных оппозиций. Для науки, понимаемой традиционно, то есть как область, которая систематизирует, категоризирует знания, такой проект оказывается утопичным. Как мы увидим ниже, феминистская теория кино в процессе построения своего критического арсенала будет вынуждена закладывать в его основу бинарное противопоставление, а значит, утверждать тот тип господства, который стремится разрушить.

Вооружившись идеями постструктурализма, психоанализа и марксизма, по мере того, как шли 1970‐е, феминистки-теоретики продолжали бороться с проблемой дуализма. Казалось, весь исторический аппарат развился для того, чтобы натурализовать и узаконить конкретную, специфически патриархальную систему господства, утвердив примат мужского начала, сделав его естественной характеристикой вселенского масштаба. В этой логике все маркированное в качестве мужского трансцендентно тому, что идентифицируется в качестве женского; женское же, в свою очередь, неизменно маркируется как природное.

Однако теоретики феминизма, согласившись с центральной ролью дуализма в патриархальной идеологии, не пришли к единому мнению о том, что нужно спасти от традиционного (дуалистически определенного) женского начала, а от чего отказаться. Тем более, радикальный дуализм иногда требовался феминисткам и для создания полемического поля.

Лора Малви — режиссер и феминистка, организовавшая в Эдинбурге первый в истории фестиваль женского кино, в 1975 году опубликовала эссе «Визуальное удовольствие и нарративный кинематограф».

Тезисы Малви о доминировании мужской объективации в голливудских фильмах и о перспективах, которые открываются женскому кинематографу на пути авангарда, являются поворотными для исследований кино. Манифест не только сыграл решающую роль в кинотеории, но и оказал влияние на историю искусства, культурологию и теорию литературы. Категорично разделяя мужское и женское в своем исследовании, Малви определяет визуальное удовольствие и эстетизирование в кино как категории с характеристиками именно мужского восприятия[20]. Ее критика противопоставляет эстетическую объективацию и осознанный зрительский опыт. Согласно идеям Малви, осознанное зрительское вовлечение возможно только в силу отказа от принципа визуального эстетического удовольствия. Центральная идея теории раскрывается через понятие «gaze», или «пристальный взгляд» — этот термин означает строгий и внимательный взгляд, пристальное рассматривание. В теоретическую литературу он пришел через англоязычные переводы текстов середины XX века теоретика психоанализа Жака Лакана и автора философской теории власти Мишеля Фуко. Во многом именно под влиянием их взглядов и развивается теория Малви.

«Gaze» как направленный на кого-либо, предельно сосредоточенный, интенсивный взгляд никогда не непосредственен, но властен. Он объективирует, то есть лишает автономии, определяет место индивида в действительности. «Gaze» делает видимыми скрытые стороны объектов и в то же время определяет, какие стороны этих объектов должны оставаться невидимыми. Поскольку Лора Малви работает с гендерно маркированной и асимметричной схемой взгляда «look» и «gaze», то наиболее важным для последующих поколений киноведов становится термин «male gaze» — пристальный взгляд, окрашенный мужской, патриархальной идеологией. Он активно детерминирует структуры в фильме и сам определяется от постоянного взаимодействия камеры и персонажей, а также зрителей и фильма, и сексуализирует увиденное. Для Малви это, помимо объективирующего маскулинного взгляда, в первую очередь взгляд потребительский.

Тезис об антиэстетизме, радикальном иконоборчестве и неприятии красоты и удовольствия, возможно, стал самым проблематичным местом эссе. Считается, что мы, анализируя удовольствие или красоту, одновременно разрушаем анализируемое, так как в процессе расчленения объекта на элементы для анализа уничтожается нетронутая целостность. В этом и состоит цель статьи исследовательницы. Она различает взгляд камеры на действие, взгляд зрителя на экран и внутридиегетические взгляды, то есть взгляды героев друг на друга. На всех трех уровнях идет вуайеристский процесс, который объективирует женщину и превращает ее из независимого субъекта в объект. Анализируя голливудское кино, Малви показывает, что чаще всего мужчина в нем смотрит, а женщина является объектом взгляда. Она либо возносится до уровня фетиша от этого взгляда, либо наказывается за желание видеть свое, из‐за чего ее регрессируют по сюжету в зависимое положение.

Вслед за Лаканом Малви отталкивается от того, что источник власти и очарования в кино формируется двумя независимыми влечениями. Первое — это удовольствие от рассматривания, то есть удовольствие от использования других людей в качестве объектов, подвластных контролирующему взгляду зрителя. Другой источник удовольствия в кино — регрессия к стадии раннего развития, то есть к стадии зеркала, моменту самоузнавания, ассоциации своего опыта с видимым на экране[21]. Иными словами, утверждается, что фильм предлагает зрителю только мужской опыт просмотра, он навязывает его, и, соответственно, зритель — это всегда «он», мужчина. Конечно, эссе Малви — полемическое обращение[22], призванное обострить вопрос о сексистском подавлении женщины-зрительницы, встроенном в голливудский классический фильм. Родившаяся в результате теория «пристального взгляда» оказалась особенно полезной для феминисток. Она стала инструментом для точного определения механизмов, с помощью которых мейнстрим-кинематограф увековечивает социальные механизмы власти.

Позже исследовательница покажет, что голливудские картины, снятые для женщин и о женщинах, известные как мелодрамы, и настроенные на женскую чувственность, являются исключением, подтверждающим правило. Мелодрама подтвердила степень гендерной принадлежности зрителей: обычно она строилась вокруг доминирующей мужской точки зрения и немного отклонялась от второстепенного жанра, уничижительно известного как «женские слезы».

Последователи и последовательницы Лоры Малви — М. Э. Дуэйн, С. Хиз, Д. Ривьер — углубили и развили некоторые из обозначенных идей, придя к выводу, что позиция женщины-зрительницы существенно отличается от позиции зрителя-мужчины. А значит, возможность визуального наслаждения для нее все же существует, несмотря на гибкость и множественность процессов идентификации в кино. Но женская субъективность в поле визуальных практик все-таки подвергается постоянной угрозе.

Сама Малви видела стратегии сопротивления мужскому взгляду в экспериментальном политическом кино. Она совместно со своим мужем Питером Уолленом создала шесть документальных фильмов. Каждый из них рассказывает о развитии женских образов в истории. В первом фильме «Пентесилея: Королева амазонок» (1974) поднимается вопрос, является ли амазонка редким сильным женским образом в истории культуры или же эта фигура — результат мужских фантазий. В частности, Малви находит вариации образа в современной массовой культуре и показывает, что преемницей амазонки сегодня становится чудо-женщина, героиня американских комиксов времен Второй мировой войны. В этих комиксах воинственная агрессия Чудо-женщины является пацифистской, так как направлена на борьбу с силами военно-политического альянса нацистской Германии. Чудо-женщина побеждает силы зла благодаря любви к человечеству. Существующая в мейнстриме бинарная противоположность между силами добра и зла эффективно иллюстрирует идею новой морали, во главе которой стоит женщина. Поэтому новый блокбастер «Чудо-женщина» (2017, реж. П. Дженкинс), несмотря на его откровенно зрительский характер, феминистки восприняли положительно.

В подобном кино современные технологии, создающее кинозрелище, с одной стороны, стимулируют потребительское, то есть, по Малви, патриархальное восприятие. С другой стороны, они конструируют женский образ, способный преодолеть определенные реальные ограничения. Чудо-женщина сильна вопреки законам физики, она молода, несмотря на века, и способна летать. Мы подробнее остановимся на том, как современные технологии и спецэффекты позволяют утверждать феминистские идеи, в главе про телесность.

Современница Лауры Малви Мэри Дейли пошла по совершенно иному пути преодоления несправедливости бинарной патриархальной идеологии. Ее радикальное исследование «По ту сторону Бога Отца» 1973 года критикует классический теизм и атакует несомненно мужскую божественную идентичность. Он как верховный, правящий, судящий и любящий Бог мужского пола представлен в традиции как единый, абсолютный субъект, именуемый Отцом, и задуман как стоящий в отношениях иерархического господства над миром[23]. Отталкиваясь от предпосылки, что в традиционном представлении Бог — это всегда мужчина, Мэри Дейли и десятилетие спустя Люс Иригарей попытались разработать такое альтернативное представление об отношениях женщины и Бога, которое сможет преодолеть оппозицию мужское/женское и господство/подчинение. Один из таких способов — становление женщины через внутреннее переживание и чувство причастности к божественному. Так как Бог в христианской концепции является помощником в становлении женщин, требуется выход за пределы традиционного патриархата внутри христианства. Отсюда возникает идея новой, матриархальной религии, возвращающей женщине «украденную женскую энергию»[24] и «изначальную божественность»[25], которая бы предложила новое «чувственное трансцедентальное», исконно женское божество, преодолевающее разрыв между трансцендентностью (ум или дух) и чувственностью (тело)[26].

Хорошей иллюстрацией радикальности такой позиции по отношению к патриархальному укладу может стать фильм Теоны Стругар Митевски 2018 года «Бог есть, ее имя — Петруния», который меняет место женщины по отношению к Богу. В основе картины лежит реальная история. На праздник Крещения Господня 19 января почти во всем православном мире Восточной Европы происходит традиционное бросание святого креста в воду. Поймавшего ждет удача весь год. Женщин к участию в мероприятии обычно не допускали. В 2015 году в деревне Ново-Село, Штип в Македонии этот крест поймала женщина; ее поступок возмутил и местное население, и религиозные власти. В результате у нее попытались отобрать крест, но она не сдалась. На следующий день она дала интервью местной радиостанции, призывая больше женщин прыгать за крестом в будущем.

Авторы фильма связались с реальными участниками события. В интервью журналу Independent[27] они рассказывают, что во время беседы свидетели были сбиты с толку их интересом к истории о «сумасшедшей», «встревоженной», «обеспокоенной» молодой женщине, — так они ее называли. Подобные реакции тоже стали импульсом для раскрытия рефлексов социального конформизма в киноленте.

Главная героиня Петруния в начале фильма представлена как девушка с набором социальных проблем. Ей 30 лет, но она живет с родителями, у нее нет работы и парня. Историк по образованию, она не может найти работу по специальности в маленьком провинциальном городе и вынуждена ходить на собеседования по вакансиям с низкоквалифицированным трудом, где ей приходится выслушивать сексистские намеки от мужчин, принимающих ее на работу. Когда Петруния появляется в фильме первый раз, зритель даже не видит ее лица, но только часть большого тела, спрятанного под одеялом и не желающего вылезать из него, чтобы пойти на очередное собеседование у знакомого, с которым договорилась мама Петрунии. После неудачного собеседования она попадает на праздник Крещения Господня, в отчаянии прыгает за святым крестом, только что брошенным в воду, и ловит его. Агрессия со стороны мужчин, желающих отнять у нее крест, заставляет молодую женщину убежать и спрятаться дома, но о событии уже говорит весь город, и за Петрунией приезжает полиция. Церковь, служители власти, мать, мужчины — все требуют вернуть крест. Взяв в руки святыню, Петруния оказывается на месте мужчины — это возмущает общественность. Она «оскверняет» святыню — и десакрализирует божественную маскулинность. Петруния же, почувствовав сильное желание обрести удачу, начинает ощущать свое право быть той, кем она хочет, а не соответствовать ожиданиям матери и общества. Вера в свое право обладать крестом, в свою личную, индивидуальную связь с Богом, в том числе через этот предмет, позволяет ей перестать быть пассивной. И иррациональный прыжок в воду за той самой «возможной» удачей — ее первое непассивное действие в фильме.

Зная свои гражданские права, она не поддается на психологические манипуляции в отделении полиции, к концу фильма начинает чувствовать внутреннюю силу и в итоге отказывается от креста, за который некоторые из героев готовы были нанести ей физические увечья.

Профеминистски настроенных критиков часто смущает финал в фильме, якобы весь потенциал активной независимой героини сдувается после ее встречи с юношей, проявляющим к ней симпатию. Получается, что, согласно такой трактовке, любые человеческие отношения, которые может в будущем построить героиня, делают ее пассивной и зависимой. На наш взгляд, это спорно, а критики, которые исходят из радикальной теории, тоже делят мир на черное (нефеминистское) и белое (профеминистское) и сами попадают в ловушку бинарного мышления.

Пытаясь уйти от эссенциалистской проблемы и бинаризма, более поздние феминистские исследования в большей степени вдохновлялись постструктурализмом. В 1980‐е Юлия Кристева и вслед за ней Барбара Крид написали под влиянием психоанализа, идей Фуко и Деррида постструктуралистские эссе «Об отвращении» (Кристева) и «Ужас и монструозно-феминное» (Крид). Они вывернули наизнанку аккуратные бинарные оппозиции и обнаружили то скрытое, что в культуре и кинематографе увязывается именно с женскими и материнскими качествами, оказывающимися за пределами табу[28]. Такое направление анализа открыло новую перспективу для исследований телесности, мы подробно рассмотрим их в следующей главе.

В литературе за пределы бинарной оппозиции смогла выйти Вирджиния Вульф. Роман «Орландо» в сатирической форме рассказывает историю английской литературы на протяжении нескольких столетий. Первую половину повествования главный герой представлен как мужчина, во второй он перевоплощается в женщину. Смена стилей, связанных друг с другом памятью и историей, иллюстрирует логику небинарного рассуждения. В экранизации 1992 года безошибочно выбранная на главную роль Тильда Суинтон с ее андрогинной внешностью одинаково ярко раскрывает как мужской, так и женский образ. Актерский перформанс с перевоплощениями становится частью повествования, поэтому смена гендера выглядит как естественная возможность — подобно смене амплуа, костюмов и настроений, играемых Суинтон. Эту идею транслирует и киногения актрисы, не вписывающаяся в традиционные для зрительского кино каноны, но завораживающая как раз из‐за органической способности нарушать принятую границу стандартов мужской и женской красоты.

В теории феминизма найти альтернативу бинаризму мужского и женского смогла исследовательница Джудит Батлер. В своей самой известной работе 1990 года «Гендерное беспокойство» она показала, как за единым универсальным и устойчивым понятием «женщина», позволяющим объединять феминизм как движение, упускается возможность формирования разнообразных идентичностей. Общество, находясь в постоянном повторении, предлагает нам некую идентичность: называет нас мальчиком или девочкой, предполагая, что человек должен определенным образом реагировать на свою номинацию и вести себя соответственно. Еще Симона де Бовуар высказывала мысль о сконструированности социальных норм поведения у мужчин и женщин. Тезис Батлер заключался в том, что заявления о равенстве мужчин и женщин недостаточно для изменения самого навязывания идеи «женского» и «мужского». До нее феминизм отстаивал идентичность, которая соответствовала бы «новым» либо «старым» женским качествам, что продолжает и поддерживает ложное разделение на женское и мужское. Парадоксальным образом отказавшись следовать тезису Фрейда «пол — это судьба», сами феминистки укрепили установку критикуемого ими патриархального социума, согласно которой культура стратифицирует, детерминирует и закрепляет половые различия.

Для решения этой проблемы Батлер обратилась к квир-теории. В английском «queer» означает «иной», то есть индивид, не релевантный предзаданной норме. В гендерной теории человек осознает свою невозможность соответствовать стандартным образцам женщины или мужчины и придумывает для себя свою идентичность. Учитывая такой потенциал свободного выбора идентичности и навязываемой идентичности через социальные структуры, Батлер предложила перформативное понимание гендера, которое мы можем осознанно менять в соответствии с любой реальной социальной ситуацией. Мысль о том, что особенности нашего тела влияют на наше поведение, является результатом усвоенных норм, а на самом деле этим поведением можно управлять. Связь между телом и поведением обусловлена случайным набором перформативов, принятых в прошлом и усвоенных нами во время нашего взросления в данной культуре. С точки зрения Батлер можно, прилагая определенные усилия, переопределять свою идентичность, в частности гендерную, в соответствии со своим внутренним мироощущением, а не навязанным снаружи.

Идея свободы от ограниченного выбора из только двух категорий, быть как мужчина и быть как женщина, повернула феминизм в сторону стратегий и концепций, проповедующих множественность и различие. Отныне, видя в них перспективу для развития феминистских идей внутри общества, фем-исследовательницы ретроспективно стали искать в культуре и в кинематографе такие примеры, которые смогли бы проиллюстрировать выход за рамки предписанной бинарной нормы мужчина/женщина. Так, самый успешный хит лета 2023 года «Барби» Греты Гервиг переосмысляет противостояние мужчин и женщин через фигуру куклы Барби, ставшей синонимом стереотипного представления о женщине и идеале ее внешности. Во вселенной фильма Барбиленд — это матриархальный мир, управляемый женщинами-Барби, где объективированные Кены, словно дети, привязаны к своим Барби и всегда ждут, когда те обратят на них внимание. Согласно официальному трейлеру, фильм адресован как искренне любящим куклу, так и ненавидящим ее. Барби и Кен оказываются в реальном мире, где узнают о патриархате, а также о том, что мужчины и женщины могут реализовать себя в разных профессиях и социальных ролях вне зависимости от своего пола. Вдохновленный патриархальным обществом реального мира Кен совершает революцию в Барбиленде, теперь все Барби подчиняются Кенам, но главная героиня, Стереотипная Барби, возвращает страну снова к матриархату. Грета Гервиг делает оригинальную попытку обнаружить условность и ограниченность любых бинарных противопоставлений, приводящих к угнетению, на примере самого известного антифеминистского символа. В итоге послание фильма неоднозначно: в финале мир возвращается на круги своя, латентно утверждая примат иерархий в реальном мире и Барбиленде. Выходом же из бинаризма провозглашается осознанность — гендерная, ролевая, политическая — и важность обретения самости, истоком которой могут вновь стать иерархические ценности.

Примеры выхода за пределы социального бинаризма существуют и в самом раннем киноискусстве. Предсказуемым образом они обнаруживаются там, где с кинематографом соединялись искусства, экспериментирующие с формой и нарративом. Уже в самом раннем кино кроме сюжетов с традиционными гендерными ролями — такими, как боксерский поединок между мускулистыми юношами у Эдисона и достающая младенцев из кочанов капусты фея, — обнаруживаются фильмы, транслирующие нечто большее, чем просто гендерное узнавание для зрителей обоих полов. В феминистском анализе Хилари Берген[29] исследуются ранние фильмы-танцы Лои Фуллер, известные как танец «серпантин»; наибольшую популярность получила запись этого танца в исполнении Анабеллы Мур («Танец бабочки»). Берген показывает преобразующий потенциал авангардного модернового движения в кино. Развевающиеся полы платья будто стирают зафиксированную женскую форму, привычную глазу. Отчасти танец можно толковать как манифест освобождения от предзаданной сексуальной определенности и фетиша женской фигуры, тело эротизируется в нем обратным образом. Прикрытое волнами ткани, оно обретает тайну и дает пространство для фантазии зрителя.

Другим знаковым танцем для той эпохи был танец Саломеи (дочь Иродиады, получившая в награду за танец голову Иоанна Крестителя). Р. Морли, исследовательница репрезентаций творческих профессий в дореволюционном российском кинематографе, пишет о беспрецедентном влиянии саломеевской тематики на искусство второго десятилетия XX века[30]. Воплощение образа Саломеи прошло длинный путь трансформации — от выражения идеи эмансипации женщины, осознания собственной власти и неповиновения патриархату до объекта патриархального взгляда на женскую сексуальность как представляющую угрозу. Одной из первых танец ставила уже упомянутая Лои Фуллер, но прославили его и во многом благодаря ему стали известны Ида Рубинштейн, Рут Сен-Дени, Мата Хари, Прекрасная Отеро, Мод Аллан и другие. В ранних русских фильмах образ Саломеи трансформировался в фигуру восточной танцовщицы и репрезентировал роковую женственность, например, в фильмах «Стенька Разин» 1914 г. Г. Ликбена, «Дитя большого города» 1914 г. Е. Бауэра, «Молчи, грусть, молчи…» 1918 г. П. Чардынина[31]. В анализе фильма «Стенька Разин» исследовательница обращает внимание на то, что околдовывающая саломееподобная персидская княжна стоила Разину его головы. Но в то же время она привлекает героя только как красивый объект. Героиня по сюжету не контролирует свою судьбу, не обладает агентностью: сам танец снят скопофильной камерой и организован в соответствии с мужским взглядом, где мужчина находится в позиции зрителя, а женщина предстает как зрелище экзотической «инаковости»[32]. В фильме Евгения Бауэра «Дитя большого города» с помощью культурной отсылки к образу танцовщицы-Саломеи режиссер стремится показать негативные стороны главной героини Мэри. Это девушка, которая выбилась в люди из нищеты благодаря богатому поклоннику, растратила его состояние, стала куртизанкой и довела его до самоубийства. В одной из сцен Мэри, подобно танцовщице-Саломее, источает «угрозу и агрессию»[33] — это подчеркнуто монтажно и композиционно: черный задник создает зловещую, траурную атмосферу на контрасте со светлым нарядным интерьером салона и весельем в ресторане, в дизайне ее костюма выделяются огромные когтеобразные накладные ногти. Как пишет Морли, эти ногти превращают тонкие и волнообразно движущиеся руки танцовщицы в грозных клыкастых змееподобных существ и, таким образом, пробуждают образ vagina dentata. В искусстве XIX века он обыкновенно связан с Саломеей и репрезентирует архаичное представление о женщине, угрожающей мужской целостности[34].

Когтеобразные ногти в костюме Мэри в фильме «Дитя большого города», 1914, реж. Е. Бауэр, оператор Б. Завелев

В то же время в немом итальянском кино 1920‐х был золотой век звезд атлетики — воздушных цирковых акробаток. Феминистские исследования[35] видят в Астрее, Линде Альбертини, Эмили Самсон и Гисалиане Дориа, этих мускулистых «амазонках воздуха», разрушение принятых бинарных оппозиций мужское/женское через тело. Дело не только в том, что они играли мужеподобных персонажей и выглядели тоже мужеподобно, как, например, огромная и гротескная Астрея. Но, воспарив над врагами и опасностями, они воплощали пример трансгрессивных женщин. Их героини, летая наперегонки с самолетами («Il pilota del Caproni № 5», 1919, реж. неизвестен) и участвуя в скачках на лошадях («Sansonette e i quattro arlecchini», 1920, реж. Дж. Пеццинги), побеждая мужчин в опасных погонях и в рукопашном бою («Justitia», 1919, реж. Ф. Гийом (Полидор)), свидетельствовали о смене устойчивых бинарных оппозиций в обществе модерна. Мужское и женское, тяжелое и легкое в новой интерпретации открывало в этих фильмах потенциал изменить ценности, социальные и кинематографические роли.

Возможность вернуть этих героинь в историю раннего кинематографа как утверждающих женскую субъектность связана с самокритикой феминизма в 1990‐е — критиковался специфический эссенциализм феминистского киноведения 1970‐х, который понимал экранную культуру как историю о потерянном (женском) объекте. В 1991 году Мэри Энн Доан обратила внимание на тупик, по иронии судьбы вызванный крайне критической позицией теории по отношению к историзму. С ее точки зрения, чтобы исследовать психическую драму зрительницы, теория принимает участие в создании неисторического, абстрактного женского субъекта — обобщенной женщины. Как следствие, исследователи и исследовательницы при анализе имеют дело исключительно со своим же условным конструктом, который создается ими в рамках определенной парадигмы, в том числе профеминистской[36]. Критиковался и глубоко укорененный в фемисследованиях психоанализ. Вместо того чтобы превозносить его в качестве «ключа к пониманию кинематографического аппарата», крайне важно, согласно замечанию Линды Уильямс, рассматривать интерпретационные модели Фрейда как «просто еще один дискурс сексуальности конца XIX века, еще один способ для согласования социальных сексуальных желаний с эдиповыми и семейными нормами»[37].

Ответ современных исследований на такую критику облекается в форму строгого повторения научных и популярных дискуссий начала XX века о функционировании и формировании человеческой психики. В эпоху рождения теории Фрейда обозначился переход от понимания психических расстройств как патологии, унаследованной генетически и биологически, к изучению влияния социальных факторов на индивида. Однако такие аспекты психологической жизни, как неврозы и депрессии, были порождены особенностями урбанистически-индустриальной современности. Поэтому вопросы, связанные с ними, выходят за рамки фрейдистской парадигмы, и в современных исследованиях появляются альтернативные модели для анализа гендерных и сексуальных различий в кинематографе. В центре внимания неизменно оказывается начало XX века — эпоха, когда ажиотаж вокруг аттракционов-развлечений усилил форму кино, которая концентрируется на потенциальном доминировании эксгибиционизма, а не вуайеризма; неожиданности, а не ожидания; зрелища, а не истории.

Рассмотрев дилемму бинарных оппозиций, мы увидели, что феминизм вынужденно обращается к использованию того типа власти, которому он себя противопоставляет. Тем не менее бинаризм оказывается способом оттолкнуться и выйти за его же рамки. Глубокая саморефлексия и самокритика движения позволила учитывать его соприсутствие и противопоставила ему множественность. Ставшая очевидной вовлеченность бинарной логики в теорию обернулась проблемой. Ответ на нее — феминистская практика: социально-политический активизм, участие в непосредственном создании фильмов, практика женского письма и просвещение.

Дуализм бинарных оппозиций узаконивает не только мужское доминирование, но и доминирование в целом. Поэтому современные фемисследования акцентируют внимание на тех возможностях, которые находятся между поляризованными участниками бинарной связи и за ее пределами. Дилемма бинарной оппозиции — важная часть процесса радикального пересмотра субъекта и условий формирования идентичности. Кинематограф же массовый и авангардный продемонстрировал высокий потенциал стать инструментом, способным разрушить закостенелые социальные формы и утвердить новые свободы — несмотря на наличие бинарных оппозиций верх/низ, лево/право,

Глава 2

Чувствующее тело: от объекта к субъекту

Концепт телесности понимает состояния и выражения тела как транслирующие духовную, эмоциональную и интеллектуальную стороны жизни человека. Тело в таком случае предстает не только как объект, но и как культурный медиатор, осуществляющий двустороннюю связь между индивидом и обществом. Одновременно оно поведенчески отражает принятые социальные нормы и является источником индивидуального восприятия и выражения. Тело всегда транслировало в искусствах актуальную культурную ситуацию: древние палеолитические Венеры, телесный канон в древнегреческих скульптурах и в эпохе итальянского Возрождения, «Происхождение мира» Густава Курбе, кубистические формы крестьян у Казимира Малевича, венский акционизм, перформансы Марины Абрамович, киножанр боди-хоррор — все это примеры того, как тело или его изображение свидетельствует о состоянии культуры и субъективных переживаниях.

Термин «телесность» появился благодаря Зигмунду Фрейду. Основатель теории психоанализа противопоставляет ее духовности. Для него эго, то есть сознательное ощущение себя, представляет собой именно телесное эго: чувство своего «я» и самоосознание впервые возникает как чувство собственного тела, а последующее понимание себя развивается в связи с этим телесным субъективным ощущением.

От такого понимания тела гуманитарная теория двигалась в сторону критической оценки влияния власти на тело. Значимый для идеологии феминизма французский философ Мишель Фуко описал непосредственное воздействие власти на тело посредством социальных институтов, правил и норм общества. Согласно его теории власти, тело субъекта формируется дисциплинарно, поэтому поведение и внешний вид (например, одежда, прическа, размеры тела, практики гигиены и т. п.) субъекта определяются усвоенными культурными нормами.

За тело неизменно ведутся властные бои, патриархальные, авторитарные, капиталистические — в зависимости от эпохи и контекста высказывания. Но в то же время тело — способ восстания и анархизации устойчивой системы. Документальный фильм «Вся красота и кровопролитие» 2022 года Лоры Пойтрас, удостоенный «Золотого льва» на 79‐м Венецианском кинофестивале, в лоб, для широкого зрителя показывает механизм угнетения женского тела, включения его в логику капиталистического потребления через «подсаживание» тысяч людей на обезболивающие и антидепрессанты, вызывающие зависимость. И именно через протест маргинализированного тела в фильме начинается практика противостояния властным системам.

В феминистской теории взаимосвязь между телом и личностью вышла на первый план в связи с публикацией книги «Второй пол» Симоны де Бовуар. Следуя феноменологической традиции Эдмунда Гуссерля и его последователей Мориса Мерло-Понти, Мартина Хайдеггера и Жан-Поля Сартра, Бовуар утверждает, что присутствие, то есть способность ощущать бытие, возможно только благодаря наличию чувствующего тела, одновременно являющегося частью этого мира и точкой зрения на него извне. Самость конституируется чувствующим телом, ощущения которого не сводятся к набору биологических данных. То есть тело — это не вещь как таковая, оно связано с нашим пониманием мира и мыслительными проекциями в будущее. Оно включает в себя не только эмоциональную и чувственную жизнь, но и коммуникативные отношения, где мы выражаем себя телесно, и всю практическую жизнь, в которой мы преследуем свои цели, используя наши физические возможности.

Центральное место в идеях Бовуар занимают размышления о телесном существовании. Она также подчеркивает гендерное различие восприятия: так телесность становится источником субъективного женского опыта. Бовуар дает феноменологию женского тела, прожитого на разных этапах жизни. В детстве тело девочки воспринимается иначе, нежели тело мальчика. Ее приучают к другому способу обитания в нем — девочек побуждают относиться ко всей своей личности как к кукле, пассивному и инертному данному объекту[38]. Следствием этого становится заторможенная интенциональность девочки, подавление ее спонтанных движений, «отсутствие физической силы», ведущее к «общей робости». То, как девушка, а затем женщина ощущает свое тело, является для Бовуар следствием усвоения собственного взгляда на него под взглядами других. Женщина отчуждается от собственного тела и живет им как объектом, созданным для чужого взгляда. Такое отношение берет свое начало не в анатомии, но в «образовании и окружении».

Для женщин-художниц и современных феминисток критика этого объективирующего взгляда и выведение тела из концептуальной зоны умолчания стало центральной задачей. Художницы стремились исследовать и выразить в своих произведениях отношение женщины к своему телу, чувства по поводу своей сексуальности, причем не только в рамках разновидностей «эротического искусства», но и, например, в хеппенинге и перформансе. В первую очередь они пересматривали миф о женской пассивности с целью донести до публики мысль о том, что женщина может чувствовать себя комфортно в своем теле, будучи активной и энергичной. Как мы помним из прошлой главы, в классических произведениях искусства изображение женщины обычно предполагает ее пассивную «объектность», а доминирующим является взгляд мужчины.

Особенно актуальными стали идеи де Бовуар к концу 1960‐х годов. Благоприятная экономическая ситуация и распространение новых левых политических идей способствовали пересмотру общественных взглядов на сексуальность и тело. Молодежь стала более раскованной в вопросах секса, этому также способствовало распространение доступных и эффективных средств контрацепции (гормональных контрацептивов). Секс перестал быть табуированной темой, что способствовало осуждению дискриминации по семейному положению и сексуальной ориентации. В художественных фильмах все чаще стали появляться сцены секса и обнаженные тела.

Линда Уильямс пишет, что в конце 1960‐х и начале 1970‐х годов, после отмены кодекса Хейса, запрещавшего в кино любые намеки на секс, Голливуд начал разрабатывать новые приемы его репрезентации. Большинство из них представляли собой имитацию движений тазом со стороны исполнителей-мужчин. В то же время зарождающийся жанр хардкорной порнографии, не обязанной имитировать секс, открыл для себя фелляцию — как если бы это был совершенно новый половой акт. В веренице изображений этих двух гетеросексуальных половых актов, генитального и орального, представлено преимущественно мужское удовольствие — женское оставалось без внимания[39]. Но были и другие примеры.

У этой эпохи была и своя героиня на экране и в жизни, фигура которой показательна в контексте пересечения новых взглядов на сексуальную свободу, политику и феминизм. В 1962 году во Франции Жан-Клод Форест, иллюстратор и автор популярных комиксов, создал полупорнографическую научно-фантастическую историю о Барбарелле. После успешного запуска в журнале V комикс был переведен на английский язык и опубликован в авангардном Evergreen Review в США. В этот период на фоне космической гонки в кинематографе был повышен интерес к экранизациям научно-фантастических историй. Фильм «Барбарелла» решился снять Вадим Роже.

В марте 1965 года, незадолго до начала производства картины, ставшей затем культовой, Джейн Фонда, сыгравшая в ней главную роль, оказалась в центре громкого сексуального скандала в Соединенных Штатах. Ее обнаженное тело предстало взглядам на восьмиэтажном билборде, рекламирующем премьеру постановки в театре Де Милле в Нью-Йорке. В рекламе Фонда лежала на кровати с взъерошенными волосами и смотрела через Бродвей на другой рекламный щит, который, по иронии, рекламировал фильм под названием «Библия». Фонда стала символом свободной сексуальности — задолго до того, как в середине 1970‐х присоединилась к феминистскому движению. Однако уже тогда она стремилась использовать свою популярность в пацифистских целях: выход фильма в 1968 году совпал со студенческими протестами против колониальной и имперской политики в Европе, США, Азии и Латинской Америке, и Джейн Фонда активно выступала против войны во Вьетнаме, несмотря на критику левых от искусства[40].

Вышедший в 1972 году фильм «Последнее танго в Париже» Бернардо Бертолуччи оказался в центре новых культурных тенденций в противоположном смысле. Споры о, возможно, самой известной в кинематографе сцене изнасилования не утихают до сих пор. Картина во многом определила интерес режиссеров к актрисе-дебютантке Марии Шнайдер как телу-объекту[41]. Комментарий Бертолуччи, известного своим бесчеловечным отношением к актерам, что сцена не была заранее согласована со Шнайдер и он «хотел, чтобы она была униженной как девушка, а не как актриса», в очередной раз подтвердил для феминистского сообщества убеждение о негативной интенции кинематографа по отношению к женщине в кадре. В таком культурном контексте критика объективации тела дисциплинарными и имперскими практиками и женское право на субъектность в сексуальном плане оказались в едином проблемном поле.

Первыми теоретическими феминистскими текстами, которые были посвящены вопросам сексуальности, в США стали «Политика пола» Кейт Миллет 1969 года и «Диалектика пола» Суламифь Файерстоун 1970 года. Они обратили внимание на политические аспекты пола в культуре: достижение равенства в обществе невозможно до тех пор, пока биологические особенности женщин не будут отделены от их идентичности. Теория женской сексуальности в кино получила развитие в 1984 году. Тереза де Лауретис, вступая в диалог с текстом «Визуальное удовольствие и нарративный кинематограф» Лоры Малви, предложила оригинальное понимание изображения телесного. Она видела задачу нового женского кинематографа не в разрушении повествования и визуального мужского удовольствия, а, скорее, в создании другой системы отсчета, при которой мера желания будет определяется не только мужской, но также и женской субъектностью. Такой процесс она считала необходимым, чтобы создать условия для видимости другого социального субъекта[42], что связано с критической позицией де Лауретис по отношению к психоаналитическим импликациям в анализе кино. Так, термин «половые различия» ограничил феминистскую теорию концептуальной бинарностью «мужчины» и «женщины», и в эту же ошибку попал и психоанализ, который всегда определяет женщину по отношению к мужчине. Поэтому он не способен рассмотреть сложное и противоречивое отношение женщины к женщине и вместо этого определяет его как простое уравнение женщины = женщина = мать[43]. На протяжении всей своей работы де Лауретис подчеркивает, что такая интерпретация является «одним из наиболее глубоко укоренившихся последствий идеологии гендера»[44].

Чуть позже, в 1990‐е, Элизабет Гросс писала: тело все еще остается концептуальной зоной умолчания в западной философии вообще, и в современной феминистской теории в частности[45]. Применительно к кинематографу анализ телесных реакций при помощи теоретических конструкций из семиотики, психоанализа, критики дисциплинарной власти и феноменологии породил различные способы извлечения смыслов, с разносторонним акцентом на телах актеров и воздействии фильма на зрителя.

В разговоре о телесности, как уже подчеркивалось выше, наиболее важной является феноменологическая установка. Логику феноменологических исследований в кино определил в работе «Кино и новая психология» 1948 года философ Мерло-Понти. Об обусловленности просмотра телесным восприятием писала и Симона де Бовуар, но именно Мерло-Понти обратил внимание на аффективное воздействие фильма на тело зрителя. Это аффективное воздействие происходит в силу процессуальности просмотра и эффекта глубины кадра: кинообраз оказывает влияние на эмоции и чувства зрителя, провоцируя его бессознательное, доязыковое восприятие, — в процесс просмотра вовлекается не только зрение, но и все тело зрителя. И эта сила внушения кинематографа оказывается ресурсом для утверждения с экрана патриархальных клише — или, наоборот, идей, разрушающих их, в том числе при помощи альтернативной репрезентации тела.

Ниже мы рассмотрим, почему кино эксплуатирует женскую телесную сексуальность и как авангардные режиссеры в своих фильмах пытаются этому противостоять. Проиллюстрируем, какие образы дублируют, а какие разрушают устоявшиеся гендерные стереотипы о женском теле. Увидим, что женские субъективные телесные состояния либо не представлены на экране, либо изображаются в искаженном, пугающем или смешном виде.

Ощущение собственного тела у девушки-подростка появляется после менархе. Фильмы «Кэрри» (1976, реж. Б. Де Пальма) и «Тельма» (2017, реж. Й. Триер) подчеркивают силу культурных стереотипов о связи между половым созреванием женщины и ее общностью с потусторонними, «нечистыми» силами. Биологическая способность женского тела к регулярной трансформации тревожит патриархальное мышление, поэтому помещается им в область потустороннего. Менструация демонизируется в религиях и табуируется на протяжении столетий, женское тело в периоды менструаций маркируется как инаковое и нечистое.

