ВАДИМ ШЕФНЕР

ИЗБРАННЫЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ В ДВУХ ТОМАХ

Том первый

Стихотворения

Вступительная статья А. Урбана

Оформление художника М. Новикова

© Издательство «Художественная литература», 1975 г.

А. Урбан

Вадим Шефнер, поэт и прозаик

1

Вадим Сергеевич Шефнер — поэт. Но он и создатель интересной автобиографической и военной прозы. Шефнер — фантаст, выпустивший несколько книг фантастических повестей и рассказов.

Правильно понять писателя — это найти в его творчестве главное. Обозрев широту интересов и поисков, вернуться к задушевным идеям, чтобы следовать за их развитием.

Впрочем, сам Шефнер помогает читателю стать на верный путь: «Прозу, как и стихи, я пишу всю жизнь; еще до войны в печати появилось два моих рассказа. Но прежде проза занимала меньше места в моей работе, а сейчас уравновесилась с поэзией. Проза для меня не низший жанр, не отхожий промысел, а, перефразируя Клаузевица, продолжение поэзии иными средствами.

Что привело меня к фантастике? Может быть, стихи, потому что фантастика ходит где-то рядом с поэзией. А всего вернее — ощущение фантастичности нынешней жизни, сказочная вместимость огромного количества событий и перемен в сравнительно короткий отрезок времени»[1].

Иными словами, из всех своих творческих занятий Шефнер стремился извлечь поэзию. Точнее, извлечь ее из той исторической эпохи, активным современником которой был Шефнер. Конечно, поэзия не существует без личного начала. Она не регистрирует все подряд, но избирательна по отношению к событиям. То есть она связана с пристрастиями поэта, добыта на его особой жизненной стезе.

Шефнер родился 12 января 1915 года. Ему исполнилось шестьдесят лет. Главные события своей жизни он перечислил в скупой автобиографической заметке, и я не буду их пересказывать[2]. Отмечу лишь то, что неповторимо повлияло на его творческую биографию. Родился Шефнер в семье потомственных моряков. С детства его воображение питала мысль о морских странствиях. Но после смерти отца Шефнер попал в детдом. Там он соприкоснулся с надрывной романтикой уличной песни. Увлекался приключенческой литературой и кино самого невысокого уровня. А главное, повидал жизнь: людей, города, вокзалы, трущобы, заброшенные усадьбы, реки, проселочные дороги…

Вернувшись в Ленинград и поселившись с матерью вновь на Васильевском острове, он прошел серьезную трудовую школу. Но и тут его манила романтика. Правда, романтика уже другого рода — романтика профессий. Кроме работы на фарфоровом заводе и заводе «Электроаппарат» он попробовал свои силы как инструктор по физкультуре, формовщик в литейном цехе, подносчик кирпича на стройке, чертежник-архивариус на оптико-механическом заводе, библиотекарь.

Как подающий надежды стихотворец, Шефнер в 1938 году был принят в молодое Объединение поэтов при Союзе писателей, которым руководил Александр Гитович. В этом объединении культивировалась классика. Его участники стремились избежать «сумбура и невнятицы». Отстаивали полновесность и чистоту поэтического слова.

Итак, ранний и беспорядочный жизненный опыт. Детский дом. Чтение авантюрной литературы. И, с другой стороны, строгие требования классической поэзии. На первый взгляд не очень это увязывается! И все же связалось неожиданно и неповторимо.

В раннем детстве Шефнер пристрастился к русской классической поэзии в самых высоких ее образцах — к Пушкину, Лермонтову, Фету, А. К. Толстому, Тютчеву, Блоку, Бунину… И эта любовь все время крепла. Много лет спустя Шефнер подтвердит и расширит круг своих пристрастий: «Своих литературных взглядов никому не навязываю, но для себя считаю рабочей аксиомой, что высокая линия российской поэзии идет через Баратынского — Тютчева — Некрасова — Блока — Ахматову — Заболоцкого — и далее — к неведомым поэтам будущего». Как бы, с нашей точки зрения, ни был неполон этот ряд, понятно, что речь идет о поэзии мыслящей и страстной. О поэзии не только искусной и эстетически привлекательной, но прежде всего оплаченной человеческой судьбой поэта.

Следование классике — дело непростое. Если у поэта нет своих жизненных впечатлений, легко стать обыкновенным гладкописцем, впасть в литературщину.

Необычный жизненный опыт Шефнера как раз и питал его по внешним признакам неброский и неяркий стих. А высокая классика вызывала потребность задумываться над жизнью, анализировать ее, учила страсти в собеседовании с природой и историей. Эта классика учила не стихосложению, но, прежде всего, миропониманию. И можно утверждать, что все творчество Шефнера — его поэзия, автобиографическая проза, фантастика — проникнуто жаждой миропонимания.

2

Первое стихотворение Шефнер опубликовал в 1936 году. В 1940-м вышла первая книга — «Светлый берег».

В ней перекрещиваются разные влияния. Заметны следы юношеских чтений. Но в этой еще ученической книге есть уже сердцем пережитый опыт, свои умственные интересы.

В первой книге найдем мы стихи об экзотике дальних стран («Картина»), о гибели воина на чужой стороне («Воин») и о тайнах морских глубин, живущих призрачной и чудесной жизнью («Легенда о мертвых моряках Британии»). В этих стихах нетрудно услышать отголоски литературы приключений. Но есть в них и частичка биографии, дух времени.

По жанру это баллады: лирические стихотворения с повествовательным сюжетом. Именно в канун Отечественной войны баллада возродилась. Но писали их не Тихонов, Асеев, Багрицкий, как в 1920-е годы, — по следам отгремевшей войны и революции. Баллады писали совсем еще юные поэты в предчувствии небывалой военной грозы.

Другой путь тоже как будто начинался с чтений. Вот сияет радуга, «Как триумфальные ворота Для нас открывшихся небес». Радугу Шефнер видит остро и ярко, хотя она и напоминает изображение арки у Тютчева.

Но если мы вчитаемся в другие стихи, увидим, что у Тютчева Шефнер подбирает не строки и образы, а учится думать, анализировать, обобщать.

С чуть наивной торжественностью он опишет город, затянутый «пряжками вокзалов» и ремнями железнодорожных путей, окруженный паровозными трубами, над которыми развеваются мрачные дымы — «штандарты черные разлуки». И все эти железные, каменные, огненные признаки пейзажа объединит лирическим монологом:

А мне не привыкать смотреть

Индустриальные пейзажи,

И легкие мои на треть

Забиты угольною сажей.

Но я люблю почти до слез,

Любовью пристальной и старой,

Огни, вращение колес

И рев разгневанного пара.

(«Вокзалы» )

Нельзя грубо сказать, что эти стихи написал детдомовец, знакомый с вокзалами, подножками и буферами поездов, вдыхавший едкую каменноугольную гарь. Но, читая их, невозможно не вспомнить детство поэта и его позднейшую трудовую биографию, не понять того, что он не просто работал, но увлекался работой, любил ее. Любил огонь, металл, машины, инструменты.

На живую природу Шефнер тоже глядит, имея в душе этот новый эмоциональный опыт. Описывая засуху, он передаст жестокую стихию зноя, металла, топки: «Пахло гарью торфяною от высыхающих болот», «Торчали высохшие травы, Как гвозди, вбитые в песок». Но Шефнер описывает не простой зной. У стихотворения есть сюжет. Превращаются в металлические иголки травы. А подсолнечник, дитя юга, корнями проник глубоко в почву. «И стало то ему полезно, что было гибелью другим». Но самое интересное здесь не это сражение, развернувшееся в природе. Даже не «металлические» метафоры, хотя они очень характерны. Интересно изъяснение авторского чувства:

И пот ручьями тек по коже,

И было небо все в дыму,

И душно было мне, — и все же

Я не завидовал ему.

И никогда мне не мечталось

Стоять, как желтые цветы,

На трав смертельную усталость

Бесцельно глядя с высоты.

( «Подсолнечник»)

Исподволь контрасты природы поэт соединяет с биографией человека. Сводит философию природы с нравственной философией.

Ему не по душе бесцельность в природе, бесцельность в жизни. В борьбе жизненных сил не должно быть всеуравнивающего и всепонимающего равнодушия.

Природа говорит о человеке. И природа рассказывает о себе самой. Точнее, человек выведывает ее сокровенные тайны.

Впрочем, в первых своих сопоставлениях жизни природы и человеческих чувств Шефнер не избежал прямолинейности. Иногда они слишком однозначны, слишком жестко скреплены посылка и вывод, так что композиция стиха становится похожей на силлогизм.

Но важно то, что Шефнер с самого начала не был поэтом-описателем. Аналитический ум Шефнера не останавливается на одном лишь созерцании. Так начинается еще одна тема его поэзии. «Трактат о бессмертии» не вошел в первую книгу. Но он был написан в год ее выхода (1940) и непосредственно к ней примыкает.

В нем как бы спорят смерть и бессмертие: «Быть может, смерть — болезнь такая просто: Ну, ляжешь, полежишь — и отлежишься, И встанешь — все по-старому пойдет». И противоположное: «Я знаю, Что все мы смертны, я отлично знаю: Правы гробовщики и доктора».