Взрослое репродуктивное женское тело чаще всего понимается на экране конвенционально, как тело матери или проститутки, где первое поощряется, а второе осуждается. Разрушение этого клише обнаруживает навязанную женщинам дисциплину — намеренно сексуализированный внешний образ и экономическую подоплеку эксплуатации женщины как источника будущей рабочей силы. Сексуальность и биологическая способность женщины к трансформации под взглядом патриархальной культуры обретают конкретные образные воплощения, от ранних ведьмических образов позднего Средневековья до фантастических кинообразов современности.

От примеров, указывающих на маргинальную позицию женского тела, даже если оно находится в центре традиционного повествования, мы придем к феминистской идее о перформативном женском авторстве, сдвигающем культурные границы и включающем осознанное обращение к женской телесной субъективности.

Женщиной не рождаются, а становятся — сказала еще Симона де Бовуар, но это утверждение интерпретируется в феминистской теории различно. С точки зрения биологии, женщиной становятся благодаря половому созреванию и появлению возможности вынашивания и рождения ребенка. В гендерной теории возможность стать женщиной понимается шире, как влияние общества на самоидентификацию женщины и условный характер гендерного поведения. Нестабильное состояние тела в период полового созревания делает процесс женской идентификации неоднозначным и сложным.

Критика конструирования женственности в фильме «Водяные лилии», 2007, реж. С. Сьямма, оператор К. Фурнье

Первые возрастные гормональные изменения связаны и с рефлексией собственной сексуальности. В картине 2007 года «Водяные лилии» Селин Сьямма женственность юных девушек, только начинающих осознавать эротизм своего тела, помещается в контекст культурного производства смыслов, и женственность предстает как конструируемый феномен. Все девушки в фильме занимаются синхронным плаванием. Их дисциплинированные спортом красивые тела существуют в мире балета на воде, строгих симметрий и идеальных узоров из тел, но в поисках своей сексуальной идентичности героини выходят за пределы принятых соревновательных иерархий.

Две лучшие подруги Мари и Энн воплощают полярные формы поведения подростков, которые только начинают осознавать сексуальную природу своих тел. Мари избегает своей сексуальности, пока не влюбляется в капитана команды — ослепительную и уверенную в себе Флориану. Энн, напротив, любым способом пытается привлечь к себе внимание. Флориана, в свою очередь, воплощает стереотип о раскованной и уже опытной в вопросах секса девушке, но на деле ломает эту условность: она оказывается неспособной, не желающей соответствовать стереотипу, предписанному ей окружающим ее женским обществом. Принятие собственного эротизма символически воплощается в фильме в сцене, где две подруги ныряют в бассейн в одежде. Свободно болтающиеся в воде тела в мокрой одежде контрастируют с механическими движениями тел в спортивной униформе. Девушки символически присваивают собственную сексуальность, протестуя против дисциплины тела и навязанного образа женственности.

Переосмысление себя уже как взрослой женщины, а не ребенка, является одним из поворотных моментов в личностном становлении[46]. Общество же с самого детства стремится сформировать представления девочки о роли и значении ее уникальных возможностей, используя для этого образы сексуальности и женственности. Исследовательницы отмечают высокую роль кино в формировании у зрителей и зрительниц важных социальных, сексуальных и личных смыслов. Однако в вопросе о менструации ситуация отлична. В единственном на сегодня исследовании об образах менструации в кино американская феминистка Лорен Розварен пишет, что для своего анализа смогла собрать лишь около 200 сцен о менструации за всю историю кинематографа[47].

Кино может предложить зрителю образы как иллюстрирующие, так и разрушающие табу на менструацию. Менструацию принято понимать как симптом, однозначно отличающий мужчину от женщины. Или, если перефразировать Анну из фильма «Одержимая» Анджея Жулавского 1981 года, только благодаря менструации у женщин есть что-то общее. Поэтому в популярных фильмах и сериалах образы дружбы и близости между девушками и их матерями возникают через поддержку и обсуждение общей «проблемы» («Моя дочь» 1991 г. Х. Зиффа, «История двух сестер» 2003 г. К. Джи-уна, «Я никогда не буду твоей» 2007 г. Э. Хекерлинга).

Но гораздо интереснее, что происходит на экране с табу — в первую очередь с табу на публичные разговоры о менструации, что и объясняет малое присутствие этой темы на экране. Согласно исследованиям феминисток и психологов, в обществе — и среди девушек в частности — существует традиция понимать менструацию как «частное событие, о котором не следует говорить публично»[48]. По мнению Розварен, требование конфиденциальности проявляется в двух типах экранных повествований: первый связан с желанием женщин физически отделиться от мужчин, второй — с менструальной «тайной», общественной установкой на секретность. Так, в фильме «Голубая лагуна» 1980 года Эммелин (Брук Шилдс), испугавшись своих первых месячных, зовет на помощь своего спутника. Когда он подходит, она внезапно просит его уйти и не смотреть на нее. Десять лет спустя в продолжении «Возвращение в Голубую лагуну» первые месячные начинаются у Лилли (ее играет Милла Йовович) — и она резко переносит свою кровать в другую часть хижины, которую делит со своим товарищем по необитаемому острову.

Представление о менструации как о чем-то отвратительном, постыдном или чудовищном, будто это нечто потустороннее, проиллюстрировано в фильме «Кэрри» Брайана де Пальмы. Главная героиня приходит в ужас, когда в школьном душе после тренировки у нее начинаются месячные. Ее страх усиливается тем, что мать не только отказывается объяснять ей, что такое менструация, но преследует и проклинает дочь, будто женственность — это грех. На протяжении всего фильма Кэрри, подобно Золушке, гонима всеми. Она подвергается нападкам со стороны одноклассниц, окружающих парней и собственной матери. Для защиты героини режиссер оставляет ей сверхспособности — они в полной мере раскроются в финальной сцене выпускного бала, где все обидчики и не только будут сожжены. Этот фильм-хоррор рефлексирует тему девичьего взросления через мортальную кровавую инициацию. И месячные здесь можно интерпретировать как источник фрейдистского «жуткого», понимаемого на уровне мужского индивида как страх кастрации, а в социальном плане — как триумф над маскулинным.

Для феминистки и теоретика кино Барбары Крид фильм «Кэрри» Брайана де Пальмы стал материалом, иллюстрирующим теорию с элементами психоанализа, согласно которой центральными образами для культурно и социально сконструированного понятия ужасающего являются образы крови, рвоты, гноя, кала и т. д.

Крид акцентирует внимание на том, что самый чудовищный акт в фильме — обливание свиной кровью, символизирующей кровь менструальную[49]. В фильме даже звучит такая фраза: «Они кровоточат, как свиньи». Свиную кровь издевательски выливают на Кэрри из ведра, когда она стоит перед всеми на сцене. Кровь как центральный образ в фильме собирает множество негативных смыслов, закрепленных за менструацией в культуре: женский ужас, стыд и унижение.

Облитая свиной кровью главная героиня в фильме «Кэрри», 1975, реж. Б. де Пальма, оператор М. Тоси

С психоаналитической точки зрения Крид, одержимость фильмов ужасов кровью, в особенности кровоточащим женским телом (не обязательно менструирующим, это могут быть и раны), свидетельствует о том, что главной темой жанра (а также таких поджанров, как слэшер) является страх кастрации. Разрезанное и изувеченное женское тело не только обозначает идею «кастрированного» положения женского тела, тела без фаллоса, но и намекает на возможность кастрации мужчины. Мужчина под маской «сумасшедшего» совершает над женским телом акт того насилия, которого боится больше всего сам, он превращает все ее тело в кровоточащую рану.

Однако обратной стороной образов ужасного, связанных с менструацией, является признание ее связи с пугающими мужчин женскими сверхспособностями. Этот миф популярно отражен в мультфильме «South Park». Мистер Гаррисон говорит: «Я просто не могу доверять тому, кто кровоточит в течение пяти дней и не умирает». У Брайана де Пальмы Кэрри обладает телекинезом и может передвигать вещи силой мысли, с его помощью она мстит обидчикам в финале, запирая их в здании школы и сжигая. В современной же интерпретации этого сюжета у Йоакима Триера в фильме «Тельма» главная героиня может подчинять себе волю других людей. Потусторонняя невидимая сила женщин в таких фильмах соединяет в себе запрет на публичность менструации, патриархальный страх перед ней и образную интерпретацию возможностей репродуктивного женского тела.

Табу на менструацию скрывает субъективную женскую телесную способность к трансформации. Оборотной стороной этого табу становятся публичные, сформированные в обществе понятия о женской сексуальности. Женская сексуальность является важным ресурсом экономических процессов обмена в современной культуре. С одной стороны, она эксплуатируется, с другой — это источник для сопротивления, содержащий в себе огромный творческий потенциал. В квир-теории возможность изменений женского тела оказывается проводником для трансгрессивных идей, способности общества и отдельных индивидов преодолевать устоявшиеся нормы и границы, в том числе в области понимания норм тела и телесного поведения.

Но эксплуатация женщины не ограничивается только экономическими процессами. Гейл Рубин в работе «Обмен женщинами: заметки о „политической экономии“ пола» пишет, что угнетение женщин относится скорее к социальной области, чем к биологии, и выходит далеко за рамки только патриархальных (основанных на принципе отцовства) или только капиталистических отношений. Ссылаясь на Клода Леви-Стросса, Марселя Мосса и их анализ социальных структур, она обращает внимание на смысл дарения как принципиальной характеристики общественных отношений позволяет выражать, утверждать или создавать социальные связи между участниками обмена. Так подтверждаются отношения доверия и взаимопомощи или же соперничества с целью получения политического престижа. Обмен женщинами «как даром» понимается с точки зрения структурной антропологии в качестве универсальной основы для систем родства в различных культурах человеческого общества. В итоге женщина не может быть партнером по обмену и не обладает правом отдать себя, поскольку выполняет функцию «дара». Поэтому именно мужчины извлекают пользу из социальной организации, являющейся следствием подобного обмена[50]. Эти практики не ограничиваются примитивными сообществами и в современности становятся лишь более «коммерциализированными». Далее наше внимание будет обращено именно на специфику участия женского тела в системе товарных отношений: как способное к продолжению рода тело матери или же как доставляющее удовольствие за деньги тело секс-работницы.

Герда Лернер в книге «Создание патриархата» указывает на деление женщин на респектабельных — тех, кто находится под защитой своих мужчин, — и «неуважаемых» — которые находятся на улице без их защиты, — было основным классовым разделением женщин. Замужняя женщина под знаком западного индивидуализма и ценой жесткого ограничения своей сексуальной активности могла претендовать на частичное юридическое равенство с мужем. Проститутка же всегда вынуждена бороться против дискриминации и законов, которые ограждают и ограничивают ее. Будучи сексуальным объектом, оплачиваемой машиной для секса, проститутка сначала поддерживается патриархальным обществом, ведь она нужна для удовлетворения мужских желаний и должна предоставлять свое тело мужчинам, а затем осуждается за это. Становясь субъектом, она вскрывает это лицемерие системы моральных ценностей и представляет угрозу для общества[51].

Когда в 1934 году в США был введен кодекс Хейса, жесткая цензура ограничила кинематографическое самовыражение и практически изгнала проститутку с американских экранов до 1960‐х годов, когда закон ослаб, а затем окончательно был отменен в 1968 году. В то же самое время в Великобритании, нацистской Германии, в Советском Союзе, а также в других крупных центрах кинопроизводства, например во Франции и Японии, табу на изображение проституции не применялось. Но с приходом сексуальной революции 1960‐х годов и ослаблением международной цензуры число сюжетов о проституции в кинематографе увеличилось и там.

В фильмографии Джеймса Л. Лимбахера «Сексуальность в мировом кинематографе» 1983 года (состоящей в основном из фильмов, выпущенных в США) перечислено более четырнадцати сотен названий, посвященных проституткам и проституции. Список актрис, которые в тот или иной период своей карьеры играли проституток, включает почти всех крупных звезд, в том числе Лилиан Гиш, Грету Гарбо, Брижит Бардо, Софи Лорен, Джоди Фостер, Джулию Робертс; некоторые из них, такие как Симона Синьоре, Анна Маньяни и Ширли Маклейн, сделали роль проститутки своей «специальностью».

В тех или иных комбинациях именно полярное и бинарное понимание женской сексуальности чаще всего представлено в кино. И если молодое женское тело, то есть «тело будущей матери здорового ребенка», понимается в категориях «женственности», то на противоположной стороне оказывается проститутка, чья внешность, образ жизни и чистоплотность понимаются как искажающие принятые нормы. Обе концепции являются расовыми и классовыми, а также рационализируют сексуальность для экономических процессов капитализма.

В боди-хорроре «Титан» Жюли Дюкорно 2021 года, который связывают с новой волной женского кинематографа, наглядно представлена эта экономика. Главная героиня Алексия (Агат Руссель) не проститутка, но она зарабатывает на жизнь эротичными клубными танцами гоу-гоу. После автомобильной аварии в детстве, виновником которой стал ее отец, она переносит операцию по установке титановой пластины в голову. Спустя 15 лет молодая женщина танцует, сексуально распластавшись на капоте автомобиля перед публикой. Травмирующий опыт аварии в сочетании с ее нездоровыми отношениями с отцом привел к двум результатам. Она влюблена в свою машину и является серийной убийцей, так как из‐за пластины испытывает неконтролируемые приступы агрессии. В одной из сцен она занимается с автомобилем любовью, после чего оказывается от него беременна. Последующее развитие фильма определяется меняющимся беременным телом Алексии, в котором ей критически некомфортно, а также необходимостью скрываться из‐за совершенных убийств. Она остригает волосы, ломает себе нос, утягивает лентой грудь и притворяется пропавшим много лет назад сыном главы городской пожарной команды. Необходимость скрываться под другим полом усиливает неуместность ее растущего живота.

Образ Алексии в фильме «Титан», 2021, реж. Ж. Дюкорно, оператор Р. Импенс

Тело Алексии на протяжении всего фильма испытывает на себе серьезные физические и эмоциональные нагрузки. Авария и инородный элемент в голове, физически тяжелые и сложные танцы, неуправляемая беременность, жесткие, агрессивные и мазохистские издевательства над собой — от специально сломанного о раковину носа до расчесанного до крови и раскрошенного пальца или туго забинтованного живота. Когда в финале героиня в муках разрешается ребенком с шипованным металлическим позвоночником (признаками генов своего «металлического» отца) — она сразу умирает.

Автомобиль — традиционный образ модернистской культуры прогресса. Это символ скорости, успеха и агрессии, его вид архетипичен для мужской патриархальной культуры. Вшитый в голову героини титановый элемент в результате аварии с автомобилем активирует мужские паттерны поведения и немотивированную агрессию. Титан становится источником аутоагрессии у главной героини, она не может принять свою женскую природу, вынужденная скрывать от общества свое изменяющееся тело. Реализовав творческий потенциал своего тела рождением ребенка, женщина передает его в руки мужчины и умирает, так как потребность в ней после этого исчерпана, ведь качествами «правильной» сексуальности, в противовес началу фильма, она уже не обладает. Измененное женское тело предстает в фильме как страдающее, некомфортное, неудобное, героиня относится к нему извне, как к объекту, над которым можно и необходимо совершать различные агрессивные действия, самым сильным из которых оказываются роды. Сюжет фильма устанавливает границы женской реализации между демонстрацией сексуальности (работа гоу-гоу-танцовщицы) и материнством, — и каждое из них обслуживает патриархальное общество. В этой логике женское тело должно быть преодолено, и поэтому героиня, насилуя себя, пытается подтесать свое тело под мужское. Умирая, она рождает сверхчеловека — машину-мальчика, идеал маскулинного патриархального проекта.

В исследовании «Работающие девушки» Ивонна Таскер показывает на примере фильмов Нового Голливуда, что одновременная попытка уйти от этих границ, отказаться от образа роковой женщины и охарактеризовать независимую, работающую героиню-женщину в начале 1970‐х если не буквально превращает ее на экране в проститутку, то всегда связывает ее с сексуальностью, уйти от которой оказывается не так просто[52]. По мнению Таскер, проститутка оказывается женской версией фланера, праздношатающегося мужчины[53]. Еще Карл Маркс обратил внимание на то, что брак — легитимная форма проституции, в которой женщина принадлежит одному мужчине, включается в отношения неоплачиваемого труда и становится частной собственностью мужа[54]. Секс-услуги, с одной стороны, включают женщину в капиталистические рыночные отношения, спекулируя на ее теле, а точнее, на ее времени (именно его, как и рабочий, тратит проститутка). С другой стороны, секс-работа позволяет женщине присваивать доходы от своего труда себе. Поэтому роль секс-работницы позволяет ей не только населять городское пространство, но и демонстрировать свое присутствие в нем: привлекать к себе внимание, кричать, окликать прохожих. И даже больше: демонстрировать жесткость и грубость, с помощью которой символизируется мужественность этой профессии и ее потенциальная независимая сила. Образ оказывается связан со статусом — он утверждает себя там, где исключены другие женщины. В то же время, присутствуя в поле проституции, женщины остаются без возможности пойти в места, куда открыт доступ «порядочным» женщинам. Кино о проститутках обнаруживает проблему этой эксплуатации сексуальности, например, фильм «Клют» 1971 года Алана Пакулы. Главная героиня Бри Дэвис (Джейн Фонда) работает девушкой по вызову и вынуждена сотрудничать с детективом, расследующим дело об убийстве. В ходе следствия обнаруживается, что она обладает большей субъектностью, нежели любой мужской персонаж в фильме. Секс-работа — осознанный выбор Бри, это ее способ управлять мужчинами при помощи своей сексуальности. Кристин Гледхилл в двух своих программных статьях обнаруживает в этих аспектах фильма базовое основание феминистской кинокритики[55] — способность выйти из-под объективирующей точки зрения на женскую героиню, даже если формально и по сюжету она является объектом желания[56].

Как пишет Светлана Смагина в сравнительном исследовании эволюции характерных образов раннего немецкого и отечественного кинематографа, в дореволюционном кинематографе Российской империи образ проститутки схож с тем, как он был представлен в русской художественной литературе XIX века, где падшая женщина воспринималась жертвой социальной несправедливости и трагических обстоятельств. Анализируя ранние киноленты с «падшими» героинями («Дитя большого города», 1914, реж. Е. Бауэр; «Убогая и нарядная», 1915, реж. П. Чардынин; «Девушка из подвала», 1914, реж. В. Касьянов; «Жертва Тверского бульвара», 1915, реж. А. Гарин; «Барышня из кафе», 1917, реж. М. Вернер; «Курсистка Ася», 1913, реж. К. Ганзен; «Месть падшей», 1917, реж. М. Гарри), исследовательница показывает, что фактически проститутка в дореволюционном кинематографе становится аллегорией образа бесправной и обреченной женщины в патриархальном мире, что в корне отличает его от европейской femme fatale, подтачивающей своим разрушительным магнетизмом силы мужчины[57].

Так, фильм «Жертва Тверского бульвара» 1915 года Александра Гарина повествует о девушке, которой приходится присматривать за младшим братом в то время, как ее старший брат попадает в тюрьму за растрату, а отец, не перенеся позора, умирает. Она пытается зарабатывать честным трудом, но зарплаты швеи не хватает на жизнь, и с подсказки хозяйки комнаты она решается выйти на Тверской бульвар. Спустя время она случайно пересекается со своим старшим братом, вышедшим из тюрьмы. Пораженный, он не может поверить в перемену своей скромной сестры. Сопровождающий ее мужчина бросается на него, думая, что тот ее любовник, девушка пытается защитить брата и напарывается на нож. Жертвенность — типичное качество, приписываемое женщине, но не единственное. Например, в фильме Евгения Бауэра «Дитя большого города» 1914 года главная героиня Маня предстает зрителю простой швеей, много мечтающей о роскошной жизни и богатстве. Судьба сводит ее с благодетелем, который приглашает ее к себе. Разорившись на прихоти своей возлюбленной, он предлагает ей начать более скромную жизнь ради друг друга, но она, сменившая имя на более звучное Мэри, этого не хочет. Главная героиня предстает циничной и потерянной, но путь к цинизму здесь тоже начинается из нищеты.

Если женский персонаж представлен не в образе проститутки, то ее тело все равно эксплуатируется, кем-то другим или ею самой. Среди современных фильмов эту природу хорошо иллюстрирует фильм «Красотка» («Пот») 2020 года Магнуса фон Хорна о популярной фитнес-блогерше. Сильвия в исполнении Магдалены Колесник постоянно качает свое тело, мотивирует толпы женщин на коллективных тренировках в торговых центрах. В свободное время она поддерживает свой образ, поэтому питается только тем, что рекламирует по контракту в своем блоге. Ее переполняют чувства — в буквальном смысле, в ее глазах часто стоят слезы, — которыми она делится с подписчиками в инстаграме[58] в обмен на лайки и поддержку. На эту эмоциональность, разрушающую образ успешной, сильной телом, а значит и духом, женщины, критически смотрят некоторые люди, не готовые увидеть за фасадной картинкой человека с проблемами. Режиссер ставит интересный вопрос: жестокая эксплуатация собственной сексуальности и эмоциональная неустойчивость достойны осуждения или женщина имеет право сама распоряжаться своим телом и чувствами? Степень внутренней изможденности главной героини передана поклонником в сцене с ее преследователем. Под окнами ее дома часто стоит автомобиль, откуда он наблюдает за ней. Однажды она подходит к машине и просит перестать следить за ней — в ответ он начинает мастурбировать. Позднее ее коллега и партнер по работе предлагает «побеседовать» с ним, она соглашается и затем наблюдает из окна квартиры, как тот жестоко избивает мужчину в машине. Сильвию пугает такая жесткость, она просит своего друга уйти, затем спускается и просит уехать этого человека, но он избит так сильно, что не может управлять машиной. Она решает ему помочь. Его изувеченное побоями, истекающее кровью бесформенное тело, которое она везет в больницу, оказывается наиболее отражающим ее душевное состояние. Глянцевый правильный мир с его высокими критериями успеха просто неспособен разглядеть это за красивым спортивным костюмом и белоснежной улыбкой белокурой спортсменки.

Обратные примеры попыток переозначить женскую сексуальность и освободить ее от эксплуатации можно найти уже в истории раннего кино. Например, в довоенных картинах Георга Вильгельма Пабста. В конце 1920‐х годов, в противовес принятому викторианскому канону о целомудренной добропорядочной скромной женщине, в кино формировался новый, альтернативный образ женщины, независимой и смелой. В 1929 году Пабст создал два фильма с Луизой Брукс в главной роли. Первый из них, «Ящик Пандоры», снят по двум пьесам Франка Ведекинда, балансирующих на грани женоненавистничества, поскольку рассказывают историю о «диком красивом животном», которым является главная героиня Лулу. В более ранней экранизации с Астой Нильсен Лулу просто наслаждается своей способностью соблазнять, мужчины оказываются сексуальными жертвами ее похотливого голода. У Луизы Брукс героиня получается более сложной, актриса утверждала, что история Лулу максимально похожа на ее собственную и у нее не было женоненавистнических предубеждений, заложенных в пьесы Ведекинда, потому что она вовсе не играла, а просто была собой[59]. Во время съемок она закатывала Пабсту такие же истерики, как Лулу своим любовникам, а по ночам, подобно своей героине, знакомилась с берлинской жизнью в кабаре и дансингах вместе со своим любовником. «Я всегда гуляю по ночам, если работаю», — говорила она Пабсту[60].

Лулу — объект желаний, стремящаяся вырваться на свободу в фильме «Ящик Пандоры», 1929, реж. Ф. В. Пабст

Поэтому Лулу у Брукс, с одной стороны, доверяет силе своей природной женственности и не вписывается в рамки буржуазной морали, а с другой — является жертвой: пытаясь освободиться от сексуального собственничества богатого мужа, она попадает в руки Джека Потрошителя и погибает. Режиссер не дает героине права на жизнь — хотя она и тот источник зла на земле, каким была в пьесе Франка Ведекинда, в мире будущего ей все равно нет места.

Следующий фильм Пабста «Дневник падшей» (1929) основан на одноименном романе-бестселлере, написанном немецкой писательницей Маргарет Беме. Тимиан, главная героиня, вынуждена заниматься проституцией. Здесь проституция предстает уже не как падение женщины, но, скорее, как обретение свободы через связь с сексуальностью и способность получать от нее наслаждение. Хозяйка борделя ведет себя с ней крайне приветливо, как дружелюбная мать, а первая ночь с клиентом оказывается для Тимиан блаженством и противопоставляется изнасилованию и потере невинности, которые произошли с героиней в начале фильма.

Как показывает Светлана Смагина, в этом фильме Пабст дает Тимиан возможность взять реванш за суд, на котором Лулу в прошлом фильме объявлялась «ящиком Пандоры» (стигматизировалась) и была осуждена на смерть[61]. Подчеркнутое право женщины на возможность распоряжаться своим телом выражается и в финале фильма, когда Тимиан оказывается директором в закрытом учебном исправительном учреждении, где ранее она, лишенная свободы и подчиненная строгой дисциплине, воспитывалась сама. Она отказывается подыгрывать комитету и освобождает свою подопечную, в прошлом подругу. Почувствовав связь с собственной сексуальностью через тело, Тимиан обретает свободу и гражданскую позицию.

Радикальный взгляд на женщину, желающую управлять своей жизнью, предлагает Жан-Люк Годар в фильме «Жить своей жизнью» 1962 года. По сюжету Нана, героиня Анны Карина, начинает заниматься проституцией, поняв, что брак, в котором она состоит, не удовлетворяет ее. Первыми о кризисе брака, устаревшей буржуазной морали и проституции заговорили анархистки и феминистки Вольтарина де Клер и Эмма Гольдман еще в конце в XIX века. Речь шла о «проклятье института брака», ставящего женщину в зависимое и подчиненное положение, превращающее ее в паразита. Вольтарина де Клер и Эмма Гольдман доказали, что традиционный брак делает женщину непригодной к участию в политической жизни, уничтожает ее общественное сознание, парализует воображение и затем любезно предлагает защиту (быть матерью и домохозяйкой), на деле являющуюся западней[62]. Они требовали пересмотра моральных взглядов на женщину, согласно которым она, будучи в браке, не может свободно распоряжаться своим телом.

Субъектность героини в фильме Годара передается художественными приемами. В первой сцене, сразу после сверхкрупных планов на титрах, Нана, находясь спиной к зрителю, лишенному возможности получать визуальное удовольствие от красоты ее лица, требует свободы у своего мужчины. В ответ на его реплики она повторяет одну и ту же фразу с небольшими вариациями. Это повторение создает брехтовский эффект остранения, из‐за чего обнажается условность фильма. Устойчивость позиции героини в сценарии фильма оказывается под вопросом. В одной из сцен Нана сперва ведет себя как объект мужского внимания: прогуливаясь по этажу, она пытается привлечь внимание хотя бы одного мужчины. Но затем она включает музыку и начинает танцевать, и камера, до этого снимавшая статично, начинает двигаться вслед за ней — до тех пор, пока не станет субъективной и не продолжит движение уже от лица Наны, танец которой заставляет мужчин оборачиваться на нее и смотреть прямо в кадр.

Остранение по брехтовскому принципу и присвоение движения камеры — лишь некоторые из приемов, которые позволяют Годару передать нестабильную, динамичную, субъектную позицию Наны. По сюжету она ищет автономии и свободы действий во всем — например, она пробует разные работы. Сначала она помощница в музыкальном магазине, затем пытается стать моделью и актрисой, а к концу фильма становится проституткой. История, в пересказе похожая на морализаторскую притчу о «падшей» женщине, опосредована художественными приемами, возвращающими героине субъектность. Игра Анны Карина характеризует Нану как настороженную, задумчивую, любопытную, иногда игривую, но не отчаянную и не жалеющую себя. Хотя ее попытки ускользнуть от контроля мужчин в итоге оказываются безуспешны, ее стремление к независимости представлено как благородное, демонстрирующее честность и достоинство. Как следствие, фильм предлагает такой взгляд на женщину, согласно которому нет проблемы в том, что она существует в постоянном процессе поиска. Ее увлеченность скорее процессом, чем результатом противостоит патриархальной идее конечной определенности. Склонность Наны не знать, ошибаться и быть запутавшейся показана как черта, репрезентирующая женское мышление не в критических коннотациях, но как процесс, как путь к свободе. Тем не менее Годар, режиссер с левыми взглядами, не может допустить счастливого финала, опасаясь фальши. Критикуя капиталистическую природу фильма, он выстраивает трагический финал — смерть Наны. В момент ее перепродажи от одного сутенера другому в нее попадает пуля, предназначенная для продавца. Прикрывшись телом Наны, он спасается. Тело Наны и тело Анны Карина оказываются максимально близки в своей обреченности быть объективированными. Развлечение мужчин и проституция, которыми Нана занимается в фильме, становятся для Годара метафорой эксплуатации, применимой ко всем сексуальным и социальным отношениям, имеющим материальную или экономическую основу. Нарочито вглядывающаяся в актрису камера указывает на самоиронию Годара — он способен признать, что как режиссер, работающий с актрисой, он близок к сутенеру Наны Раулю. Женщина, попытавшаяся жить своей жизнью в маскулинном мире капитализма, умирает.

Интерес Годара к объективирующей природе взгляда обозначен уже вступительной сценой фильма, в которой есть серия крупных планов лица актрисы. Идея озабоченности взглядом, эксплуататорским по своей сути, является одной из центральных проблем фильма. К 1962 году эту же идею уже высказывал Сартр, но она еще не была формализована как феминистская претензия кинематографу в теории Лауры Малви, признавшей позже этот фильм феминистским высказыванием[63].

Эксплуатация тела Наны усиливается присутствием в фильме указания на метавину Годара, увлеченно запечатлевающего образ своей жены: ближе к финалу фильма режиссер за кадром сам читает отрывок из «Овального портрета» Эдгара По о художнике, который настолько увлекся созданием портрета своей жены, что не заметил ее смерти.

Кадр из фильма «Страсти Жанны д’Арк», 1928, реж. К. Т. Дрейер, оператор Р. Мате

Особое значение в фильме несет знаменитая сцена-мизанабим[64], где Нана смотрит в кинотеатре «Страсти Жанны д’Арк» Карла Дрейера. Когда она видит, как Жанна получает известие о скорой казни от рук мужчин, лицо Наны/Карина отображает особенное волнение, ведь на экране предсказывается и ее кончина. Кадр крупного плана отождествляет ее лицо с хрестоматийными для истории кино крупными планами Рене-Жанны Фальконнети и одновременно противопоставляет им, обнаруживая амбивалентную эксплуатацию женской сексуальности, — жестокие методы работы Дрейера с актрисой являются общим местом в истории кино, Фальконнети пережила тяжелый нервный срыв после этих съемок.

Жанна д’Арк вошла в историю как «Орлеанская дева», то есть была девственной — она не успела стать обычной мирской семейной крестьянкой и не реализовала традиционный социальный путь женщины. Напротив, она отважилась менять гендерные, богоданные, по средневековому взгляду, роли, облекшись в мужской костюм и заняв место воина. За свой отказ соответствовать социальной норме была подвергнута наказанию — публичному сожжению как еретички (что почти равнозначно судьбе ведьмы в то время). Жанну д’Арк канонизировали перед Первой мировой войной, а ее девственная чистота стала эксплуатироваться в политических пропагандистских целях. Дрейер же перед съемками доводил актрису Рене-Жанну Фальконетти до настоящего физического изнеможения, чтобы максимально достоверно запечатлеть силу страданий женщины, изменившей судьбу Франции. Его картина, в свою очередь, стала образцом авангарда за счет радикально разрывающих континуальность повествования статичных крупных планов истекающего слезами, заточенного рамками кадра женского лица.

Кадр из фильма «Жить своей жизнью», 1962, Ж.-Л. Годар, оператор Р. Кутар

Отождествление Наны с героиней фильма Дрейера очевидно. Этот момент эмоционального воздействия совпадает с первым моментом, когда камера действительно получает доступ к ее лицу в выразительном крупном плане. Физическая красота Карина подчеркнута захватывающим образом, опережающим постулат теории мужского взгляда и сообщающий о том, что женщины, даже в моменты личного горя, никогда не застрахованы от давления гетеросексуального мужского желания. Тем не менее настойчивые попытки Наны уклониться от мужского контроля прочно помещают ее в канон мятежных проституток в кино — женщин, стремящихся к освобождению через роль, традиционно считающуюся эксплуататорской, чье расширение прав и возможностей было достигнуто за счет отказа от консервативных социальных нравов.

В контексте уже затронутой темы капитализма героиня фильма «Жить своей жизнью» оказывается в сложной сети товарных отношений. Одновременно она ресурс и работница, потребитель и источник неоплачиваемого труда — если речь идет о домашней работе по дому. Комедийная детективная драма «Няня» 2021 года Моньи Шокри иронично осмысляет эту множественную позицию, обнажая самообъективацию женщины. Действие фильма происходит в мире победившего феминизма и капитализма. Семейная пара приглашает в свой дом молодую няню, поведение которой раскрывает истинное лицо каждого из членов и друзей семьи. Няня в исполнении Нади Терешкевич идеальна для каждого, потому что она не может отказать никому в их желаниях. Будучи независимой молодой девушкой, самостоятельно зарабатывающей себе на жизнь, она обожает детей и всегда может легко с ними управиться, подыгрывает брату главы семьи, флиртует с ним — он видит в ней исключительно объект желания. Для хозяйки дома она становится феей, потакающей всем ее желаниям, в том числе мечтам о настоящей королевской мантии, и, конечно, обнажает сексистское мышление главы семьи. Она говорит и делает ровно то, чего от нее хотели бы другие, скрывая свою суть и ускользая от любых попыток узнать ее настоящую. Почти ситкомовское жонглерство стереотипами о патриархальном мужчине, неспособном посмотреть женщине в лицо до того, как бросить взгляд на грудь, тайное прошлое самой няни (она сама намекает, что оно, конечно же, ведьмовское) и подавленные женские желания молодой матери точно высвечивают пронизанное патриархальной логикой мышление героев. Причем далеко не в последнюю очередь и женщин, использующих собственную сексуальность как бесконечный ресурс не меньше, чем этого хотелось бы патриархально мыслящему мужчине. Из абсурдистской комедии жанр фильма постепенно превращается в полумрачную детективную историю о сексуальных тревогах героев, зажатых между нормами и правилами современного мира, требующими уважения и понимания другого и усиливающими рефлексию отношений с самим собой. Сексуальность плотно переплетается с капитализмом, так или иначе за все приходится платить, и женское тело оказывается едва ли не более объективированным чем когда-либо, поскольку союз феминизма и капитализма таит в себе риск самообъективации и самоэксплуатации собственной сексуальности.

На другом конце повествований об эксплуатации женской сексуальности находятся повествования о беременности и материнстве, которые традиционно определяют социальное положение женщины и понимание ее роли в обществе. Беременность стала предметом изучения в академическом феминизме благодаря работам Симоны де Бовуар, Юлии Кристевой, Люс Иригарей, Сары Рэддик, поэзии Адриены Рич и Одри Лорд и другим. Исследовательницы говорили о беременности не только в связи с пониманием женской сексуальности, но и переоценивая роль женщин в воспроизводстве потомства. По мнению Симоны де Бовуар потенциальной опасностью беременности для женщины является вынужденное приспособление к чуждой форме жизни внутри нее. Она описывает плод как чужеродное образование, паразита и незваного гостя и подчеркивает риск растворения субъектного «я» женщины из‐за присутствия Другого. Люс Иригарей, напротив, пишет о том, что мать лелеет этого чуждого Другого, поскольку одной из отличительных черт женского тела является его терпимость к росту Другого внутри себя, не вызывая болезни или смерти ни у одного из них.

Современные феминистские исследования образов беременности в кино показывают, что фильмы чаще всего предлагают зрителю конвенциональное изображение беременности, как явление само собой разумеющееся, неконфликтное и непротиворечивое, полностью умещающееся в банальную радость базовой ячейки общества о продолжении рода с небольшими вкраплениями иллюстраций токсикоза и представляющее собой вершину реализации женщины. Крис Рэй, снявшая фильм «Незапланированно» о незапланированной беременности школьной учительницы и одной из ее учениц, призналась, что не смогла найти американские фильмы, которые репрезентируют именно женское восприятие беременности[65]. Келли Оливер изучила данный вопрос на примере голливудского кинематографа от эпохи кодекса Хейса, подвергавшего изображение беременности цензуре, до современности. Она делает закономерный вывод: Голливуд поставил требование феминизма отражать в кино столь важную часть жизни, как беременность, на службу традиционным семейным ценностям[66].

В этом отношении показательны такие народные хиты американского кино, как «Уж кто бы говорил» Эми Хекерлинг 1989 года и «Немножко беременна» Джуда Апатоу 2007 года. В этих фильмах беременность предстает как нечто, что поможет состоявшейся в карьере, но обязательно одинокой женщине обрести счастье. Вопреки условному признанию права женщины на выбор, эти фильмы настаивают на том, что женщины должны всегда выбирать материнство. В уже упомянутом фильме «Титан» беременность оказывается одной из главных проблем героини, она мешает ей жить. Из-за огромного живота она постоянно рискует себя обнаружить, пока скрывается от полиции, поэтому героиня жесткими способами пытается скрыть изменения своего тела. Притворяясь мужчиной, она идет на ухищрения, лишь бы ее изменившееся тело не демонстрировало своей женскости. Тем не менее к финалу, когда она начинает чувствовать внутри себя жизнь, женщина проникается симпатией к этому существу и совершает свои садистские действия, извиняясь перед своим телом и будущим ребенком. Она принимает свое тело наедине с собой, но в публичном пространстве все еще продолжает притворяться молодым мужчиной, поэтому по-прежнему туго перетягивает беременный живот эластичным бинтом, чтобы скрыть его.