И снова — первый голос:

Но настанет час,

Когда придет Бессмертие. Недаром

Огонь и суша, воздух и вода

Подвластны нам. Я знаю: будет время,

Когда и Вечность, пятая стихия,

Нам покорится в день благословенный,

И в белой тишине лабораторий

Ученые свое закончат дело

И формулу бессмертия найдут.

Но это уже голос будущего человечества, отвоевавшего у природы тайну бессмертия. Этот голос и завершает спор.

«Трактат о бессмертии» — развернутая утопия. Это — начало шефнеровской фантастики. Мечта о науке, которая благоустроит человеческую жизнь. Даст людям вечную жизнь, уютную землю, необъятный космос, в который устремятся «армады межпланетных кораблей».

Единственное, что вполне традиционно в стихах Шефнера — любовь. Она непосредственна, исполнена грусти, трепета, разочарований, надежд.

Таким образом, уже в первой книге Шефнера читатель найдет сюжетные стихотворения. Философскую лирику природы. Фантастическую утопию. Любовную лирику.

Не все еще слажено в этих разнообразных начинаниях. Но и сквозь литературные влияния, смуту юношеских чувств, категоричность рациональных решений видна своеобразная судьба и поэтическая позиция.

3

Казалось бы, вчерне намечен дальнейший путь поэта. Но началась война. Судьбы личные она подчинила общей судьбе народной.

Поэт Шефнер стал рядовым солдатом батальона аэродромного обслуживания. Несколько позже — сотрудником армейской газеты. В его поэзию, а позже и в прозу вошла еще одна тема — тема Великой Отечественной войны. Рисовалась она уже не красками романтической баллады. В книге «Защита» (1943) война стала единственной и всепоглощающей темой, оттеснив все другие мысли и заботы.

Одно из известнейших его стихотворений военных лет — «Зеркало». Страшным взрывом разрушен дом. Снесены перекрытия. Выбиты стекла. Обуглены стены. Провалились комнаты. Но на высоте шестого этажа над бездной сохранилось целое и невредимое стенное зеркало: «Оно висит, судьбы слепая милость, Над пропастью печали и войны».

От этой истории веет подлинностью фотографического снимка. И по своему характеру картина локальна, как бы нанесена на плоскость: разрушенный дом, стена, зеркало. Этим фактическая сторона стихотворения исчерпана. Кажется, в самом зрелище огромного разрушенного дома больше скорби, несчастий, страданий, чем в единственном, случайно сохранившемся зеркале. Но лишь в том случае, если мы не заглянем в это зеркало, не увидим, что в нем отражалось и отражается:

Свидетель довоенного уюта,

На сыростью изъеденной стене

Тепло дыханья и улыбку чью-то

Оно хранит в стеклянной глубине…

Теперь в него и день и ночь глядится

Лицо ожесточенное войны.

В нем орудийных выстрелов зарницы

И зарева тревожные видны.

Моментальная фотография оказалась символом. В зеркало — предмет домашнего уюта — глядится не лицо девушки, а ужасный лик войны. В судьбе личной — трагедия народная. И тем удивительнее и прекраснее стойкость хрупкой вещи, удержавшейся над пропастью, безбоязненно отразившей зарницы выстрелов, пожары, дым. Если зеркало все это выдержало, в него никогда не посмотрится враг. Отдельный человек, брошенный в огонь войны, выстоит, защитит, спасет родной город.

Такими мгновенными картинами-символами и начинены стихи Шефнера военных лет. Ленинград в кольце блокады, перерезаны железнодорожные пути, и давно не ходят поезда. А выглядит это так: «Как выпавший из топки уголек, Горит на шпалах алая гвоздика». Она выросла, потому что по путям никто не ездит. А вот запах леса времен войны: «Черемух запах горек и печален. Сухой валежник пахнет камфарой». Все это — не летопись, не хроника, не дневник. Это память сердца. Стихи призывают верить в победу. Защитить родину. Быть стойкими. Отомстить врагу. Это была служба суровому времени. Ежедневное участие в патриотическом подвиге народа. Гражданское самоопределение поэта, тесно связавшего свою личную судьбу с судьбой родины. А память откладывала как бы про запас драматические подробности, отпечатки пережитого, знаки сердечных потрясений. Это — не каталог, это — нервные центры, в которых сберегается эмоциональная информация. Годы спустя она выльется на лирические страницы повести «Сестра печали».

Но произойдет это не сразу. Окончилась война. Внезапность тишины была ошеломляющей. Счастье победы окрашивало все. Победе радуется город. Весь мир, простуканный тысячами серебряных молоточков дождя, восклицает: «Я здоров!» Самоощущение человека, покончившего с войной, еще острее: «О жизнь! Топи меня в заботах, томи меня красой земной».

В полную силу счастливое приятие жизни сказалось лишь во «Взморье» (1955). Объяснение его в словах: «Кто с оружьем на смерть ходил, Жизнь полюбил вдвойне». Такая раскованность, непосредственность, даже безрассудство были для поэзии Шефнера не утратой, а приобретением. Душевный трепет, который раньше был по преимуществу в стихах о любви, распространялся теперь на все живое, на весь окрестный мир.

Это не надо понимать так, будто Шефнер отказался от поэзии мысли. Просто наступила пора зрелости — зрелости чувств, зрелости нравственной и интеллектуальной, когда человек начинает жить всем существом, не отделяя ума от эмоций, поэзии — от конкретного самоощущения и поведения, жизнь личную — от жизни общественной, гражданской. И во «Взморье», и в следующей книге Шефнера «Нежданный день» (1958) читатель найдет стихи с ясным публицистическим адресом, стихи медитативные, где поэт словно отчитывается в своих главных принципах, даже стихи-притчи с подчеркнутым нравоучительным выводом, навеянные чтением восточной поэзии.

И снова возникает фантастическая тема («Марсианин»). Это и понятно. В те годы делала первые шаги космическая эпоха.

Но одновременно усиливается и другой мотив. Начинается разностороннее объяснение с прошлым — с детством и испытаниями военных лет («Стихи о Васильевском острове»), с историей и временем вообще, в его нравственно-психологическом значении. В это объяснение входят и психологический самоанализ («Не спится», «С годами», «Зимняя встреча»), и отношения с другими людьми («Два человека»), и портреты («Выпускающий птиц»).

В центре внимания писателя гражданские и нравственные мотивы. Это — историческое самосознание человека, вступившего в новую пору жизни. Разговор о чести, совести, долге. О внутренних ценностях, которые необходимо сберечь и передать вслед идущим поколениям. О судьбах России — в прошлом, настоящем и будущем.

4

Начиная с 1952 года Шефнер часто обращается к прозе. Он испытывает необходимость продолжить осмысление жизни другими литературными средствами. Выходят две его прозаические книги «Облака над дорогой» (1957) и «Ныне, вечно и никогда» (1963) — автобиографическая повесть и рассказы.

Это самостоятельные художественные произведения. Но для того, кто привык воспринимать Шефнера как поэта, они и своего рода автокомментарий к стихам. Но это не отдельные портреты и зарисовки. Шефнер строит сюжет с точными психологическими мотивировками.

В рассказах «Ныне, вечно и никогда» и «Людская единица» в художественно преображенном виде отложились личные впечатления детства. В «Тихой просьбе» и «Змеином дне» отразились эмоциональные потрясения детдомовской поры. По мнению Шефнера, в его поэзии и в его прозе «действуют одни и те же силы и законы», только в прозе «они накладываются на более широкие временные и пространственные категории». В самом деле, в его рассказах мы находим не беглые впечатления и картины, а развитие характеров, осмысленное исторически. В литературной их основе чувствуется пережитая эпоха от двадцатых годов до победы в Великой Отечественной войне, когда был проверен на прочность характер повзрослевшего героя, подвергавшийся в свое время столь противоречивым влияниям.

В новых же стихах из книги «Знаки земли» (1961) разговор круто изменит свое направление. Стихи этой книги ярко, подчеркнуто современны. «Знаки земли» — это, в сущности, оставленные человеком на земле следы его труда, творческих усилий, преобразований; «высокой техникой насыщенный», взрослеющий мир.

Природа — прежде всего мастерская. И в этом ее эстетическая ценность. Она прекрасна именно деятельной своей сущностью, предвосхищающей творческий труд человека:

Как строим дом из кирпичей,

Так, полная своих забот,

Из атомов и из лучей

Земля строительство ведет.

(«Зеленострой»)

Куда ни взглянет поэт, везде он видит этот, полный напряженных усилий, строительный порыв природы: «травинок зеленые гвоздики»; грозовые тучи, «как грузовики», везущие тюки дождя; подсолнухи, наводящие на солнце свой «золотой экран». Шефнер со страстью собирателя перепишет современный «инвентарь» мира, включит его в словарь своей поэзии: «сверхтвердые сплавы», «ракеты», «гидромонитор», «микрон», «пластмассы», «электронное зренье», «наследственность»… Шефнер убежден, что природа прекрасна не сама по себе, но в глазах сознающего ее ценность человека, на фоне расставленных им знаков труда, на фоне его деятельности, изобретений, строительства.

И поэт с неутомимой энергией ловит в объектив своего стиха «квадратное небо» над дворами, в освещении молнии «тень проводов телеграфных» на мокром гудроне. А там, где еще ничего этого нет, где буйствуют лопухи и царит хаос свалки, домысливает «кубатуру» будущих домов, представив, как «…птица летит тяжело с клочком перепревшей соломы Сквозь будущих окон стекло, Сквозь будущих зданий объемы».

Этот новый, преображенный и преображаемый мир необыкновенно уплотнен. Все в нем теснейшим образом взаимосвязано. «Города — продолженье природы». Строгие геометрические конструкции, созданные человеком, поэт сближает с экономностью и простотой природы: «Ценою миллионов лет Добыта эта красота, Добыта эта простота». И в поэзии «с наукой смыкается точной Точеная точность стиха».

Кажется, что, с такой энергией сосредоточив свой взгляд на всякого рода практических нововведениях, с таким пафосом прославив их, Шефнер пришел к утилитаризму. И красота для него окончательно слилась с пользой. Поэзия — с целенаправленной деятельностью в материальной сфере, с технологическими и научными идеями новейшего времени.

На самом деле это не так. Даже в стихотворении, в котором он столь решительно сближал поэзию с точной наукой, есть строки: «Поэзии пристальный опыт По тысячам русел течет». За поэзией, таким образом, сохранилась универсальность, всеобъемлющий пафос эмоционального проникновения в жизнь.

Заселенность земных пространств соседствует с разреженной далью будущего. Шефнер «будто некой памятью второю» пытается «вспомнить», увидеть, представить это будущее.

И оно неожиданно является нам в обновленном мифе об Орфее и Эвридике. Орфей ищет свою возлюбленную, погибшую в космическом рейсе. Со счетчиком Гейгера он спускается в «ад внеземных радиаций», держа путь «сквозь леса из кристаллов». Однако фантастические «реалии» не меняют человеческий смысл этого нового пути Орфея: «Но любовь есть любовь, и подвластен он древним законам, И от техники мудрой печаль не легчает ничуть».

«Тысячи русел», которые открыты поэтической мысли, вернули ее к внутреннему миру человека, к его коренным чувствам, социальным и нравственным.

Техника сделала людей могущественными. Но и мир стал более взрывчат, оттого что техника сама по себе не отменяет ни социального, ни нравственного зла. И это зло при помощи той же техники оказывается куда более сильным. Вышедшие вслед за «Знаками земли» «Стихотворения» (1965) насыщены моральными сентенциями: «Мы хотим, чтоб на планете Все были в помыслах чисты»; призывами к самодисциплине: «Умей, умей себе приказывать». Эти слишком общие истины перемежаются тонкой лирикой, в которой властвует непосредственное ощущение природы, жизни, не требующее объяснений и логических доводов.

Новые стихи этой книги явно переходные. Их главные направления решительно противоположны: сковывающий рационализм сменяется вдруг ничем не стесненным лиризмом. Для Шефнера важны нравственные критерии не только тогда, когда речь идет о человеке. Они применимы и к понятию прогресса. Расставляя «знаки земли», тоже необходимо помнить о последствиях. Но рассуждения на эти темы плохо ложатся в стихи. Они получаются холодноватыми и назидательными.

Другое дело фантастическая проза — «Скромный гений» (1963), «Девушка у обрыва, или Записки Ковригина» (1964), «Запоздалый стрелок, или Крылья провинциала» (1966), — которую Шефнер начал писать именно в это время. Тут в его распоряжении много средств: необыкновенные сказочные события, их переносный смысл, чудаковатый герой, ироническая интонация, пародия, лирические отступления… Повествование многослойно и конфликтно, и нравственные выводы возникают сами собой, естественно и непринужденно.

Рассказ «Скромный гений» заканчивается отдельно набранной строкой: «Граждане! Ждите великих открытий!» Но изобретения его героя, Сергея Кладезева, откровенно сказочны. Среди них есть лирические, вроде коньков, на которых можно кататься по воде лунной ночью. Иронические, как «склокомер-прерыватель», усмиряющий коммунальные ссоры. Патетические, как возвращение молодости. Но не в них лишь суть. Чувства и взаимоотношения персонажей рассказа очень достоверны. Поступки Кладезева точно мотивированы. А непрерывный переход лиризма в иронию совершается настолько последовательно и тонко, что пафос заключительной строки не кажется выспренним. Больше того, в ней есть и упрек людям, отворачивающимся от чуда, не способным разглядеть «скромного гения» в рядом живущем человеке.

В более поздней повести «Дворец на троих, или Исповедь холостяка» (1968) реальные события, в которых можно заметить и отражение жизненного опыта писателя, сплетаются с таинственной историей о подземном дворце. Подробно, с тихой усмешливостью, описан быт двух недавних беспризорников. Введены жаргонные словечки и выражения, проясняющие психологический портрет и интеллектуальный уровень рассказчика. Его образ снижен. Испытание сказочной любовью и богатством, которое подсунул коварный Творитель, обошлось ему дорого. Но он выдержал испытание. Золото, доставив много неприятностей, не погубило и не испортило героя. А идеальную любовь пронес он через всю жизнь.

Эти две истории: ироническая — о недалеком человеке, сумевшем противостоять легким соблазнам и сохранившем драгоценное чувство, и фантастическая — о Творителе, зарывшем свой талант в землю, — являют нам поэтическую и философскую концепцию повести. Талант, который не служит людям, мертв. От него ничего не остается.

Поучительность, непосильная для стиха, в фантастической прозе оказалась связующей философской мыслью. Фантастика Шефнера не развлекательное чтиво, а серьезное чтение с развитой системой нравственно-философских идей, тонким психологическим подтекстом, живыми и своеобразными героями. Она всегда конкретна. В ней сталкиваются сильные иронические, лирические, интеллектуальные мотивы, есть психологическая реальность переживания.

В «Счастливом неудачнике» нет фантастических сказочных историй. В ней как будто все реально: Ленинград двадцатых годов, Васильевский остров, быт — домашний и школьный. Над ироническим гротеском, делающим все происходящее полувероятным, господствует лиризм. И это авторское отношение к событиям доказывает нам, что все неудачи были к счастью. Потому что это была юность — счастливая пора жизни. Потому что это было удивительное и незабываемое время.

Сюжетные хитросплетения, аллегорические ходы, рассуждения по поводу возможного и мыслимого взяла на себя фантастическая проза.

Это в самом деле — продолжение поэзии иными средствами.

Между тем углубленная работа Шефнера над прозой освободила его стихи от перегрузок. Сборники «Своды» (1967) и «Запас высоты» (1970) в этом смысле очень характерны. Это — по-прежнему философская лирика с повышенным интеллектуальным тонусом. Но это в полном значении слова — лирика. Для стихов остался эмоциональный пафос поиска, драматическое чувство постижения, сопровождающее творческую мысль. Иными словами, философским стихам сполна было возвращено их поэтическое дыхание.

Путь капли по стеклу и путь огня в лесу,

Путь падающих звезд в душе своей несу,

Путь горного ручья, бегущего к реке,

И тихий путь слезы, скользящей по щеке.

Путь пули и пчелы несу в душе своей,

Пути ушедших лет, пути грядущих дней…

(«Путь капли по стеклу и путь огня в лесу…»)

Логический смысл этих стихов нетрудно сформулировать в красноречивых и поучительных афоризмах: поэту принадлежит весь мир; всё его касается; он ответствен за всё на земле. Это — так, и все, однако, мимо сути. А суть стихотворения — в личном постижении этой мысли. Оно конкретно и неповторимо. И тут образ «путь пули и пчелы» заменяет десятки самых убедительных объяснений и доказательств.

Шефнер повторит в этих книгах свои излюбленные идеи. Он не откажется от стиха сюжетного, от сложной системы переносных смыслов и от прямого изъяснения мысли. Достаточно назвать цикл «Василию Тредиаковскому посвящается», где, кажется, представлены все возможные формы шефнеровской лирики. И однако все это выглядит теперь иначе, движется в новом эмоциональном ритме. Редко мы ощущаем логическую необходимость стиха и почти всегда чувствуем необходимость эмоциональную.

В цикле о Тредиаковском Шефнер расскажет о труде подвижника, закладывающего фундамент поэзии. Велика его миссия, и однако он осужден на непонимание, на забвение. Его личная судьба трагична. Шефнер будет с предельной точностью формулировать свои мысли:

Поэтом нулевого цикла

Я б Тредьяковского назвал…

Он, сильный, — ниже всех бессильных;

Свою работу он ведет

На уровне червей могильных,

На линии грунтовых вод…

( «Нулевой цикл»)

Но и в этой открытой форме очевиден драматизм поэтической мысли. Стиху дано эмоциональное ускорение, он выговаривается с нарастающей страстью. Обретает стремительность монолога, произносимого на одном дыхании, где не может быть ничего лишнего, не нужны украшения.

Легко продолжить эти наблюдения и привести строки из стихотворения чуть ли не аллегорического. Человек «не из рода Дедалов», но жаждущий высоты, делает не крылья, а с огромным трудом прорубает лестницу в скале:

Ступени — замена полета,

Ступени — замена паденья,

Ступени — работа, работа:

Терпенье, терпенье, терпенье…

Усилья, усилья, усилья,

Спина — будто натертая солью.