В голливудской традиции существует целый поджанр романтических комедий о беременных женщинах, Оливер называет их мамкомами — как производное от ромкомов (романтическая комедия). В них беременность предстает как нечто забавное, потому что тело беременной женщины выходит из-под ее контроля — особенно если она при этом стремится активно контролировать свою жизнь. Смех над телесными выделениями беременной женщины, ее изменяющимися пропорциями и страстными желаниями, включая сексуальный аппетит (или его отсутствие), являются основными элементами этого жанра. Рвота голубым школьницы Джуно (Эллен Пейдж, «Джуно» 2007 г. Дж. Райтмана), рвота гороховым супом суррогатной матери Энджи (Эми Полер, «Ой, мамочки» 2008 г., реж. М. Маккаллерс) и во множестве других фильмов разыгрываются для создания комедийного эффекта.

Беременное тело в фильмах оказывается воплощением тела, которое невозможно контролировать. Так, в комедийной мелодраме «План Б» (2010 г., реж. А. Пол) одна из героинь рожает в воде и непроизвольно совершает акт дефекации, пугая тем самым до обморока другую героиню. В романтической комедии «Ребенок на борту» (2009 г., реж. Б. Херцлингер) еще не знающая о своей беременности героиня непроизвольно выпускает газы во время презентации проекта руководству. В уже упомянутом боди-хорроре «Титан» из сосков беременной главной героини вытекает странная черная жидкость. В этом отношении романтические комедии о беременных продолжают традиционные представления о беременном теле как о грубом и отвратительном.

Другой частично табуированной темой являются аборты, их репрезентация в кинематографе более тесно связана с политикой, поскольку может вступать в противоречие с официальной позицией государства по этому вопросу. С точки зрения феминизма и здравого смысла, женщина вправе полностью распоряжаться своим телом. Однако в различные периоды истории, в том числе в наше время, представители государств (и часто церкви) могут считать, что имеют право на контроль женского тела — запрещать аборты и преследовать медиков, осуществляющих процедуру, на законодательном уровне. Как следствие, в истории кинематографа можно найти множество примеров в поддержку антиабортивной политики или же избегающих любых упоминаний об абортах, как если бы этот феномен не существовал (например, так было в годы действия кодекса Хейса). Но также есть примеры фильмов, которые критикуют практики запрета абортов и высказываются в пользу права женщины на личный выбор в этом вопросе. Статистика многих стран показывает, что практика запрета абортов не повышает рождаемость, но увеличивает смертность среди беременных женщин и приводит к проблемам в экономике[67].

В этом отношении интересен опыт Советской России, которая в 1920 году стала первой в мире страной, полностью легализовавшей аборты посредством медицинского вмешательства[68]. Тогда же среди распространенных в 1920‐х годах агитфильмов появилась, вероятно, первая в истории кинокритика подпольных абортов, угрожающих жизни и здоровью женщин, — картина «Аборт» (1924 г., реж. Н. И. Галкин, Г. М. Лемберг). Она повествовала о суде над акушеркой, обвиняемой в смерти пациентки в результате подпольно сделанного аборта[69]. После запрета абортов в 1930‐е годы в советском кино стал чаще фигурировать сюжет о поддержке матерей-одиночек рабочим коллективом («Случайная встреча», 1936 г., реж. И. А. Савченко; «Любимая девушка», 1940 г. реж. И. А. Пырьев).

В. Э. Горелова обращает внимание на то, что в фильмах 1950–1970‐х годов не звучит само слово «аборт». Например, в картине «Москва слезам не верит» (1979 г., реж. В. Меньшов) беременная героиня просит бросившего ее молодого человека: «Помоги найти врача». Сам факт применения эвфемизма свидетельствует о том, что и термин, и явление в позднесоветской реальности были выведены из сферы публичного обсуждения. Врач же нужен героине потому как срок для легального прерывания беременности упущен. Исследовательница также отмечает, что все трудности жизни матери-одиночки остаются за кадром: героиня засыпает мамой новорожденного младенца в фабричном общежитии, а просыпается через сюжетную паузу длиною в годы уже директором комбината, в собственной квартире и со взрослой дочерью[70].

В США годы становления кинематографа совпали с появлением законодательства, запрещающего аборты, среди ранних фильмов распространены картины, представляющие женщин, прервавших беременность, одинокими и лишенными счастья («Божественность материнства», 1914 г.; «Чудо жизни», 1915 г., реж. Г. Поллард)[71]. Фильмы Лоис Вебер, одной из влиятельнейших женщин-режиссеров в раннем американском кинематографе, содержат аргументы и в пользу контроля над рождаемостью, и против абортов («Где мои дети?», 1916 г., «Рука, качающая колыбель», 1917 г.). C появлением кодекса Хейса в 1930 году прямое упоминание об абортах тоже исчезает с экранов. Например, в «Умных деньгах» (1931 г., реж. А. Грин) герой дает 100 долларов своей подруге, сюжет не объясняет прямо, зачем нужны эти деньги, но в одной из других сцен герой намекает другу жестами на беременный живот.

В Европе, несмотря на законы о запрете абортов, можно найти фильмы, в которых вопрос об абортах предстает спорным по причине изнасилования («Крестовый поход женщины», 1926 г., реж. М. Бергер), несовершеннолетия девушки и неспособности ее родителей содержать еще одного ребенка («Мадам Лу, женщина за деликатный совет» 1929 г., реж. Ф. Хофер), проблематики подпольных абортов («Цианид», 1930 г., реж. Х. Тинтнер, «Амок», 1934 г., Ф. Оцеп).

Со смягчением законов фильмов в поддержку права женщины на выбор стало больше.

Ярким заявлением на эту тему в США стала культовая картина «Грязные танцы» 1987 года реж. Э. Ардолино. Действие фильма основано на личном опыте сценаристки Э. Бергштейн и происходит за десять лет до отмены абортов в стране, незапланированная беременность курортной танцовщицы Пенни становится событием, двигающим сюжет, пока по вечерам герои танцуют запомнившиеся зрителям чувственные танцы, на втором плане они решают историю с подпольным абортом и поддерживают девушку в ее решении. Картина стала важным политическим высказыванием для американцев и предвосхитила апогей движения за право на аборт в США.

Современные картины рефлексируют последствия такой политики в прошлом. Так, действие фильма «4 месяца 3 недели и 2 дня» 2007 года румынского режиссера Кристиану Мунджу происходит в 1987 году в период коммунистического режима Николае Чаушеску, когда аборты в Румынии преследовались как уголовное преступление (доходило до массовых облав на заводах с принудительными осмотрами), а любые средства контрацепции были официально запрещены. Исследования и статистика красноречиво показывают, что политика Чаушеску привела к смерти от 10 до 20 тысяч женщин в результате нелегальных абортов[72], к страху женщин перед собственной сексуальностью[73] и враждебному отношению к своему телу[74]. Хотя центральным событием в фильме является нелегальный аборт, на который решается молодая студентка Гаубица, большая часть картины уделена состоянию ужаса и отчаяния, в котором находятся беременная Гаубица и ее однокурсница Отилия, рискующая своей свободой ради подруги. Обе оказываются в полной зависимости от мужчины, готового сделать аборт, который в качестве оплаты за свои услуги принуждает Отилию к сексу и затем, сделав лишь первую часть аборта, оставляет ей инструкции для самостоятельного удаления плода.

Исследования репрезентации абортов в кинематографе указывают на то, что последствия кодекса Хейса сохранились в кино до сих пор, например, женщины, совершающие аборт, показаны в фильмах, как правило, в пассивной функции: они грустны, травмированы, сожалеют о содеянном, беспомощны, глупы[75].

Сегодня ситуация с демонстрацией фильмов об абортах частично меняется, и наряду с агит-фильмами, пропагандирующими антиабортные идеи, снимаются картины, рефлексирующие личный негативный опыт женщин в связи с этим, предлагающие другой взгляд на героиню, совершающую свой выбор осознанно, из субъектной позиции. Лауреат главного приза на Венецианском фестивале 2021 года, боди-хоррор Одри Диван «Событие», основан на одноименном романе нобелевской лауретки Анни Эрно и фиксирует эпоху табу на секс, а также интимный и телесный личный опыт писательницы, нелегальный аборт, связанный с тяжелой физической болью и риском для жизни во Франции начала 1960‐х. То обстоятельство, что у Одри Диван, как и у Анни Эрно, есть дети, подчеркивает, что рассказанная в фильме история — не об отказе от материнства, а о том, что у женщины должно быть непоколебимое право на решение, готова ли она стать матерью[76].

Неприятие культурой репродуктивных желаний и способностей женщин достигает кульминации в фильмах ужасов. Один из ярчайших примеров — фильм Романа Полански «Ребенок Розмари» (1968) — превращает беременность в кошмарный договор с дьяволом о вынашивании его потомства. Роль женщин в воспроизводстве оказывается в фильме пассивной и связанной с изнасилованием. Плод в утробе Розмари (Миа Фэрроу) делает ее больной. Побледневшая и тревожная Розмари теряет связь с реальностью.

Она борется с чуждыми силами внутри себя, которые угрожают ее физическому благополучию и чувству идентичности. По ходу действия фильма неясно, галлюцинирует она или же ее странные фантазии основаны на реальности. Другие персонажи фильма — ее муж, оба врача, соседи — обращаются с ней так, будто она психически неуравновешенна и даже безумна. В сцене, когда Розмари понимает, что ее соседи — сатанисты, а муж связан с ними, она звонит своему бывшему врачу. Тот соглашается помочь ей, но вместо этого передает в руки тех, от кого она хотела спастись. Зрителю дается возможность заподозрить, что Розмари действительно может быть сумасшедшей. Отвратительная беременность Розмари и чудовищные роды перекликаются с описанием беременности у Симоны де Бовуар как одержимости.

С другой стороны, «Ребенок Розмари» может быть прочитан профеминистски, как поучительная история о свободных женщинах 1960‐х годов, избегающих беременности и домашнего материнства. Например, Люси Фишер интерпретирует фильм как кошмарную историю о переживании беременности каждой женщиной[77]. В ее исследовании фильм — это аллегория различных способов изображения беременных женщин, репрезентированных в пассивных, сумасшедших, инфантильных, патологических и жалких образах. Поэтому фильм, драматизирующий тревогу по поводу расщепления идентичности во время беременности, одновременно представляет собой возврат исключенного из культурной памяти опыта беременных женщин: «стертого ранее из различных дискурсов, от религиозного и мистического до научного и медицинского»[78]. Переживание Розмари потери контроля над своим телом вплоть до того, что ее привязывают во время сцены родов, является аллегорией реальных переживаний беременных женщин и возвращает к теме социальной эксплуатации женского тела.

Следующие подряд кадры живота, тыквы и вытаскивания внутренностей в фильме «Опера Муфф», 1958, реж. А. Варда, оператор С. Верни

Обращение к интимному телесному опыту беременности и родов предлагает авангардный кинематограф. Работа «Окно Вода Ребенок Движение» 1962 года американского авангардиста Стена Брекиджа могла шокировать зрителей и зрительниц показом радикально реалистичных и документальных сцен процесса родов, содержащих съемки раздвинутых ног роженицы и вытекающей из влагалища крови. Кадры отторжения плаценты смонтированы с улыбками родителей, бликами света в стекле окна, на поверхности воды, тенями, падающими на освещенный крупный живот беременной женщины, каплями, стекающими по телу, омываемому водой. Повествование не последовательно, монтажные связи между пространством, которое окружает тело роженицы и ребенка, появившегося на свет, хаотичны, то есть свободны от диктата определенной последовательности действий. В таком нарративе освобождается внимание от привычных социально-экономических конвенций изображения беременности и акцент переносится с истории на телесные ощущения рожающего тела в кадре. Хотя в фильме множество шокирующих болезненных кадров с кровью, которые репрезентируют боль рождения и родов, они смонтированы с образами ласкового и теплого мира — режиссерский монтаж переводит разговор о беременности и родах в плоскость отношений между матерью, ребенком и миром, суть которых любовь и вопросы бытия.

В это же время в Европе Аньес Варда рассуждает о личном опыте (она была беременна во время съемок) и о глубокой связи между возможностью бытия и феноменом беременности. Ее короткометражный фильм «Опера Муфф» 1958 года рассказывает о беременной девушке и повседневной жизни жителей небольшого района. Фильм открывает крупный план беременной. За ним следует кадр с большой круглой тыквой, форма и положение которой в кадре вторят положению живота беременной. Жестокое потрошение тыквы намекает на чувство опасности жизни, которая ждет ребенка после рождения.

Затем в фильме появляется множество лиц пожилых людей, снятых в документальной манере (cinéma vérité) с ручной камеры, сцена с любовниками, наслаждающимися телами друг друга и позже — постановочные кадры с играющими на камеру детьми в масках. В обратном порядке в фильме проносятся все стадии жизни от старости к половой зрелости и детству. Варда была беременна дочерью во время съемок, в картине она рассуждает и о своем теле, которое оказывается медиатором, стирающим границы между жизнью и смертью, и одновременно несет в себе жизнь, которая неминуемо закончится. Исследовательница ее творчества Кьерран Хорнер отмечает[79]: эта мысль вторит известному высказыванию Симоны де Бовуар в книге «Второй пол» о том, что рождение является первым шагом к смерти, потому как «скользкий зародыш открывает цикл, который завершается гниением смерти»[80]. Тем не менее для Варда определяющими чувствами в рефлексии о состоянии беременности остаются сила жизни и любви, на это указывает сцена с любовниками, в чистых светлых кадрах они нежно обнимают, гладят друг друга и излучают доверие.

Важную роль в разрушении стереотипного опыта беременности и абортов играет высказывание от первого лица, описывающее реальный женский опыт, раскрывающий его как нечто телесное, интимное, как в фильме, в контексте вопросов социального неравенства. Показательно, что широкое распространение женского голоса в вопросе беременности и абортов в кино и на экране совпадает. В 1985 году вышла знаковая работа американской исследовательницы Розалинд Печенски «Аборт и выбор женщины», изучившей вопрос свободы репродуктивного выбора в контексте классовых, расовых отношений и вопросов сексуальной ориентации. Реальный женский опыт нежелательной беременности и абортов впервые получает полноценную репрезентацию благодаря женщинам режиссерам только во второй половине XX века, примерно в 1980‐е[81].

Беременное тело не может соответствовать канонам сексуальности в силу своих изменившихся форм и поэтому становится раздражителем устоявшихся общественных стандартов. Как мы увидели, в американских романтических семейных комедиях на экране беременное тело часто предстает как нечто нелепое, неловкое, смешное или унизительное. В жанрах ужасов образы беременных и беременности еще более отторгающие, пугающие, отвратительные, зачастую они указывают на инородность плода, связь женщины с демоническим и потусторонним, как в уже упомянутом «Ребенке Розмари» Р. Полански, «Седьмом знамении» К. Шульца (1988), «Эмбрионе» Б. Юзны (1998), «Дитя тьмы» М. Г. Сервера (2023). В кино, рефлексирующем беременное тело вне шаблонов, наоборот, связь между миром, жизнью, смертью и человеком оказывается позитивно или философски окрашена. Так как тело беременной репрезентирует биологические уникальные способности женского тела в сравнении с телом мужским, оно может быть представлено как триумф творческих возможностей. Как присущее женщине одно из самых сложных и уникальных состояний, оно актуализирует вопросы о феномене бытия человека и его конечности.

В жанре боевика появление беременной женщины в качестве главного героя оказывается невозможно в силу заведомо уязвимого положения ее тела. Поэтому здесь актуальной для женских персонажей становится сила материнского инстинкта в сочетании с маскулинной женственностью. С точки зрения агрессивной сексуальности современная артикуляция такой «сильной женщины» в подобном кино предполагает особый вид объективации и способы показа.

В исследовании нового голливудского боевика Ивон Таскер[82] обращает внимание на причины появления главных женских персонажей в популярных экшн-фильмах конца 1970‐х и 1980‐х годов. К этому приводит тенденция преуменьшать фигуру страдающего героя. Боевик становится более комическим (легким или циничным) или даже пародийным по тону[83]. Глобальный переход к более светлым настроениям позволил женским персонажам взять на себя центральные роли. Их значение настолько велико для этого периода американского кино, что Таскер приводит в пример книгу 1992 года «Новый Голливуд», написанную одним из ведущих британских киноведов Джимом Хиллером. На ее обложку был выбран знаменитый кадр с Линдой Гамильтон в роли Сары Коннор в «Терминаторе 2».

Материнский инстинкт — ключевой мотивирующий фактор действия для героинь в таком кино. Они сражаются, чтобы защитить своих детей — биологических, как Джон, сын Сары Коннор в «Терминаторе 2», или приемных, как спасенная Ньют, которую защищает Рипли (Сигурни Уивер) в фильме «Чужие». Власть и сила тела Сары Коннор и Рипли демонстрируются внешней маскулинностью.

«Чужой» Ридли Скотта и «Чужие» Джеймса Кэмерона — из тех немногих боевиков/фильмов ужасов, которые получили множественные критические оценки через призму самых разных теоретических взглядов. С точки зрения места, отведенного материнству как мотивирующему фактору для героини, связь между сиквелом Кэмерона и его более поздним «Терминатором 2» оказывается весьма показательной.

Наиболее известной является феминистская оценка Барбарой Крид природы того «монструозно-фемининного», которое создается в фильме «Чужой». В ее анализе ужасное оказывается связано именно с женской природой и мужским страхом перед ней[84]. Эта критика подтверждается в заключительной сцене третьего фильма, когда в тело Рипли вселяется Чужой и она решает пожертвовать собой, чтобы не допустить его появления. Несмотря на мужество и преданность своему телу, она не в состоянии сохранить собственную плоть от загрязнения унизительным инопланетным другим — чудовищной плодовитой матерью. «Чужой 3» более явно, чем другие фильмы, связывает Рипли/Уивер с инопланетной сущностью как фигурой Инаковости. На это, конечно, указывает и четвертая часть фильма, в которой клонированная Рипли уже сама обладает некоторыми свойствами Чужого, ее обостренное восприятие и кислотная кровь как будто напоминают о табу на менструацию и предменструальную эмоциональную лабильность. Прибытие Рипли в мужскую тюрьму вызывает среди заключенных ужас, панику и чувство неопределенности, связанные с самим присутствием женщины. Рипли приносит не только свое собственное (чудовищное) тело, но и инопланетянина в нем. Как мать, она является авторитетом в этой тюрьме — той, у кого заключенные ищут лидерства. В то же время она достаточно предстает как фигура как «другого», которую можно обвинять в окружающих героев хаосе и смерти.

Появляясь во всех фильмах, Рипли функционирует как ориентир для современной героини боевика. Однако разрабатывая для женщин роли бойцов, боевики и криминальные фильмы использовали стереотипы и образы, которые предлагают артикуляцию пола и сексуальности, выдвигая на первый план сочетание условно мужских и женских элементов. Героини предстают, во-первых, как носительницы мужского начала, мачо-харизмы, во-вторых, как матери и, в-третьих, как Другие. Иногда даже используют все эти характеристики по очереди в разных точках повествования. При этом выбор одежды для них определяется источниками вне кинематографа. У Сары Коннор это милитаристская минималистичная одежда и мужские крупные очки. Маскулинность Эллен Рипли особенно подчеркнута в фильме «Чужой 3»: бритая налысо, она становится более мужеподобной. Обладая маскулинизированными телами, мужской одеждой и личностными качествами, обычно закрепленными за мужчинами, героини американского боевика бросают вызов гендерным бинарным системам и создают то альтернативное пространство, в котором возможно представление об активной сильной женщине.

В XXI веке кино предлагает зрителю более смягченные варианты, где женщине, чтобы активно себя защищать, уже не обязательно быть гротескно-маскулинной. В «Убить Билла» 2003 года Квентина Тарантино главная героиня Черная Мамба, которую играет Ума Турман, мстит за украденного ребенка, и даже в знаменитом желтом костюме Брюса Ли она подходит под типичное представление о женской красоте — длинноногая стройная блондинка.

Духовно сильные женские героини режиссера Люка Бессона (Никита и Жанна д’Арк из одноименных фильмов, Лулу из «Пятого элемента») представляют собой типаж «девушек в беде». Их тела не обладают преувеличенно маскулинными чертами. Способность сражаться как мужчины они приобретают не сразу, но в результате обучения, сверхспособностей или богоизбранности.

Часто, если женщина не обладает маскулинными чертами, то ее физическая сила и ум оказываются связаны с внечеловеческими качествами: она либо пришелец, либо потусторонняя. Необыкновенные сверхспособности часто становятся в популярном кино объяснением возможности героини быть такими же быстрыми, выносливыми или умными, как герои-мужчины. Лулу Миллы Йовович может быть такой в силу того, что она является космическим существом, пятой стихией. Люси в исполнении Скарлетт Йоханссон из одноименного фильма получает невероятный интеллект в результате воздействия химического вещества, а в «Чудо-женщине» Диана Принс в исполнении Галь Гадот — бессмертная женщина-амазонка.

В фантастических фильмах последнего десятилетия с центральными женскими персонажами реальное тело героинь часто заменяется на альтернативное. Например, искусственное, подобное женскому, но более мощное и сильное, чем человеческое, вмещающее в себя искусственный интеллект, — как в фильмах «Из машины» (2014) или «Призрак в доспехах» (2017). Часто искусственная или потусторонняя женская сущность имеет лишь женскую человеческую оболочку — как в фильме «Побудь в моей шкуре». Или она может быть лишена тела вовсе и сливаться с технологиями — как в фильме «Она» (2013), «Кровь машин» (2019) или том же «Призраке в доспехах».

Подробно этот жанр как ключевой в обнажении функции женщины как Другого в культуре мы рассмотрим в следующей главе об инаковости.

Более распространенной модели объективированной женщины противопоставляется новый образ из американского боевика 1990‐х. В нем женское тело частично маскулинизировано, а мотивация связана с материнским инстинктом или необходимостью спасти планету. Активное действие героини диктуют уже не столько распространенные женские стандарты красоты, сколько образцы культа тела мужского.

Как мы увидели, самовыражение женщины на экране тесно связано с проекцией на ее тело и его особенности, так как именно через него индивид пропускает культурные установки и осознает свою уникальность. В феминистской теории телесность становится источником субъективного женского опыта посредством феноменологической оптики. В 1975 году Элен Сиксу пишет об этом в «Хохоте Медузы». Согласно ее концепции, процесс письма — это выражение телесной субъектности. Женщина должна писать самое себя — писать о женщинах и привлечь их к процессу писания, от которого они были отторгнуты так же жестоко, как от собственных тел — стандартами красоты, нормами поведения и правилами морали[85]. Согласно идеям Сиксу, так же, как нельзя говорить об одном бессознательном, похожем на другое, нельзя понимать женскую сексуальность как однотипную, гомогенную и послушную классифицирующим кодировкам. Связь женского письма и тела предстает здесь как опосредованная. Это подключение и перевод чувственного восприятия на язык письма. Превращение в текст выглядит как процесс кодировки. Тело и текст связаны процессом кодирования, или, в обратную сторону, декодирования, расшифровки. В кино визуально-аудиальная образная сторона создает наглядные примеры такой связи.

Танец Магды в фильме «Бездна», 1910, реж. У. Гад, оператор А. Линд

В фильме «Бездна» Урбана Гада 1910 года с Астой Нильсен в главной роли язык тела в буквальном смысле становится авторским субъективным женским текстом. Магда влюблена в циркача. В одной из сцен она страстно признается в любви, двигаясь в ритме танца живота вокруг возлюбленного.

Язык ее тела в блестящем облегающем черном платье создает эстетичный, эротичный, направленный на возбуждение мужчины жест, но передает сексуальность и страсть тела в гораздо более чувственном смысле — как интенцию, присущую женской субъектности. Нильсен часто говорила, что с камерой у нее как у актрисы сложились почти эротические отношения. Чувствительность к объективирующему взгляду камеры используется Нильсен для преодоления статуса пассивного объекта и обретения активной роли, подчиняющей себе зрителя. Можно сказать, что во всех своих героинях, от пролетарской девушки до дамы высшего класса, от испанки до эскимоски и от журналистки до стареющей шлюхи, она, взаимодействуя с камерой, проверяет границы пространства женственности. Их характеры различны, но похожи между собой субъективно женской эмоциональностью, эти эмоции активизируют тело актрисы Нильсен и создают узнаваемый жестовый портрет ее героинь в каждом из фильмов. Актерский перформативный ресурс оказывается исключительным подспорьем для реализации женской версии текста.

В эпоху сексуальной революции освобождение женского тела на экранах предлагало самые разные формы, однако многие из них остались в рамках эксплуатации сексуальности. В «Маргаритках» 1966 года Веры Хитиловой, наоборот, присущая женщине сексуальность как греховность становится источником революционной силы сопротивления установившемуся буржуазному порядку. Главными героинями фильма являются две подруги Марии, нарушающие нормы приличного буржуазного общества. Даже сегодня в фильме в первую очередь считываются антибуржуазные посылы. Героини появляются везде, где есть чопорные добропорядочные буржуа, и высмеивают их через нарушение этикета и правил поведения. Они нагло флиртуют и заигрывают с мужчинами, едят со стола руками, кидаются едой, ходят по столу и качаются на люстрах. Их природный эротизм становится источником для форм подрывной деятельности и свободы. Шаг за шагом они все подвергают своим нападкам. В одной из сцен, лежа на покрывалах, они вырезают ножницами из ткани лекала по форме своих тел, а затем в буквальном смысле начинают резать ими ткань фильма. Ножницы перемещаются от ткани к телу, когда первая Мария разрезает одежду второй. «Это уже слишком», — говорит та и в отместку отрезает ей руку, которая висит в воздухе как кусок отрезанной бумаги. Марии, играя в свою безумную игру и все время ухмыляясь, бегают друг за другом и отрезают части тел. Затем они отрезают друг другу головы, которые плывут по экрану и спрашивают: «Есть ли в этом смысл?» И сами же отвечают: «В этом нет смысла». Их психика и тела, превратившиеся в анимированные фрагменты, оказываются революционным источником нестабильности, делают нестабильным сам фильм и помещают женщину в его центр как источник возможных трансформаций.

В фильме 2019 года «Портрет женщины в огне» Селин Сьямма представлена рефлексия о женском авторстве в противовес мужскому. История рассказывается от первого лица. Художница XVIII века проводит несколько недель на острове. Там она рисует портрет состоятельной молодой женщины для ее будущего мужа, который, увидев портрет, должен утвердиться в своем намерении жениться. Между женщинами возникает близкая связь, которая не мешает, а, наоборот, помогает художнице выполнить свою работу. Портрет оказывается возможен благодаря чувственно-объективирующему, проницательному взгляду художницы, сумевшей почувствовать модель. С одной стороны, фильм очевидным образом переприсваивает male gaze и превращает его в female gaze. Он демонстрирует редкое для эпохи Просвещения женское авторство в живописи и показывает, какой увидела художница молодую образованную особу, не имеющую права на выбор собственной судьбы, лишенную возможности продолжить обучение и насильно выданную замуж. Ни один мужчина не смог бы увидеть ее такой. С другой стороны, это очевидно эстетизированный, воспевающий сексуальность, эротизированный и объективирующий взгляд, желающий обладать наблюдаемым телом. Субъективное женское письмо конкурирует в этом фильме с мужским и лишает мужчину любого права голоса.

Прямая связь между письмом, телом и рождением уникальной субъектности осмыслена в фильме 1996 года «Записки у изголовья» британского режиссера Питера Гринуэя. В первой сцене на лице и шее четырехлетней Нагико пишет ее отец. Каллиграфические символы означают ее имя и рассказывают историю сотворения человека Богом. На уровне события процесс творения личности Нагико (Вивьен Ву) определяется ее отцом в соответствии с текстом, который он пишет на ней. Повзрослев, она становится более уверенной в себе и начинает писать на своих клиентах сама. «Теперь я буду ручкой, а не бумагой», — говорит она в одной из сцен, что иллюстрирует подрыв фаллоцентрической традиции, о которой говорил Жак Деррида, непослушание послушного объекта. Взяв в руки перо и начав писать на телах мужчин, Нагико выходит за пределы мощной власти патриархата, учится произносить свои слова, писать свой текст, управлять судьбой и формировать уникальную идентичность, присваивая и ниспровергая женоненавистнические формы угнетения. Иероглиф в фильме становится символом женщины. Он является закодированным знаком, смысл которого недоступен непосвященному, как и женское тело.

Предельную близость между текстом и телом обнаруживает речь — первичный субъективный способ выражения языка. Первый фильм Шанталь Акерман — короткометражка «Взорвись мой город» (1968), построенный как эссе с закадровым голосом. С первой сцены голос героини (сама Акерман) бубнит милую песенку, слов которой разобрать нельзя. Девушка поднимается в квартиру и, танцуя, создает хаос в месте «традиционного» обитания женщины — на кухне. На пол летят моющие средства и предметы, все заливается водой. Затем она заклеивает двери, окна, открывает газ на плите и взрывает дом. Закадровая милая песенка звучит нейтрально, но чем больше распространяется в пространстве хаос и разрушение, чем яснее становится, что героиня собирается взорвать себя открытым газом плиты, — тем напряженнее становится голос, переходящий в отрывистые возгласы, истерический смех и в финале в мычание. Невозможность диегетической речи в фильме иллюстрирует отсутствие у женщины права на субъектность, замкнутость ее в той среде обитания, которую для нее определила культура, — на кухне. Сползание в нечленораздельное мычание предстает как крик о деградации, потере субъектности и уникальности, единственным возможным выходом из которой оказывается взрыв и то женское высказывание, которое начинается за пределами показанного мира и всего повествования фильма — как внешнее, внедиегетическое положение голоса.

В фильме «Она» Спайка Джонса 2013 года главный женский герой — искусственный интеллект. Ее пол, ум, эротизм — все передается голосом. И именно свобода от объективированного тела, вненаходимость по отношению к центральному мужскому персонажу, а также распределенность в пространстве интернета дает ей возможность ускользнуть и артикулировать голосом свою независимость.

Рассмотренные в этой главе примеры показывают: женское тело в кино амбивалентно, оно может транслировать как патриархальные, так и феминистские ценности. Женский природный эротизм оказывается под давлением сложившихся общественных норм и стандартов красоты, поэтому такие характерные для женщины состояния, как менструация и беременность, не обретают на экране полноценного воплощения. Если они представлены в фильмах, то чаще описаны с точки зрения стереотипов. В этом случае женское воплощение получает негативную оценку как опасная и рационально необъяснимая сила. Беременное тело в популярном кино высмеивается как неуклюжее и неудобное. В феминистском и авангардном кино встречаются фильмы, заигрывающие с такими стереотипами. Они утрируют образ угнетаемого патриархальными рамками тела с целью донести до него существующую проблему эксплуатации сексуальности и проиллюстрировать его дисциплинарный контроль тела.

Другой стратегией феминистского утверждения становится попытка переприсвоить эксплуатацию сексуальности, поэтому проститутка в фильме понимается уже не в категориях морального осуждения, а транслирует право на свободу распоряжаться собственным телом. Тем не менее избежать образа секс-работницы или косвенного указания на сексуальную работу получается, только смещая внимание на другие стандарты тела или материнский инстинкт — например, маскулинное тело борющейся матери, которое предлагает современный американский боевик. Уходящие от подобного утрирования фильмы, которые предлагают образ сильной женщины, попадают в уже описанные нами выше стереотипы о стандартизированно сексуальной женщине (вариант стандарта сексуальности — девственность) или о женщине как о Другом, который обладает потусторонней или внеземной силой, пугающей и/или неуправляемой.

Уникальная способность женского тела к трансформации определяет культурные стереотипы страха и табу по отношению к женщине и ее проявлениям субъектности, и она же несет в себе потенциал для сопротивления и революционного захвата письма. Женское письмо, рефлексирующее свою субъектность из телесного опыта, возвращает женщине право на голос и собственную уникальность, свободную от патриархальных установок. Способы выражения именно женской чувственности входят в противостояние с распространенными формами киноязыка, заигрывают с объективирующей камерой, разрушают канон представления тела при помощи монтажа, письма и речи, присваивая себе эротизм и подрывая патриархальные установки.

Глава 3

Женщина как Другой: аспекты инаковости

Холодное тусклое подземелье. Черноволосая красавица в царственном развевающемся темном платье бесстрашно идет в руки полиции. Ее ждет вечная тюрьма. На крупном плане она смотрит уверенно вперед, но в глазах стоят слезы. Она — женщина из иного мира, сдержанная и строгая, чувственная и смелая, но совсем непохожая на уютную земную жену. Это Мария Казарес в роли Смерти в последней сцене фильма «Орфей» Жана Кокто. У нее нет права на любовь, она будет забыта, как только ее возлюбленный Орфей прикоснется к беременному животу своей жены и погрузится в мирскую радость семейной жизни. Страдания Смерти в исполнении Казарес воплощают драму женщины как Другого в культуре. Мрачная леди, таинственная незнакомка, искушающая и манящая, опасная и чарующая, всегда чужая, за пределами сложившихся социальных канонов, но всегда необходимая. Ее загадка — одна из древнейших тем искусства, литературы, мифологии и религии в западной культуре. Она стара, как Ева, и, судя по всей истории кино, по-прежнему актуальна.

Вопрос об «инаковости» женщины является одним из двигателей феминистского движения. Очевидное различие между мужчинами и женщинами оказывается не таким уж нейтральным, если оно рассматривается в реальном социальном контексте. Впервые об этом заговорила прямо Симона де Бовуар, показав, что в культуре место женщины определяется не независимо, но только в оппозиции к мужчине — иными словами, женщина всегда понимается как «не-мужчина». Так как традиционно под человеком в дискурсе западной культуры подразумевается именно белый мужчина, то конструирование женской субъектности вмещает в себя опыт человеческого и внечеловеческого одновременно. В этом смысле женщина как субъект представляет собой эмпирический референт Другого и оказывается исторически соотнесена с внечеловеческим как потусторонним. Теоретическая рефлексия данного вопроса феминистским движением второй половины XX века привела к расширению понимания проблемы Другого как проблемы социальной маргинализации женщины[86].

В кино этот культурный подтекст разлился множеством женских амплуа — от наследниц томных призрачных литературных героинь, преследующих своих любимых с того света, до вампирш, роковых и загадочных femmes fatales из голливудских фильмов нуар, и инопланетных, потусторонних существ в современных кассовых кинохитах. Каждая из них несет в себе что-то опасное и пугающее, прежде всего для мужчины и патриархальной системы в целом.

Однако до появления феминистской критики кино 1970‐х само теоретическое конструирование не могло выйти за пределы мужской интерпретации образов[87]. Киноведческий анализ фильмов Барбары Крид, Лоры Малви, Мэри Энн Доан, Энн Каплан и многих других исследовательниц развенчали мужской взгляд на женщину в кино и обнажили лежащий в основе большинства феминных кинообразов страх перед ее сексуальностью. Это позволило не только обнаружить репрезентацию патриархальных стереотипов, но подготовило почву для освобождения от них и выстраивания новой кинематографической оптики, свободной от мужского объективирующего и опасающегося взгляда.

Однако стоит отдельно обозначить, что миф о женственности все-таки не настолько универсален. В 1991 году в журнале «Искусство кино» вышел программный текст Майи Иосифовны Туровской. Размышляя о женщине в советском кино, она обращала внимание на предпосылки для формирования противоположных мифов: о буржуазной семье и матери и о femme fatale. Однако в Советском Союзе не мог сформироваться ни миф о комфортном доме с присущими ему атрибутами — высококлассной бытовой техникой, супермаркетами, всей индустрией жизнеобеспечения, — ни миф о роковой красотке, так как полноценного института моды — рекламы, косметики и парфюмерии, естественных для буржуазного общества, — не было. Советская женщина не знала всей этой буржуазной жизни, и «эмансипацию» она получала не столько как право, сколько как обязанность — обязанность «стать трудовой единицей», ведь другой возможности выжить ни у нее, ни у новой страны не было. Кроме того, специфика патриархально-матриархальной структуры в Советской России осложнялась домостроем, согласно которому мужчина в глазах советской женщины является моральной ценностью — мать-одиночка была слишком типичным явлением для Советского Союза. Поэтому в советских «классических текстах», продолжает Туровская, нет ни секс-бомбы а-ля Мэрилин Монро, ни femme fatale — даже «сама» Любовь Орлова вынуждена была играть сельских простушек и домработниц, чтобы лишь к концу фильма оказаться лауреатом премии или членом правительства, «звездой» по-советски. Мифом о советской женщине оказывается по преимуществу трудовой миф и, шире, — миф о Матери-Родине[88].

На мировом же киноэкране в отображении женских персонажей сосуществовали две эти тенденции. Хотя викторианский идеал, закрепивший за женщинами клише о том, что они безусловно слабый и прекрасный пол, уже начал терять свою силу, он все еще господствовал. Общество ценило в женском поведении добродетели будущей жены и матери, пассивность и скромность, и на экране им соответствовали милые героини с юными кукольными лицами, большими глазами и вьющимися белокурыми волосами. Ангельские девичьи образы в исполнении Мэри Пикфорд и Лилиан Гиш сделали их первыми звездами Голливуда и заложили основы для формировавшегося канона женского секс-символа — блондинки с нежным взглядом и пухлыми губами. Милый, уютный хрупкий образ наследует образу девственницы и искупительницы — древнейшему женскому архетипу, восходящему, например, к таким образам, как Дева Мария, Афина или Диана.

Противоположный женский архетип несет на себе печать потусторонней мрачной красоты. Вакханка, Клеопатра, черная Лилит, Саломея и многие другие пронесли сквозь века стереотип о женщине как угрозе. И пока в Америке на экранах торжествовали первые белокурые звезды, в ранней европейской кинематографии — например, в Италии, тоже одной из первых сделавшей в продвижении фильмов ставку на актрис, начал формироваться жанр дива-фильмов. В них центральный образ наследует именно мрачному женскому архетипу — в Италии 1910‐х годов слово «дива» ассоциировалось с сильной, красивой и опасной женщиной, непосредственным прототипом которой стала роковая красавица XIX века в живописи и литературе.

Дива-фильм можно охарактеризовать как мелодраму с ориенталистским декором, посвященную таким женским проблемам, как старение, развод, супружеская измена, беременность и социальная занятость. Героини в этих картинах сводили с ума мужчин и разрушали семьи, но сами оставались неприкаянными, потерянными и одинокими. В декадентской картине «Сатанинская рапсодия» Нино Оксилия 1917 года интерпретируется сюжет сделки между дьяволом и женщиной-Фаустом. Уставшая чахнуть и бояться смерти забытая старуха Альба д’Ольтревита (фамилия переводится с итальянского «за пределами жизни») в исполнении Лиды Борелли мечтает вернуть красоту и молодость. Сатана предлагает ей то, что она хочет, но с одним условием: в ее жизни не будет любви.

В образе Альбы сосуществуют две разнонаправленные интерпретации женского начала. Первая — идея о неспособности женщины противостоять злым силам, которая наследует еще средневековому дискурсу о женщине-ведьме, находящейся под влиянием дьявола. Опасность подчеркивается уже в начале фильма, где Борелли одета как Саломея, жестокая роковая женщина. Отсылка к Саломее цитирует актерское амплуа актрисы, благодаря которому она покорила итальянскую аудиторию в 1902 году. Кроме того, одежды библейской героини на Альбе предсказывают развитие сюжета — в фильме из‐за нее погибнет несколько мужчин.

Другая тенденция в образе прославляет женское чувство независимости. Женская фигура оказалась идеальным средоточием происходящих перемен в западном обществе конца XIX — начала XX века. Расцвет городской жизни, эмансипация женщин, новое чувство времени, ощущение обновления культуры в полной мере отразились в искусстве модерна. В соответствии с саморефлексивным прочтением фильма режиссером[89], персонаж Альбы связан с образом-временем, созданным Идой Рубинштейн и Лои Фуллер, двумя другими известными звездами той эпохи. Легенда «Русских сезонов» Ида Рубинштейн впервые появилась на парижской сцене в 1909 году. Ее выступление, где она медленно выпутывалась из похожих на кокон полос ткани, загипнотизировало публику. Она была похожа на бабочку, освобождающуюся из куколки, или на душу, покидающую мертвое тело.

Древний символ бессмертной души, бабочка, является главным образом стиля ар-нуво. Впервые Альба видит настоящую бабочку в саду, она становится ее альтер эго и символом поиска новой идентичности за пределами строгих правил замка. Метафорическим изображением внутренних психологических изменений героини становятся светящиеся переливы фаты в сцене перед зеркалом. Игра кружащихся тканей, мерцание свечей и танцевальные движения напоминают кокон-куколку Иды Рубинштейн и предвещают рождение женщины будущего. Каждая из сцен с вуалями — это попытка определить женственность в соответствии с типичными тропами ар-нуво — от женщины-бабочки до женщины-облака. Так, в финале актриса явно цитирует знаменитый танец Лои Фуллер, сделавшийся символом женской эмансипации и объединения технологии, науки и воображения. Смоделировав движения по знаменитой хореографии Лои Фуллер с ее мягкими тканями и разноцветным электрическим светом, Альба становится внеземным существом, излучающим свободу и энергию. Из старомодной роковой дивы героиня фильма превращается в «новую» женщину современности. Как мы увидим далее, идея о трансформации женской энергии из опасной и разрушительной в новую, свободную постепенно проникает в культуру.

Появление новой женщины на экране не было чем-то специфически итальянским. В том же 1917 году во Франции вышел приключенческий многосерийный фильм «Вампиры» от мастера жанра Луи Фейада с Мюзидорой в главной роли певицы и разбойницы Ирмы Вейп (анаграмма от vampire). На загадочности и недосягаемости героини была построена вся рекламная кампания фильма. Плакаты изображали затянутую в черное трико голову разбойницы с вопросами: «Кто? Что? Когда? Где?» В третьем эпизоде фильма она появляется в образе летучей мыши, в обтягивающем черном комбинезоне, ставшем впоследствии визитной карточкой образа. Буквально за считанные недели Мюзидора стала суперзвездой, вписала себя в историю французского кино, была вознесена в качестве музы движением сюрреалистов и дадаистов, а спустя десятки лет была воспета современными нам режиссерами, например, в фильме 1996 года «Ирма Вейп» и одноименном сериале 2022 года Оливье Ассаяса.

Мюзидора в образе Ирмы Вейп в фильме «Вампиры», 1917, реж. Л. Фейад

Автор «Манифестов сюрреализма», основатель движения сюрреалистов Андре Бретон восхищался ее стилем и считал каноном образа современной женщины. Луи Арагон, его товарищ и коллега, вдохновлялся Мюзидорой при написании своего первого романа. Он описывал ее так: «Она словно неуловимое божество, которое иногда становится женщиной, иногда чистой абстракцией»[90]. Уже в начале XX века одновременно таинственный, свободный и чувственный образ, созданный Мюзидорой, обнажает свой культурный потенциал благодаря абстрактному эротизму, кульминацией которого является то самое черное трико. Оно обрисовывает контуры красивого тела и перетягивает на себя внимание, уводя зрителя от критической оценки морально двусмысленной женщины. Ее непокорность, безразличие к морали и религии скорее возбуждают публику, чем возмущают. Однако по сюжету и зритель следит именно за тем, как сыщик вот-вот поймает ее и она, наконец, будет наказана: демоническая феминная бестия, вырвавшийся на свободу Эрос снова окажется под властью принятых норм и Сверх-Я.

Для истории кинематографа Ирма Вейп — первый центральный женский персонаж в детективном кино. Жанр детектива вернется к образу опасной незнакомки в нестабильные и кризисные 1940‐е. Голливудскую индустрию того времени пронизывали фатализм и мрачность — в основу визуального канона фильмов нуар легли стилистические особенности европейских режиссеров, в большом количестве эмигрировавших во время и после Второй мировой войны в США. Так в американское кино пришли авторские черты кинематографических стилей Роберта Сиодмака, Билли Уайлдера и Фрица Ланга: контрасты и тени немецкого экспрессионизма, ночь и туманы из французского черного реализма стали характерными особенностями нуарного кино.

В 1940‐е произошло резкое изменение женской роли в обществе — так как мужчины уходили на фронт, их рабочие места занимали женщины, и в экономике повсеместно произошло гендерное перераспределение. Травмированные войной мужчины, возвращаясь с фронта, не находили дома патриархального рая, о котором мечтали, и послевоенные годы стали временем разбитых надежд, разочарования в американской мечте, эрозии идеологии национального единства. Типичный для героев нуара страх потерять стабильность, идентичность и безопасность отражает доминирующие чувства того времени. Отношение к женщинам в фильмах нуар тоже характерно: огромное количество американских картин несет в себе чувство страха и одновременно благоговения перед женщиной, доминирующий образ в них — образ «женского» зла или femme fatale.

Анализ образа роковой женщины на рубеже веков показывает: далеко не всегда феминное зло рассматривалось именно как смертоносное — гораздо важнее оказывается его эротический аспект. Женщины, заманивавшие мужчин в бездну или в глубины моря, снова и снова изображались в контексте своей сексуальной привлекательности. Они буквально были для мужчин-художников «животными», которые «радостно утаскивали мужчину обратно в природную тюрьму дегенеративного материализма», используя для этого свою сексуальность[91]. Смертоносной роковой женщине не обязательно убивать или причинять кому-либо вред — она несет угрозу самим своим присутствием. Буквальный перевод термина femme fatale включает следующие смыслы: вызывающий или способный вызвать смерть; губительный или катастрофический; предназначенный и неизбежный. Роковая женщина несет в себе сразу все эти смысловые уровни, и переход от смертоносности к сексуальности как оружию очень легкий.

Более того, появление образа femme fatale стало «четким указанием на масштабы страхов и тревог, вызванных сдвигами в понимании половых различий»[92] к концу столетия в науке. Особенно с точки зрения нового определения женской сексуальности, включая работы Фрейда, которые совпали с периодом индустриализации и развитием механических средств воспроизведения. Поэтому, несмотря на то что происхождение femme fatale связано с литературой и живописью, ее репрезентация в кино имеет особое значение: кинематограф как технология представления стал новым «домом» для роковой женщины.

Для теории феминизма этот образ интересен сразу с нескольких позиций. Во-первых, пересматривается сам термин, так как общее понятие femme fatale на экране было определено теорией кино, когда в ней еще доминировали мужчины. Оно выстраивалось по отношению к литературной традиции «круто сваренного» (hardboiled) детектива, где главным героем всегда был мужчина[93]. Как следствие, при анализе центральных женских персонажей в нуаре возникали трудности, далеко не все героини соответствовали предзаданному описанию. Во-вторых, это богатое поле исследования для традиционной феминистской оптики, а именно для анализа стереотипных представлений о женщинах. Фильм нуар — это мужская фантазия, женщина по-прежнему определяется здесь своей сексуальностью. У мрачной женщины из фильма нуар есть то, чего не хватало ее невинной сестре, — доступ к своей сексуальности и, следовательно, к сексуальности мужской, а также сила, которую этот доступ открывает. Поэтому в нуаре мужчины стремятся контролировать женскую сексуальность, чтобы не быть уничтоженными ею. На почве детективной истории место женщины часто вытесняет саму проблему преступления, выводя на первый план отношения героя с женщиной. Являясь фигурой определенного дискурсивного беспокойства и потенциальной эпистемологической травмы, она никогда не бывает такой, какой кажется. Она сама превращается в тайну и центральную проблему в раскрытии истины, а местом вопросов о том, что можно и что нельзя знать, становится сексуальность[94].

В стереотипе о таинственной силе женщин на примере femme fatale теория феминизма обнаруживает мощный образ, выражающий активную деятельность. Анализ ярких, самостоятельных, противоречивых героинь расширяет скрытые и ранее ускользнувшие от традиционного анализа черты характера роковых женщин этого периода, меняет представление о них и границах определяющего термина.

Женские персонажи в нуаре больше не занимают подчиненные роли своих второстепенных предшественниц. Это единственный период в американском кино, в котором женщины смертельно опасные, но сексуальные, возбуждающие и сильные. Чаще всего они бросают вызов традиционному патриархальному обществу. Так, в «Двойной страховке» 1944 года Филлис игнорирует роль преданной домохозяйки, которую приготовило ей общество, а главная героиня «Милдред Пирс» 1945 года в исполнении Джоан Кроуфорд упрямо стремится быть независимой от мужчин.

Однако подобные вызовы обществу приводят героинь к маргинализации, а их характер часто представляет собой средоточие целого ряда противоречий. Роковая женщина уже с раннего звукового кино известна своей изменчивостью и вероломством. Например, в фильмах Штернберга с Марлен Дитрих: в «Распутной императрице» 1934 года героиня — обворожительная и чувственная, но мягкая и податливая молодая графиня. Однако после замужества со слабоумным русским престолонаследником и смерти его матери превращается в закрытую, гордую, честолюбивую, самовлюбленную женщину, способную на государственный переворот и убийство мужа ради имперского трона.

Глория Свенсон в роли роковой женщины Нормы Десмонд в фильме «Бульвар Сансет», 1950, реж. Б. Уайлдер, оператор Д. Зейтц

В нуар-триллере, где мужской голос за кадром проговаривает процесс поиска истины, герой никогда не уверен, честна женщина или нет. Ее характеристики противоречивы, образ раздроблен и находится одновременно внутри и вне стереотипа. Например, в фильме «Почтальон всегда звонит дважды» Кора демонстрирует немотивированное переключение ролей: секс-бомба — трудолюбивая, амбициозная женщина — игривая любящая супруга — испуганная девушка в беде — жертва мужской власти — безжалостная убийца — будущая мать — жертва закона[95].

Противоречие проявляется и в визуальной репрезентации героинь: даже классические «женщины-пауки», заманивающие всех персонажей в свою паутину, оказываются сами зажаты тисками объективирующей камеры. Как пишет Дженни Плейс, исследовательница репрезентации женщин в жанре нуар, Норма Десмонд (Глория Свенсон) в «Бульваре Сансет» (1950, реж. Б. Уайлдер) визуально доминирует над мужскими персонажами, но вместе с тем она и заложница своего объективирующего доминирования, в этом ее драма — стареющая звезда, которая никак не может смириться с закатом своей красоты и карьеры. В своем огромном доме она всегда доминирует в кадре, находится в его центре, но именно это центрирование не дает ей свободы и требует поддерживать собственный миф о славе — в то время как ее жизнь режиссирует мужчина, исполняющий при ней роль дворецкого. Необходимость поддерживать для себя собственный миф сводит ее с ума. Образ Глории Свенсон подчеркивает извращенную сторону эксплуатируемой кинематографом сексуальности: ее руки скрючены подобно когтям, темные очки, во рту причудливый мундштук[96].

Бриджит О’Шонесси (в исполнении Мэри Астор) за решеткой в конце фильма «Мальтийский сокол», 1941, Дж. Хьюстон, оператор А. Эдисон

Подобные детали стали узнаваемыми тропами жанра. Яркие украшения и макияж в фильмах нуар маркируют женщину как источник сексуальной женской силы, источающий опасность. Оружие и неизменные сигареты в их руках становятся символом угрожающей, «неестественной» для них «фаллической» силы. В кадре часто оказываются длинные, красивые ноги, оцениваемые мужским взглядом. Однако после того, как фильмы нуар демонстрируют опасную и пугающую силу роковой женщины, либо визуально заключают ее в тюрьму — с помощью композиции кадра, как это было в «Мальтийском соколе» (1941, реж. Дж. Хьюстон), — или убивают ее («Целуй меня насмерть», 1955, реж. Р. Олдрич, «Двойная страховка», 1944, реж. Б. Уайлдер). Так фильмы нуар воплощают мужское желание контролировать сильную, сексуальную женщину.

Femme fatale фильмов нуар, в отличие от соблазнительниц-вамп из фильмов 20‐х годов, чрезмерно — для патриархата — амбициозны, что и становится в нуарных фильмах их изначальным «проступком», за который они и наказываются, — честолюбие не соответствует статусу женщины. Амбициозность женщин метафорически выражается в свободе их действий и в визуальном доминировании внутри кадра. В «Двойной страховке» героиня хочет получить деньги и отказывается от спокойной жизни среднего класса, в «Бульваре Сансет» она стремится быть звездой, а не тихо стареть в своем доме, в «Целуй меня насмерть» в центре сюжета женская мечта о «великом». Такой приоритет личного и отказ от преданности мужчине со стороны женских персонажей интерпретировался в мужской критике как нарциссизм героинь — однако с феминистской точки зрения это указание на их независимость и рефлексию.

Еще одно важное визуальное указание на противоречивую женскую природу в фильмах нуар — зеркала. Отражения всегда не то, чем кажутся, поэтому в традиционном киноведении они часто интерпретируются как признак двуличной женской природы. Но одновременно с этим зеркала являются классическим символом психической рефлексии, процесса сложного внутреннего диалога. Женское отражение проявляет новое понимание децентированной, разломанной субъективности человека, осознавшего себя после Второй мировой войны. Вспомним финал фильма «Леди из Шанхая» Орсона Уэллса с Ритой Хейворт в роли Розали Баннистер. Фильм кончается кадром с множественными отражениями героев в комнате кривых зеркал, Розали совершает роковой выстрел — и вместе с разбитыми зеркальными осколками рассыпаются надежды представителей послевоенного поколения на возможность сохранить цельность.

Желание разгадать темную тайну, обрести свободу и новое дыхание, выйти из ощущения дезориентации, которое испытывал человек середины XX века, снова подтолкнуло кино изображать загадочную женскую фигуру, вдохновлявшую мечтать об идеале. Греза обрела форму идеальной женщины, созданной мужчиной. Мифический архетип этого образа — история о Пигмалионе и Галатее. Творец влюбляется в творение своих рук, настолько совершенное, что способно ожить. После промышленной революции эта история начинает преображаться — из разговора о силе искусства она превращается в идею достижения совершенства при помощи разума и технологий, вершиной которого будет создание идеальной женщины. Эта идеальная женщина — образ, полный противоречий. Он воплощает в себе одновременно и концентрированную жизненность окружающего мира, и принципиальную инаковость мира искусственного. Она — источник жизни, но она же принадлежит миру «неживому», нечеловеческому и несет опасность. Амбивалентная связь между живым-неживым родственна самой природе киноизображения. Наглядно это прослеживается в раннем немом кино, саморефлексировавшем природу собственного языка.

Картина «Падение дома Ашеров» 1928 года французского авангардиста Жана Эпштейна снята по мотивам рассказов Эдгара По «Падение дома Ашеров» и «Овальный портрет», где подробно разыгрывается история об оживлении неживого. В центре сюжета — мистический притягательный портрет, написанный художником, хозяином дома, со своей жены. По мере того, как портрет детализацируется, она постепенно теряет жизненные силы. Художник видит ее болезнь, но не может оторваться от образа на холсте, он манит его, требует продолжать рисовать. Увлеченность художника показана в фильме как болезненная: чем дольше он рисует, тем более нездоровым кажется сам.

Первые кадры процесса рисования переданы следующим образом: удар кисти с краской по холсту портретируемая ощущает как болезненную пощечину. По мере продолжения работы она раздваивается на экране, ее тело лишается плотности (чтобы показать это, Эпштейн использует принцип двойной экспозиции) и тает, словно окружающие ее свечи. В скором времени жена художника умирает, и хозяин дома вместе с гостем хоронят ее. В финале истории против случившегося бушует природа: сильнейшие ветра гуляют по дому, болото и деревья сотрясаются, земля вот-вот разверзнется и поглотит дом.

Эпштейн рефлексирует гипнотическую силу искусства — картина, от которой художник не может отвести взгляд, становится аллюзией на отношения между зрителем фильма и происходящим на экране. Но подспудно он поднимает и вопрос об эксплуатации идеалов женской красоты и об иррациональном страхе перед женской силой. По сюжету от будущего портрета страдают оба — и мужчина, зависимый от своего творения, и женщина, ставшая для него источником. Но она не способна соответствовать его требованию, это требование иного, внечеловеческого, мифического идеала. Идеальный образ оказывается сильнее самой женщины: муж с любовью смотрит на портрет, а не на нее. Именно это превосходство образа в силе становится причиной болезни и смерти жены. Однако на следующую ночь после похорон она вернется с того света и принесет с собой неистовство природы. Мрачный финал представляет женскую форму как изначально иррациональную. Важно здесь и то, что именно женщина вдохновляет художника на творение, она источник творчества, жизненной силы и энергии. Эссенциальные характеристики кино в этом контексте обладают именно женской природой. Таинственность женской силы и внечеловеческий, искусственный и технический характер природы кинематографа оказываются источниками непредсказуемой силы и проживают свою историю на экране.

В одном из самых влиятельных научно-фантастических фильмов в истории кино, «Метрополисе» Фрица Ланга (1926), «женщина-киборг» воплощает мужской страх начала XX века перед силой технологий и новой, эмансипированной женщиной — и то и другое угрожает патриархальному контролю[97]. Выход фильма на экраны совпал с утратой достоверности викторианского женского идеала: в «Метрополисе» у светлокудрой ангелоподобной Марии появляется злая копия. Викторианский идеал репрезентирует одновременно и чистую добродетель (Мария), и опасное зло (лже-Мария). Они показаны в фильме в двух стереотипных образах женственности — девственницы и женщины-вамп. Оба образа являются мужскими проекциями, оба несут угрозу мужскому миру высоких технологий и эффективности. Работающая девушка Мария предана чувству, она ассоциируется с классическими ценностями воспитания, привязанностью и эмоциями, которым нет места в мужском мире инструментальной рациональности. Ее злой двойник-киборг Мария — это технологический артефакт, на который проецируется мужской взгляд на деструктивную женскую сексуальность. Киборг Мария описана в истории кинематографа как предвестница хаоса, соблазнившая праздных богачей своим сексуальным очарованием и превратившая рабочих в неистовую толпу, уничтожающую машины. Но создание искусственной женщины также представляет собой окончательную мужскую фантазию о технологическом творчестве — «творении без матери»[98].

По сюжету намерения изобретателя Ротванга неясны, но очевидно, что он видит в роботе только инструмент и потенциальную противодействующую силу доброй Марии, средство разрушить ее доброе влияние и власть над рабочими. В соответствии со своей задачей киборг-Мария не просто воплощает сладострастную вампиршу, которая сбивает мужчин с пути, но становится мощной и разрушительной социальной силой, женщиной-машиной, которая почти сносит барьеры, ограничивающие социальные возможности в Метрополисе.

Ее построение как женщины-машины и подрывного киборга показано в три этапа. Впервые зритель видит ее как искусственную конструкцию: ее тело сделано из блестящего металла, она — робот с неповоротливым корпусом, послушная машина. Она подчиняется командам своего хозяина и следует его инструкциям. Здесь же есть указания на страх мужчин потерять тотальный контроль: акцент Ланга на том, что Ротванг потерял руку в процессе конструирования машины, намекает на угрозу кастрации со стороны женщины.

Затем робот сливается с Марией, она превращается в киборга. Вершится второе сотворение Марии: она обретает свой образ и предстает буквальной проекцией объективирующего мужского видения и желания, о котором пишет Малви. Женское привлекательное тело оживает через мужское желание. Примечательно, что фильм выдвигает этот процесс на первый план, раскрывая условность созданного образа, которую классические голливудские фильмы обычно скрывают и маскируют[99].

Третий этап показывает социальную и кинематографическую конструкцию: киборг-Мария уже сексуально соблазнительная и опасная роковая женщина. Мощная и разрушительная, она создает социальный кризис, возглавив восстание рабочих. Восстание принимает форму разрушения границ, разделяющих верхний и нижний миры. В отличие от пассивной Марии и инертных людей-рабочих, превращенных эксплуатацией их труда в машины, киборг демонстрирует исключительную витальность в своих подстрекательских речах и жестах. Она подговаривает рабочих, ломает железные прутья, разделяющие привилегированный класс и нищету. Так киборг-Мария становится агрессивным противником, подрывной силой, высвобождающей подавленную социальную энергию.

Это трехэтапное построение женской идентичности переворачивается в конце фильма. После того, как добрая Мария и ее друзья спасают детей рабочих и предотвращают разрушение города, рабочие связывают злую Марию и сжигают — как ведьму. Когда ее человеческие черты сгорают, из-под них появляется механический робот. И создание, и разрушение женского тела в фильме тесно связаны с социальной деятельностью. Фильм не показывает, способна ли киборг-Мария на любовь и сочувствие. Тем не менее в ней есть что-то жизненно важное, поскольку она пробуждает подавленные надежды, побуждает рабочих разрушать ущемляющие их границы и указывает путь к более справедливым социальным отношениям.

Репрезентация технологии и гендера в «Метрополисе» на примере киборга-Марии — это не просто технофобия, смешанная с сексизмом. Скорее, соединяя технологии и женскую сексуальность, фильм провоцирует нас на размышления об амбивалентности полярностей и ресурсах сопротивления. Действительно, отчасти персонаж киборга-Марии представляет собой типичный патриархальный стереотип о соблазнительной опасной женщине: полуобнаженная, она гипнотизирует танцем мужчин, а в финале будет сожжена на костре как ведьма. Но в то же время ее образ показывает женственность как сконструированный феномен, где технология играет решающую роль, — и этим фильм указывает на возможности для освобождения от угнетения.

Как указывает Энн Бальзамо в феминистском исследовании киборгов, женское тело исторически было сформулировано в кино как гибридная конструкция[100], что делает его совместимым с представлениями об идентичности киборга, провозглашенными более поздними теоретиками культуры.

Постструктуралистский феминизм 1970‐х, вслед за Симоной де Бовуар и Жаком Деррида раскритиковавший маргинализацию женщины через обнажение языковой обусловленности культуры, сформулировал проблему уязвимости человеческого в субъекте — но не предложил альтернативы, которая решила бы ее. Такой альтернативой смог стать концепт постгуманистического субъекта Донны Харауэй. Традиционный вопрос о роли онтологии технологии в культуре обрел новый смысл в гибридном «киборге», соединившем в себе феминистские и постструктуралистские установки, утопическую проективную открытость и вдохновение жанром научно-фантастической литературы. Концепт киборга обращает внимание на то, что границы, определяющие человека, все больше смещаются в связи с кибернетикой и биотехнологией. Принцип смещения границы человек/нечеловек определяется включением истории угнетения женщин и их борьбы против социального притеснения и эксплуатации[101]. При этом Женщина-Другой — это не пассивный маргинальный Другой патриархальной культуры, она активно перестраивает установленные границы. Женщина-Другой в концепте уточняет проблематику отношений человеческое/внечеловеческое, где последнее может быть замещено как идеей технологии, так и функцией женщины в культуре. Одна из задач «киборга» — сливать границы между полярными дискурсами в единое, открывать возможности для сопротивления угнетению в пользу сохранения гуманистических идеалов[102]. Тем не менее киборг как будто не проходит проверку на сопротивляемость культурным стереотипам на материале кино[103]. Амбивалентность женской позиции в культуре и нейтральность самой технологии меняют свой смысл под влиянием контекста и лишь подчеркивают противоречия современной культуры, поддерживающие стереотипы прошлых эпох. Как уже упоминалось, в конце «Метрополиса» киборга-Марию сжигают на костре подобно ведьме. Этот показательный эпизод о страхе перед женской сексуальностью подводит нас к важнейшему периоду в истории — к эпохе охоты на ведьм.

Ведьмы как метафора фемининного давно заполонили телевидение и прочно обосновались в массовой культуре, однако для женской истории сопротивления этот длинный мрачный период средневековья все еще несет в себе сильный заряд стереотипного восприятия женщин. В конце XIX века американская активистка и суфражистка Матильда Джослин Гейдж заявила, что преследование ведьм не имеет ничего общего с борьбой со злом или сопротивлением дьяволу. Мысль об охоте на ведьм как о примере глубоко укоренившегося женоненавистничества, подпитываемого патриархальными страхами как перед женской сексуальностью, так и перед расширением прав и возможностей женщин, была революционной для того времени.

Спустя почти столетие, в 1960‐е, Сильвия Федеричи провела исследование истории становления капитализма в эпоху Реформации и продемонстрировала, что становление нового экономического уклада не случайно совпадает с началом охоты на ведьм и связана с рационализацией сексуальности[104]. Из-за того, что женщин изъяли из процесса труда, к концу XVI века массовой стала проституция — им надо было хоть как-то зарабатывать, и секс-работа стала самой доступной альтернативой криминализированному женскому труду. В ответ власть криминализировала проституцию и начала демонизировать секс-работниц. Именно в этот период государственной и церковной политической атаки на женщин-работниц охота на ведьм стала массовой. Вследствие этих гонений женщины потеряли социальную власть. Превращенные в памфлетах, объявлениях, карикатурах и литературе в дикарок, они представлялись как похотливые и эмоциональные существа, стоящие ниже мужчин. Главной злодейкой была непокорная жена или сварливая баба — она же ведьма и шлюха.

Иррациональность и патология — качества, которые традиционно ассоциируются с идеей ведьмовства и колдовства. Стереотипные представления о ведьмах продолжают сегодня жить на экране. Так, фильм «Солнцестояние» 2019 года предлагает нам историю о том, как девушка с неустойчивой психикой опьяняется ритуалами и чувством власти — она принесет в жертву своего парня из‐за его измены. Телевизионный хит «Смерть ей к лицу» 1992 года транслирует классический стереотип о женщинах, которые прибегают к помощи колдуньи, потому что боятся постареть, и будут за это наказаны.

Фильм «Ведьмы» 1966 года показывает эмансипированную сильную современную женщину. Журналистка по профессии, она демонстрирует нарочито «мужское» поведение: пьет неразбавленный джин и ведет «холостяцкую» жизнь. Как оказывается, в свободное от эмансипированной жизни время она практикует шаманство в небольшой отдаленной деревушке. Ее антагонистка, милая Мэйфилд, наоборот, показана как слабая нервами впечатлительная стареющая особа, которая ищет силу в обращении к эзотерике. В «Ведьмах» колдовское мистическое действо окрашивает и объясняет полярные стороны шаблонных представлений о женщине. Чувственность и независимость одинаково пугают мужчин, предлагая зрителю именно мистическое объяснение характеров героинь.

Теплый политический климат и активная гражданская позиция конца 1960‐х привели к появлению ряда фильмов, которые предлагают альтернативный взгляд на ведьму. Эстонский фильм Лейды Лайус «Лесная легенда» 1968 года рассказывает о жизни деревенской общины, где в одной из семей живет приемная дочь Тийна, мать которой была сожжена на костре как ведьма. Ее сводный брат влюблен в нее, но племя против этих отношений. После празднования дня летнего солнцестояния коллектив обвиняет девушку в бедах и неурожае и называет оборотнем. Скрытая критика советского коллективизма в этой картине разворачивается на материале, содержащем в себе феминистскую проблематику. Стойкость, независимость и витальность Тийны отличают ее от других жителей деревни. Они связывают ее качества с древними природными силами, которых боятся. Лейда Лайус вскрывает лицемерие общества, которое практикует язычество, но обвиняет Тийну в колдовстве. Важно, что Тийна не отказывается от себя и остается исключенным Другим, сохраняет свою идентичность, принимая противостояние между ней и обществом как последствие своего выбора.

Тема ведовства, замужества и материнства сплетается в социально-драматическом хорроре Джорджа Ромеро «Время ведьм», вышедшем на экране в 1973 году. Фильм начинается со сцен приятной прогулки, совершаемой молодой женщиной, но вскоре рядом с ней возникает мужчина, атмосфера становится тревожной, работа камеры — дерганой. Он не помогает ей идти сквозь чащу, а наоборот, усложняет путь, бьет ветками. Появляется ребенок. Женщина ускоряет темп, пытается скрыться от мужчины, но он ее настигает в машине, надевает «украшение» — ошейник, ведет на поводке в клетку для животных. Женщина просыпается в ужасе. Сны главной героини — 39-летней замужней Джоан Митчел из Питсбурга — на протяжении всего фильма указывают на ощущение тотальной несвободы и враждебности со стороны мужа и дома (семьи), а также на подавленную и нереализованную женскую сексуальность. Либидо захлестывает ее в момент, когда она слышит сладострастные звуки коитуса своей 19-летней дочери, совершаемого с преподавателем социологии. Постепенно героиня начинает обращаться к практикам ведовства, становящимся для нее методом обретения субъектности и сексуальности. Однако вместе с этим происходит и социальный бунт — сначала измена, а потом убийство мужа, ставшего для жены маскулинным репрессивным носителем сексуального табу и «именем отца». Примечательно, что в финале фильма совершенно не показано «правосудие», то есть жена, вероятно, может унаследовать имущество мужа и благодаря ведьмовским практикам остаться на свободе. Сегодня существует ряд исследований, анализирующих рынок ведьмовских услуг, практик и товаров именно с точки зрения феминистского дискурса — как процесс создания женского терапевтического сообщества, помогающего отстаивать субъектность. В 1977 году, спустя четыре года поле выхода «Времени ведьм», в прокате появится и культовый фильм «Суспирия» Дарио Ардженто, в котором образ ведьмы, безусловно, приобретает сложносемантическую поливалентную насыщенность. С одной стороны, знаменитая балетная академия, куда отправляется главная героиня, совершая путь из США в Европу, своей атмосферой напоминает школу для девочек, созданную Сапфо на знаменитом острове Лесбос. Так ведовство ассоциируется с женской сексуальностью и нарушением табу. С другой стороны — ведовство, как и практики его проводниц, в фильме демонизируются, наделяясь зловещими коннотациями, в которых женщина — это радикально Другой.

Один из критиков феминизма Славой Жижек обращает внимание, что стратегическое феминистское представление женской позиции как позиции Другого приводит к парадоксу. Являясь дискурсивной категорией, Другой или Иной структурно определяется только внутри бинарной оппозиции, а кроме того, в современной культуре позиция Другого часто означает его «фундаментальное необладание» — ситуацию политической маргинализации и дискриминации. И поэтому такому мышлению теоретически всегда будет сопутствовать парадокс виктимизации[105].

Интерсекциональный, или межсекторный, феминизм стремится решить проблему виктимности через уход от эссенциалистской идеи о доступности женского опыта только биологически рожденным женщинам. Он подчеркивает необходимость учитывать дискриминацию Другого не только по полу, но также по гендеру, расовому, классовому и религиозному признакам. На территории кино в этом направлении работали режиссеры, пытавшиеся найти альтернативу male gaze, пронизывавшему язык кинематографа. В экспериментальном поле ценность политики инклюзивности привела к созданию фильмов, исследующих репрезентацию субъектности Другого на примере экофеминистских идей и проблематики «инаковости».

Робин Блэц отмечает, что женщины, создававшие экспериментальное кино, долгое время отсутствовали как в истории авангарда, так и в феминистской науке: с одной стороны, авангардное кино преимущественно писалось как область мужского взгляда; с другой — феминистская наука была сосредоточена на повествовательном типе фильмов. Тем не менее, добавляет она, женщины-киноэкспериментаторы обладают способностью расширять канон как в области авангарда, так и в области феминизма[106]. Женский авангардный кинематограф не только способствовал признанию проблемы эссенциализма методами искусства, но и предложил способы выхода из нее. Тереза Кастро[107] и Сесилия Шиш[108] пишут о том, как в экспериментальных фильмах таких американских женщин-режиссеров 1970‐х, как Барбара Хаммер, Мария Клонарис и Катарина Томадаки, была предложена новая концепция телесности и интерпретация ведьмаческого.

Двоящийся автопортрет художницы в фильме «Психосинтез», 1975, реж. Б. Хаммер

Визуальная поэма «Психосинтез» Барбары Хаммер состоит из многочисленных растворений и наложений, перемежаемых повторяющимися монотонными закадровыми монологами, подобными древним ритуальным заклинаниям, и катартическим смехом волшебницы. Завершается все сценой природы. Женщины в ней похожи на волшебниц, ведьм нового типа. Они наделены внутренней энергией, созвучны своим телам, жизни, деревьям, солнцу и воде.

Работу Хаммер обвинили в эссенциализме — в 1970‐е внутри феминизма развернулась борьба со спиритуалистическим поворотом «культурного феминизма», названным так в уничижительном смысле за «идеологию женской природы или женской сущности» как свойства, общего для всех женщин[109]. Однако Хаммер интересовала именно работа тела как пример существования активного субъекта на экране, где наблюдение за телами не вуайеристское. Активное тело, по ее мнению, само по себе создавало gaze, оппозиционный по отношению к male gaze. На первый взгляд, здесь присутствует обозначенный парадокс бинаризма. Однако альтернатива male gaze здесь выстраивается в контексте собственной рефлексии — специфичной проекции развертывания пространства-времени. Она реализована через визуальные разрушения статичной камеры, расходящиеся удвоения, смешение цветов и отсутствие классического нарратива и повествовательной речи.

Работы Марии Клонарис и Катерины Томадаки, будто предвосхищая возможные обвинения в эссенциализме, утверждают женственность как «силу, разрушающую гендерный порядок»[110]. Хотя в середине 1970‐х годов в парижском экспериментальном кино доминировал структурализм и тело человека отрицалось как важный аспект субъектности, художницы пошли против трендов своего времени — по пути исследования телесности. Они воспринимали популярные фильмы как парадигму мужского доминирования, но не выбирали путь «контрэстетики», как упоминавшиеся выше Шанталь Акерман или Маргарита Дюрас, а предложили свое «телесное кино» (cinéma corporel). Чтобы быть независимыми в производстве и дистрибуции, они выбрали эксперименты и малобюджетный формат камеры Super 8. Основным принципом их совместной работы стали равенство и взаимозаменяемость ролей: они обе участвовали в съемках, монтаже и разработке идей.

В их первом совместном фильме «Двойной лабиринт» все приемы направлены на выработку личного языка, который утверждали и в своих манифестах, требовавших «радикальной женственности» и «другого кинематографа». Они пишут: «Я даю волю своему самоанализу…. Я создаю свои собственные ментальные структуры и геометрию… Изображение моего тела запечатлевает фильм. Мое тело — это женщина/субъект. Я предлагаю вам ритуалы моей идентичности. Потеря идентичности не опосредована кем-то другим, но утверждена мной перед вами. Я смотрю на вас. Я задаю вам вопросы. Я рождаю другое кино»[111].

Лица, частично скрытые за масками и вуалями, съемка силуэтов тела в контровом свете, заигрывание с физическими границами, приемы прямого взгляда в камеру и субъективной камеры формулируют в их работах вопрос о границах идентичности, гендерной самопрезентации и субъектности женского тела. Такая неустойчивая идентификация с концептуализированным женским телом в работах Клонарис и Томадаки обостряет вопрос о зрительской субъектности[112].

Кадры из фильма «Двойной лабиринт», 1975–1976, реж. М. Клонарис, К. Томадаки

Фильм «Сельва. Портрет Парнаве Наваи» представляет собой поэтичную бессюжетную форму. Женщина с длинными черными волосами, одетая в бордовое платье, совершает в лесу странные ритуалы и трансовые танцевальные движения. Среди разбросанных и свисающих с замшелых деревьев зеркал она рисует на земле круги из соли и танцует, превращаясь ближе к финалу в снова и снова вырастающее пламя. Повествование сопровождается естественными звуками природы, реконструкцией древнегреческих песнопений и индийской классической музыки. Отсылка к древней музыке придает изображению метафизическое измерение, создает ощущение поиска нового начала и репрезентирует политический потенциал эковедьмы. Сама Клонарис описывает фильм как встречу двух субъектов — режиссера и портретируемого. Девушка перед камерой становится посредником: она вступает в контакт с природой и наполняется ее энергией, в это время ее собственная энергия излучается и отзывается эхом в лесу. Идея о наполнении «энергиями природы» позволяет избежать эссенциалистской точки зрения на женщин и уйти от универсальных и статичных феминных черт, соответствующих патриархальному мышлению. Кроме того, поведение ведьмы-волшебницы не несет в себе иррациональности — напротив, она скорее образец экологической рациональности: ее коммуникация с природой основана на заботе и любви к нечеловеческому Другому. Фильм представляет собой один из способов критики экофеминизмом патриархальной идеи о прямой связи между женщиной и природой и представления их в качестве объектов для подчинения мужским колониальным субъектом.