А вдруг это крылья, крылья

Проклевываются с болью?

(«Ступени»)

И опять мы верим не прописной истине, которую можно сформулировать так: труд делает человека крылатым, — но мы не можем не поддаться напряженному ритму, который достоверно передает «усилья, усилья, усилья», «работу, работу», будто повторяя движения каменотеса. Аллегорический смысл ступеней отходит на второй план. Мы сочувствуем целеустремленности человека, прорубающего лестницу к небу. И вывод, что такой человек достоин крыльев, что, может быть, эта его рабочая ярость и есть крылья, разумеется сам собой. Его не нужно формулировать. Потому что смысл не в формуле, а в эмоциональном образе.

Работа над прозой словно вернула несколько суховатому стиху Шефнера поэтичность.

Шефнер — автор семи прозаических книг. В этот двухтомник входит лишь небольшая часть его прозы. Даже по тем беглым характеристикам и упоминаниям, которые были сделаны, читатель мог заметить, как разнообразны его поиски. Проза стала сейчас едва ли не главной в его писательской работе. Во всяком случае — это большая и самостоятельная область его творчества. После того как была напечатана повесть «Сестра печали» (1969), это можно утверждать с полной уверенностью.

Читая повесть, сразу отмечаешь в ней характерные черты шефнеровской прозы. Та же ироничность, перемежаемая лирикой. Точность психологического рисунка. Яркость бытовых подробностей. Легко узнаются и некоторые автобиографические мотивы.

Но кто такая эта «сестра печали», которой посвящена повесть? На дверцах стенного шкафа комнаты, в которой живут четыре бывших детдомовца, а теперь студенты техникума, красуется надпись: «Вот друг твой падает, но ты не похоронишь его. Вот брат твой упал, кровь его брызжет на ноги твои, но не ты уврачуешь раны его. Говорю вам: война — сестра печали, и многие из вас не вернутся под сень кровли своей. Но идите. Ибо кто, кроме вас, оградит землю эту…»

Поначалу повесть может показаться слишком интимной. Быт общежития. Студенческие шутки и проказы, Любовь к Леле, которой захвачен рассказчик Толя Чухна.

Перед нашими глазами пройдут два предвоенных года, сама война и в эпилоге настанут мирные дни. Но над всеми этими событиями незримо склоняется «сестра печали». Она всегда присутствует, она ведет нить действия.

Счастье будет исчисляться по дням, а грозные события нахлынут лавиной. Даже прежде, чем начнутся эти события, горьким предзнаменованием придет известие о гибели на маневрах брата Лели. А дальше все завертится стремительно и неотвратимо: «…Война вбивала меня куда-то, как гвоздь в перегородку. Удар — 22 июня; удар — я в казарме; удар — я в товарном вагоне; удар — я в этой вот траншее».

Но если сама по себе печаль — безысходное и обезоруживающее чувство, повесть Шефнера — мужественная и просветленная. Потому что печаль войны неотделима для него от памяти сердца. Это также запечатленная историческая память, восстанавливающая истину.

Память освящена чувством долга. Она не только вызывает из прошлого дорогие лица, образы погибших друзей и любимой. Память поддерживается и заботой о том, чтобы в будущем не распалась связь времен и люди не забыли об уроках войны и блокады.

Повествование в «Сестре печали» очень насыщенное. Это продолжение повествования о судьбе поколения, начатое в повестях и рассказах Шефнера о двадцатых годах и теперь доведенное до первых послевоенных лет. Лирическая летопись целой исторической эпохи. В нем множество уникальных примет времени. В этой повести в полную силу определились возможности Шефнерапрозаика. И возможности лирика. В ней одновременно сказался талант поэта и талант прозаика, подтвердив излюбленную мысль Шефнера о нераздельности поэзии и прозы.

Адольф Урбан

ИЗ РАННИХ КНИГ

Детство

Ничего мы тогда не знали,

Нас баюкала тишина,

Мы цветы полевые рвали

И давали им имена.

А когда мы ложились поздно,

Нам казалось, что лишь для нас

Загорались на небе звезды

В первый раз и в последний раз.

…Пусть не все нам сразу дается,

Пусть дорога жизни крута,

В нас до старости остается

Первозданная простота.

Ни во чьей (и не в нашей) власти

Ощутить порою ее,

Но в минуты большого счастья

Обновляется бытие,

И мы вглядываемся в звезды,

Точно видим их в первый раз,

Точно мир лишь сегодня создан

И никем не открыт до нас.

И таким он кажется новым

И прекрасным не по летам,

Что опять, как в детстве, готовы

Мы дарить имена цветам.

1938

Цветные стекла

Покинул я простор зеленый

И травы, росшие внизу,

Чтобы с веранды застекленной

Смотреть июльскую грозу.

И, в рамы тонкие зажатый,

Такой привычный, но иной,

На разноцветные квадраты

Распался мир передо мной.

Там через поле шла корова,

И сквозь стекло была она

Сперва лилова и багрова,

Потом желта и зелена.

Но уж клубились вихри пыли,

И ливень виден был вдали,

И в пестром небе тучи плыли,

Как боевые корабли.

И, точно пламенем объята,

Сосна, где с лесом слился сад,

Вдруг из зеленого квадрата

В багровый вдвинулась квадрат.

И разбивались о карнизы

Потоки крупного дождя,

И пылью опускались книзу,

Из цвета в цвет переходя.

И тучи реяли, как флаги

На древках молний,

И во мгле

Чертили молнии зигзаги

И льнули к трепетной земле.

Так, по земле, тоской объяты,

Под ветра судорожный вой

Они прошли

Сквозь все квадраты —

И цвет не изменили свой.

1938

«Вдали под солнцем золотились ели…»

* * *

Вдали под солнцем золотились ели,

А здесь, отвергнув животворный зной,

Шуршал камыш и лилии горели

Прозрачной, нездоровой белизной.

И, на меня уставив изумруды

Недвижных глаз, бездумных, как всегда,

Лягушки, точно маленькие будды,

На бревнышке сидели у пруда.

Молчали все цветы на стеблях тонких,

И тишина, казалось мне тогда,

Давила на ушные перепонки,

Как на пловца глубокая вода.

Но слышалась мне в длительном молчанье

Болотных трав, видневшихся вдали,

Невидимая дрожь существованья,

Корней шуршанье в глубине земли.

1938

После дождя

Пробрались мы лохматым лугом

Туда, под лиственный навес,

Где капли стряхивал упруго

И охорашивался лес.

И запах луговых растений

Теснил дыхание в груди,

И наши сдвоенные тени

Шагали молча впереди.

И радуга из-за болота

На дальний опиралась лес,

Как триумфальные ворота

Для нас открывшихся небес.

1938

Подражание английскому

«Скорее станет сушь водой

И мгла сойдет за свет,

Луна покажется звездой

И утвержденьем «нет»,

На камне вырастут цветы

И крылья обретут кроты, —

Чем мы расстанемся с тобой» —

Так говорила ты.

На камне не растут цветы,

В земле по-прежнему кроты —

Не надо крыльев им.

И только ты,

И только ты

Отчалила с другим.

Вода — по-прежнему вода,

Луной — луна,

Звездой — звезда,

И мглою — мгла,

И светом — свет

Остались навсегда.

И лишь тебя со мною нет,

И в этом вся беда.

1938

Обещание

В минуты длительных прощаний

На склоне гаснущего дня

Невыполнимых обещаний,

Мой друг, не требуй от меня.

Не оборвали годы странствий

Сердца связующую нить,

И лишь в излишнем постоянстве

Меня ты можешь обвинить.

Он близок, час иной разлуки,

И я оставлю мирный труд,

И мы пожмем друг другу руки,

Как в песне неспроста поют.

Я верю, что во всем мы правы

И правотой своей сильны, —

Да озарит нам солнце Славы

Тропу тернистую Войны!

Но если пулей вероломной

Жизнь будет прервана моя,

О девушке, простой и скромной,

В свой смертный час припомню я.

Не путая тебя с другими,

Средь дыма боевых полей

Я повторю простое имя,

Твое коротенькое имя,

Как имя Родины своей.

1938

«Как якорю не выплыть из воды…»

* * *

Как якорю не выплыть из воды,

Как облаку не утонуть в воде,

Как птице не подняться до звезды

И как на землю не упасть звезде, —

Так мне тебя не позабыть вовек;

И клены, шелестящие листвой,

И тишь озер, и шум тяжелых рек —

Мне все напоминает голос твой.

Я никогда, быть может, не пойму,

Чему я рад в тебе, чему не рад,

Но все дороги к дому твоему

Ведут меня, и нет пути назад.

1939

Утренний ветер

Я развел на поляне костер,

И на землю прилег, и смотрел,

Как багровые крылья огня

Трепетали над сонной травой.

Но сгущалась июльская ночь,

И неслышно костер догорал,

И когда я уснул, то во сне

Неожиданно встретил тебя.

Ты, смеясь, мне сказала: «Вставай»,

Ты сказала: «Я снова с тобой», —

И, прохладные губы твои

Ощутив на горячих губах,

Я проснулся — и вижу: заря

Сквозь зеленую чащу видна,

И роса на траве, и кругом

Тишина, даже птицы молчат.