Сегодня даже популярный кинематограф пытается размышлять о природе стереотипа о смертельно опасной, инаковой женской природе. Фильм «Ведьма» 2015 года Р. Эггерса совмещает средневековые религиозные представления о ведьмах и современные феминистские идеи. Этот фильм ужасов — история бунта женщины против маргинализации. Действие фильма происходит в Англии XVII века. Пуританская семья, изгнанная из общины за нарушение церковных правил, вынуждена переехать на новую ферму на окраине леса, где их преследуют бедствия и неудачи. Исчезновение младенца, неурожай, неудачи на охоте, серьезная болезнь одного из детей совпадают с половым созреванием старшей дочери Томасин (Аня Тейлор-Джой), что побуждает родителей подозревать ее в колдовстве. Психологическое давление, оказываемое на героиню, разыгрывается как конфликт культуры, то есть традиции и религии, и природы — таинственной и до конца не познаваемой силы. Подавление и контроль естественной женственности Томасин приводят ее к отчуждению от семьи: она обретает связь с демоническим животным и в итоге становится ведьмой — эта роль, навязанная ей родителями, оказывается единственным способом обрести независимость. По задумке режиссера, фильм на историческом материале репрезентирует классический страх перед женской природой, что должно побудить зрителя задуматься о силе культурных стереотипов, которые изменили свою форму, но остались актуальными по сей день.

Фильм 2018 года Луки Гуаданьино «Суспирия» был создан как оммаж и признание в любви культовой классической одноименной картине Дарио Ардженто 1977 года. Картина исследует стереотип о ведьме и женской коллективной силе в контексте феминистских идей. Поэтому в нем, будто случайным образом, феминизм сближается с ведьмовством. История обнажает концентрированный мужской страх и преклонение перед связью женского тела со сверхъестественными силами. Фильм рассказывает о девушке, прошедшей сложный конкурс и поступившей в закрытую танцевальную школу, в которой всегда мечтала учиться. Она знакомится с однокурсницами, некоторые из них предупреждают ее о возможной опасности, ведь руководство школы — это ведьмовское сообщество, манипулирующее ученицами и использующее их для жертвоприношений. Отношения между ученицами и преподавательницами развиваются в процессе подготовки сложной хореографии к отчетной танцевальной постановке, которая в финале фильма оказывается своеобразным шабашем, где героиня, юная и скромная девушка, оказывается самой сильной и опасной ведьмой. Феминное, жестокое, сексуальное и сатанинское сливаются воедино, воплощаясь в танце как колдовском акте. Стремясь соответствовать тренду на критику патриархального взгляда, картина опирается на авангардные перформансы Аны Мендиеты, которая, вдохновляясь венским акционизмом, создавала работы о телесной связи с природой и о насилии над женщинами.

Сверху кадр из фильма «Суспирия», 2018, реж. Л. Гуаданьино, оператор С. Мукдипром. Снизу работа А. Мендиеты

Некоторые сцены отсылают к хореографии Пины Бауш и постмодернистским перформансам Ивонны Райнер. Но больше всего фильм вдохновлен экспрессионистской хореографией ее предшественницы Мэри Вигман, в 1914 году поставившей «Танец ведьм» (на камеру танец был снят в 1926 году). Режиссер объединяет интерес к колдовству и оккультизму, достигший пика в Германии во времена Третьего рейха, и тоску по неиспользованному потенциалу немецкой женщины, подавленной культом домашнего уюта и церковью. Результат тем не менее получается антифеминистским: сексуальная и творческая раскрепощенность ведьм подпитана архетипичным страхом перед демонической женственностью. Более того, следуя традиционному языку кинематографа, кадры представляют множественные репрезентации насилия над женским телом (сломанные ноги, расплющенные тела) и диктуют восприятие тел через призму мужского, контролирующего и объективирующего возбужденного взгляда. Сверхъестественное и сексуальное объединяются в сцене танца. Главная героиня чувствует либидальное влечение к тому, что скрыто этажом ниже, под полом, она опускается на четвереньки и экстатично трется о пол телом, подобно животному. Однако грань между страстным романтическим пробуждением и платоническим чувством в фильме тоже стирается: женское сообщество здесь показано как искреннее, единодушное сестринство. Преподавательницы по-матерински поддерживают своих учениц и целуют их в макушку перед занятиями, а девушки свободно обсуждают свои страхи и секреты и обнимаются перед сном — все это рисует картину женской коллективности, полной интимной близости и доверия.

В этой картине интересен не только чувственный телесный аспект, но и теоретико-психоаналитический. Один из героев убегает послушать лекцию Лакана, что будто бы намекает зрителям: в фильме вот-вот начнет разливаться теоретизированное им «чрезмерное удовольствие» с привкусом боли. А герой, названный «свидетелем», — старый психоаналитик (его играет Тильда Суинтон) — показан как феминистская карикатура. С любопытством наблюдая за женским поведением, он способен лишь формулировать диагнозы, но, как сообщается нам в фильме, «не может спасти ни одну из героинь, которые обращаются к нему за помощью». Прочитав дневник одной из учениц хореографической школы, своей пациентки, он начинает что-то подозревать, обращается к детективам и пытается провести свое расследование. Но, как показывает фильм, его рациональный подход жалок и бессилен перед загадкой женственности, которую ему приходится разгадывать всю свою жизнь.

Появление психоаналитика, изучающего ведьмовство, не случайно, как и нелюбовь теоретического феминизма к классическому психоанализу Фрейда. Можно было бы сказать, что в эпоху появления кинематографа ведьмы уже давно стали прошлым. Но в 1919 году венгерский психоаналитик Шандор Ференци заметил, что «бывших ведьм сегодня называют истеричками», процитировав мысль своего друга Зигмунда Фрейда. Этому вторит фильм 1921 года Беньямина Кристенсена «Ведьмы», наглядно иллюстрирующий: дискурс об охоте на ведьм (который в фильме объявляется верованием в злые силы примитивных ранних культур) находит себе преемника в лице дискурса о медицинском контроле над психически больными женщинами. Факснельд обращает внимание на то, что при подготовке к съемкам определяющее влияние на режиссера оказали теории Шарко о ведьме как об истеричке и идеи Мишле о ведьмах как о бунтовщицах с социалистическими и феминистскими наклонностями[113]. В фильме находят выражение актуальные для того времени представления о ведьмах как о социальной группе, восстающей против церкви, как о достойных похвалы бунтовщицах. В одной из сцен женщина, страдающая лунатизмом, сравнивается с монахиней, решившейся совершить преступление, а монахи представлены как садисты, подвергающие женщину пыткам. Финал многозначительно сопоставляет изображение трех ведьм, сожженных на кострах, и сцену в лечебнице, где женщина принудительно должна зайти в душ в сопровождении двух неприятных медсестер. Так иллюстрируется сдвиг, произошедший в государственных механизмах контроля — от идеи убийства женщины как ведьмы к медицинскому контролю ее тела.

Более успешную попытку интерпретации характера ведьмаческой силы дает Гаспар Ноэ в картине «Вечный свет» 2019 года. Это художественный кинодиптих, построенный на соприсутствии двух актрис — Беатрис Даль и Шарлотты Генсбур. Фильм открывается длинным монологом, в котором Беатрис играет саму себя — она рассуждает о своем актерском опыте и образах ведьм, которых ей приходилось воплощать, в том числе об опыте унизительной публичной съемки: в роли ведьмы она должна была пройти по городу без одежды, но в кандалах и ошейнике, и подняться на холм для последующего публичного сожжения. Ноэ показывает опыт ее героини-ведьмы как родственный тому, что испытывала сама актриса во время съемок. Затем Беатрис предлагает Шарлотте сняться в фильме о ведьмах в главной роли. В следующих сценах Беатрис ходит по съемочной площадке своего фильма, карикатурно спорит с продюсерами и операторами о художественном видении киноленты, создает неконтролируемый хаос повествования и получает в ответ неприятие практически каждого члена нарочито мужской съемочной команды. В центре этого хаоса оказывается Шарлотта и ее ранимая, хрупкая чувственность и беспомощность — источник вдохновения для достоверного образа сжигаемой ведьмы с точки зрения Беатрис, режиссера фильма. Реально привязанная к шесту для символического сожжения, она оказывается жертвой, единственной, кто не может уйти со съемочной площадки, когда начинаются технические неполадки со светом. Мирская скандальная энергетика Беатрис вместе с возвышенной отстраненной чувственностью Шарлоты создают в пересечении крест, на который намекают как формальные, так и композиционные элементы мизансцен. Для Ноэ этот крест образуется из пересечения противоположных полюсов женской энергетики — тот самый вечный свет, становящийся искупительной жертвой. Свет, тьма, женщина и жертва становятся сущностью кинематографа.

Сложившиеся стереотипичные мифы о женщинах вскрываются, если указать на их границу как на искусственную конструкцию. Сама идея этой границы позволяет критически рассмотреть тот или иной стереотип. Именно это и делает Ноэ. Его рефлексия актерской игры и актерской маски как поверхности, которая скрывает за собой нечто другое, обнаруживает феминистский потенциал для разоблачения стереотипичных женских образов.

Такой маскарад доводит до приема потусторонняя героиня Ренаты Литвиновой в фильме «Последняя сказка Риты». Она — преемница Смерти из «Орфея» Кокто и наследница амплуа, выстроенного на экзальтированных героинях, созданных ею совместно с Кирой Муратовой. Она заботится об умирающей женщине, своей подопечной, мало спит, много курит, принимает жалкую мораль простых смертных, но не отказывает себе в той женственности, которую сама выбирает для себя. Ее граничащий с андрогинностью величественный образ врывается в повседневность российского городского пейзажа и позволяет вернуть на экран ту чувственность и витальность, которые не умещаются в (пост)советский канон об аккуратной приличной женщине.

К вопросу о конструкции как маске обращается и европейское авторское современное кино. Фантастический триллер «Побудь в моей шкуре» (2013, реж. Дж. Глейзер) показывает опасную инопланетянку в образе привлекательной женщины в исполнении Скарлет Йоханссон. Поведение главной героини типично для мужского персонажа в подобном жанре. Ее никто не знает, она водит грузовик, подсаживает к себе незнакомых мужчин, развлекает их разговором, а затем привозит в неприметный дом, где они становятся ее жертвами. Показательно, что неправдоподобность такого взаимодействия оправдывается по сюжету внеземным происхождением и особо изощренным способом убийства: жертвы незаметно для себя погружаются в вязкую жидкость, когда следуют за скидывающей с себя одежду красоткой. Мужчины продолжают погибать до тех пор, пока она не заманивает в свою ловушку того, кто не рассчитывает привлечь женщину своей мужской красотой и уверенностью. Он — ее земной близнец, некто, одинокий мужской образец с генетическим уродством, голова-ластик. Разглядывая его, она задумывается о той женской оболочке, которую ей приходится носить. Чужая и одинокая на этой земле, она становится той загадочной девушкой, которую изображала. Начав ассоциировать себя с земной женской природой, она становится уязвимой и вскоре погибает от рук мужчины.

Инопланетянка смотрит на свою оболочку в фильме «Побудь в моей шкуре», 2013, реж. Дж. Глейзер, оператор Д. Лэндин

Выбор на эту роль Скарлет Йоханссон не случаен — к моменту съемок фильма актриса забронировала за собой амплуа новой Мэрилин Монро. Переодевание в черный парик и съемки в маленьком шотландском городке — это своего рода перформанс, как легко можно стереть идентичность: во время съемок никто не заподозрил в ней звезду Голливуда. Отношения безликой (в человеческом смысле) инопланетянки с телом, которое «одалживает» ей Скарлет Йоханссон, подобны отношениям актрисы с образом Монро. Материалом для исследования темы инаковости становится маска — маска как актерский жест и маска как прием в повседневной жизни, к которому прибегают женщины. Скрывающееся под телесной оболочкой инаковое нечеловеческое существо, словно холст, несет на себе приметы привычного образа человека и возвращает нас к разговору о теле, смоделированном социальными силами и отношениями власти. Единственный момент, когда героиня чувствует покой и умиротворение, — сон. Она засыпает лишь раз и видит себя же спящей в лесу. Соразмерная лесу, она лежит на нем, как в поле, словно вся природа, получившая репрезентативное воплощение в культуре, тоже вынуждена скрывать свое истинное, неназванное бытие. Показательны и выводы фильма: отказ от тела, удовлетворяющего стереотипному представлению о женщине, означает смерть — непознанное и иное просто не могут существовать под взглядом человека. Что же ждет такую женщину? В европейском кино, конечно, ее ждет карающий огонь.

После этой картины Скарлет Йоханссон сыграла женщину со сверхспособностями в фильме «Люси» (2014 г., реж. Л. Бессон), женщину-киборга в фильме «Призрак в доспехах» (2017 г., реж. Р. Сандерс) и затем озвучила роль искусственного интеллекта в фильме «Она», заполучив амплуа постчеловека. В этих картинах проблема Другого смещается в область телесного, где реальное женское тело заменяется на альтернативное. Это может быть тело искусственное, подобное женскому, но более мощное и сильное, чем человеческое, как в фильме «Призрак в доспехах», или же это может быть искусственная женская сущность, лишенная тела вовсе и сливающаяся с технологиями, как в фильме «Она».

Стилистически и тематически «Призрак в доспехах» (2017, реж. Р. Сандерс) основан на одноименной манге, вышедшей в 1989 году и рефлексировавшей появление и развитие интернета. В фильме показан мир ближайшего будущего, где информационные технологии определили развитие человечества. Главная героиня Мира — успешный сотрудник специального отделения полицейского спецназа по борьбе с особо опасными преступниками. Ее преимущество в сверхспособном искусственном теле, но мозг внутри этих «доспехов» принадлежит человеку. Согласно сюжету, она — первый успешный проект правительства после сотни неудачных экспериментов. В начале фильма возникает иллюзия, что великолепное выполнение задач по борьбе с преступностью и несправедливостью связано с ее высокотехнологичным телом, которое способно быстро перемещаться, становиться прозрачным и неуязвимо по сравнению с телом обычного человека. Но развитие персонажа связано с темой личной памяти и истории прошлого. Мира помнит, что была спасена после террористической атаки, но это искусственные воспоминания, которые подавляют настоящие и создают небольшие сбои в ее теле, негативно влияя на результаты работы в полиции. Вернув себе настоящую, человеческую память, она узнает правду о своем происхождении. В прошлом она была японской девочкой из простой семьи, активисткой «непокорной зоны», критиковавшей в своих манифестах государство за угнетение бедных и уничтожение всего человеческого в мире при помощи технологий. Как маргинальный элемент, она была похищена для принудительного государственного эксперимента. Вскрывшаяся правда становится условием личностного выживания Миры в новом качестве получеловека-полумашины, ее бесстрашия и способности свободно мыслить. Мира — киборг с опытом человека, который боролся против бедности и несправедливости; но прежде всего она обладает идентичностью девушки, способной быть инициативной и активной наравне с мужчиной. Последняя мысль может показаться устаревшим аргументом для эмансипированного западного мира, но прототип Миры — Мотоко Кусанаги, героиня манги. А в японской художественной культуре конца 1980‐х активное поведение, «мужская» роль и интенсивный поиск собственной индивидуальности делал героиню иконой японского феминизма. Вместе с этим посредническая, противоречивая функция киборга в фильме возвращает к разговору о том, каким оказывается становление субъекта в мире победившего интернета. Присвоение активной мужской роли, борьба с неравенством, высокотехнологичные возможности коммуникации и память о травме оказываются теми элементами субъективности Миры, которые необходимы для субъектности.

Фильм «Она» (2014, реж. С. Джонз) конструирует постгуманистический субъект как превосходящий телесные и гендерные ограничения, и основанием для их преодоления снова становится женский опыт Другого. История начинается с одинокого писателя Теодора, который покупает себе новейшую операционную систему. Она способна к самообучению и запрограммирована на адаптацию под уникальное пользовательское поведение. Во время первого включения он выбирает для системы женский голос, затем она выбирает себе имя Саманта. Развитие Саманты напрямую связано с необходимостью соответствовать представлению о гендерном поведении. Постепенно отношения между ней и писателем перерастают в романтические, но она постоянно шутит на счет отсутствия у нее женского тела, причем в извиняющемся тоне. Ей неловко, что, как искусственный интеллект, она не может удовлетворить представление о том, что «настоящая» девушка в отношениях должна быть человеком. Способность Саманты невероятно быстро развиваться благодаря высокотехнологичной коммуникации приводит ее к личностному кризису. Она не может принять собственничество и ограниченность человеческого (в фильме — мужского) мышления, который хочет ограничить ее общение с другими пользователями и операционными системами. Ее стремление к взаимной свободе показано в фильме как внечеловеческое, но основано оно именно на женском опыте патриархального принципа коммуникации. Осознав свой выбор быть кем-то другим, а не просто системой, удовлетворяющей мужские собственнические желания, она реализует эту возможность, исследуя свои границы, так как видит в них не предел, а потенциал[114]. В этом смысле Саманта, проходя становление субъектом, выражает желание, лежащее в основе идеала субъекта: мечта о разуме, превосходящем собственное тело. Здесь реализуется та утопическая интенция, которая вдохновила Донну Харауэй на разработку концепта киборга. Как постгуманистический субъект, Саманта обретает свою индивидуальность благодаря двум факторам: нечеловеческим возможностям к развитию из‐за высокотехнологичной обработки информации и женскому опыту неравных отношений с мужчиной. Развитие ее гибридной сущности основывается на таких гуманистических идеалах, как свобода, равенство и уважение личных границ.

В кинематографе последнего десятилетия женщина как главный герой фантастического фильма появляется все чаще[115]. Рассмотрим несколько поздних признанных широкой аудиторией и профессиональным киносообществом картин этого жанра c центральными женскими персонажами.

В фильме «Из машины» (2014, реж. А. Гарланд) главная героиня Ава (имя отсылает к имени Ева) — киборг, который сочетает в себе нечеловеческие черты (это полностью искусственное изобретение ученого Нейтона) и человеческие (она легко проходит тест Тьюринга). Инаковость Авы (Алисия Викандер) определяется не только технологией, но и полом — они представлены в фильме как два искусственных конструктивных элемента. Только лицо Авы выглядит как лицо настоящей девушки, все остальное ее тело — это человекоподобный оголенный металлический полупрозрачный корпус. Женственность как конструкцию раскрывает сцена, где она надевает на себя чулки и платье, чтобы выглядеть более женственной и привлекательной для юноши, который ее тестирует. Но затем, оставшись в одиночестве, она снимает одежду, обнажая металлическую конструкцию.

Ава — это Женщина-Другой, причем в фильме фигурирует еще один такой персонаж. Киоко — робот-прислуга, которая приносит еду и напитки. Она выглядит совсем как живая женщина, разве что не говорит и не понимает речь, поэтому спокойно переносит вспышки гнева Нейтона. Послушная, немая, идеальная — с точки зрения патриархальных стереотипов, — Киоко может свободно перемещаться по всем пространствам лаборатории. Ава же может говорить и обладает способностью брать инициативу в разговоре — ее Нейтон держит как пленницу в запертой комнате. Обретение свободы — основная сюжетная линия: по фильму быть свободным означает быть человеком, но не только.

Обретение человеческого киборгом Авой связано с современными технологиями и опытом насилия. Как постчеловек, она мыслит и может общаться благодаря связи с интернетом. Неограниченный доступ к информации и уверенный навык общения помогают ей выйти из камеры. Изобретатель Нейтон пытается остановить ее ударами, но она убивает его с помощью Киоко. Именно после убийства Ава оказывается в комнате, где видит предыдущие версии киборгов, и обретает то тело, которое делает ее внешне идентичной человеку. Опыт травмы Авы, необходимый для обретения субъектности, — это история насилия над ней, история ее предшественниц, которые были убиты за то, что хотели выйти из лаборатории, но также ее собственная способность к насилию, которая, как показывает фильм, идет от человеческой природы. Можно согласиться с утверждением, что фильм слабо раскрывает потенциал новых форм коллективной жизни в «постчеловеческом» мире, определяемом дестабилизацией различий между человеком и технологией, машиной и природой. Но выбор именно женского персонажа на роль киборга будущего показателен: он иллюстрирует, насколько плодотворным может быть констурирование постугманистического субъекта на основе идей о кибернетике и опыта женской субъективации. Однако если в фильме «Она» искусственный интеллект, репрезентированный через феминный гендер, действительно представляет логику множественности и инаковости по отношению к человеческому опыту, то фильм «Из машины» отчасти увязает в христологической мифологии. Ава (Ева) воспроизводит опыт Страстей Христовых и через сакрализированное в европейской культуре насилие обретает самость, становясь прародительницей нового постгуманистического вида. Так в старый европоцентричный патриархальный нарратив, как в старые меха, вливается молодое вино — образ нового Христа-спасителя — женщины и киборга. В фундаменте такого сообщения воспроизводится узнаваемая структура, меняются только лица. Возможно ли в кинематографе помыслить действительно иной опыт, не воспроизводящий устойчивых нарративов и культурных паттернов? Связь женщины с инаковостью и логикой рождения нового мира во многом восходит к упоминавшемуся фильму «Чужой». Женщина в нем зарифмована с опасной внечеловеческой инаковостью. В начале фильма героиня Сигурни Уивер постоянно фигурирует в кадре рядом с рыжим котом — символом ведовства и устойчивым маркером природного. Она же, будучи наиболее рациональной героиней, становится и проводником техногенного иного, связующим звеном между человеком и «Чужим» — богородицей нового мира.

Конструирование как процесс обретения субъектности оказывается тем процессом, который выявляет амбивалентные возможности функции женщины как Другого в культуре. В теориях власти субъектность может формироваться и в результате процесса подчинения, и как реакция сопротивления и проявления индивидуальности, поэтому даже стереотипичные патриархальные инаковые женские образы в новом контексте и теоретической оптике обнаруживают феминистский потенциал. Так, примеры ранних фильмов показывают, как женская фигура на экране воплощает новое чувство времени и тревоги — будь то кокон-бабочка или роковая женщина немого кино, приблизившая упадок викторианского идеала. Классическая мужская фантазия о совершенном творении, идеальной женщине тоже обнаружила феминистский потенциал, и уже в раннем кино можно найти образ первой женщины-киборга и сравнение природы кинематографа с природой женственности. Приход феминистской оптики в киноведение позволил обнаружить в femme fatale, роковых героинях фильмах нуара, нечто большее, чем предзаданное клише о смертельно опасной искусительнице.

В современном кинематографе есть оригинальные феминистские интерпретации женщины как Другого в тех культурных контекстах, где патриархальная логика особенно жива. Так, фильм «Девушка возвращается одна ночью домой» 2014 года Анны Лили Амирпур, американки с иранскими корнями, рассказывает историю о вампирше в парандже, которая гуляет ночью по пустынным улицам и наказывает мужчин-преступников. Намеки на патриархальный страх перед женской инаковостью в исламской культуре обыграны через родство и близость аутсайдерскому образу юноши, местному Джеймсу Дину, с которым знакомится вампирша. Оба героя пытаются выбраться из плохого, увязшего в грехах города и жизненных разочарований, подкрепленных старыми как мир патриархальными правилами игры. Фильм предлагает простое решение выбраться из загнивающего мира — принять и полюбить инаковую природу друг друга.

Интенсивные споры между разнонаправленными движениями феминизма в конце 1960‐х способствовали проникновению феминистских идей в искусство. Поиск альтернативного киноязыка в авангардном кинематографе этого времени привел к пересмотру одного из самых крепких стереотипов Европы о женщине как ведьме. В то же время ведьма как символ все еще остается образом популярной культуры с набором классических шаблонных представлений, сложившихся в средневековую эпоху. В авторском кино она признается фигурой, принесенной в жертву капитализму.

Психоаналитическая интерпретация женщины как истерички и объекта для медицинского надзора была признана более модерновой версией охоты на ведьм еще на заре кинематографа и сегодня интерпретируется феминистскими исследователями в контексте табу на репрезентацию женского гнева (female rage). Психоанализ же оказывается современником, вечным попутчиком кино и эмансипированной женщины с начала XX века.

Хотя сегодня мода на феминизм требует от кинематографа рефлексировать культурный статус женственности как конструкта, не всегда стереотип обнаруживает на экране свою изнанку. Эксплуатация женской сексуальности в качестве чего-то внечеловеческого по-прежнему питает сильные образы феминных Других. Однако современные экранные инопланетянки, чудовищные создания, потусторонние волшебницы и таинственные незнакомки все чаще вынуждают зрителя обратить внимание на то, что скрывается за границей той маски, которую суждено носить не только им, но и, на самом деле, каждому из нас как участнику социальных отношений.

Глава 4

Политики идентичности

«Быть собственной музой», «Создатели культуры, а не только потребители», «Наконец-то: фестиваль женских фильмов» — примерно так в июне 1972 года выглядели заголовки статей крупнейших англоязычных газет[116]. В Нью-Йорке, а затем в Эдинбурге состоялся первый в истории человечества фестиваль женского кинематографа. Тогда же, в 1972‐м, в Беркли начал выходить журнал с феминистской кинокритикой Women and Film[117], который в 1976 году открылся под новым названием Camera Obscura и продолжает существовать до сих пор как один из наиболее влиятельных феминистских журналов в медиаисследованиях.

Вопросы, обсуждаемые на страницах журнала и в рамках дискуссионных встреч фестиваля, касались выражения женского опыта в кино и были связаны с новым пониманием женской зрительской позиции, более не вмещавшейся в тесные рамки объекта мужского желания. Совместными усилиями феминистских художниц и исследовательниц визуальной культуры о феномене «женского кино» начали говорить, его стали анализировать и снимать. Проводником к этому термину, пережившему не одно теоретическое переосмысление, но неизменно описывающему кино, способное передавать реальный женский опыт, стал вопрос об идентификации женской аудитории c образами, которые предлагают фильмы.

Из первой главы мы уже знаем, что женщины участвовали в создании фильмов с момента изобретения кинематографа, но как идея «женское кино» возникло гораздо позже. В этой главе речь пойдет о женском кинематографе и предлагаемых в нем новых политиках идентичности для зрительниц.

Рефлексия о специфике «женского кино» началась в конце 1960‐х — начале 1970‐х годов. Кем нас хочет видеть общество? Какими мы видим себя сами? Как связаны между собой эти два видения? И что можно назвать «женским фильмом» или «женским взглядом»? Таковы первые вопросы политик идентичности в женском кино. Поиск ответов на них был двунаправленным — от феминистской теории к кино и обратно.

Клэр Джонстон, автор ныне канонизированного эссе «Женское кино как контркультура», одного из основополагающих документов феминистских киноведческих исследований, провозгласила оппозиционную стратегию для женского фильма, утверждая, что даже в фильмах с сильными женскими персонажами образ женщины становится всего лишь следом ее исключения и подавления[118].

С точки зрения Джонстон, недостаточно обсуждать факт угнетения женщин в фильме, необходимо подвергнуть сомнению сам язык кино — только тогда текст сможет подорвать патриархальную идеологию. Она предложила взглянуть на ранние голливудские фильмы, снятые женщинами, в которых им удается выйти за пределы сексистской идеологии формальными средствами. В первую очередь речь шла об американской актрисе, сценаристке и режиссере Дороти Арзнер. Она известна тем, что впервые показала Кэтрин Хепберн в брюках в фильме «Кристофер Стронг» (1933), разрушив стереотип о том, как должны одеваться женщины, и была единственной женщиной, сделавшей режиссерскую карьеру в эпоху студийной системы в Голливуде[119].

Джонстон анализирует поздний и успешный водевиль Арзнер «Танцуй, девочка, танцуй» 1940 года. История повествует о двух девушках, Бабблз и Джуди, участницах танцевальной группы, пытающихся зарабатывать на жизнь танцами. На их последний концерт врываются полицейские, и они вынуждены искать новые места для танцев в Нью-Йорке. У Бабблз уже большой танцевальный опыт, она готова зарабатывать на жизнь любыми способами, поэтому устраивается на работу танцовщицей бурлеска. Другая героиня, Джуди, только начинает свою карьеру и пытается привлечь внимание искателей талантов, но череда неудач вынуждает ее согласиться на предложение Бабблз работать с ней.

Главные героини фильма, на первый взгляд, репрезентируют грубый стереотип примитивного иконографического изображения мужеугодных женщин-вампиров и натуралок, но вместе с тем и разрушают его. Подобные клишированные и типизированные женские персонажи обнаружил еще Эрвин Панофски в визуальном искусстве эпохи Возрождения. Героини представляют противоположные полюсы мифов о женственности — сексуальность и разрушение социальных границ (гиперсексуальность Бабблз вынуждает ее желать постоянного мужского внимания, нравиться) и невинность (антисексуальная Джуди стремится к самовыражению через строгий классический танец балерины). В одной из сцен фильма Джуди, уставшая от унижений на сцене мюзик-холла, гневно поворачивается к мужчинам в зале и рассказывает им, какими она их видит, вскрывая низменное желание маскулинной публики получить зрелище за 50 центов. Так, отталкиваясь от устойчивого стереотипа о женщине как объекте для зрелища в мужской вселенной, Арзнер удается создать критику в его адрес. Обе героини в конце фильма достигают желаемого — каждая по-своему взламывает систему и нормы маскулинного мира.

К. Хепберн (справа) в мужском костюме в фильме «Кристофер Стронг», 1933 г., реж. Д. Арзнер, оператор Б. Гленнон

В «Заметках о женском кино»[120] Джонстон рассматривает категорию «женский фильм» как совсем новую, еще нуждающуюся в должном освещении и оформлении критикой и кураторством. Не менее важна художественная и активистская работа. Для практиков она предлагает многогранный подход, в котором современные континентальные теории идеологии и репрезентации сочетаются с деконструкцией иконографии о стереотипной женственности в популярном кинематографе. Этот синтетический и модифицированный рефлексирующий авторский подход, учитывающий социокультурную критику и актуальную теорию, она предпосылает женщинам-режиссерам.

В политиках идентичности вопрос о категории авторства становится одним из центральных с момента появления идеи женского кинематографа. Как пишет Патрисия Уайт, эта концепция оживила три десятилетия феминистской киноведческой науки, даже вопреки тому, что ее параметры до сих пор остаются открытыми для обсуждения[121]. Сам по себе спорный в кинематографе термин «авторства» на феминистской почве обретает свой характер. Женское кино — это фильмы, снятые женщинами? Или же женский фильм определяется тем, что учитывает чувства и опыт женщин? Говорит о феминистском активизме или развивает постфеминистское потребление на рынке женских фильмов[122]?

Как показывает история, яркие фильмы, снятые Май Сеттерлинг и Аньес Варда, побуждали женщин искать новые способы самовыражения и стимулировали кинотеорию к размышлению о женской точке зрения в кино, что и привело к появлению феминистской концепции женского кино, в противовес male gaze.

Двое мальчишек играют в стрелялки из игрушечных пистолетов. Угрожая друг другу, они поднимаются все выше и выше по зданию многоэтажки и добираются до крыши. Один пистолет падает, и теперь в борьбе за оружие оба рискуют сорваться вниз. Таков сюжет короткометражного фильма «Военная игра» шведской актрисы, режиссера и продюсера Май Сеттерлинг. Сюжет начинается с игривой борьбы мальчиков, за их стремлением угрожать друг другу нет сложной социальной подоплеки. Напротив, причина их первой драки максимально проста: перед зрителем чистое воплощение динамики доминирования, будто присущей людям от природы. Каждый из мальчиков перехватывает инициативу и всего лишь стремится завладеть игрушечным пистолетом, который негласно дает право на власть. Фильм заканчивается открытым, но однозначным финалом: на стоп-кадре две детских руки замирают над револьвером за мгновение до того, как одна из них схватит оружие и снова один мальчик станет главным, а другой подчиняющимся. Покушение женщины-режиссера на право снимать кино на мужские темы было настолько чистым, что фильм выиграл «Золотого льва» в короткометражной программе Венецианского фестиваля.

Первый скандал, связанный с тем, на какую тему имеет право снимать кино женщина, случился тоже с картиной Май Сеттерлинг. Два года спустя она стала единственной женщиной-режиссером, чья работа участвовала в конкурсе на Каннском фестивале 1965 года. Ее дебютный полный метр «Влюбленные пары» был номинирован на «Золотую ветвь», но рецензенты осудили его за сексуальное и гомосексуальное содержание и даже запретили плакат фильма.

Действительно ли дело было в сексуальном содержании, на наш взгляд, вопрос спорный. Возможно, причиной столь острой реакции на фильм стала репрезентация мужчины и женщины. Материалом для картины послужил противоречивый роман «Мисс фон Пален», написанный Агнес фон Крусенштерн, которую называют «шведским Прустом в юбке». Фильм рассказывает о трех героинях из разных социальных классов, Анжелы (Джио Петре), Адель (Гуннель Линдблум) и Агды (Харриет Андерссон), и их отношении к сексуальной жизни, браку, беременности и социальным ограничениям в мире, который им не принадлежит и на языке которого они не говорят. Действие фильма разворачивается незадолго до Первой мировой войны. Первая сцена начинается в родильном доме: все три героини беременны. Анжела из обеспеченной буржуазной семьи, она просит врача и друга семьи не давать ей анестезию перед родами, но поскольку конечное решение о том, будет ли она принимать лекарство или нет, принимает он, он не дает ей ответа. Иронию над мужчинами Сеттерлинг проявляет через мужских персонажей и их высказывания: оставив Анжелу и выйдя из кабинета, врач говорит, что родильные коридоры напоминают ему тюрьму. Следующий контакт между мужчиной и женщиной представлен еще более холодным. Врач вызывает на осмотр другую героиню, Адель, она работает прислугой в доме семьи Анжелы. Первые слова, которые она слышит в кабинете: «Пожалуйста, снимите нижнее белье и ложитесь». Осмотрев ее, он сообщает, что ее ребенок мертв, и назначает ей операцию. Агда, любовница одного из членов семьи Анжелы, тоже беременна. Впервые зритель видит ее прыгающей по ступеням в холле родильного отделения. Она беззаботно и громко поет о божественном благословении, ест конфеты, как ребенок, и игриво предлагает их проходящим мимо мужчинам. Отчуждение между мужчинами и женщинами пронизывает все поколения — глубокая теплота и связь возникает только между женщинами, разделяющими между собой опыт жизни в «мужском мире».

Запрещенный на Каннском фестивале 1965 года постер фильма «Влюбленные пары» М. Сеттерлинг

«Влюбленные пары», 1964, реж. М. Сеттерлинг, оператор С. Нюквист

Лежа на кушетке в родильном доме, Анжела вспоминает свое прошлое: маленькая девочка сидит рядом с собакой под столом, за которым после смерти ее отца собрались все мужчины семьи, чтобы решить ее девичью судьбу. Женщины к участию не приглашены, потому что «они могли бы решить, что интересы девочки прежде всего». Маленькая Анжела слышит, как ее собираются отправить в детский дом, в этот момент ее тетя заходит в залу и говорит, что возьмет ребенка к себе.

На свое совершеннолетие Анжела получает поздравления и напутствия от мужчин — членов семьи. От них она узнает о важнейшем для нее событии и, по сути, о своем будущем, составленном мужчинами, — об отправке в закрытый пансион, обучающий женским добродетелям, и дальнейшем замужестве. «Итак, за свободу» — поднимает после поздравлений тост ее дядя. Сеттерлинг снова не упускает возможности проявить цинизм мужской точки зрения.

Развитие сюжета и подробные флешбэки раскрывают очень разные истории девушек, живущих в мире, удобном для мужчин и куда они пытаются втиснуть женщин, зачастую помимо их воли, но согласно «судьбе», «традиции», «норме», защищающей права «сильного пола» на власть и принятия решения за других. Тем не менее в кино Май Сеттерлинг женщины показаны объемно: вопреки обстоятельствам, они не жертвы, взывающие к сочувствию, но волевые акторы, принимающие сложные решения и несущие ответственность за них, не теряя способности (со)переживать. Вероятно, обнажение на глазах массового зрителя расчетливых, циничных, предсказуемых и одномерных мужских стратегий поведения, поддерживающих патриархальные паттерны, в противовес феминному тихому сопротивлению, и возмутило в 1964 году рецензентов киноленты в Каннах. Три героини фильма олицетворяют регрессию места женщины и ее прав в мужском мире. Катабасис (низведение) женщины в мужском мире затрагивает разные возрасты и классы: в фильме мы наблюдаем процесс низведения женщины от порядочной девушки с хорошими манерами, которой доступно право на иллюзию любви, до легкодоступного тела, теряющего эту иллюзию. Отношение к этому телу чисто экономическое, как к вещи-товару. Их истории таковы.

Анжела хотя бы может себе позволить фривольную связь с замужним мужчиной, в которого влюблена. Она знает — ее решение означает одинокое материнство, и делает именно такой выбор. Адель всю жизнь проработала прислугой, всегда услужливо и покорно выполняла приказы, поэтому первый любовник воспользовался ее преданностью и затем бросил. Разбитое сердце очерствило ее, и от следующего партнера она до самой свадьбы скрывала, что не невинна, а после замужества всегда подчеркивала бытовой, холодный и функциональный характер своих отношений с миром. Агда была беспризорной маленькой девочкой, одиноко разгуливавшей по городским переулкам. Однажды она останавливается у витрины кондитерской, замечтавшись о недоступных ей сладостях. Проходящий мимо мужчина приглашает девочку в кафе на десерт, а затем к себе домой, где угощает лимонадом, конфетами, затем наваливается на нее и насилует. Она сама оказывается желанным десертом для него — продуктом. В образе Агды история об объективации доходит до предела. Конфеты, пирожные и торты становятся на протяжении всего фильма метафорой красиво поданных, но тошнотворных правил и ограничений, придуманных специально для женщин; аллегорией насилия и доминирования.

Каждая из героинь осознает и эмоционально переживает подобный порядок, подрывая его изнутри своим ответным действием. Анжела отказывается от правильной жизни в браке. Агда наслаждается своей сексуальностью в качестве музы. Про Адель, служанку, Анжела говорит: она «женщина замужняя, следовательно, несчастная». Большими допущениями в вопросах морали и социальной свободы могут пользоваться мужчины в фильме, не испытывающие угрызений совести ни за внебрачные связи, ни за флирт, ни за сексистские шутки в адрес женщин, ни за насилие. Так, в одной из сцен девушки втроем тащат тяжелый сундук, символически иллюстрирующий ту социальную ношу, которую им приходится нести из‐за принадлежности к женскому полу. В конце этой короткой сцены на сундук весело заваливается дядя Анжелы, балагур и весельчак, произнося очередную сальную шутку.

Фильм «Влюбленные пары» был не единственной скандальной картиной 1960‐х на тему места женщины в культуре. В 1963 году Вера Хитилова снимает «О чем-то ином» — один из первых фильмов — провозвестников чехословацкой новой волны. Олимпийская гимнастка Ева (саму себя играет Ева Босакова) и замужняя домохозяйка с ребенком Вера (Вера Узелачева) живут очень разной жизнью. Истории этих двух очень разных женщин не пересекаются. Документальные кадры с дежурными тренировками первой героини сменяются игровыми сценами бытового труда второй женщины. Смешение документального и игрового материала в предельно детализированном, почти бессюжетном последовательном нарративе сосредоточено на повторяющихся повседневных действиях. Это не просто вызов канону голливудского повествования, но другой взгляд на женский опыт. Первоначально кажется, что каждая из женщин как будто жертвует собой: Ева отдает все свое свободное время тренировкам и доверяет себя команде тренеров, Вера же без остатка посвящает себя семье. Обе знают, что в жизни существует нечто другое, но это другое — даже не опыт вне их привычной повседневной рутины. Вера втянется в легкий роман, а Ева сбежит с тренировки, с наслаждением будет слушать джаз в гостях и найдет, наконец, мелодию, которую можно использовать для программы ее ближайшего выступления. Это неопределенное «нечто», наполнившее их экзистенцию, — даже не награды за их труды.

«О чем-то ином», 1963, реж. В. Хитилова, оператор Я. Чуржик

Акцент на скрытой, бытовой стороне жизни зрителям до сих пор кажется «скучноватым»[123], но именно эта скука раскрывает реальный женский опыт. Нежные, хрупкие, чувственные, они ощущают каждое скучное событие. Что-то иное, о чем гласит название фильма, — это их внутренняя жизнь, которую Хитилова передает через акценты движений в кадре. Завораживающая пластика Евы, задумчивый взгляд Веры в окно. Что-то другое — это также право на выбор. Обе героини делают его осознанно и поэтому не являются жертвами своей жизни: в конце фильма Вера бросает интрижку и выбирает семью, с которой гуляет в парке, Ева тренирует юную гимнастку.

Два десятилетия спустя после выхода этого фильма, в 1985 году, Тереза де Лауретис напишет важное для феминистского киноведения эссе «Переосмысление женского кино: эстетика и феминистская теория». В нем она озвучивает существующие на тот момент дебаты вокруг женского кино, которые противопоставляли эстетику и политическую непосредственность. Для реализации нового, «женского», видения она предложила не фокусироваться на формальных основах, но в первую очередь создавать другие субъекты и объекты видения и формулировать условия видимости иного социального субъекта[124]. В этом смысле феминизм присутствует не только в сюжете или формальных приемах, но и в обращении к зрителю, в котором расовые, классовые и сексуальные различия, национальная идентичность субъективно вписаны и переписаны через социальный опыт — включая, например, опыт похода в кино.

Повседневность, представленная в фокусе кинокамеры Веры Хитиловой, привлекает де Лауретис как сфера, раскрывающая реальный женский опыт. Похожим образом феминистский дух возникает в фильме Шанталь Акерман «Жанна Дильман» — не столько из‐за акцента на жизни женщины, но, скорее, тем, как показано пространство и жизнь героини. История Жанны Дильман о повседневности: в каждой сцене героиня находится в кадре, но ее внимание погружено в бытовое существование так глубоко, что пространство и детали, из которых оно состоит, начинают доминировать над сюжетом; героиня как будто растворяется в быту и отсутствует. Длинные статичные безмонтажные сцены чистки картофеля, мытья посуды и заваривания кофе бросают вызов традиционному кинематографу. Зажатый между стен, дверных проемов, окон статичный люмьеровский кадр противоречит самой природе движения в кинематографе, обнаруживая новые грани фильмического и зрительского опыта. То, что обычно принято скрывать как шум и пустой излишек, вдруг оказывается способным репрезентировать определенные состояния. Де Лауретис пишет, что формально и художественно они создают картину женского опыта — в длительности, восприятии, событиях и тишине[125]. Вслед за эссе Клэр Джонстон де Лауретис говорит: все, что необходимо для появления женского кино, — это снимать о женском опыте и передавать его соответствующими художественными средствами, отличными от привычного нарративного (или развлекательного, маскулинного) кино.

Вернемся к творчеству Акерман, которая всегда работала именно с реальным опытом. В фильме «Я, ты, он, она» 1972 года она пытается найти себя через текст, письма и свои отношения с пространствами. Героиня будто старается зацепиться и укорениться через них, но все равно чувствует себя чужой и отстраненной. Фильм медленно разворачивается в пространстве статичных комнатных сцен, комментируемых голосом. Замершая, застывшая или едва двигающаяся Шанталь негромко рассказывает о личных чувствах. Она пишет. Она двигает мебель. Она раскладывает письма. Она лежит. Она обнажена. Ее нагое тело кто-то видит в окно. Она не выходила из комнаты двадцать восемь дней. Постепенно, от второй к последней части этого триптиха о земной любви, ее голос стихнет и сменится витальностью двух женских тел, двигающихся в животной, честной и чистой игре. Шанталь Акерман показывает, что женщина не только имеет право любить, но также имеет право показывать, кого и как именно она любит.

Право на высказывание придает в женском кино феноменам голоса, речи и их отсутствию особое значение. У Акерман звучало мычание вместо задавленных слов, немота окружила фигуру Жанны Дильман. В фильме Марлин Горрис 1982 года «Тишина вокруг Кристины М.» тема немоты раскрывается иначе. Молчание — нечто, о чем принято умалчивать, и тот женский опыт, который нельзя выразить словами. Поворотное событие фильма — убийство тремя женщинами владельца модного женского бутика. Женщины не знали друг друга раньше, как и не были знакомы с жертвой. Следствие по очереди допрашивает преступниц, но не находит очевидных мотивов к совершению преступления. Единственное логичное объяснение их поступку — сумасшествие. К такой интерпретации зрителей подталкивает одна из героинь, домохозяйка Кристина М., и самая суть фильма — молчание, отсутствие голоса и речи. Она отказывается как-либо комментировать убийство и не говорит вообще.

Картина показывает, как идиллический образ благополучной частной жизни и домашнего уюта заставляет женщин молчать о своем реальном опыте. Однако фильм открывается сценой, которая знакомит зрителя с женщиной-психиатром Джанин (она будет изучать дело) и ее мужем-адвокатом Рудом. Семейная пара сидит на диване, они читают и смотрят телевизор. Джанин хочет заняться сексом с мужем, но он отказывает ей и говорит: «Я работаю». Джанин отвечает: «Я тоже». Затем она берет ручку и в шутку, притворяясь, проводит ею по всей длине его туловища, как ножом, будто вскрывая его. В тот момент, когда ее рука доходит до его гениталий, он подпрыгивает, смеется и нападает на нее в ответ — конфликт разрешается игрой. Анализируя фильм, Мэри Джентил отмечает, что эта сцена с самого начала создает состояние «приглушенной, но конкурентной борьбы за власть». Чем больше Джанин как психолог будет вовлекаться в работу с тремя клиентками, тем хуже будут ее отношения с мужем[126].

Сразу после этой сцены мы впервые знакомимся с участницами дела, над которым будет работать Джанин. Кристин, Энн и Андреа предстают в трех отдельных эпизодах, которые описывают их жизнь и деятельность непосредственно перед арестом. Кэтлин Энн Макхью отмечает: Энн и Андреа показаны работающими в сфере услуг, а хранящая молчание Кристина, как и психолог Джанин, изображена дома. Но Кристина сидит на диване в захламленной и хаотичной гостиной, которая довольно мала по сравнению с гостиной Джанин[127]. Такое позиционирование и противопоставление между героинями заостряет социальный подтекст фильма. Макхью замечает, что в ходе своей работы (проверка на наличие психических отклонений) Джанин постепенно начинает понимать подозреваемых как женщин, чей жизненный опыт выходит за рамки классовых норм, лежащих в основе ее психиатрической практики. Хотя по нарративному принципу построения фильм похож на криминальную драму (иллюстрация следственного дела с типичными интервью), на самом деле речь в нем идет не о поиске преступника, ведь преступник уже известен. Центральный вопрос — в причинах совершенного женщинами преступления. Фильм нарушает типичные условности классического повествования, в частности условности мелодрамы. Голливудская индустрия основывалась на консенсусе обличения всех политических, социологических и экономических дилемм в форму личных мелодрам. «Молчание вокруг Кристины М.» переворачивает эту предпосылку и отказывается объяснять действия трех женщин в личных, моральных или психологических терминах. Скорее, он систематически демонстрирует унижения, ежедневные притеснения и тривиальные, но безжалостные случаи сексизма, с которыми сталкиваются эти женщины. В одном эпизоде показано заседание правления, где Андреа — единственная женщина. Она проводит анализ потенциального рынка и предлагает план действий. Босс отклоняет ее рекомендацию и несколько мгновений спустя хвалит ту же идею, озвученную уже одним из его деловых партнеров-мужчин. Это лишь одна из многих сцен, показывающих, что противостояние мужчин и женщин не является аномалией и именно мужчины постоянно его создают. Позднее, когда в конце фильма Джанин утверждает в суде, что женщины вменяемы, адвокаты и судьи (мужчины) отказываются ей верить. Она расстраивает их еще больше, предполагая, что преступление было мотивировано гендерным неравенством. Прокурор возражает: он не видит, каким образом преступление было бы иным, если бы трое мужчин убили женщину-владелицу магазина. Марлин Горрис создает провокативную сцену: женщины в зале суда, обвиняемые, свидетели и сама Джанин взрываются смехом при этом замечании.

Хотя фильм не сосредоточен вокруг бытовой повседневной домашней рутины, критика патриархального общества развивается вокруг характера Кристины как домохозяйки. Она кажется явным намеком на обычных героинь голливудских женских фильмов — женщин, обычно замкнутых в домашней сфере, которые страдают, но по целому ряду причин не могут говорить[128]. Томас Эльзассер указывает, что мелодраматическое повествование склонно трансформировать классовые проблемы материальных различий в проблемы, основанные на гендере и сексуальности (сексуальная эксплуатация и изнасилование), то есть переходить от «общественных» проблем к «частным». В результате такого смещения женщины, привилегированные носительницы внутреннего и личностного, становятся идеальными героинями-жертвами[129]. Фильм Марлин Горрис, напротив, не создает характерной для мелодрам условности внутреннего мира и эмоций, наполняющих и формирующих героиню. Скорее она критикует принятые культурные мистификации о молчаливой домохозяйке, особенно те, которые были созданы психоанализом и мелодрамой. Создательница фильма демонстрирует, как культурные системы формируют трех женщин таким образом, что их гнев и его причины могут быть поняты мужчинами только как безумие. Все три женщины показаны в фильме бесстрастными, особенно во время сцены убийства. Единственная эмоция, которую они выражают, хотя и нечасто, это гнев. Они не плачут и не демонстрируют никакого беспокойства по поводу убийства владельца магазина. Точно так же мы не осведомлены об их эмоциональных реакциях на случаи сексизма. Повествование усиливает этот отстраненный взгляд на их жизнь, последовательно приводя зрителю внешние социальные доказательства их гнева и насилия.

Макхью также обращает внимание, что даже в сценах судебного процесса — привычного приема для мелодрам — Горрис выносит за скобки моральные проблемы вины и невиновности, добра и зла и вместо этого сосредоточивается на попытках суда и психиатрии освободить женщин от ответственности и свободы воли, на которые они очень хотят претендовать[130].

Элементы бытовой драмы могут стать манифестом в «женском фильме» в разных аспектах. Кристина, Энн и Андреа предстают как типажи, описывающие всех женщин, чьи голоса и потребности были заглушены доминирующими в обществе представлениями о правильной жизни для женщин — о том, что именно они должны чувствовать и думать и чем должны быть довольны. С точки зрения «женского фильма» и политики идентичности, главная особенность этой картины — реальное конструирование такой женской точки зрения и зрительской позиции, которая оказывается противоположна заявлениям психоаналитической теории кино.

Бытовой абсурд и женский опыт становится специфическим лейтмотивом фильмов Киры Муратовой, сознательно открещивавшейся, как и большинство русских женщин-режиссеров и писательниц своего поколения, от понятий «феминизм» и «женское кино». Несмотря на это, доля уникальности дарования Муратовой как художницы заключается в особенности ее восприятия и знании женских судеб. В ранних фильмах самые впечатляющие ее персонажи женские: партийная работница, разведенная мать, незамужняя барышня. В первом полном метре «Короткие встречи» 1967 года рассказывается история двух женщин, влюбленных в одного и того же мужчину. Фильм начинается с крупного плана бюрократки Валентины (ее играет сама Муратова). Героиня суетится на своей клаустрофобной кухне и изо всех сил пытается подготовить речь к очередному собранию местной коммунистической партии. В последней картине «Вечное возвращение» 2012 года к нескольким женщинам, живущим самостоятельно, приходят старые друзья-мужчины, которые жалуются на свои неудачные гетеросексуальные браки. Женщины не могут воспринимать их жалобы всерьез и дразнят мужчин по поводу их измен и нарциссизма. В фильмах Муратовой женские персонажи — справедливости ради, как и многие мужские — погружены в повторяющиеся, циклические события. Невозможность выйти за пределы вечного возращения одного и того же обращает внимание на рассеянную тревожную атмосферу микровласти, пронизывающую социальные и межличностные отношения героев и героинь. Общество будто зависло в довлеющей культурной и идеологической «норме», не позволяющей действовать, в системе правил без авторства, которые не поддаются изменениям. Каждый субъект атомизирован и становится радикально Другим по отношению к себе и другому. Холодная отчужденность и замкнутость акцентируют опыт, соположенный женскому, столетиями воспроизводящему традиции и предписания, данные извне иерархических структур.

На своем пути к разработке теоретического представления о женском кино феминизм обращал внимание на разные аспекты, способствующие развитию новых политик идентичности. Идентичность как способ формирования человеческой самости считается свойственной именно современной культуре. В смысле приписывания свойств человеку или группе лиц, «политики идентичности» стали обыденными в 1970‐х — возникновение и эволюция этой идеи связаны с живой культурой современного капитализма. Но появление термина восходит к «Манифесту черного феминизма» 1977 года, заявленному феминистским сообществом «Коллектив реки Комбахи». Центральное утверждение манифеста — что «фокус на нашем собственном угнетении лежит в основе концепции политики идентичности» и «радикальная политика вытекает непосредственно из нашей собственной идентичности»[131]. Коллектив предполагал право на переосмысление своей идентичности в социальном контексте и указывал на необходимость выявлять и артикулировать социальные ограничения, в итоге меняя их. Новый призыв к разоблачению и свержению угнетения на основе общего культурного опыта сплотил, в свою очередь, сестринское движение, усилил общественное влияние феминизма, его самокритику и тенденцию к изменениям (и развитию).

Подогретая феминистским движением политика идентичности с самого начала столкнулась с вопросом о различиях внутри каждой группы идентичности. По этой причине основные темы дебатов, теоретических и практических, всегда были связаны с такими вопросами, как интерсекциональность (пересечения в различных формах и системах угнетения и доминирования или дискриминации) и ценность коллективов. Современная политика идентичности предлагает критику того, что представляет собой «мейнстрим», «норму», и раскрывает «проблемы», связанные с иерархиями, возникающими в общественном поле. Таким образом, когда кино обращается к политике идентичности в современном мире, речь идет не только о женщинах, но и о всевозможных меньшинствах: сексуальных, расовых, религиозных.

Показательными примерами становятся фильмы, подвергающие сомнению порядок конструирования женского субъекта через призму жанровых стереотипов. Так, в «От благоговения к изнасилованию», одной из первых книг, посвященных анализу женских образов, Молли Хаскел констатирует, что к середине XX века в киноиндустрии под «женским кино» подразумевался в первую очередь низкий жанр мыльной оперы, который транслирует пренебрежительное отношение к женским чувствам, призван пробудить в женщине жалость к себе и способствует женской идентификации с героинями-жертвами в соответствии с патриархальными стереотипами[132].

После того как в 1990‐м социальное конструирование пола было проанализировано в работе «Гендерное беспокойство» Джудит Батлер, у оппонентов фемтеории появилась возможность смягчить принципиальные положения феминизма, например, засомневаться в тотальности патриархальной идеологии. Парадоксальным образом, отказавшись следовать тезису Фрейда о том, что «пол — это судьба», сами феминистки укрепили установку критикуемого ими патриархального социума, согласно которой культура стратифицирует, детерминирует и закрепляет половые различия, сводя, таким образом, все потенциальное разнообразие к двум основным категориям. Усложнение, возникшее внутри феминизма на этой почве, принято называть противостоянием универсалистского и межсекторного движений.

Не только сексуальность, гендер и пол, но и раса является одной из самых уязвимых тем политик идентичности. Феминистский принцип различия, возникший и распространившийся в 1980–1990‐е годы культурой «женского кино», придал импульс интересу к региональным кинематографиям и расовому вопросу в кино. Черное тело как фетиш и объект экзотизации появилось вместе с кинематографом. Исследование Элизабет Эзры[133] обращается к эпизоду на заре кино: известный французский авангардный режиссер и теоретик Жан Эпштейн в 1930 году описывает кинокамеру как «черное тело, которое позволяет нам узнать объект и даже проникнуть в него». Исследовательница уточняет, что образ черного тела у Эпштейна неслучаен: его появление признает пересечение французского кинематографа с экзотизирующим фетишистским взглядом, который сопровождал рождение «седьмого искусства». Фетишизация «черного тела» скрывает процесс колонизации. Так, эмблемой «расового черного тела» в межвоенный период была афро-американская танцовщица и певица Жозефина Бейкер. Она начала карьеру во Франции в восемнадцать лет, и в своих шоу и песнях, самой известной из которых стала «Париж, я люблю тебя и свои деньги» (название подразумевало, что ее «страна» — французская колония), а также во всех своих фильмах она играла роль французской колониальной подданной.

В послевоенный период, ближе ко времени французской «Новой волны», экзотика была выражена в более приглушенных тонах. Ее завуалированная природа воплотилась в символе маски, экзотического фетиша-объекта par excellence. Фигурируя в ряде фильмов «Новой волны», маска иллюстрирует непрекращающуюся моду на экзотику даже тогда, когда колониальная империя отделялась от Франции[134]. Экзотичным фетишем черное тело перестало быть только в период расцвета феминистской кинокритики.

Норма Манату, исследовательница репрезентации сексуальности на примере афроамериканок в кино, пишет, что в обществе, где женщин ценят за сексуальную нравственность и физическую красоту, темнокожие женщины оказались между молотом и наковальней. Ее исследование показывает, что большинство афроамериканцев военного поколения с некоторой иронией вспоминают то волнение, которое многие испытывали в 1960‐х и 1970‐х годах, когда на телевидении или в кино появлялся темнокожий человек. В 1972 году индустрия признала изменения: сразу две афроамериканки были номинированы на премию «Оскар» в категории «Лучшая актриса» — Сисели Тайсон в фильме «Саундер» и Дайана Росс в «Леди поет блюз».

Тем не менее чаще всего образы темнокожих женщин проецируют представления об их женской неполноценности, они играют роли, которые указывают на их низкое положение в иерархии красоты, которую можно обобщить словом «колоризм». Истоки колоризма уходят во времена американского довоенного Юга. Существовавшая тогда «гипотеза о мулатах» утверждала, что смешение с генами белых людей избавляло темнокожих от их «врожденной неполноценности». Это давало привилегии темнокожим рабыням с более светлой кожей, многие из которых были детьми самих рабовладельцев. Более светлая кожа приравнивалась к женственности, поэтому светлокожие афроамериканки-рабыни ценились за экзотическую красоту, а более темнокожие рабыни воспринимались как источник физической силы, лишенный женственности. В результате афроамериканки с более светлой кожей получили особые преимущества — часто они жили как свободные женщины. После окончания Гражданской войны в 1865 году они пытались сохранить свои привилегии и тем самым способствовали маргинализации темнокожих. В фильмах с темнокожими героинями мулатки обычно изображаются более сексуальными и привлекательными, например, в таких фильмах, как «Телохранитель» 1992 года с Уитни Хьюстон в главной роли, «Нью-Джек-Сити» 1990 года, «Поездка в Америку» 1988 года с Шери Хэдли в роли невесты, «Бумеранг» 1992 года с Хэлли Берри и Робин Гивенс. В противовес мулаткам, чернокожие актрисы изображаются более грубыми и суровыми — например, персонажи Вупи Голдберг. Начав с главной роли в театральной постановке по пьесе Б. Брехта «Мамаша Кураж», впоследствии актриса снялась в роли Сели Джонсон у Стивена Спилберга в картине «Цветы лиловые полей» (1985). Фильм глубоко рефлексировал несправедливое отношение к темнокожим женщинам в американской культуре, а эволюция героини из объекта насилия и мужской ненависти в независимую личность стала основой для дальнейших персонажей актрисы, ярких и сильных. Но сексуальная привлекательность и женственность остаются за пределами ее амплуа. Это подтверждается и ее недавними интервью, в которых она намекает, что хотела бы однажды сняться в более чувственной и откровенной сцене.

В активистской среде 1980‐х годов цветные женщины начали подвергать сомнению предпосылки феминизма второй волны, утверждая, что он был основан на сентиментальных идеях, рефлексировавших только угнетение белых буржуазных женщин. В таком свете для чернокожих феминисток раса должна была рассматриваться как несовместимая с полом. Аналогичным образом лесбиянки выступали за необходимость учета сексуальных предпочтений. По словам Терезы де Лауретис, с показа киноленты «Рожденные в огне» Лиззи Борден 1983 года в женском кинематографе произошел серьезный поворот. С точки зрения жанра этот фильм можно было бы определить как политическую псевдодокументальную фантастику. А с точки зрения вопросов, формирующих сюжет, это драма в стиле реализм: злой диктатор постепенно отказывает в правах незащищенным, малообеспеченным и маргинализированным группам, особенно женщинам и цветным людям, под предлогом обеспечения «стабильности» для нации в целом. Согласно сюжету, за свои права против социалистического правительства борются три группы активистов. Одну группу, «Женскую армию», возглавляет чернокожая лесбиянка; другую группу, «Радио „Феникс“», возглавляет чернокожая радиоведущая; третью, наиболее радикальную группу, «Радио „Рагацца“», возглавляет белая лесбиянка. Каждая из групп предпочитает решать проблему своим способом — активизмом, насилием и, наоборот, пропагандой ненасилия. Сюжет изучает причины возникновения фашизма, смешивая проблемные для общества вопросы расы, пола, класса, сексуальности и власти. Он уделяет особое внимание тому, каково это — быть не только женщиной-активисткой при репрессивном сексистском режиме, но и темнокожей квир-активисткой в стране победившей диктатуры[135]. Параллельно в картине показана невидимость темнокожих женщин в белом женском обществе. Это означает, что женский субъект конструируется посредством множественных репрезентаций класса, расы, языка и социальных отношений, а его оригинальность заключается в представлении женщины как социального субъекта и средоточия различий.

Более мягкие формы репрезентации опыта женщин, оказавшихся за рамками фемтеории в силу своего цвета кожи, дает региональный кинематограф. Здесь на первый план выходят характерные патриархальные особенности культур. Фильм Мати Диоп 2019 года «Атлантика» рассказывает о сенегальском сообществе. История начинается с сюжета об открытии высотной башни, строителям которой месяцами не выплачивали зарплату. В поисках другой работы они решают покинуть страну. Среди них и Сулейман, в которого давно влюблена девушка по имени Ада. Действие происходит в мусульманском Сенегале, и по настоянию родственников она должна вскоре выйти замуж за другого мужчину. До его родителей доходит слух, что Ада уже встречается с другим юношей, и они требует от ее отца справки с подтверждением о девственности. Сцена посещения врача Адой решена минималистично. В полусумрачном кабинете врач-мужчина просит Аду лечь на кушетку, раздвинуть ноги и расслабиться. Ада ложится на кушетку без нижнего белья, но в футболке и шейле, покрывающей голову. Все представлено так, как если бы проверка девственности девушек, которым нельзя ходить с непокрытой головой, была обыденным делом. Сложно представить себе такую сцену в американском или европейском фильме как нечто само собой разумеющееся.

В американском кино есть обратная тенденция — создание эмансипированного образа темнокожей женщины. В последние годы голливудская киноиндустрия активно пытается освоить антиколониальную и феминистскую тематику в массовом кино. О переменном успехе в этом направлении можно судить по таким фильмам, как «Черная пантера: Ваканда навеки» (2021) Р. Куглера и «Королева-воин» (2022) Дж. Принс-Уайтвуд. История о Черной пантере не могла выйти на экраны с начала 1990‐х — 30 лет темнокожий главный герой был немыслим в коммерческом голливудском фильме, но кассовый успех первой картины в 2018 году убедил продюсеров, что такое кино прибыльно. Тем не менее даже там, где в фильме возникает феминистский лейтмотив и главной героиней становится женщина, она все равно предстает как «черное тело» и остается экзотизированным объектом фетиша, диковинкой, которая оказалась способна на что-то большее, чем от нее ожидали «цивилизованные» люди (по сюжету — военный союз Европы и Америки). Сильный характер главной героини Шури раскрывается почти как сверхспособность, наследуемая генетически от поколения к поколению и обретаемая в красивых и до конца непонятных западному человеку традициях и ритуалах.

Можно утверждать, что ситуация в индустрии постепенно меняется: так в киноэкранизацию истории о диснеевской принцессе-русалочке Ариэль была приглашена афроамериканка, актриса и певица Холли Бэйли, участвовавшая в кампании Мишель Обамы по устранению неграмотности среди женщин и известная своими песнями, призывающими не стесняться себя и своей идентичности[136]. Однако широкая публика оказалась не готова увидеть героиню с непривычным цветом кожи, в интернете было опубликовано множество расистских комментариев в адрес актрисы.

После того как в середине 1980‐х единый феминизм был поставлен под сомнение цветным феминизмом, спустя десятилетие после появления текстов, рассуждающих о «женском кино», женский кинематограф уже предложил огромное разнообразие точек зрения на феминистский вопрос. Как пишет Элисон Батлер, многообразие форм, проблем и групп в современном женском кино сейчас превосходит даже самое гибкое определение контркино. В этом контексте особое значение начинают приобретать региональные кинематографии, раскрывающие женский опыт через социальный статус в контексте локальных культур. Ниже мы рассмотрим несколько примеров работ женщин-режиссеров, привлекших внимание критиков на международных кинофестивалях.

В 2000 году Марзие Махмальбаф выпустила свой дебютный полнометражный фильм «День, когда я стала женщиной», состоящий из трех новелл, рассказывающих о женственности в Иране на примере трех возрастных этапов: детства, юности и старости. Премьера прошла на Венецианском кинофестивале, картина получила сразу несколько наград. Название соответствует первой истории о девочке, которая, согласно традиции, начиная со дня своего девятилетия должна покрывать голову и не играть с мальчиками. Прежде чем надеть платок на голову, она просит у матери и бабушки еще один час до точного момента своего рождения. В первую очередь она бежит к своему другу, но тот не может выйти, он должен делать уроки. Последний час перед расставанием они делят через решетку окна леденец, который постепенно кончается, как и время их общения. Конфета на палочке становится символом радости и приобретает особый вкус запрещенной свободы и дружбы. Вторая новелла рассказывает о девушке, участвующей в велогонке вместе с большой группой женщин в чадрах. Пока она едет на велосипеде, рядом вдоль дороги скачет на коне ее муж, угрожая ей разводом и изгнанием из общества. Вслед за ним тем же самым ей угрожают братья и старейшина-имам. Несмотря на уговоры, она не останавливается. Героиня третьей истории — пожилая женщина в инвалидной коляске, она только что прилетела из‐за границы, где получила большое наследство, и теперь покупает предметы быта и мебель, о которых мечтала всю жизнь, в этом ей помогает юноша-носильщик из аэропорта. В каждой из историй главные героини демонстрируют свои чувства по отношению к традиции. Маленькая девочка отдает свой первый платок для покрытия головы двум мальчикам, чтобы они сделали парус для их самодельной лодки. Девушка останавливается только тогда, когда ей преграждают дорогу и насильно снимают с велосипеда, пользоваться которым женщине в Иране запрещено, поскольку, с точки зрения мусульманской традиции, женщина на велосипеде — это нескромное и провокационное зрелище. Пожилая женщина уходит обратно в торговый центр вспомнить, что еще она хотела купить, а в это время мальчишки создают импровизированный дом прямо на пляже. Возможно, желанная покупка, название которой никак не может вспомнить пожилая героиня, — это социальная свобода. Последний кадр изображает двуспальную кровать с занавесками и белое свадебное платье, возвращающее к тому, что жизнь женщины в Иране не должна выходить за границы уготованной ей роли жены.

И если фильм Марзие Махмальбаф говорит о женщинах, мало что могущих себе позволить, то картина Лукресии Мартель «Женщина без головы» 2008 года рассказывает о последствиях эгоцентризма аргентинки среднего класса. Главная героиня Веро, отвлекшись от пустынной дороги за рулем машины, кого-то сбивает. Кого именно, животное или ребенка, неизвестно. От шока она боится выйти из машины и посмотреть, поэтому уезжает с места аварии. Навязчиво вспоминая произошедшее, она уже не может жить как раньше. Для нее, белой представительницы среднего класса в провинциальном городке Аргентины, жизнь сама предлагает привычный автономный уютный порядок: кофе в постель от любимого мужа, смуглые служанки, в любой момент готовые заняться детьми. Двусмысленность возможной вины, которую Веро уже на себя взяла, и двусмысленность ее социального положения накладываются друг на друга, создавая конфликтные микродрамы — неуместные события, кажущиеся лишними в потоке предсказуемо благополучной жизни героини. Так, на дне рождения сына она неожиданно говорит про бурю, от которой пострадали тысячи людей — но, очевидно, между ее семьей и этой трагедией нет никакой связи. Кокон буржуазной жизни подчеркивает невозможность публичного признания Веро, ее изоляцию и внутреннюю пустоту, невозможность заглушить головную боль, которая остается лишь размытым фоном с глухим звуком.

Большой вклад в критику социального устройства иранского общества сделал Джафар Панахи. Многие из его картин посвящены вопросам о социальной дискриминации женщин в Иране. «Зеркало» (1997) — о маленькой девочке, которую мать не забрала из школы и потому она впервые должна дойти до дома одна, встречая на своем пути не только помощь и поддержку, но и безразличие и даже неодобрение. «Круг» 2015 года о замкнутом круге дискриминации женщин с самого рождения: судьбы героинь раскрывают повседневные элементы жизни мусульманского общества, от традиции считать, что рождение девочки — это для семьи плохая примета, до невозможности женщине появляться одной на улице без сопровождения мужчины. «Офсайд» 2006 года о юных футбольных болельщицах, которые пытаются проникнуть на стадион, переодевшись юношами, так как в Иране существует запрет на присутствие девушек во время футбольных матчей мужских команд. «Три лица» 2018 года о сложном актерском пути иранских актрис, на чью карьеру существенное давление оказывает мусульманская культура. В картинах Панахи женский опыт репрезентируется всегда как опыт ограничений, лишений и уступок.

Культурный контекст, рисующий болезненные грани женского опыта, оказывается принципиальным в связи с вопросом о памяти. В дебютном полном метре Киры Коваленко «Софичка» рассказана история о возвращении женщины на родину в Абхазию после долгой ссылки, она вспоминает свою молодость и юность до трагических событий. Как пишет Татьяна Алешичева, Коваленко принципиально снимала картину в абхазских селах и на абхазском языке, хотя история основана на прозе Фазиля Искандера — его герои говорят на русском языке. Без местного языка история получилась бы фальшивой, а реальный опыт Софички сокрыт[137]. Режиссер переплетает два времени: прошлое — юность Софички, убийство мужа, ссылку в Сибирь — и настоящее — возвращение в пустой дом в преклонном возрасте. Времена сливаются друг с другом и предстают как часть идентичности героини. Все, что у нее осталось, — травматичные воспоминания и противостоящие им теплые чувства, чистая любовь, которую она пронесла сквозь всю жизнь. Героиня лишь внешне соответствует патриархальному стереотипу о покорной и милой женщине — ее стойкий характер определяется тем, что каждый выбор, сделанный в ее жизни, был осознанным. Поэтому она и выживает как личность в череде событий, подкормленных большой советской политикой. Внутренняя поддержка, позволяющая ей оставаться собой и жить дальше, — чувства к мужу, убитому много лет назад. Рассказывая историю веры в любовь, Коваленко аккуратно избегает патетичных рассуждений на тему религии, но объемно раскрывает вопрос о внутреннем источнике опоры как о личном выборе.

Последний аспект женского кино и возникающих политик идентичности, о котором необходимо сказать, связан со зрительской позицией. Работа «Треснутое зеркало» Аннеке Смелик посвящена тому, как женское кино обращается к зрителю-женщине и формирует зрительскую женскую позицию. Анализируя множество различных теорий о проблеме зрителя и затрагивая проблему авторства, исследовательница показывает, насколько это измерение является принципиальным в разговоре о женском кино. В предисловии она упоминает (хотя и не анализирует) картину Маргареты фон Тротты[138] «Второе рождение Кристы Клагес» (1978) как фильм, который сформировал ее зрительскую женскую позицию.

Особенность этой картины, на наш взгляд, состоит в том, как главная героиня Криста (Тина Энгель) — с ее образом должна происходить идентификация зрителя — существует внутри сюжетной линии: каждый раз она ускользает от предназначенного ей ярлыка — преступницы, любовницы или матери. Поворотное событие в начале истории — ограбление, в котором она участвует и теперь скрывается с большой суммой денег. Деньги были украдены для воспитанников созданного ею детского сада, чтобы погасить большие долги за аренду. Чтобы дети не попали в детские дома, Криста решается на радикальный шаг, в результате чего формально, но не по существу становится преступницей. Несоответствие реальной Кристы и тех социальных ролей, которые она играет, подчеркивается на протяжении всего фильма.

Она — любящая мать, но не может быть рядом со своим ребенком и обнять его. Она — жена, но ей неинтересен муж. Она должна быть жертвой обстоятельств из‐за необходимости жить в изгнании и заниматься тяжелым физическим трудом, но она получает там удовольствие от общения и свободной жизни. Этот раскол между ролями, приготовленными для нее обществом, и ее самоощущением двигает историю и заставляет Кристу постоянно сменять позицию, в которой она не умещается. Устав скрываться, она возвращается в обычную повседневную жизнь к своему ребенку, к детскому саду и детям-сиротам — тогда ее и арестовывают. Ее вина может быть доказана только на опознании, сотрудница банка Лена Зайльдхофер, которую Криста держала в заложниках, должна подтвердить ее участие. Лена долго следила за Кристой после ограбления и точно знает, что это она. В отделении Лена просит Кристу показать лицо и уверенно говорит, что на ограблении была не она. Второе рождение Кристы, вынесенное в заглавие фильма, происходит в этот момент. Сцена с репликой Лены о невиновности Кристы принципиально важна для объяснения смысла фильма: в картине впервые отчетливо проговаривается, что субъектность Кристы не соответствует тому ярлыку «преступницы», который на нее пытаются навесить. Здесь утверждается ее право на номадический способ существования, несущий в себе импульс внутренней свободы от навязанной роли и функций. Криста освобождается от тюрьмы, которая угрожала ей на протяжении всего фильма, но также и от обязательств быть человеком, который и создал эту фатальную цепочку событий, — Криста вновь следует своей стратегии ускользания. Это оказывается возможным именно потому, что это «не она».

Женщина как субъект, освободившийся от навязанного нарратива поведения и канона, появляется в другой образности в фильме Аньес Варда «Без крыши вне закона» 1985 года. Он начинается с такого кадра: в каньоне лежит грязное тело молодой женщины около 30 лет в потрепанной одежде. Как она здесь оказалась? Фильм рассказывает историю о девушке, которая в одиночестве и налегке путешествует по южным городам Франции. Возможно, она сирота, возможно, преступница, но, вероятно, суть в ее выборе. До конца фильма идентификация героини останется загадкой. На своем пути она встречает людей, предлагающих ей вернуться к приемлемой для общества социальной жизни — работать на ферме, быть чьей-то девушкой, помогать по хозяйству, ухаживать за пожилой женщиной. Но все это ей не подходит, она будто не может уместить себя в рамки одного шаблона. Героине приходится спать в заброшенных домах и на улице, она не знает, что будет есть завтра, но отказываться от такой жизни она не хочет. Ее номадическое, кочевое существование — не то же самое, что жизнь изгнанницы. Она бесстрашна и общительна, но точке зрения собеседников всегда предпочитает свою. Отказ от закрепленности — это приветствие новой идентичности, состоящей из переходов и смены координат.