А твоих не осталось следов, —

Только горечи вкус на губах.

Это утренний ветер подул

И золу мне бросает в лицо.

1939

«Я сожалею, что и ты…»

* * *

Я сожалею, что и ты

Когда-нибудь уйдешь навеки

Из мира, где растут цветы

И в берега стучатся реки.

Вставать не будешь по утрам

И, спать укладываясь поздно,

Через стекло оконных рам

Не будешь вглядываться в звезды.

(Ведь, как и прежде, в темноте,

В земные вглядываясь дали,

Светиться будут звезды те,

Что мы вдвоем с тобой видали.)

1939

Подсолнечник

Не знаю, что тому виною,

Но был засушлив этот год,

И пахло гарью торфяною

От высыхающих болот.

У обмелевшей переправы,

Где обнажился дна кусок,

Торчали высохшие травы,

Как гвозди, вбитые в песок.

Ничто не радовало взгляда.

И он передо мной возник,

Как солнца дальнего двойник,

За пыльной изгородью сада.

Он цвел, не ведая печали,

Средь зноя, среди дымной мглы,

И лепестки его торчали,

Как зубья дисковой пилы.

Он врос в земли тугую бездну

Корней сцеплением тугим, —

И стало то ему полезно,

Что было гибельно другим.

А я стоял у той ограды,

Молчали пыльные листы,

И, не дающие прохлады,

Склонялись чахлые кусты.

И пот ручьями тек по коже,

И было небо все в дыму,

И душно было мне, —

и все же

Я не завидовал ему.

И никогда мне не мечталось

Стоять, как желтые цветы,

На трав смертельную усталость

Бесцельно глядя с высоты.

1939

Картина

В. А. Л.

В комиссионном магазине

Висит картина на стене:

Горят костры под небом синим,

Котлы клокочут на огне,

Костры струят прямое пламя,

Сверкая искрами во мгле,

А вдалеке, на заднем плане,

Лежит повстанец на земле.

Пускай он молодой и ловкий,

Но кончены его пути:

Ему пеньковые веревки

Не разорвать и не уйти.

Так он минуты ждет последней,

Тоскою смертною томим,

И с поднятой ногой передней

Огромный слон застыл над ним.

И молчаливые сипаи

Зачем-то выстроились в ряд,

И, тихо копоть осыпая,

Костры смолистые горят.

И я не смею отвернуться:

Что, если отвернусь —

и вдруг

Глухие стены покачнутся

И все изменится вокруг:

Костров пошевельнется пламя,

Замрут сипаи не дыша,

И грузный слон на заднем плане

Опустит ногу не спеша.

1939

Легенда о мертвых моряках Британии

На дне глубоком океана,

Там, где безмолвствует вода,

Не зная штормов и тумана,

Лежат погибшие суда.

Забыв и вымпелы, и флаги,

Они лежат, погребены,

Как бы в стеклянном саркофаге,

Под синей толщей глубины.

Без парусов, в заплатах пестрых,

Там спят, от пристаней вдали,

С резными девами на рострах

Веков прошедших корабли.

И рядом с ними, но сохранней,

Лежат, как черная гора,

Трансатлантических компаний

Цельносварные стимера.

И мы б там встретили — впервые

В нелепой близости такой —

Линкоров башни броневые

И струги вольницы морской.

И в той безжалостной могиле,

На вечный мрак обречены,

Твои, Британия, сыны

Лежат. Живые их забыли.

Вкруг мертвых шелест вод холодных,

И дна уступчатый изгиб,

И плавники глубоководных

Флюоресцирующих рыб.

Спокойно мертвым. Сны не снятся,

И явь не манит, — все равно

Судам их с якоря не сняться,

Их держит илистое дно.

Спокойно мертвым. Ни страданья,

Ни пенья птиц, ни желтых нив.

Но раз в году, гласит преданье,

Бывает праздник и для них.

Негоциант встает, зевая,

Считая прибыль и товар,

И, паклей руки отирая,

Встает, ругаясь, кочегар.

Владельцы каперов отважных

Встают, — им надоело спать, —

И прочность крючьев абордажных

Интересует их опять.

И, герметические люки

Открыв, идут во тьму глубин

Матросы мертвых субмарин,

Во тьму протягивая руки.

Стуча пустыми позвонками,

Они бредут к лощине той,

Где меж двумя материками

Проложен кабель под водой.

Завидев кабель, в тишине

Они на дно плашмя ложатся,

И каждый черепом прижаться

К свинцовой хочет чешуе.

И им становятся понятны

Дела и помыслы живых —

Депеш секретных код невнятный

И цифры сводок биржевых.

И сколько бушелей пшеницы,

И что случилось в их стране,

И чьи войска у чьей границы,

И где готовятся к войне.

И крепнут пусть иные страны,

Но с каждым годом все ясней

В свой праздник слышат капитаны

Распад империи своей.

И все:

и шифр депеш невнятный,

И цифры сводок биржевых, —

Все мертвым в этот день понятно —

И мертвым стыдно за живых.

1939

Вокзалы

Среди окраинных кварталов

Немолчный раздается гул, —

Здесь город пряжками вокзалов

Дороги дальние стянул.

Здесь полночь лезет на огни,

Здесь семафор горит, алея,

Здесь на груди земли ремни

Путей легли, как портупея.

Здесь ветер развевает, груб,

И рвет для чьей-то пущей муки

На древках паровозных труб

Хоругви черные разлуки.

А мне не привыкать смотреть

Индустриальные пейзажи,

И легкие мои на треть

Забиты угольною сажей.

Но я люблю почти до слез,

Любовью пристальной и старой,

Огни, вращение колес

И рев разгневанного пара.

1939

Древняя крепость

А. Гитовичу

Вдали звенят бубенчики коров,

Поет пастух, а здесь безлюдно, дико.

Густая зелень затянула ров,

И на валу алеет земляника.

Потрескавшийся камень темно-бур,

Изъела ржа чугунные засовы,

И, вылетев из черных амбразур,

По вечерам тревожно кычут совы.

Пусть крепость неприступною была,

Но время двинулось само на приступ,

И мост подгнил, и бастиона выступ

Мечтательная зелень оплела.

Где ядра тратил понапрасну враг,

Где воины не ведали измены,

Теперь полынь и огнецветный мак

Без боя взяли рухнувшие стены.

Ты скажешь: вот — вонзались башни ввысь,

Чернели рвы, — а что осталось ныне?

Не у камней бессмертию учись,

А у цветов и у стеблей полыни.

1939

Воин

Заплакала и встала у порога,

А воин, сев на черного коня,

Промолвил тихо: «Далека дорога,

Но я вернусь. Не забывай меня».

Минуя поражения и беды,

Тропой войны судьба его вела,

И шла война, и в день большой победы

Его пронзила острая стрела.

Средь боевых друзей — их вождь недавний —

Он умирал, не веруя в беду, —

И кто-то выбил на могильном камне

Слова, произнесенные в бреду.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Чертополохом поросла могила,

Забыты прежних воинов дела,

И девушка сперва о нем забыла,

Потом состарилась и умерла.

Но, в сером камне выбитые, строго

На склоне ослепительного дня

Горят слова: «Пусть далека дорога,

Но я вернусь. Не забывай меня».

1939

Трактат о бессмертии

Быть может, мы не умираем вовсе

И выдумана смерть гробовщиками,

А мы, простые люди, верим им.

Быть может, смерть — болезнь такая просто:

Ну, ляжешь, полежишь — и отлежишься,

А встанешь — все по-старому пойдет.

Так нет — чуть что, зовут твои родные

Врачей, те зеркальце к губам подносят,

Пульс щупают для вида и, конечно,

Зовут гробовщиков, а те уж дело знают.

Вот и меня когда-нибудь, наверно,

Печально упакуют в ящик длинный

И забросают глинистой землей.

А я проснусь от холода, спросонья

Рукой, от сна затекшей, потянусь

К привычной пачке «Беломорканала»

И к спичкам, что на столике ночном

Всегда лежат, — ан нет, не тут-то было.

…Все это мной придумано. Я знаю,

Что все мы смертны, и отлично знаю:

Правы гробовщики и доктора.

А я любил прозрачный холод сада,

И пенье птиц, и капельки росы

На чашечках цветов в часы рассвета,

И дальнее гуденье поездов,

И телеграфных проводов гуденье,

И ветер, что раскачивал верхушки

Упругих сосен…

Я любил движенье,

Я был влюблен в большие города —

И в те, где был, и в те, в которых не был,

Но больше всех я город свой любил,

Где выбоину каждую в асфальте

Я заучил на улице своей.

Но верю я в бессмертие. Пускай

Я двести раз истлеть в земле успею,

И скалы станут кучами песка,

И обмелеют реки, что при мне

Своею полноводностью кичились,

И очертанья берегов морских

Изменятся, и новые светила

Зажгутся в небе…

Но настанет час,

Когда придет Бессмертие. Недаром

Огонь и суша, воздух и вода

Подвластны нам. Я знаю: будет время,

Когда и Вечность, пятая стихия,

Нам покорится в день благословенный,

И в белой тишине лабораторий

Ученые свое закончат дело

И формулу Бессмертия найдут.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Пройдут еще столетья, и о смерти

Забудут люди. Даже слово «смерть»

Для них понятьем станет отвлеченным,

Таким же, как бессмертие для нас.

Они забудут грустные обряды,

Надгробные они забудут речи.

Им будет некому носить к могилам

Бескровные, сухие иммортели,

И хризантемы, пахнущие тленом,

И душную сирень, — отныне будут

Лишь для живых цвести цветы земли.

…Тогда гробовщики

Свою квалификацию изменят —

Одни спортсменами быть захотят, другие,

Быть может, даже критиками станут,

А третии останутся верны

Рубанку, но другое примененье

Найдут ему и станут делать стулья,

Столы, и табуреты, и другие

В быту необходимые предметы,

А также пианино и рояли.

И скоро все забудут о гробах,

И разве лишь влюбленные порою

(Что с них возьмешь?) при встречах и разлуках,

Как повелось до них веками, будут

Друг другу клясться в верности до гроба,

Не зная толком, что такое гроб.

Так смерть покинет землю, и о ней

Забудут люди. Города земли

В один сольются город постепенно

И крышей увенчаются одной,

И в мире будет вечная весна —

Ни слякоти, ни снега, ни мороза.

(А чтобы лыжники не приуныли,

Им выделят на вечное владенье

Кусок пространства за Полярным кругом,

И строить там не будут ничего.)

И станет в мире жить совсем легко

И радостно.

Но все же я уверен,

Что будущие жители планеты

На жизненном пиру нас не забудут

И учредят особый день в году —

День траура, всемирный день печали

По людям всем, что умерли до них.

И в этот день не слышно будет песен

На всей земле, и всюду будет тихо,

И люди будут вспоминать о нас

И навещать старинные могилы

И колумбарии, чтобы цветами

Украсить их.

…Пройдут еще года.

И оскудеет старая планета,

И тесно станет людям на земле,

И вторгнутся в эфирные пустыни

Армады межпланетных кораблей.

Но перед тем как землю покидать,

Наверно, будет каждый человек

Подолгу размышлять, что взять на память

О покидаемой навек планете.

И, может быть, какой-нибудь чудак,

Любитель языков давно забытых,

Войдет в архив и, роясь в пыльном хламе,

Случайно откопает эту книгу.

И он тогда на выцветшей странице

Прочтет, что я предвидел этот час.

1940

Лесной пожар

Забывчивый охотник на привале

Не разметал, не растоптал костра.

Он в лес ушел, а ветки догорали

И нехотя чадили до утра.

А утром ветер разогнал туманы,

И ожил потухающий костер

И, сыпля искры, посреди поляны

Багровые лохмотья распростер.

Он всю траву с цветами вместе выжег,

Кусты спалил, в зеленый лес вошел.

Как вспугнутая стая белок рыжих,

Он заметался со ствола на ствол.

И лес гудел от огненной метели,

С морозным треском падали стволы.

И, как снежинки, искры с них летели

Над серыми сугробами золы.

Огонь настиг охотника — и, мучась,

Тот задыхался в огненном плену;

Он сам себе готовил эту участь, —

Но как он искупил свою вину!..

Не такова ли совесть?

Временами

Мне снится сон средь тишины ночной,

Что где-то мной костер забыт, а пламя

Уже гудит, уже идет за мной…

1940

«Нет, ночи с тобою мне даже не снятся…»

* * *

Нет, ночи с тобою мне даже не снятся, —

Мне б только с тобою на карточке сняться,

Мне б только пройти бы с тобою весною

Лазоревым лугом, тропою лесною.

С тобой не мечтаю я утром проснуться, —

Мне б только руки твоей тихо коснуться,

Спросить: «Дорогая! скажи мне на милость,

Спалось ли спокойно и снов ли не снилось?»

Спросить: «Дорогая! за окнами ели

Не слишком ли за полночь долго шумели,

Не слишком ли часто автомобили

На дальнем шоссе понапрасну трубили?..

Не слишком ли долго под вечер смеркалось,

Не слишком ли громко рыба плескалась,

Не слишком ли долго кукушка скучала,

Не слишком ли громко сердце стучало?»

1940

«Уверенно стремится к цели сталь…»

* * *

Уверенно стремится к цели сталь —

Смотри, как рельсы убегают вдаль,

Чтоб там, вдали, в одну стальную нить

Пространство их могло соединить.

И нам бы так. Но наш удел трудней:

Чем дальше мы идем по шпалам дней

С одною целью, с разною судьбой, —

Тем больше мы расходимся с тобой.

1940

Банальная песенка

Когда сюда входила ты,

То на оранжевых обоях,

Как в поле, синие цветы

Цвели в те дни для нас обоих.

Но ныне облик их не схож

С цветами подлинными в поле…

Обои выгорели.

Что ж,

А мы-то лучше стали, что ли?

Расстались мы давным-давно…

Как говорится, песня спета…

Я не снимаю все равно

Стенного твоего портрета:

Под ним, хранимы в темноте

Тобой — от солнца и от пыли,

Цветы не выгорели те

И помнят всё, что мы забыли.

1940

Дорожная элегия

Есть девушка, которая просила

Забыть о ней (что может быть грустней?).

Она была добра и некрасива,

А я был глуп и тосковал о ней.

О времени прекрасном и тревожном

Твердит мне сердце — что ему года!

На полустанке железнодорожном

Мы с нею распрощались навсегда.

Как все слова перед любовью мелки, —

Любовь ли стану ими обижать! —

О, сколько раз задумчивые стрелки

Свой светлый диск успели обежать!

И лишь вчера в тяжелых клочьях дыма

Грохочущая «Красная стрела»,

Стремясь в Москву, меня промчала мимо

Знакомых мест, где юность протекла.

Я был спокоен. Я смотрел покорно,

Как промелькнула низкая платформа,

Квасной киоск, рябина у плетня.

Но мне на миг почудился в тумане

Знакомый стан, и шелест светлой ткани,

И голос, призывающий меня.

В душе проснулась дремлющая рана,

И мне хотелось, веря в эту ложь,

Нажать на ручку тормозного крана.

К чему, к чему? Ведь юность не вернешь.

1940

«Сама весна бредет с тобою рядом…»

* * *

Сама весна бредет с тобою рядом

То в дождевой, то в солнечной пыли,

И возникает радуга над садом,

Где яблони сегодня зацвели.

Сложи подзорной трубкою ладони,

Смотри и верь хоть краешком души,

Что там Весна на голубом картоне

Цветные пробует карандаши.

Всего мне мало…

Пусть в мгновенье это

Все семь цветов я вижу без труда, —

Но все ж невольно жду восьмого цвета,

Который в детстве снился иногда.

1941, апрель

Счастливая бессонница

В твоем краю туман ползет по кочкам,

Росой и тмином тянет от полей,

И кошкою, свернувшейся клубочком,

Спит облако над крышею твоей.

И вспыхивают тихие зарницы,

И зреет рожь, и отдыхает сад,

И, словно утомившиеся птицы,

На ветки сев, большие звезды спят.

Мой поезд мчится, дождь по крыше хлещет,

От скорости шатается вагон,

И ночь, к стеклу прижатая, трепещет,

Как черный исполинский махаон.

Стучат колеса гулко и нестройно,

Но и сквозь дождь, сквозь версты слышу я,

Как ты спокойно дышишь.

Спи спокойно,

Счастливая бессонница моя.

1941, май

Летние ночи

Мы в поздний час в июльский вечер любим

Следить, как пар клубится над рекой,

И ждать, когда в луны беззвучный бубен

Ударит полночь смуглою рукой.

А солнце тонет в розоватой пене,

И с каждым мигом в мире всё темней,

И на луга от рощ ложатся тени,

Сгибая травы тяжестью своей.

И ночь, как башня черная, встает,

Серебряным увенчанная кругом,

Над спящим лесом, над туманным лугом,

Над озером, над кочками болот.

Дневных кустов, полдневную траву

Нам не узнать в луны свеченье мутном —

Как будто сны, прервавшиеся утром,

Овладевают нами наяву.

В такую ночь, устав кружиться в танце

И возмущать серебряную гладь,

Русалки на плотины гидростанций

Садятся косы длинные чесать;

Расплывчатые тени великанов

Беспечно бродят в сумрачном лесу,

И эльфы из фарфоровых стаканов

На проводах ночную пьют росу.

И нам в любое счастье верить можно,

Как будто в этот безмятежный час

От суеты и от печали ложной

Сама природа охраняет нас.

1941, май

«Легки они, и участь их легка…»

* * *

Легки они, и участь их легка,

Тревоги нет в полете молчаливом, —

Как мотыльки на пламя, облака

Летели к солнцу над заливом.

Как лепестки неведомых цветов,

Развеянные бурей отдаленной,

Они летели над водой зеленой,

Чтобы упасть у дальних берегов.

А здесь камыш цеплялся за весло,

Безвольный руль петлял, чертил зигзаги…

И нас к закату по усталой влаге

Неверное течение несло.

1941, 11 июня

Верим в победу!

Против нас полки сосредоточив,

Враг напал на мирную страну.

Белой ночью, самой белой ночью

Начал эту черную войну!