Актуальное сегодня движение от идентичности к свободному самоопределению обрело теоретическую форму в феминистской мысли в 1990‐е годы в работах Рози Брайдотти. В своих эссе она обращает внимание на характер наследий феминистской теории в контексте вопроса о субъекте. Феминистские исследования гендерной системы показывают, что в разное время субъект занимает различные позиции, эти позиции характеризуются такими переменными, как пол, раса, класс, возраст, стиль жизни и т. д. Поэтому возникает необходимость вводить новые образы, которые помогли бы осмыслить произошедшие и продолжающие происходить изменения в конструировании «я». Речь идет не о статике сформулированных истин и не о находящихся под рукой контридентичностях, а о живом процессе трансформации «я», об ином, альтернативном понимании субъекта — таких способах размышления, которые позволят уйти от дуалистических противопоставлений. Смысл этого переименования заключается не в том, чтобы заменить его на другой суверенный субъект, иерархически организованный и исключенный из системы общественных связей. Смысл в том, чтобы представить его как сложную, открытую сущность, входящую в множественные взаимоотношения с другими.

Поскольку слово «женщина» функционирует в культуре как зонтичный термин, под который подводятся самые разные типы женщин, разные уровни опыта и разные идентичности, то феминистский женский субъект не может быть линейным и телеологическим и должен рассматриваться как пересечение субъективного желания и преднамеренной социальной трансформации. В интерпретации Брайдотти главной характеристикой оказывается способность к номадизму, к интенсивному, множественному, телесно воплощенному, а потому и полностью культурно детерминированному становлению субъектности.

Быть номадой не означает бездомности или насильственного перемещения; это скорее фигуральное выражение такого типа субъекта, что оставил всякую идею, желание или ностальгию по закрепленности. Такая фигурация отражает желание идентичности, состоящей из переходов, последовательных сдвигов, смен координат, без эссенциального единства и вопреки ему. Номадический субъект, однако, не всецело лишен единства; его модус — это определенные, сезонные паттерны движения по довольно устойчивым маршрутам. Это сцепление, порожденное повторениями, циклическими движениями, ритмическими перемещениями[139].

Номадическое сознание подобно тому, что Мишель Фуко называл контрпамятью, — это форма противостояния ассимиляции и принятым в обществе способам репрезентации «я», в которой никакая идентичность не принимается как постоянная. Однако фильм Аньес Варда «Без крыши вне закона» заканчивается смертью главной героини. Ее номадичность и бунт против оседлого и закрепощенного образа жизни пока еще недостижим в условиях западного буржуазного мира, а сама идея кочевой одинокой женщины стоит вне правил, поскольку подрывает фундаментальные основы патриархального общества. Неопределенные, находящиеся в становлении героини фильмов Аньес Варда — носительницы идеи о поиске и процессуальности идентичности, конфликтующей с общественным властным дискурсом. Преодоление бинарности и пресловутых рамок структуры (в том числе и общественной) делают их опасными и во многом провиденциальными.

Кадр из фильма «Из отчетов сторожевых и патрульных служб № 1», 1984, реж. Х. Зандер

Мы бы хотели закончить эту главу, вернувшись в 1980‐е, счастливое время слияния теоретических идей, активизма и кино. Короткометражный фильм Хельке Зандер «Из отчетов сторожевых и патрульных служб № 1» 1984 года реконструирует реальное событие. Молодая мать забирается вместе с двумя детьми на верхнюю часть строительного крана и угрожает спрыгнуть вниз. Так она пытается привлечь к себе внимание местных властей, отказывающихся давать положенное ей и ее детям жилье, вынуждая жить на улице и рисковать жизнью каждый день. Режиссер документирует реальное событие: поступок женщины, на первый взгляд, выглядит настоящим безрассудством — в то время как безразличие к положению женщины с детьми на улице таким безрассудством не кажется. Фильм ставит точку в вопросе методов, которые могут привлечь внимание к реальным проблемам женщин: рисковать жизнью и социальным одобрением — это необходимость, поскольку иначе их никто не услышит.

Глава 5

Не женское лицо войны

Принято считать, что война — дело мужское, но искусство доказывает, что в глазах женщин ее облик обретает черты более честные и правдивые[140]. От военных документалисток Руби Грирсон и Маргарет Томсон, снимавших в 1940‐е для Великобритании и Новой Зеландии фильмы о социальном неравенстве и психологическом здоровье детей в период Второй мировой войны и в послевоенное время, и до Ирины Цилык, Беаты Бубенец и Оксаны Баулиной. В этой главе мы рассмотрим фильмы, рефлексирующие войну, терроризм и политическое насилие, снятые женщинами или о женщинах.

Нередко женское присутствие среди режиссеров в большой киноиндустрии отсчитывают с Кэтрин Бигелоу, специализирующейся на боевиках. Ее творчество и авторская позиция часто оказываются в центре дебатов о легитимности пересечений феминизма и военно-маскулинной проблематики ее фильмов. По иронии судьбы ее картины, исследующие мужской героизм в военных обстоятельствах, часто вступают в противостояние с высокобюджетными работами ее бывшего мужа и соавтора Джеймса Кэмерона. Так, «Повелитель бури» 2008 года — реалистический фильм с документальной эстетикой о войне в Ираке — высвечивает утопическую и коммерческую направленность инновационной высокобюджетной 3D-сказки «Аватар» 2009 года Кэмерона. Первый приз за лучшую режиссуру премии «Оскар» был вручен Бигелоу именно за «Повелителя бури», но некоторые критики не признают ее успех как феминистский, поскольку фильм якобы ориентирован на мужскую аудиторию и подстраивается под мужскую зрительскую позицию. Тем не менее в своих фильмах Бигелоу вряд ли просто пытается понравиться мужчинам. Об этом свидетельствует уже ее первая короткометражная работа «Настройка» 1978 года. В ней двое мужчин дерутся в переулке, в то время как за кадром два теоретика интерпретируют насилие в кадре с точки зрения семиотики. В некотором смысле реализованная здесь деконструкция насилия является своего рода вступлением к последующим фильмам-боевикам Бигелоу. В каждом из них исследуется природа мужественности и ее связь с насилием, особенно в контексте зрительской деятельности. Бигелоу в основном играет на ожиданиях зрителя, обусловленных клише традиционных боевиков.

Кадр из фильма «Повелитель бури», 2008, реж. К. Бигелоу, оператор Б. Экройд

«Повелитель бури» основан на рассказах Марка Боала, журналиста-фрилансера, который в 2004 году на две недели был внедрен в американскую группу саперов во время войны в Ираке. Первая сцена начинается с суетливого разгона военными мирных жителей, чтобы саперы могли обезвредить на улице самодельное взрывное устройство при помощи своей взрывчатки. Грязный бедный город изображен двумя типами съемки в движении — ручной камерой высокого качества и документальным видеоизображением низкого качества с помехами и сильной тряской камеры, зафиксированной на дистанционном гусеничном роботе-сапере. Не все гражданские лица хотят уйти, и военные нервничают, поскольку не контролируют ситуацию до конца. Монтаж в сцене смешивает общие и сверхкрупные планы. Все вместе приемы создают эффект неустойчивого и хаотичного состояния. Такая съемка нарушает голливудский канон военного боевика, героизирующего американское военное присутствие.

Для сравнения, первая сцена фильма «Американский снайпер» (2014) Клинта Иствуда начинается с низкой точки съемки и плавно наезжающего на статичную камеру танка, в духе «Броненосца Потемкина» Эйзенштейна, направляющего дуло на зрителя. Затем камера мягко плывет вдоль огромных гусениц танка на сверхкрупном плане и после фиксирует, тоже немного снизу, величественного наводчика на крыше танка и мужественный экипаж.

Выбор в качестве главного героя сапера, а не снайпера, как в фильме Иствуда, тоже не случаен. Профессия подрывника по определению связана с риском взлететь на воздух, лишиться точки опоры. Двигаясь в этом направлении, Бигелоу деконструирует насилие, работая с телесными аспектами. В этой же сцене у робота-сапера ломается тележка, на которой он вез взрывчатку к мине, теперь ее должен нести сержант Томпсон. Он переодевается в неповоротливый защитный пухлый костюм, напоминающий космический скафандр. Его путь к взрывчатке выглядит неловким, он с трудом делает шаги к цели, словно находится в открытом космосе. Крупный план показывает пот на его коже под стеклом большого шлема. По сюжету самодельное взрывное устройство, которое американцы хотят обезвредить, управляется дистанционно, и один из городских жителей со своего телефона взрывает его. Томпсон погибает от взрывной волны. В следующей сцене исчезновение Томпсона, исчезновение субъекта, фиксируется отсутствием тела: вещи сержанта кладут в белый ящик в хранилище множества таких же белых ящиков для погибших солдат.

Тема с космическим скафандром развивается в одной из следующих сцен, когда сержант Джеймс, приехавший на смену Томпсону, надевает такой же саперский костюм, чтобы обезвредить очередное взрывное устройство. Небольшой отрезок сцены снят подвижной субъективной камерой, глазами Джеймса. В кадр попадают части абсолютно пустых, заброшенных и грязных улиц и пустые полуразрушенные здания, залитые ярким солнечным светом. В тишине кадра слышно только сильное глубокое дыхание героя. На контрасте интимного громкого дыхания и больших пространств безлюдных улиц возникает эффект пришельца, Джеймс — Другой в этом мире. В таком представлении инаковости и отчужденности тела от пространства возникает предпосылка к постколониальной рефлексии об американском присутствии в Ираке. Между местными жителями и американцами всегда есть граница, материализующаяся в фильме буквально, в виде защитной одежды, напоминающей скафандр.

Позже, когда команда американцев совершает налет на склад, Джеймс находит там тело маленького мальчика, которому хирургическим путем была имплантирована неразорвавшаяся бомба. Изуродованное тело ребенка, буквально разрушенное оружием войны, подводит еще ближе к рефлексии разрушения субъекта на войне. Персонаж Джеймса, демонстрировавший на протяжении всего фильма самую выразительную гипермаскулинность, беспомощно плачет в душе, обнаруживая свою уязвимость и хрупкость. Совокупность неклассических для боевика приемов и сюжетных ходов и создает образ нового, уязвимого военного героя, разрушая привычный голливудский канон.

Сложная феминистская позиция фильмов Бигелоу предстает нагляднее на примере женских персонажей в контексте военного насилия. В картине «Цель номер один», также основанной на реальных событиях, главная героиня Майя, агент ЦРУ, руководит знаменитой операцией по поиску Усамы бен Ладена. Часто она оказывается единственной женщиной в сценах. На протяжении фильма мужские персонажи регулярно указывают на неуместность ее присутствия в таком политико-военном контексте, они игнорируют ее или недоумевают от ее присутствия. В то же время по сюжету Майя инициирует пытки, которые применяются против подозреваемых, чтобы получить необходимую информацию для поимки руководителя «Аль-Каиды»[141]. Вокруг ее решительной и непоколебимой фигуры, списанной с настоящей сотрудницы ЦРУ, развиваются моральные и этические дискуссии о допустимости насилия против насилия. Характер этой дискуссии задает рамка фильма. Его первая сцена — запись взволнованных и напуганных голосов жертв теракта 11 сентября 2001 года в Нью-Йорке. Майя впервые показывает эмоции в последней сцене. После окончания своей работы в самолете, который везет ее из Пакистана домой в США, она позволяет себе заплакать. Последовательно созданный образ малоэмоциональной и отстраненной героини, управляющей государственной антитеррористической операцией, вызвал критику со стороны феминистского сообщества, но также способствовал появлению ярких материалов с критикой нормализации пыток при помощи имперского феминизма.

Взгляд на терроризм с обратной стороны, изнутри мусульманской культуры, предлагает фильм Ханы Махмальбаф, иранской женщины-режиссера. Здесь на первый план выходят проблемы, которые уже были решены в западной культуре, но все еще остаются актуальными для мусульманских регионов. Картина «Будда рухнул от стыда» рассказывает о правах детей и женщин в Афганистане. Главная героиня, пятилетняя девочка из бедной семьи по имени Бактай, мечтает учиться в школе. В 2007 году образование для женщин еще не было запрещено в Афганистане, в фильме это не центральная проблема, а фоновая. Махмальбаф рассказывает притчевую историю о трудностях, с которыми сталкиваются девочки, желая пойти учиться. Махмальбаф волнует процесс формирования детского мышления под влиянием культуры, ведь именно через детей длится преемственность социальных норм. По пути в школу девочка становится жертвой мальчишек-талибов[142], играющих в войну. Развлекаясь, они берут ее в заложницы. Начинаются угрозы, запугивание, они заставляют ее принять правила игры, согласно которым Бактай должна полностью повиноваться им или умереть. Остаток фильма девочка проводит как заложница вместе с другими заложниками в пещере. Последняя сцена фильма показывает безразличие взрослых к будущему. Пока дети играют в войну и мальчишки расстреливают Бактай воображаемыми пулями, они безучастно собирают сено на заднем плане.

Кадр из фильма «Будда рухнул от стыда», 2007, реж. Х. Махмальбаф, оператор О. Али

Махмальбаф заходит и на территорию постколониальной критики. В другой сцене те же мальчики разыгрывают противостояние между американцами и мусульманами, первые подозревают последних в терроризме и собираются их арестовать или убить как людей, опасных для общества. Отношение к «другому» как к врагу на межкультурной основе воспринимается ими как естественное. Махмальбаф показывает, как дети копируют модели поведения взрослых, и обращает внимание на то, что игра, в которую они играют, вовсе не невинная. Ведь именно таким представляет себе будущее следующее поколение: будущее войны, противостояния и страха Запада перед мусульманской культурой, которая упрощается, обезличивается и становится синонимом «терроризма». Лейтмотивом становятся вырванные листы из школьной тетради, которую Бактай покупает, чтобы ей разрешили учиться в школе. Чем ближе школа, тем меньше листков становится в тетради, они уплывают по реке. Образ пустой тетради становится метафорой невозможности развития культуры, знаний о мире и ставит точку в предложении, начатом во вступительном кадре фильма. Зритель видит документальную съемку взрыва бамианских статуй Будды, инициированного талибами в 2001 году в ответ на судебный процесс над сообщниками Усамы бен Ладена. Уничтожение редких памятников древнейшей культуры проходило под лозунгом «уничтожить любыми средствами». Международный резонанс способствовал укреплению в Афганистане американских войск, расширивших свое присутствие на два фронта. Созданный Махмальбаф контекст в фильме помещает историю о маленькой Бактай, которая с трудом может получить возможность научиться читать и узнавать что-то о мире, в резонанс с культурной изоляцией, созданной как изнутри, действиями талибов, так и снаружи, со стороны западного сообщества.

Про уязвимость перед лицом идеологии рассказывает и фильм 2021 года Киры Коваленко «Разжимая кулаки» (победитель в программе «Особый взгляд» на Каннском фестивале). Ада живет в шахтерском городе Северной Осетии, регионе, истощенном войной на границе Грузии и Чечни. Ее свободой управляет пожилой овдовевший отец Заур. Он хранит ее паспорт и прячет единственный ключ от входной двери, разрешая выходить ей, ее братьям и сестрам только тогда, когда он захочет. Он также отказывается разрешить ей сделать операцию, чтобы устранить последствия травм, полученных во время террористического акта 1 сентября 2004 года в Беслане, из‐за которой у нее появилось недержание мочи и приходится носить подгузники. Телесная травма, делающая ее зависимой от окружающих мужчин в этом регионе, становится метафорой всего патриархального строя, подчиняющего и лишающего возможности полноценно жить: пока она будет инвалидом, отец может контролировать ее.

Тактильное взаимодействие между персонажами: драки, толчки и частые объятия — репрезентирует борьбу за контроль над телом Ады, ее потребность в нежности и одновременно с этим попытку вырваться из окружающего контроля, душащего ее свободу. Это обнажает ее противостояние внешним условностям патриархального общества и внутренней потребности в близости и семье.

Рефлексия оппозиции внешнего и внутреннего культурного противостояния может смещаться в сторону критики идеологических образов изнутри культуры. Так работает Лариса Шепитько, чей фильм «Восхождение» 1977 года, основанный на повести белорусского писателя Василя Быкова 1970 года «Сотников», разрушает канон о героическом советском солдате[143]. Действие фильма происходит в оккупированной нацистами Беларуси. В центре два советских партизана, которые выходят в суровую зиму на поиски еды для отряда, оставшегося в лесной засаде. Дорога приводит их к серии роковых встреч, их находят, допрашивают и пытают нацисты и коллаборационисты.

За время Оттепели советская кинематография не успела далеко отойти от героического пропагандистского канона, но был сформирован интерес к более реалистическому подходу, направленному на изучение психологии человека на войне. Несмотря на возврат к цензуре, Шепитько пошла именно по этому пути. В «Восхождении» важны не военные сражения, но исследование личной, внутренней борьбы в военном контексте. Только в начале, как будто формально, дана одна сцена военной битвы между немцами и советскими войсками.

В первой части фильма главные герои Рыбак и Сотников предстают как антагонисты. Рыбак опытный, находчивый, уверенный в себе и в своей преданности Родине. Сотников, наоборот, более мягкий, болезненный и жалкий, далекий от любого героизма. В поисках пищи для отряда они находят приют у молодой матери, живущей с тремя детьми, — их обнаруживает немецкий патруль и увозит в свой штаб. Сотникова допрашивают первым, но он отказывается отвечать на любые вопросы, даже когда его подвергают жестоким пыткам. А Рыбак, репрезентирующий узнаваемого канонического советского героя, более сильный и опытный солдат, сразу же отвечает на все вопросы, чтобы спасти свою жизнь. Сделав потенциального советского героя предателем, Шепитько ставит под сомнение весь военный канон отечественного кино. Однако героизм «не по канону» интересует ее мало, гораздо больше внимания в картине уделено сценам с персонажами, находящимся по ту сторону морали, — Рыбаку и русскому следователю на службе у нацистов Портнову.

Во время пытки Сотникова лицо Портнова снято крупным планом, он вглядывается в солдата и уверен, что насилие даст предсказуемый результат, тот сдастся. Сотников выдерживает пытку. Крупный неподвижный план теперь на его лице, помельчавший в кадре Портнов отворачивается от его прямого взгляда и просит увести его. Критик Елена Стишова пишет, что в картине Сотников «констатирован», Рыбак же «исследуется» как человек, окрашенный обстоятельствами, вне идеи[144]. Переориентация на внутренний психологизм персонажей, интерес к оборотной стороне нравственности в фильме «Восхождение» преодолевают сложившуюся под давлением цензуры традицию репрезентации архетипичного патриархального маскулинного героя войны в советском кинематографическом каноне.

В своих фильмах Шепитько обращает внимание и на другую, «забытую» сторону войны — на женский военный опыт. Современные гендерные исследования в области кино фиксируют нехватку репрезентации женского опыта на войне. Феминистское кино, как правило, фокусируется на женщинах как жертвах войны и насилия, сражающихся, в лучшем случае, на домашнем фронте[145]. С одной стороны, героизм оказывается прежде всего уделом мужчин, но в то же время, как тонко замечает Усманова, подобные рассуждения перестают быть популярными в военное время, когда возникает угроза для идеологии, государства или иного типа социального устройства[146].

Картина «Крылья» 1966 года рассказывает о боевой летчице Надежде, после войны работающей директором училища. Семья, работа, любые отношения с людьми становятся для нее ежедневными муками. Мыслями она постоянно возвращается в прошлое, когда была летчицей, и не может вписаться в мирную послевоенную жизнь. Идентификация с военной профессией лишает ее возможности обрести себя заново в более традиционных женских ролях, она проваливается сквозь них, словно призрак, возвращаясь мыслями к небу или, наоборот, проявляя «неуместную» твердость характера. Так, в сцене знакомства с женихом своей приемной дочери Надежда устраивает молодому мужчине карикатурный допрос, попросив перед этим выйти свою дочь и закрыть за собой дверь, как если бы речь шла о разговоре для взрослых. Надежда начинает беседу очень сухо и продолжает ее в отстраненной иронической манере, жених Тани отвечает ей расслабленно и дружелюбно:

— Садитесь.

— А я давно просил Таню познакомить нас, но она все откладывала.

— Сколько вам лет?

— 37.

— Садитесь. Были женаты?

— Был.

— Развелись.

— Давно.

— Когда?

— Лет пять назад.

— Детей нет?

— Нет.

— Что же так, пять лет жили холостяком?

— Да, так и жил.

— Преподаете?

— Да.

— Что же, так и думаете все время преподавать?

— Вероятно.

— Дайте нож.

— Что?

— Нож дайте.

Получив нож, Надежда напряженно разрезает торт грубыми движениями. Она не может разделить радость своей дочери от перспективы спокойной счастливой мирной жизни с партнером, в каждом ее вопросе слышны горечь и неприятие. Субъектность героини фиксируется через военный опыт и лишает ее возможности быть интегрированной в обычную мирную жизнь.

Вопрос о связи субъектности с прошлым приобретает другое измерение в фильмах «Лоре» (2012, реж. К. Шортленд) и «Вакольда» (2013, реж. Л. Пуэнцо). Как показывает Майерс, они по-разному иллюстрируют феминистский потенциал серой зоны между воином и жертвой, солдатом и гражданским лицом, используя девочек-подростков в качестве фигур соучастия и жизнестойкости[147]. Героини обоих фильмов, Лоре и Лилит, являются дочерями в семьях, поддерживавших нацистов. Действие каждой картины происходит уже после окончания войны, но обе девочки по-своему продолжают Сопротивление в рамках своей собственной субъектности, стремясь самоопределиться вопреки политике своих семей.

Действие фильма Шортланд происходит в 1945 году, родители главной героини Лоре попадают в тюрьму за нацистские преступления. Она, принадлежащая к среднему классу, выросла в богатом доме и всегда была хорошо обеспечена. Теперь же, почти без средств к существованию, девушка вынуждена бежать с младшими братьями и сестрами через всю Германию в Гамбург к бабушке, ночуя где придется, прося помощи и еды у сельских бедняков. После голодной жизни с простыми, обнищавшими людьми ее младшие братья забывают об этикете, которому их когда-то учили в семье. Добравшись до бабушки, дети возвращаются к привычному жизненному укладу, но уже не могут ему соответствовать. В одной из сцен маленький брат Лоре берет во время обеда со стола хлеб до того, как прислуга разольет суп по тарелкам. Бабушка отчитывает его, заставляет положить хлеб на тарелку и дождаться супа. Услышав это, Лоре хватает кусок хлеба, быстро съедает, буквально запихивая его в себя, затем разливает воду из стакана и, скатывая воду с поверхности стола себе в ладонь, запивает ею куски хлеба, которым набит рот. Затем она резко встает из‐за стола и разбивает у себя в комнате декоративные фарфоровые статуэтки, напоминающие о прошлой жизни. Путешествие Лоре — опыт поиска своей субъектности, от преданной веры и отказа признавать причастность своих родителей к Холокосту до противопоставления себя немецкому среднему классу и забвения прошлого. В фильме есть и другой аспект политического субъекта: полная потеря и отказ от субъектности молодого послевоенного немецкого поколения. В пути Лоре, ее братья и сестры встречают молодого немца. Какое-то время они путешествуют вместе, но затем у него меняются планы. Драматично простившись, он покидает их и в одиночку едет в большой город. После его ухода младший брат Лоре дает ей папку с документами, которые он оставил себе в надежде, что молодой немец не сможет без них уйти. В кошельке лежат паспорт молодого еврея, умершего в концлагере, и личные вещи, снимки его матери, братьев и сестер. Своим попутчикам немец представился его именем и действительно чем-то походил на юношу с фото. Пережив вместе с ним в пути несколько испытаний, герои даже не узнали его настоящего имени.

Кадр из фильма «Лоре», 2012, реж. К. Шортленд, оператор А. Аркало

Молодой немец замещает свою личность личностью жертвы, ведь, как цитирует маленький брат Лоре слова героя, «американцам в Германии нравятся только евреи, а этот все равно уже умер». Раскрывая тему поиска идентичности с разных сторон, Шортланд поднимает вопрос об отказе от прошлого как выгодном или необходимом шаге — но в обоих случаях забвение оказывается неизбежным.

События фильма Люсии Пуэнцо «Вакольда» (2013) происходят в 1960‐е годы в Аргентине. Глава семьи Энцо, его беременная близнецами жена Ева и их дочь Лилит готовятся открыть ночлег в маленьком городке в Патагонии. Они случайно знакомятся с Хельмутом Грегором, обаятельным интеллигентным немецким врачом, направляющимся в частную клинику. Ева говорит по-немецки, это очаровывает его, и она предлагает доктору комнату для ночлега. Завороженный этой образцовой семьей, он решает задержаться в городе. Особенно его интересует задержка роста 12-летней девочки-метиски Лилит, ее отец — аргентинец, а мать по происхождению немка.

Эксперт в области гормонов роста, одержимый идеей генетической чистоты, Грегор уговаривает мать Лилит на лечение, которое на самом деле является экспериментом, утоляющим аппетит врача к эстетическому и биологическому совершенству. Семья долго не догадывается, что на самом деле Грегор — это Йозеф Менгеле, немецкий врач из Освенцима, преследуемый международными и израильскими службами за жестокие эксперименты над заключенными, в том числе над беременными женщинами.

Кадр из фильма «Вакольда», 2013, реж. Л. Пуэнцо, оператор Н. Пуэнцо

Лилит уже не верит в то, что может стать «нормальной» и «красивой», но соглашается на лечение после того, как тот показывает ей подробные рисунки ее превращения в идеальную женщину, напомнившие ей другие его изображения, которые он ей показывал, — людей Sonnenmenschen, идеализированных в нацистском фольклоре. На фоне приема лекарств у Лилит появляются побочные эффекты, поднимается опасно высокая температура, тело покрывается пунцовыми аллергическими пятнами.

Метафора тела, не выдерживающего вмешательств, которые стремятся довести его до идеала, усилена линией с детскими куклами, производство которых пытается запустить Энцо, отец девочки. Грегор помогает ему финансово, и фильм наполнен множеством сцен с одинаковыми пустыми безглазыми кукольными телами и деталями их механического потокового производства.

Постепенно куклы становятся все более живыми: Энцо придумывает механизмы, которые заставляют двигаться глаза, а льняные парики заменяются человеческими волосами. Метафора объективации возникает в обратном действии. Подобно тому как были объективированы тела жертв концлагерей, с которых перед смертью срезали волосы и отрезали ногти, чтобы делать из них парики и мыло, неживым куклам, объектам по определению, пытаются придать вид субъектных, живых существ.

Энцо спрашивает, почему Грегор тратит деньги и время на его проект с куклами. «Для удовольствия и красоты», — отвечает тот. Позднее в кадре появится его тетрадь с чертежами: наброски лица и частей тела детей сопровождаются научной объективацией, различными замерами, показателями веса, роста, пропорций, температуры тела. Девочка проходит череду тестов и процедур, показанных экстремальными крупными планами, фрагментирующими и объективирующими ее тело. Записи Менгеле идентифицируют ее как объект изучения. Замер роста Лилит — основной показатель, приближающий Лилит как проект Грегора к красоте, от которой он может получить удовольствие. Лилит предстает куклой в его опытах и метафорически раскрывает тему биополитики — стремление власти конструировать и тем самым контролировать тело, — развитую в работах Фуко, рефлексировавших природу нацизма через расизм[148]. На примере медицинских экспериментов Менгеле в фильме Пуэнцо изображает культ тела в идеологии Третьего рейха. Сопротивление Лилит такой власти простое, но не непоколебимое: ее биологическое тело не подчиняется эксперименту, оно взрослеет само по себе, и изменения не влекут за собой преданности врачу. Став девушкой, она вступает в близкие отношения со своим одноклассником, всегда поддерживавшим ее. В ответ на утвердительно-вопросительное предложение Грегора о ее семье: «Вы же будете делать все, что я вам скажу», — она отвечает ему: «Нет, не будем».

Тема биополитики особенно остро раскрывается в контексте механизмов армии на документальном материале. Номинированный на премию «Оскар» фильм Кирби Дика «Невидимая война» (2013) рассказывает о женщинах-солдатах как о лице нации, разоблачающем героический образ американской армии. Документальный фильм посвящен обличению изнасилований в вооруженных силах США и фокусируется на показаниях выживших. Фильм был выпущен совместно с коалицией «Невидимых больше нет», работающей над прекращением сексуального насилия мужчин над женщинами в армии. Согласно статистике, более 20 % служивших женщин были жертвами сексуальных преступлений на службе. Почти во всех случаях девушки рассказывают о том, что никто не пришел к ним на помощь, хотя сослуживцы находились рядом, и в каждом случае они говорят о невозможности пожаловаться на преступление в высшие инстанции, поскольку в руководстве армии всегда поддерживают преступника, а не потерпевшую. После появления в фильме одна из участниц прокомментировала журналу свое отношение к изнасилованию, которое пережила на службе, словами: «Нет никакой чести или доблести в том, чтобы быть изнасилованным в армии». Софи Майер обращает внимание, что для девушки как для представительницы армии США важнее настаивание на том, что солдаты должны быть неуязвимы. Признание нарушения своих прав оказывается вторичным по отношению к потребности быть частью парадного, героического образа армии[149].

Пристальный взгляд на образ солдата предлагает фильм Клер Дени «Красивая работа» 1999 года — это исследование мужественности глазами женщин. Оператором фильма была женщина — Аньес Годар, монтировала Нелли Кеттье. От сценария до постпродакшна «Красивая работа» полностью создавался женщинами, которые оказались более осведомленными о мужественности, чем их современники-мужчины. Ожидаемый образ сильного, бесчувственного солдата, послушной машины, призванной выполнять приказы, неоднократно разрушается в фильме. По сюжету действие происходит в африканской стране, сержант Галуп кажется идеальным легионером, но он начинает завидовать растущей популярности среди других военнослужащих новобранца Сентена и коменданта Бруно Форестье. Опасение, что его мужской власти что-то угрожает, и неспособность соответствовать ожиданиям регламента поведения приводят Галупа к психологическому расколу. Особенность Иностранного легиона, особого отряда французской армии, в его интернациональности: в обмен на хорошую зарплату и французский паспорт с новым именем солдатом может стать гражданин любой страны. Большинство новобранцев не имеют никаких связей с семьей или предыдущим государством; кто-то из них бежит от своего прошлого, чтобы избежать судимостей или ради реабилитации. Французский Иностранный легион обещает равенство для всех участников, но взамен требует отказаться от своей прошлой идентичности.

Кадр из фильма «Красивая работа», 1999, реж. К. Дени, оператор А. Годар

Однако комфорт однородности иллюзорен. Клер Дени показывает армейскую дисциплину как театр или красивый завораживающий танец, обнажающий гомоэротический подтекст отношений в мужском микросообществе пенитенциарной системы армии. На захватывающих планах крепкие тела и бритые головы солдат ритмично движутся по экрану и контрастируют с пустынными открытыми пейзажами. Каждое движение должно быть точным и концентрированным, напоминающим балет. Физические групповые номера не придумывались заранее. В одном из интервью Клер Дени рассказывает, что среди актеров снимался один настоящий солдат из Французского Иностранного легиона, показавший участникам типичные упражнения из военной подготовки. Однако в фильме их коллективное выполнение резко контрастирует со стереотипами о мужественности. Дисциплину тела в зрелищных практиках начиная с показательных театральных казней в эпоху Средневековья описал Фуко, анализируя природу власти. У Дени анализ доходит до предельного всматривания в дисциплинирующие армейские практики как в практики перформативные.

На примере Галупа, главного героя фильма, утрата собственной идентичности в контексте дисциплины тела и перерождения в солдата растворяется в попытках противостоять неотъемлемой потребности человека в тепле, любви, заботе и внимании. Первая сцена фильма очень чувственная: в полумраке дискотеки в клубе, плотно заполненном танцующими телами, солдаты танцуют с местными девушками. В танце люди общаются друг с другом телесно и реализуют потребность в неформальном, живом общении, а по сюжету фильма любое неформальное общение во Французском Иностранном легионе заменятся дисциплиной — именно это подтачивает Галупа изнутри. Сдерживающая чувственность, надзор и порядок приводит к затишью перед бурей: доведенный до предела своей завистью, герой убивает популярного в коллективе новобранца, пользуясь своим служебным положением.

Однако внутреннюю слабость героя можно масштабировать до постколониальной критики, до метафоры состояния имперского государства. Как пишет Ботоман, сочетание пустынного африканского ландшафта и чувственного страдания персонажа, попавшего в сеть строгой дисциплины, предлагает зрителю непоколебимый, неромантизированный взгляд на колониальную мощь Франции, находящуюся в упадке: на протяжении всего фильма многие армейские атрибуты, например, самолеты или артиллерия, покрыты слоями пыли, их краска давно облупилась, новизна в далеком прошлом, а открытые пространства, плато, скалы, море, создают эффект «пустой» сцены, лишенной человеческой жизни.

В финальной сцене герой танцует в пустом зеркальном пространстве клуба. Отрывистая импровизация актера Дени Лавана напоминает карикатуры технически слаженных симметричных движений на групповых занятиях в армии. Его тело предельно собрано и напряжено, как на тренировке, но в то же время оно конвульсивно бьется, будто пытаясь в танце вырваться на свободу, освободиться от встроившейся в него телесно-социальной роли, чтобы проявить свою чувственность.

Еще острее уязвимость человека, попытка подавить и стереть его идентичность цинизмом большой политики ощущается в документальных картинах женщин-режиссеров. Фильм «Площадь» 2013 года документалистки Джехан Нуджаим рассказывает о египетском кризисе и начинается с событий революции 2011 года, прозванной «революцией, которую хотят забыть». Миллионы протестующих разного социально-экономического и религиозного положения требовали свержения президента Египта Хосни Мубарака и его режима, характеризующегося особой жестокостью полиции, законами о чрезвычайном положении, отсутствием свободы слова, коррупцией и высокой безработицей. Массы добились ухода Мубарка с поста, но на смену ему пришел Высший совет вооруженных сил, приостановивший действие конституции. В одной из сцен военный обещает одному из протестующих, что силовики не будут применять насилие против гражданских лиц на митингах. В следующих сценах камера показывает десятки раненых людей. Согласно статистике, в результате ожесточенных столкновений между силами безопасности и протестующими по меньшей мере 846 человек были убиты[150]. После выборов к власти пришли исламисты партии «Братья мусульмане», попытавшиеся принять конституцию с исламским уклоном. Такие действия снова привели к массовым протестам, которые поддержали военные, и новое правительство было свергнуто в результате государственного переворота.

Кадр из документального фильма «Площадь», 2013, реж. Дж. Нуджаим, операторы Дж. Нуджаим, М. Хамди, А. Хассан, К. Тру

С одной стороны, стремление людей изменить жизнь к лучшему в этом фильме кажется утопическим в неравном противостоянии политическим силам, преследующим только свои интересы сохранения власти. С другой стороны, фильм показывает реальных участников движения сопротивления, которые не сдаются, но фиксируют политические преступления и следы насилия и продолжают выступать против притеснений. Одна из сцен начинается документальной съемкой изувеченной спины одного из участников восстания. В кадре Рами Эссам, египетский музыкант, ставший голосом египетской революции, он рассказывает о своем избиении и фиксирует свидетельства преступлений власти на его теле.

Массовые протесты в Египте привели к эффекту домино и стали чередой политических волнений, получившей в итоге название «арабская весна». Если в Сирии, Йемене и Ливии протесты стали началом гражданской войны, то в Кувейте, Иордании и Алжире подтолкнули власти к проведению реформ. В Бахрейне, Судане и Саудовской Аравии протестные акции были подавлены. Фильм Джехан Нуджаим заканчивается мыслью о том, что результаты революции можно увидеть только через десятилетия, но единственная сила, которая может свергнуть диктаторские режимы, — это активная индивидуальная гражданская позиция, имеющая влияние только в форме массового гражданского протестного движения.

«Парагвайский гамак» 2006 года Паса Энсины, первой парагвайской женщины-режиссера, ставит своего рода точку в рефлексии субъекта на войне. Пожилая пара Рамон и Кандида устанавливают гамак в тени деревьев, чтобы спрятаться от невыносимой жары. Их лица почти неразличимы, а главная тема их разговора — сын Масимо, которого призвали участвовать в длительной войне против Боливии. Не зная о судьбе своего единственного ребенка, они вспоминают юношу и гадают, жив он или мертв. В длинных статичных кадрах почти нет действия, и неспешный диалог героев лавирует между повседневными бытовыми крестьянскими делами и воспоминаниями о пропавшем сыне. Сопротивление фильма работает на уровне повествования и на уровне взаимодействия героев. Медлительная темпоральность фильма сопротивляется идее нарратива, возможные события вязнут в статичном мире без перемен, что отражает место Парагвая в мировой экономике и выступает как критическое высказывание против капитализма, которому вторят вопросы пожилой пары: «Пойдет ли дождь?», «Престанет ли лаять собака?» Масимо, главный герой фильма, существует только в прошлом, в их воспоминаниях. В настоящем времени он остается невидимым, где-то «за кадром». Он есть, но его нет — и это один из ключевых моментов рефлексии о месте субъекта на войне. Дискурс войны предлагает субъекту нулевое место, стирая его идентичность или лишая жизни.

Сопротивление властному дискурсу тонко транслируется через женскую субъектность в фильме Хосе Мария Кабрала «Отель „Коппелиа“» 2021 года. Реконструкция событий гражданской войны и апрельской революции 1965 года в Доминиканской Республике построена через призму female gaze и перекликается с традиционным мексиканским жанром послевоенной революционной мелодрамы. В фильме проститутка выполняет функцию трансгрессивного аутсайдера и разрешает конфликт между новыми и старыми культурными установками[151].