Только хочет он или не хочет,

А свое получит от войны:

Скоро даже дни, не только ночи,

Станут, станут для него черны!

1941, 23 июня, Ленинград

Свой долг исполним!

Совсем недалеко от Ленинграда,

Один, но в братском боевом строю,

Я нынче на посту у огнесклада

С винтовкою-драгункою стою.

Передо мной, за земляною складкой,

Лежит, похожа на обычный луг,

Аэродрома Н-ского площадка,

И «гнезда» самолетные вокруг.

За летным полем — леса темный гребень.

А дальше, в пламенеющей ночи,

В опасном небе, в ленинградском небе, —

Прожекторов широкие мечи.

Мы знаем, враг сомкнул тиски осады…

К подножью прочных ленинградских стен

Сползлись моторизованные гады…

Мы — в окруженье… Но оно — не плен!

Мы знаем — враг свои обстрелы множит,

В листовках нам погибелью грозит,

Он сбрасывает бомбы и, быть может,

Готовит и иприт, и люизит.

Но есть у нас бензин и есть оружье —

Его вручила нам Отчизна-Мать…

Мы в верности клялись — и всё, что нужно,

Мы совершим, чтоб Питер отстоять!

О други! В испытаньях предстоящих

Да будет совесть каждого чиста!

Пока не даст нам смены разводящий,

Мы не покинем своего поста!

1941, сентябрь, Ленфронт

Семафор

На станции сойдя прифронтовой,

Иной дороги к западу ищи ты;

За семафором путь порос травой

И рельсы тусклой ржавчиной покрыты.

Недалеко отсюда враг залег —

Здесь лес шумит встревоженно и дико.

Как выпавший из топки уголек,

Горит на шпалах алая гвоздика.

Почти двенадцать месяцев прошло

Со дня, когда кольцо блокады сжалось,

И семафора белое крыло

Ни разу с той поры не подымалось.

Боец, суров и труден путь войны,

Невмоготу бывает временами,

Но все от нас зависит. Мы вольны

Сполна вернуть утраченное нами.

И знай, идя в кровопролитный бой

Сквозь загражденья, выстрелы и взрывы, —

Не только за тобой — и пред тобой

Твоя земля, твои леса и нивы…

Мы победим! Борись за день, когда

Падут враги… Тогда на запад снова

Пойдут по расписанью поезда

И ржавчина сойдет с пути стального.

Тогда пороховой осядет дым,

И расточится полутьма седая,

И семафор взмахнет крылом своим,

Как птицы машут, клетку покидая.

1942, Ленфронт

Весна в Ленинграде

И вот весна. И с моря влажный ветер,

И легкий запах зелени лесной,

И каждый день торжественен и светел,

Как прошлой, невоенною весной.

Но старого собора купол серый

(А помнишь — он был ярко-золотой),

И окна, ослепленные фанерой,

И мрак ночей, зловещий и пустой,

И всё — куда ни взглянем, где ни ступим, —

Всё нам твердит о длящейся войне.

Но Ленинград, как прежде, неприступен —

Все испытавший, он сильней вдвойне.

Еще гроза над ним не отшумела,

Еще врагов не прорвано кольцо,

Но дышит он весной и смотрит смело

Великому грядущему в лицо.

1942, апрель

Зеркало

Как бы ударом страшного тарана

Здесь половина дома снесена,

И в облаках морозного тумана

Обугленная высится стена.

Еще обои порванные помнят

О прежней жизни, мирной и простой,

Но двери всех обрушившихся комнат,

Раскрытые, висят над пустотой.

И пусть я все забуду остальное —

Мне не забыть, как, на ветру дрожа,

Висит над бездной зеркало стенное

На высоте шестого этажа.

Оно каким-то чудом не разбилось.

Убиты люди, стены сметены —

Оно висит, судьбы слепая милость,

Над пропастью печали и войны.

Свидетель довоенного уюта,

На сыростью изъеденной стене

Тепло дыханья и улыбку чью-то

Оно хранит в стеклянной глубине.

Куда ж она, неведомая, делась,

Иль по дорогам странствует каким

Та девушка, что в глубь его гляделась

И косы заплетала перед ним?..

Быть может, это зеркало видало

Ее последний миг, когда ее

Хаос обломков камня и металла,

Обрушась вниз, швырнул в небытие.

Теперь в него и день и ночь глядится

Лицо ожесточенное войны.

В нем орудийных выстрелов зарницы

И зарева тревожные видны.

Его теперь ночная душит сырость,

Слепят пожары дымом и огнем.

Но все пройдет. И, что бы ни случилось, —

Враг никогда не отразится в нем!

1942, Ленинград

Победа

Длится пушек смертная беседа,

Каплет кровь с отточенных штыков,

Не в венке из роз идет Победа

Впереди разгневанных полков.

Гневом дышит лик ее суровый,

Путь ее тревожен и далек, —

На ее чело венец терновый

Из колючей проволоки лег.

Все неотвратимей, все суровей

Воинов на бой она зовет,

И черны от пороха и крови

Руки, устремленные вперед.

И, степными зыблемый ветрами,

Пламенем пожаров озарен,

Плащ ее колышется над нами

Пурпуром простреленных знамен.

1942

«Не возвращались птицы этим летом…»

* * *

Не возвращались птицы этим летом

В блокированный город Ленинград,

Но осенью, как прежде, в сквере этом

Деревья бледным золотом горят.

Здесь никуда от прошлого не деться,

Ты рад не помнить, но оно с тобой.

Сквер городской, тебе знакомый с детства,

Не обойти окольною тропой.

Здесь ты еще мальчишкой глупым бегал,

Из-за лапты опаздывая в класс,

Здесь на дорожке, занесенной снегом,

Ты целовался в самый первый раз.

И освещает скудный свет заката

Скамью у невысоких тополей —

На ней ножом ты вырезал когда-то

Инициалы девушки своей.

Но всё на свете и страшней, и проще,

Чем думал ты в минувшие года, —

Пришла война, обугливая рощи

И под откос швыряя поезда…

Спроси себя в осенний этот вечер —

Что для отчизны сделано тобой?..

За прошлые, за будущие встречи,

За этот сквер, за город длится бой.

1942, август

«Совсем такой, как снится детям…»

* * *

Совсем такой, как снится детям,

То как туман, то как дымок, —

Совсем нежданно утром этим

Улегся снег на твой порог.

Тропа, еще вчера сырая,

Белея под стопой Зимы,

Алмазным пламенем сгорая,

Ведет на дальние холмы.

Деревья, как перед расстрелом,

Готовые упасть назад,

На гребне, над обрывом белым

Оледенелые стоят.

Иди наверх по мерзлым глыбам,

С обрыва не спуская глаз.

Он не впервые, снег твой, выпал,

Но, может быть, — в последний раз.

1942

«Пусть ржут метафорические кони…»

* * *

Пусть ржут метафорические кони,

Поет стрела, летя издалека.

Я знаю сам, что жизнь — как на ладони

Та линия — ясна и коротка.

Не очень долго и не очень много

До отдыха последнего идти,

Но не грустна и не страшна дорога,

И есть о чем задуматься в пути…

1943

Когда-нибудь…

Черемух запах горек и печален,

Сухой валежник пахнет камфарой.

Мы замолчим, мы к берегу причалим,

Мы лодку втащим на песок сырой.

Здесь из воды торчат по-крокодильи

Ощеренные бревна-топляки.

Вот здесь-то мы когда-то и бродили,

Вот этим самым берегом реки…

Ни тосковать, ни сожалеть не надо.

И берега не изменился вид.

На сердце ляжет ясная прохлада

И холодком по телу пробежит.

На сердце ляжет горькая прохлада,

Мы глянем в глубину и в высоту, —

Весна, весна! Чего еще нам надо?

Мы снова здесь — и снова всё в цвету.

Весна! Мы те же разумом и кровью,

Но не вернуть нам времени того,

Когда мы, как здоровые здоровья,

Не замечали счастья своего.

1943

«На станции гудели паровозы…»

* * *

На станции гудели паровозы,

Скрипели у колодцев журавли,

И алые, торжественные розы

За пыльными оградами цвели.

Мы у реки встречались вечерами,

Мы уходили в дальние поля,

Туда, где за песчаными буграми

Дышала давней тайною земля.

Там и поныне у речной излуки,

На полдороге к дому твоему,

В пустую ночь заламывая руки,

Былое наше ищет нас.

К чему?!

Есть много в мире белых роз и алых,

Есть птицы в небе и в ручьях вода,

Есть жизнь и смерть.

Но ни с каких вокзалов

В минувшее не ходят поезда.

1943

Шиповник

Здесь фундаментов камень в песок перемолот войной,

В каждой горсти земли затаился смертельный осколок,

Каждый шаг продвиженья оплачен кровавой ценой, —

Лишь девятой атакой был взят этот дачный поселок.

Ни домов, ни травы, ни заборов, ни улицы нет,

И кусты и деревья снарядами сбриты с размаху,

Но шиповника куст — не с того ль, что он крови под цвет, —

Уцелел — и цветет среди мусора, щебня и праха.

Стисни зубы и молча пройди по печальным местам,

Мсти за павших в бою, забывая и страх, и усталость.

А могил не ищи… Предоставь это дело цветам —

Всё видали они, и цвести им недолго осталось.