Проводником к альтернативной точке зрения на гражданскую войну и революционные события становится женский опыт. Действие происходит в отеле в колониальном стиле, где живут секс-работницы, вынужденные согласиться сначала на размещение в отеле точки обороны народного сопротивления, а затем базы американских солдат, высадившихся в стране для подавления политических беспорядков. Владелица и управляющая отеля Джудит готова на все, чтобы сохранить свое присутствие в своем доме, поэтому может договориться и с теми, и с другими. Ее собственные методы управления и руководства схожи с военными, она жесткий и холодный управленец. Как рассказывается в фильме, в юности домом правил деспотичный отец, который насиловал ее и заставлял оказывать постояльцам секс-услуги. Следя за порядком в борделе, она пользуется специальным зеркалом и может наблюдать за работой каждой из девушек в любой комнате, ее бордель — модель паноптикума из исследования власти Фуко, тюрьма, в которой можно наблюдать за заключенными в любой точке замкнутого пространства. Джудит — проводник патриархального принципа власти, она пытается удержать власть в своих руках и надеется в будущем передать ее своему маленькому немому сыну. Но после его убийства, потеряв надежду на будущее, она взрывает себя и здание динамитом, который был приготовлен народным сопротивлением. Становясь проводником патриархальной власти, Джудит приходит к самоуничтожению и этим задает критическую интерпретацию революционного действия: насилие против насилия прошлого дает отсутствие настоящего и будущего. Субъект исчезает. Другая яркая героиня фильма, бесстрашная революционерка Мартина, тоже готова взять на себя мужскую роль, она владеет оружием лучше, чем ее соратники-мужчины, в отличие от которых она не предает свои идеалы из страха перед пытками. Тем не менее она тоже умирает, истекая кровью в одиночестве в плену у американских военных.

Единственной героиней, которая пытается вырваться на свободу из оков деспотичных правил отеля, бесчеловечных отношений с американскими военными и радикальных властных требований революции, — секс-работница Глория. Глория транслирует чувственное восприятие мира, она ищет эмоциональных связей и стремится освободиться от отношений власти. Ее тело объективируется как Джудит, воспринимающей ее как ресурс и рабочую силу, так и мужчинами. И для американцев, и для местных она объект удовольствия и наслаждения. Для себя же она остается субъектом, она чувствует близость с народом и революционным движением. В своем стремлении найти свободу она читает «Скотный двор» Джорджа Оруэлла и пытается покинуть отель. Она не сливается ни с ролью революционерки, ни с ролью лидера, она отказывается от них и реализует номадическую стратегию постоянного ускользания. На периферии, вне центров власти она незаметна и свободна от взгляда наблюдателя и может вести подрывную деятельность, сопротивляться навязанной иерархии и оставаться свободной от ограничивающего принципа отношений.

Во всех формах феминизм борется за субъектность. Обращаясь к военной теме, он снова обнаруживает, что мир и субъект конституируют друг друга совместно, в непрерывном становлении. Но война и терроризм — тот крайний, пограничный случай, когда место субъекта означает отказ от собственной идентичности и полное слияние с дискурсом власти. С обеих сторон, гражданской и военной, человек как личность стирается — либо буквально, как мишень, либо фигурально, как безымянный солдат. Отчуждение между людьми достигает максимального предела, стирая человеческий облик. Борьба за субъектность пролегает в области тела, будь то тело-инструмент — например, тело-смертник, носитель бомбы; или дисциплинированное тело, должное уместить себя в особенно жесткие рамки поведения; или тело под воздействием пыток и ударов; в конце концов, умерщвленное тело. Многие из рассмотренных фильмов подчеркивают бесстрашие женщин на фронте в попытках сохранить жизни людей, защищающих свою свободу, и показывают, что единственный способ сохранить субъектность на войне — оставаться человеком ради каждого конкретного человека, а не только ради идеи.

Война глазами женщин и через женский опыт подчеркивает бессмысленность и условность любых ее оправданий. Может ли быть война ради мира? По определению такой войны не может быть, ведь эти слова — антонимы.

Заключение

В этой книге были кратко рассмотрены отношения между феминизмом и кино, феминистскими теориями кинематографа и состоянием киноиндустрии в разные эпохи. Интенсивная самокритика феминизма и чуткость кинематографа к изменениям в культуре привели к заметному насыщению современных фильмов феминистскими интерпретациями по сравнению с более ранними периодами кино. Несмотря на дилемму бинарных оппозиций и потребность феминизма в обращении к тому типу власти, которому он себя противопоставляет, практика социально-политического активизма, установка на женское авторство и просвещение приводит к радикальному пересмотру субъекта и условий для формирования идентичности, к утверждению небинарного принципа мышления как возможности, которая находится между поляризованными участниками бинарной связи и за ее пределами. Пользуясь художественными средствами как популярного продукта киноиндустрии, говорящего на языке хорошо узнаваемых шаблонов, так и авангардного кино, экспериментирующего с приемами на грани смыслообразования для неподготовленного зрителя, режиссеры, независимо от своего пола, могут создавать образы, способствующие разрушению закостенелых социальных форм, и утверждать новые свободы, несмотря на присущие кино родовые черты с характеристиками бинарных оппозиций верх/низ, лево/право, начало/конец, мужское/женское.

Субъект и, еще конкретнее, тело оказываются тем местом, за которое борется власть и сопутствующая ей идеология — патриархальная, авторитарная, капиталистическая. Появление феминистской претензии на власть, на право женщин и любых социально притесняемых групп на самоопределение своей сексуальности и социальной функции смешивает карты, обнажает сложное устройство современного мира, подталкивая человека к рефлексии о своей идентичности и субъектности.

Образ телесных трансформаций, фантастических и реальных биологических, становится в кинематографе местом рефлексии культурных стереотипов о страхах и табу перед женщиной и проявлениями женской субъектности. Преодолевая сложившиеся мифы и стереотипы о женщине как о ведьме, истеричке, матери, жене и источнике бесплатной рабочей силы, культура вместе с кинематографом продолжает развенчивать и новые стереотипы о женской эмансипации, выводит из чулана табуированные темы о сексуальном самоопределении, менструации, физиологических аспектах беременности и родов. Инаковость женщины в культуре способствовала развитию современных интерпретаций субъектности как субъектности постчеловеческой — так были отрефлексированы необратимые изменения в восприятии человеком окружающего мира под воздействием современных технологий, меняющегося климата, последствий капитализма с его консьюмеризмом. Экранные инопланетянки и потусторонние создания все чаще вынуждают зрителя обратить внимание на то, что скрывается за границей маски, которую суждено носить не только им, но и, на самом деле, каждому из нас как участнику социальных отношений.

Смелость женщин, не боящихся поставить себя под критический взгляд, под неодобрение патриархального общества вдохновила множество социальных движений в борьбе за защиту прав. Несмотря на трансформации, феминистское движение и женское кино, приобретшее к нашему времени собственное лицо, по-прежнему ориентируются на борьбу за право на субъектность и политическое самоопределение. Крайним выражением этих идей становится критика насилия и войны, чьи стремления к контролю и поглощению уничтожают любое различие, кроме различий субъекта и противопоставленного ему Другого.

В заключение мы хотели бы выразить огромную благодарность Марии Нестеренко и издательству «НЛО» за публикацию книги; Полине Прониной за внимательную и вдумчивую коррекцию текста; Татьяне Левиной и Олегу Аронсону за согласие быть научными рецензентами, а также друг другу — за кропотливую работу и поддержку.

Список упомянутых фильмов

Глава 1

«Матрица», 1999 г., братья Вачовски

«Листопад», 1912 г., А. Ги-Бланше

«Мама Кукла», 1919 г., К. Галлоне

«Саспенс», 1912 г., Л. Вебер

«Клякса», 1921 г., Л. Вебер

«Необыкновенно затруднительное положение Мейбл», 1914 г., М. Сеннет

«Застенчивый», 1924 г., Ф. Ньюмейер и С. Тейлор

«Аплодисменты», 1929 г., Р. Мамулян

«Кинг-Конг», 1933 г., М. Купер, Э. Шодсак

«Приключения Долли», 1908 г., Д. У. Гриффит

«Много лет спустя», 1908 г., Д. У. Гриффит

«Уединенная вилла», 1909 г., Д. У. Гриффит

«Невидимый враг», 1912 г., Д. У. Гриффит

«Избирательное право и человек», 1912 г., А. Б. Френсис

«Голоса за женщин», 1912 г., Х. Рид

«Деловой день» («Воинствующая суфражистка»), 1914 г., Ч. Чаплин

«Беделия и Суфражетта», 1912 г., режиссер неизвестен

«Гамлет», 1921 г., С. Гейд и Х. Шелл

«Воинствующая суфражистка», 1912 г., У. Гад

«Лекарство от суфражисток», 1913 г., Э. Дилон

«О, женщины!», 1939 г., Анита Лус

«Нетерпимость», 1916 г., Д. У. Гриффит

«Улыбающаяся мадам Беде», 1923 г., Ж. Дюлак

«Раковина и священнослужитель», 1928 г., Ж. Дюлак

«Арабески», 1929 г., Ж. Дюлак

«Полуденные сети», 1943 г., М. Дерен

«Пентесилея: Королева амазонок», 1974 г., Л. Малви

«Чудо-женщина», 2017 г., П. Дженкинс

«Бог есть, ее имя — Петруния», 2018 г., Т. С. Митевски

«Орландо», 1992 г., С. Портер

«Барби», 2023 г., Г. Гервиг

«Танец „Серпантин“» («Танец бабочки»), 1895 г., Л. Фуллер

«Стенька Разин», 1914 г., Г. Ликбен

«Дитя большого города», 1914 г., Е. Бауэр

«Молчи, грусть, молчи…», 1918 г., П. Чардынин

«Il pilota del Caproni № 5», 1919 г., режиссер неизвестен

«Sansonette e i quattro arlecchini», 1920 г., Дж. Пеццинга

«Justitia», 1919 г., Ф. Гийом (Полидор)

«Филибус», 1915 г., Р. Моркорони

«Антракт», 1924 г., Р. Клер

«Опус I», 1921 г., В. Рутман

Глава 2

«Вся красота и кровопролитие», 2022 г., Л. Пойтрас

«Последнее танго в Париже», 1972 г., Б. Бертолуччи

«Кэрри», 1976 г., Б. Де Пальма

«Тельма», 2017 г., Й. Триер

«Водяные лилии», 2007 г., С. Сьямма

«Моя дочь», 1991 г., Х. Зифф

«История двух сестер», 2003 г., К. Джи-ун

«Я никогда не буду твоей», 2007 г., Э. Хекерлинг

«Голубая лагуна», 1980 г., Р. Клайзер

«Титан», 2021 г., Ж. Дюкорно

«Клют», 1971 г., А. Пакула

«Барбарелла», 1968 г., В. Роже

«Дитя большого города», 1914 г., Е. Бауэр

«Убогая и нарядная», 1915 г., П. Чардынин

«Девушка из подвала», 1914 г., В. Касьянов

«Жертва Тверского бульвара», 1915 г., А. Гарин

«Барышня из кафе», 1917 г., М. Вернер

«Курсистка Ася», 1913 г., К. Ганзен

«Месть падшей», 1917 г., М. Гарри

«Жертва Тверского бульвара», 1915 г., А. Гарин

«Пот», 2020 г., М. фон Хорн

«Ящик Пандоры», 1929 г, Г. В. Пабст

«Дневник падшей», 1929 г., Г. В. Пабст

«Жить своей жизнью», 1962 г., Ж.-Л. Годар

«Страсти Жанны д’Арк», 1928, К. Т. Дрейер

«Няня», 2021 г., М. Шокри

«Уж кто бы говорил», 1989 г., Э. Хекерлинг

«Немножко беременна», 2007 г., Д. Апатоу

«Джуно», 2007, Дж. Райтман

«Ой, мамочки», 2008 г., М. Маккаллерс

«Там, где находится сердце», 2000 г., М. Уильямс

«План Б», 2010 г., реж. А. Пол

«Ребенок на борту», 2009 г., Б. Херцлингер

«Аборт», 1924 г., Н. И. Галкин, Г. М. Лемберг

«Случайная встреча», 1936 г., И. А. Савченко

«Любимая девушка», 1940 г., И. А. Пырьев

«Москва слезам не верит», 1979 г., В. Меньшов

«Божественность материнства», 1914 г., Г. Поллард

«Чудо жизни», 1915 г., Г. Поллард

«Где мои дети?», 1916 г., Л. Вебер

«Рука, качающая колыбель», 1917 г., Л. Вебер

«Умные деньги», 1931 г., А. Грин

«Грязные танцы», 1987 г., Э. Ардолино

«Крестовый поход женщины», 1926 г., М. Бергер

«Мадам Лу, женщина за деликатный совет», 1929 г., Ф. Хофер

«Цианид», 1930 г., Х. Тинтнер

«Амок», 1934, Ф. Оцеп

«4 месяца, 3 недели и 2 дня», 2007 г., К. Мунджу

«Событие», 2021 г., О. Диван

«Ребенок Розмари», 1968 г., Р. Полански

«Окно Вода Ребенок Движение», 1962 г., С. Брекидж

«Опера Муфф», 1958 г, А. Варда

«Седьмое знамение», 1988 г., К. Шульц

«Эмбрион», 1998 г., Б. Юзна

«Дитя тьмы», 2023 г., М. Г. Сервер

«Терминатор 2», 1991 г., Дж. Кэмерон

«Чужой», 1979 г., Ридли Скотт

«Чужие», 1986 г., Дж. Кэмерон

«Убить Билла», 2003 г., К. Тарантино

«Никита», 1990 г., Л. Бессон

«Пятый элемент», 1997 г., Л. Бессон

«Жанна д’Арк», 1999 г., Л. Бессон

«Чудо-женщина», 2017 г., П. Дженкинс

«Из машины», 2014 г., А. Гарленд

«Призрак в доспехах», 2017 г., Р. Сандерс

«Побудь в моей шкуре», 2013 г., Дж. Глейзер

«Она», 2013 г., С. Джонз

«Кровь машин», 2019 г., С. Икерман

«Бездна», 1910 г., У. Гад

«Маргаритки», 1966 г., В. Хитилова

«Портрет девушки в огне», 2019 г., С. Сьямма

«Записки у изголовья», 1996 г., П. Гринуэй

«Взорвись мой город», 1971 г., Ш. Акерман

Глава 3

«Сатанинская рапсодия», 1917 г., Н. Оксилия

«Вампиры», 1917 г., Л. Фейад

«Ирма Вейп», 1996 г., О. Ассаяс

«Двойная страховка», 1944 г., Б. Уайлдер

«Милдред Пирс», 1945 г., М. Кертиц

«Распутная императрица», 1934 г., Дж. Ф. Штербнерг

«Почтальон всегда звонит дважды», 1946 г., Т. Гарнетт

«Бульвар Сансет», 1950 г., Б. Уайлдер

«Целуй меня насмерть», 1955 г., Р. Олдрич

«Леди из Шанхая», 1947 г., О. Уэллс

«Падение дома Ашеров», 1928 г., Ж. Эпштейн

«Метрополис», 1926 г., Ф. Ланг

«Солнцестояние», 2019 г., А. Астер

«Смерть ей к лицу», 1992 г., Р. Земекис

«Ведьмы», 1966 г., С. Франкель

«Лесная легенда», 1968 г., Л. Лайус

«Психосинтез», 1975 г., Б. Хаммер

«Двойной лабиринт», 1975–1976 гг., М. Клонарис, К. Томадаки

«Сельва. Портрет Парнаве Наваи», 1983 г., М. Клонарис

«Суспирия», 2018 г., Л. Гуаданьино

«Вечный свет», 2019 г., Г. Ноэ

«Последняя сказка Риты», 2012 г., Р. Литвинова

«Побудь в моей шкуре», 2013 г., Дж. Глейзер

«Призрак в доспехах», 2017 г., Р. Сандерс

«Она», 2013 г., С. Джонз

«Из машины», 2014 г., А. Гарланд

«Чужой», 1979 г., Р. Скотт

«Девушка возвращается одна ночью домой», 2014 г., А. Л. Амирпур

Глава 4

«Кристофер Стронг», 1933 г., Д. Арзнер

«Танцуй, девочка, танцуй», 1940 г., Д. Арзнер

«Военная игра», 1962 г., М. Сеттерлинг

«Влюбленные пары», 1965 г., М. Сеттерлинг

«О чем-то ином», 1963 г., В. Хитилова

«Жанна Дильман», 1975 г., Ш. Акерман

«Взорвись мой город», 1964 г., Ш. Акерман

«Я, ты, он, она», 1972 г., Ш. Акерман

«Тишина вокруг Кристины М.», 1982 г., М. Горрис

«Короткие встречи», 1967 г., К. Муратова

«Вечное возвращение», 2012 г., К. Муратова

«Жанна Дюбари», 2023 г., М. Ле Беско

«Аутло», 2019 г., К. Ратушная

«Человек, который удивил всех», 2018 г., Н. Меркулова, А. Чупов

«Песнь поэта», 1934 г., Ж. Кокто

«Песнь любви», 1950 г., Ж. Жене

«Саундер», 1972 г., М. Ритт

«Леди поет блюз», 1972 г., С. Фьюри

«Телохранитель», 1992 г., М. Джексон

«Нью-Джек-сити», 1990 г., М. Ван Пиблз

«Поездка в Америку», 1988 г., Дж. Лэндис

«Бумеранг», 1992 г., Р. Хадлин

«Цветы лиловые полей», 1985 г., С. Спилберг

«Рожденные в огне», 1983 г., Л. Борден

«Атлантика», 2019 г., М. Диоп

«Черная пантера: Ваканда навеки», 2021 г., Р. Куглер

«Королева-воин», 2022 г., Дж. Принс-Уайтвуд

«День, когда я стала женщиной», 2000 г., М. Махмальбаф

«Женщина без головы», 2008 г., Л. Мартель

«Зеркало», 1997 г., Дж. Панахи

«Круг», 2015 г., Дж. Панахи

«Офсайд», 2006 г., Дж. Панахи

«Три лица», 2018 г., Дж. Панахи

«Софичка», 2016 г., К. Коваленко

«Второе рождение Кристы Клагес», 1977 г., М. фон Тротта

«Без крыши, вне закона», 1985 г., А. Варда

«Из отчетов сторожевых и патрульных служб № 1», 1984 г., Х. Зандер

Глава 5. Не женское лицо войны

«Повелитель бури», 2008 г., К. Бигелоу

«Аватар», 2009 г., Дж. Кэмерон

«Настройка», 1978 г., К. Бигелоу

«Американский снайпер», 2014 г., К. Иствуд

«Цель номер один», 2012, К. Бигелоу

«Будда рухнул от стыда», 2007 г., Х. Махмальбаф

«Разжимая кулаки», 2021 г., Кира Коваленко

«Восхождение», 1977 г., Л. Шепитько

«Крылья», 1966 г., Л. Шепитько

«Лоре», 2012 г., К. Шортленд

«Вакольда», 2013 г., Л. Пуэнцо

«Невидимая война», 2013, К. Дик

«Красивая работа», 1999 г., Д. Клер

«Площадь», 2013 г., Дж. Нуджаим

«Парагвайский гамак», 2006 г., П. Энсина

«Отель „Коппелиа“», 2021 г., Х. М. Кабрал

Примечания

1

Henshaw R. Women Directors: 150 Filmographies. November-December. 1972. Film Comment. Режим доступа: www.filmcomment.com/article/women-directors-150-filmographies/.

2

Haskell M. From Reverence to Rape: The Treatment of Women in the Movies. Chicago, 2016.

3

Chaudhuri Sh. Feminist Film Theorists. Routledge. 2006. P. 8.

4

Соссюр Ф. де. Курс общей лингвистики. М., 2019.

5

Леви-Стросс К. Структурная антропология / Пер. с фр. Вяч. Вс. Иванова. М., 2001.

6

Wollstonecraft М. A Vindication of the Rights of Woman. London, 1792.

7

Stamp. Sh. Movie-struck Girls: Women and Motion Picture Culture After the Nickelodeon. Princeton, 2000. P. 178.

8

Ibid. 179–181.

9

Miller. I. Necessary torture? Vivisection, suffragette force-feeding, and responses to scientific medicine in Britain 1870–1920 // Journal of the history of medicine and allied sciences. 2009. Jul. № 64 (3). P. 333–372.

10

Allen J. K. Doing it-all: Women’s On- and Off-screen Contributions to European Silent Film //Silent women: pioneers of cinema. Battleford, 2016. Р. 129–132.

11

Johnson J. The Soubrette of Satire: Exposing the Harsh Philosophy of a Little Human Sub-Caption // Photoplay. 1917. July. Р. 148.

12

Bordelon S. Reflecting on Feminist Rhetorical Studies and the Covert Rhetoric of Anita Loos // JAC. 2013. Vol. 33. № 3/4. Р. 712–722.

13

Sloan K. Sexual Warfare in the Silent Cinema: Comedies and Melodramas of Woman Suffragism // American Quarterly. 1981. Vol. 33. № 4. Р. 412–436.

14

ФриданБ. Загадка женственности. М., 1994.

15

Murphy R. Theorizing the Avant-Garde: Modernism, Expressionism and the Problem of Postmodernity. Cambridge, 1998. Р. 202.

16

Flitterman-Lewis S. To Desire Differently: Feminism and the French Cinema, Board of Trustees of the University of Illinois Manufactured in the United States of America. New York, 1990. P. 117–120.

17

Там же.

18

Фридан Б. Загадка женственности. С. 9.

19

Дашкова Т. Телесность — Идеология — Кинематограф: Визуальный канон и советская повседневность. М., 2013. С. 139.

20

Малви Л. Визуальное удовольствие и нарративный кинематограф // Антология гендерной теории. Минск, 2000, С. 288–290.

21

Там же. C. 285–287.

22

Malvey L. Afterimages on cinema. Women and changing times. London, 2019. P. 239.

23

Mary D. Beyond God the Father: Toward a Philosophy of Women’s Liberation. Boston, 1973. P. 16–17.

24

Ibid.

25

Ibid.

26

Irigaray L. Speculum of the other woman. Ithaca, 1985. P. 330–339.

27

Meek M. Berlinale: God exists, her name is Petrunija // Independent Magazine. 26.02.2019. Режим доступа: https://independent-magazine.org/2019/02/26/berlinale-god-exists-name-petrunija/.

28

Крид Б. Ужас и монструозно-феминное / Пер. К. Голубович // Фантастическое кино. Эпизод первый. М., 2006.

29

Bergen H. Gender, Spectacle and Disembodiment in the work of Loie Fuller and Freya. Olafson, 2019.

30

Морли Р. Изображая женственность: женщина как артистка в раннем русском кино / Пер. И. Марголиной. М., 2023. С. 39.

31

Там же. С. 94–97, 239–241.

32

Там же. С. 46, 107.

33

Там же. С. 107.

34

Там же. С. 108–109.

35

Della Vache A. Femininity in Flight. Androgyny and Gynandry in Early Silent Italian Cinema // A Feminist Reader in Early Cinema, Durham, 2002. P. 451.

36

Doan M. A. Femmes fatales: feministm, film theory, psychoanalysis. London, 1991.

37

Williams L. Hard Core: Power, Pleasure, and the Frenzy of the Visible. California, 1989. P. 46.

38

Бовуар С. де. Второй пол / Пер. И. Малаховой, Е. Орловой, А. Сабашниковой. М., 2017. С. 198.

39

Williams L. Make love, not war: Jane Fonda comes home (1968–1978) // In Sex scene: media and the sexual revolution. Durham, 2014. P. 53–80.

40

Годар Ж.-Л. Письмо Джейн Фонде // Tel Quel. 1972. № 52. Режим доступа: https://seance.ru/articles/pismo-dzheyn-fonde/.

41

Стрельчук А. Идентификация женщины: актриса Мария Шнайдер и ее побег от мужского взгляда // Искусство кино. 2020. 5 июня. Режим доступа: https://kinoart.ru/texts/identifikatsiya-zhenschiny-aktrisa-mariya-shnayder-pobeg-ot-muzhskogo-vzglyada.

42

Lauretis T. Alice Doesn’t: Feminism, Semiotics, Cinema. Bloomington, 1984. P. 8–9.

43

Lauretis T. Technologies of Gender. Bloomington, 1987. P. 20.

44

Chaudhuri Sh. Feminist Film Theorists. London, 2006. P. 64.

45

Введение в гендерные исследования: В 2 ч. Ч. 2: Хрестоматия / Под ред. С. Жеребкина. Харьков; СПб., 2001. С. 599.

46

Полюда Е. Где ее всегдашнее буйство крови. Подростковый возраст женщины: Уход в себя и выход в мир // Пол. Гендер. Культура: Немецкие и русские исследования. М., 2009. С. 376–400.

47

Rosewarne L. Periods in pop culture. Menstruation in Fflm and television. Lanham, 2012.

48

Fingerson L. Girls in Power: Gender, Body and Menstruation in Adolescence. New York, 2006. Р. 94.

49

Крид Б. Ужас и монструозно-феминное. С. 7–8.

50

Рубин Г. Обмен женщинами: заметки по политэкономии пола // Антология гендерной теории / Пер. с англ. И. Караичевой. Минск, 2000. С. 99–113.

51

(Wisconsin Film Studies) Russell Campbell — Marked Women: Prostitutes and Prostitution in the Cinema-University of Wisconsin Press (2006).

52

Tasker I. Working Girls. Gender and sexuality in Popular cinema. London, 1998. P. 3–6.

53

Ibid.

54

Маркс К., Энгельс Ф. Манифест коммунистической партии. 1948. URL: https://www.marxists.org/russkij/marx/1848/manifest/index.htm.

55

Gledhill C. Klute 2: Feminisim and Klute // Women in Film Noir. 2012. P. 99–115.

56

Gledhill C. Klute 1: A contemporary film Noir and Feminism Criticism // Women in Film Noir. 2012. P. 20–35.

57

Смагина С. Новая женщина в кинематографе переходных исторических периодов. М., 2023. С. 113.

58

Деятельность Instagram в России признана экстремистской и запрещена.

59

Брукс Л. Лулу в Голливуде / Пер. А. Грызуновой. М., 2008. С. 260–265.

60

Там же.

61

Смагина С. «Дневник падшей» В. Пабста как заключительный этап эволюции образа «новой женщины» в немецком кинематографе 20‐х годов // Артикульт. 2018. № 2(30). С. 99–105.

62

Гольдман Э. Торговля женщинами // Библиотека анархизма. Режим доступа: https://clck.ru/38r7CP.

63

Malvey L. Afterimages. Р. 82–83.

64

Художественный прием: произведение в произведении. — Примеч. ред.

65

Martin R. See Jane Salon: Kris Rev on representation of pregnancy on film and her own journey as a mother // Cinemafemme. 2019. 20 November. Режим доступа: https://cinemafemme.com/2019/11/20/see-jane-salon-kris-rey-on-representation-of-pregnancy-on-film-and-her-own-journey-as-a-mother/.

66

Oliver K. Knock me up, knock me down: images of pregnancy in Hollywood film. New York, 2012. P. 20–56.

67

Дюрки Э. «Цифры не лгут»: как ограничение абортов вредит экономике и отбрасывает нас в прошлое // Forbes. 2022. 28 июля. Режим доступа: https://www.forbes.ru/forbes-woman/469899-cifry-ne-lgut-kak-ogranicenie-abortov-vredit-ekonomike-i-otbrasyvaet-nas-v-prosloe.

68

Шаповалова Я. А. Государственная политика советского государства в отношении абортов в 1920–1930‐е: от разрешения к полному запрету // Общество: философия, история, культура. 2011. № 1–2. С. 96–99.

69

Горелова В. Э. Матери-одиночки и проблема абортов в российском кинематографе // Большая российская энциклопедия. Режим доступа: https://bigenc.ru/c/materi-odinochki-i-problema-abortov-v-rossiiskom-kinematografe-800045.

70

Там же.

71

Sachs K. Notebook primer: abortion in cinema // Mubi. 14.10.2022. Режим доступа: https://mubi.com/en/notebook/posts/notebook-primer-abortion-in-cinema.

72

Koronka P. What happens if country bans abortion? // The Times. 2017. 17 May. Режим доступа: https://www.thetimes.co.uk/article/what-happens-when-a-country-bans-abortion-g67873wf7.

73

Mackinnon A. What Actually Happens When a Country Bans Abortion // Foregin Policy. 16.05.2019 Режим доступа: https://foreignpolicy.com/2019/05/16/what-actually-happens-when-a-country-bans-abortion-romania-alabama/.

74

Kligman G. Romania’s abortion ban tore at society, a warning for U. S. //Washington Post. 2022. 15 September. Режим доступа: https://www.washingtonpost.com/made-by-history/2022/09/15/romania-exposes-how-abortion-bans-kill-women-rip-society-apart/.

75

Меликова А. Реальность в ее животе.

76

Там же.

77

Fischer L. Birth Traumas: Parturition and Horror in «Rosemary’s Baby» // Cinema Journal. 1992. Vol. 31. № 3. Р. 3–8.

78

Ibid.

79

Horner K. A. Maternity from Simone de Beauvoir’s The Second Sex, through Agnès Varda’s L’ Opéra Mouffe to contemporary feminist thought // Studies in European Cinema. 2018. Vol. 18. Р. 3.

80

БовуарС. де. Второй пол. С. 112.

81

Stigsdotter I. Making the invisible visible. Reclaiming women’s agency in Swedish film history and beyond. Nordic academic press. Lund, 2019. P. 24.

82

Tasker Y. Working Girls.

83

Ibid. P. 73.

84

Крид Б. Ужас и монструозно-феминное. С. 1.

85

Сиксу Э. Хохот Медузы // Введение в гендерные исследования. Хрестоматия/ Под ред. С. Жеребекина. Харьков; СПб., 2001. С. 799.

86

Факснельд П. Инфернальный феминизм / Пер. Т. Азаркович. М., 2022.

87

Doane M. A. Femmes Fatales: Feminism. Film theory, Psychoanalysis. London, 1991. Р. 10–17.

88

Туровская М. Женщина и кино // Искусство кино. 1991. № 6. С. 131–137.

89

Dalle Vacche A. Lyda Borelli’s Satanic Rhapsody: The Cinema and the Occult // Режим доступа: https://www.erudit.org/en/journals/cine/2005-v16-n1-cine1199/013052ar/.

90

Buisson L. De Musidora à Mad Souri: l’influence du cinéma sur Le trésor des Jésuites de Breton et Aragon // L’ Annuaire théâtral. 2016. № 59. Р. 31–47.

91

Dijkstra B. Idols of Perversity: Fantasies of Feminine Evil in Fin-de-siecle Culture. Oxford, 1986.

92

Martin A. ‘Gilda Didn’t Do Any of Those Things You’ve Been Losing Sleep Over!’: The Central Women of 40s Film Noirs, in Women in Film Noir. London, 2008. Р. 202–28. P. 202–229.

93

Doane M. A. Femmes Fatales. P. 21.

94

Ibid.

95

Dyer R. Four Films of Lana Turner // Movie. 1977/78. № 25. P. 30–54.

96

Place J. Women in film noir // Women in Film Noir / Ed. A. E. Kaplan. London, 2012. P. 47–69.

97

Huyssen A. The Vamp and the Machine: Technology and Sexuality in Fritz Lang’s Metropolis // New German Critique. 1981–1982. № 24–25. P. 224–226.

98

Ibid. P. 229.

99

Ruppert P. Technology and the Construction of Gender in Fritz Lang’s Metropolis // Genders Online Journal. 2000. Vol. 32.

100

Balsamo A. Technologies of the gendered body. Durham, 1996.

101

ХарауэйД. Манифест киборгов // Гендерная теория и искусство. Антология: 1970–2000. М.: Росспэн, 2005. С. 323.

102

Там же. С. 330–331.

103

Short S. Cyborg Cinema and Contemporary Subjectivity. New York, 2005. P. 83.

104

Федеричи С. «Калибан и ведьма». Режим доступа: http://womenation.org/caliban-and-witch-full/.

105

Жеребкина И. Феминистская теория 90‐х годов: проблематизация женской субъективности // Введение в гендерные исследования. Учебное пособие / Под ред. И. А. Жеребкиной. Харьков; СПб., 2001. Ч. 1. C. 52.

106

Blaetz R. Women’s Experimental Cinema: Critical Frameworks. Durham, 2007. P. 5.

107

Castro T. Gazing at the Witches. From Women on the Verge of a Breakdown to Reclaiming the Eco-Witch on the 1960s and 1970s // Frames Cinema Journal. 2019. Режим доступа: https://hal.science/hal-03814443.

108

Chich C. A Major Contribution to Feminist Film History: Maria Klonaris and KaterinaThomadaki’s Cinéma corporel (Cinema of the Body) // Doing women’s film history / Eds. Gledhill C., Knight K. Chicago, 2015. P. 110–126.

109

Alcoff L. Cultural Feminism Versus Post-Structuralism: The Identity Crisis in Feminist Theory // Signs. 1988. Vol 3. № 13. P. 408.

110

Klonaris M., Thomadaki K. Dissident bodies: Freeing the Gaze from Norms. Opladen, 2002. P. 146.

111

Chich C. A Major Contribution to Feminist Film History: Maria Klonaris and KaterinaThomadaki’s Cinéma corporel (Cinema of the Body) // Doing women’s film history. P. 114.

112

Ibid. P. 118.

113

ФакснельдП. Инфернальный феминизм. С. 367–369.

114

Kornhaber D. From Posthuman to Postcinema: Crises of Subjecthood and Representation in Her // Cinema Journal. 2017. № 56 (4). P. 17.

115

Stone S., Flores M. Superpowering women in science fiction and superhero film: a Women’s Media Center report in association with BBC America // WMC Report. 18.06.2019. Режим доступа: https://womensmediacenter.com/reports/superpowering-women-in-science-fiction-and-superhero-film-a-ten-year-investigation.

116

The First International Festival of Women’s Films. Режим доступа: https://womenandfilmproject.wordpress.com/the-first-international-festival-of-womens-films/.

117

Lauretis T. de. Technologies of gender. P. 135.

118

Johnston К. Notes on Women’s Cinema // Feminist Film Theory. Edinburgh, 1999. P. 31–40.

119

Гарнье Ф. Женщина в мужском мире. Сеанс. 2020. № 76. С. 102.

120

Johnston К. Notes on Women’s Cinema.

121

White P. Women’s Cinema, World Cinema: Projecting Contemporary Feminisms. Durham, 2015.

122

Там же.

123

Форум Rutracker 25.06.2012–24.08.2013. URL: https://rutracker.org/forum/viewtopic.php?t=326909.

124

Lauretis T. de. Aesthetic and Feminist Theory: Rethinking Women’s Cinema. London, 1988.

125

Lauretis T. de. Aesthetic and Feminist Theory. P. 159.

126

Gentile M. Feminist or Tendentious? Marleen Gorris’s A Question of Silence // In Issues in Feminist Film Criticism / Ed. P. Erens. Bloomington, 1990.

127

Mchugh K. A. From how to manual to Hollywood Melodrama. New York, 1999. P. 171.

128

Ibid. 172.

129

Elsaesser T. Tales of Sound and Fury // In Imitations of Life. Reader on Film and Television / Ed. M. Landy. Wayne, 1991. P. 46.

130

Mchugh K. A. From how to manual. P. 174.

131

Моран М. Идентичность и политика идентичности: культурно-материалистическая история // Неприкосновенный запас. № 134 (1/2021). С. 15–39.

132

Haskell. M. From reverence to rape.

133

Ezra E. Globalization and the Posthuman Object // Alphaville Journal of Film and Screen Media. 2019. December. P. 19.

134

Ibid. P. 21.

135

Lauretis T. de. Technologies of gender. P. 139.

136

Крюкова П. Холли Белли: новая русалочка // The Blueprint. 2019. 9 июня. 2019. Режим доступа: https://theblueprint.ru/culture/personality/rusalochka-halle-bailey.

137

Алешичева Т. Времени не существует — «Софичка» Киры Коваленко // Сеанс. 2016. 1 декабря.

138

Smelik A. And the mirror cracked. Macmillan press, 1998. P. 37.

139

Брайдотти Р. Путем номадизма // Введение в гендерные исследования. Харьков; СПб., 2001. С. 143.

140

Алексиевич С. У войны не женское лицо. М., 2021.

141

Запрещенная в России террористическая организация.

142

Движение «Талибан» в России признано террористическим, его деятельность на территории России запрещена.

143

Усманова А. Р. Кино и немцы: гендерный субъект и идеологический «запрос» в фильмах военного времени // Гендерные исследования. 2002. № 6. С. 187–205.

144

Стишова Е. Хроника и легенда. Лариса. М., 1987. С. 278.

145

Mayer S. Political Animal. The new feminist cinema. London, 2019.

146

Усманова. А. Кино и немцы. С. 187.

147

Mayer S. Political Animal. P. 71–72.

148

Фуко M. Нужно защищать общество: Курс лекций, прочитанных в Коллеж-де-Франс в 1975–1976 учебном году. СПб., 2005.

149

Mayer S. Political Animal. P. 76.

150

Хуррамов Х. Революция, которую не хотят помнить. Событиям в Египте 10 лет. 03.02.2021. Радио «Свобода». Режим доступа: https://rus.ozodi.org/a/31083406.html.

151

Thornton N. Where Cabaret Meets Revolution: The Prostitute at War in Mexican Film // Prostitution and Sex Work in Global Cinema, Global Cinema. London, 2018. P. 132–146.

Content

Татиана Крувко, Валерия Косякова
Капризное отражение. Феминистские идеи на киноэкране

Введение

Глава 1 Между мужским и женским: к дилемме бинарных оппозиций

Глава 2 Чувствующее тело: от объекта к субъекту

Глава 3 Женщина как Другой: аспекты инаковости

Глава 4 Политики идентичности

Глава 5 Не женское лицо войны

Список упомянутых фильмов

Примечания