Лепестки опадают… Средь этих изрытых дорог

Раскидает, размечет их ветер, беспечный и шалый;

Но могилу героя отыщет любой лепесток,

Потому что и некуда больше здесь падать, пожалуй…

1943

Ленинградка

Она сидит, склонясь над чертежом,

Не вслушиваясь в рев сирен тревожный.

Ее проект — жилой высокий дом —

Почти готов, — хоть завтра строить можно.

А за окном, за шторой, все сильней

Моторы воют и ревут сирены,

И от стрельбы зенитных батарей,

Как в судороге, вздрагивают стены.

Потом — удар. И сразу гаснет свет,

И стекол звон, и в окна дышит осень,

И за стеною говорит сосед:

«Опять, проклятый, где-то рядом сбросил!»

Она встает, спокойна и бледна,

Идет, дыша, как при подъеме в гору,

Она, теперь ненужную, с окна

Срывает маскировочную штору.

Светло, как днем. Опалена огнем,

Свисает неба розовая мякоть,

И девушка стоит перед окном,

Кусая губы, чтобы не заплакать.

За плоским и широким пустырем,

Над пыльною травою цвета хаки,

Горит, как в небо вознесенный факел,

Жилой, высокий, стооконный дом.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

И вот она берет рейсфедер снова,

Макает в тушь, смиряя пальцев дрожь,

Спеша при свете зарева ночного

К утру закончить конкурсный чертеж.

1943

Мой город

…Давно ль, пройдя равнины и болота,

В него ломился разъяренный враг

И об его чугунные ворота

Разбил свой бронированный кулак.

Свой город отстояв ценою бед,

Не сдали Ленинграда ленинградцы —

Да, в нем ключи чужих столиц хранятся, —

Ключей к нему в чужих столицах нет!

И мы, огонь познавшие и голод,

Непобедимы в городе своем,

И не взломать ворота в этот город

Ни голодом, ни сталью, ни огнем.

Он встал, как страж, на сумрачном заливе,

Вонзая шпили в огненный рассвет.

Есть города богаче, есть счастливей,

Есть и спокойней.

Но прекрасней — нет!

Он победит! Он все залечит раны,

И в порт войдут, как прежде, корабли…

Как будущих строений котлованы,

За городом траншеи пролегли.

1943

Разлука

Ударит осколок под левый сосок,

Трава заалеет во рву…

Я пальцы изрежу о стебли осок,

С минуту еще проживу.

Раскрутится фильм небывалой длины,

Заснятый за множество лет…

И детство,

и юность,

и встречи,

и сны —

Каких только кадров там нет!

Разлуки,

дороги,

улыбки,

дома,

Свои и чужие грехи…

Какой оператор, сошедший с ума,

Такой наснимал чепухи?

Но встанут на место дома, и мосты,

Ошибки, и клены в цвету,

Когда на экране появишься ты

Наплывом на всю суету.

Ты встанешь у синих задумчивых рек,

В полях, разодетых весной,

Такая печальная, будто навек

Пришла расставаться со мной.

Я крикну тебе: «Дорогая, постой,

Прощаться еще не пора —

Покличь санитаров, хоть ниткой простой

Пусть сердце зашьют доктора.

Хоть час бы прожить, хоть короткий денек —

Я так не хочу темноты.

Ведь я на тебя наглядеться не мог,

Зачем же прощаешься ты?..»

1944

«Я мохом серым нарасту на камень…»

* * *

Я мохом серым нарасту на камень,

Где ты пройдешь. Я буду ждать в саду

И яблонь розовыми лепестками

Тебе на плечи тихо опаду.

Я веткой клена в белом блеске молний

В окошко стукну. В полдень на лугу

Тебе молчаньем о себе напомню

И облаком на солнце набегу.

Но если станет грустно нестерпимо,

Не камнем горя лягу я на грудь —

Я глаз твоих коснусь смолистым дымом.

Поплачь еще немного — и забудь…

1944

Первая любовь

Андрея Петрова убило снарядом.

Нашли его мертвым у свежей воронки.

Он в небо глядел немигающим взглядом,

Промятая каска лежала в сторонке.

Он весь был в тяжелых осколочных ранах,

И взрывом одежда раздергана в ленты.

И мы из пропитанных кровью карманов

У мертвого взяли его документы.

Чтоб всем, кто товарищу письма писали,

Сказать о его неожиданной смерти,

Мы вынули книжку его с адресами

И пять фотографий в потертом конверте.

Вот здесь он ребенком, вот братья-мальчишки,

А здесь он с сестрою на станции дачной…

Но выпала карточка чья-то из книжки,

Обернутая в целлулоид прозрачный.

Он нам не показывал карточку эту.

Впервые на поле, средь дымки рассветной,

Смутясь, мы взглянули на девушку эту,

Веселую девушку в кофточке светлой.

В соломенной шляпе с большими полями,

Ему улыбаясь лукаво и строго,

Стояла она на широкой поляне,

Где вдаль убегает лесная дорога.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Мы письма напишем родным и знакомым,

Мы их известим о негаданной смерти,

Мы деньги пошлем им, мы снимки вернем им,

Мы адрес надпишем на каждом конверте.

Но как нам пройти по воронкам и комьям

В неведомый край, на поляну лесную?

Он так, видно, адрес той девушки помнил,

Что в книжку свою не вписал записную.

К ней нет нам пути — ни дорог, ни тропинок,

Ее не найти нам… Но мы угадали,

Кому нам вернуть этот маленький снимок,

Который на сердце хранился годами.

И в час, когда травы тянулись к рассвету

И яма чернела на низком пригорке,

Мы дали три залпа — и карточку эту

Вложили Петрову в карман гимнастерки.

1944

Мрамор

…Врагом сожжен и взорван этот город,

И возвращаться некому сюда,

В развалинах застрял январский холод,

В воронках дремлет ржавая вода.

На клумбах не левкои, не нарциссы —

Железный хлам и кафель от печей,

И жирные непуганые крысы

Шныряют средь осклизлых кирпичей.

Но кладбище не тронуто войною,

Оно шумит высокою травой,

И женщина за низенькой стеною,

Встав на могилу, видит город свой.

Стоит она, в раздумье сдвинув крылья,

На полувзмахе оборвав полет,

И пеплом и кирпичной красной пылью

Ее весенний ветер обдает.

А май раскинул солнечные сети…

Не улететь… Весна берет свое.

Как в облаке — в черемуховом цвете

Увязли крылья белые ее.

И вот она из чащи белоснежной,

Забыв, зачем даны ей два крыла,

Глядит с улыбкой, пристальной и нежной,

На город, где жила и умерла.

1945

Надолбы

Нам на одном участке обороны

Для надолбов цемента не хватило,

И с кладбища ближайшего туда

Свезли мы спешно гробовые плиты

И черные колонны с именами

И датами рождений и смертей.

Так, врытые в болотистую землю,

Стоят они поныне в ровном поле,

И больше не прочтешь на них имен:

Всё стерла сталь.

Враг не был впущен в город.

Они теперь не памятники смерти,

А памятники стойкости и славы,

И не в обиде мертвые на нас,

Что мы имен их и могил не знаем,—

Зато они в земле свободной спят,

И правнуки их ходят по свободной,

Никем не завоеванной земле.

1946

Ласточка

Три года блокадных стоял в тупике

Вагон пассажирский зеленый.

Три года стоял он пустой, налегке,

Обстрелянный и запыленный.

Упали осколки стекла на откос,

Как хрупкие звонкие льдинки,

В чугунные спицы массивных колес

Ромашки вплелись и травинки.

А город зажат был врагами в кольцо,

Он гарью пропах и тротилом,

Но ласточка смело гнездо для птенцов

Под крышей вагона слепила.

Три года сюда возвращалась она

Весною, жива и здорова,

И, даже когда миновала война,

Не выбрала места другого.

Но как-то, ловя мошкару для детей —

Что вовсе не легкое дело, —

Она далеко от железных путей

Воздушным путем залетела.

Вернулась, летит вдоль путей запасных:

— Где ж дом этот длинный, зеленый?

Неужто взлетел и до новой весны

Отправился в край отдаленный?

Головки ромашек легли между шпал,

А место как будто знакомо…

Но лишь воробей-прощелыга скакал

На месте зеленого дома.

— Где дети мои, отвечай, не томи? —

И тут воробей ей ответил:

—Ты мошками лучше меня накорми, —

На дачу уехали дети.

И лапкой небрежно махнул он на юг —

Мол, экое важное дело…

А ласточка крылья спружинила вдруг —

И «ласточкой» в небо взлетела.

И поезд она увидала вдали,

Он мчался по нивам просторным,

Зеленой стрелой вдоль зеленой земли,

Стрелой с наконечником черным.

Клубился над ним антрацитовый дым,

Мелькала за шпалою шпала,

И ласточка долго летела за ним —

За Вырицей где-то нагнала.

1946

Сторож

От домика осталась печка,

Да черная труба над ней,

Да сиротливое крылечко

Из грубо тесанных камней.

Двор зарастает дикой мятой,

А все же на крылечке том

Сидит, как прежде, пес лохматый

И стережет сгоревший дом.

Днем он в лесу иль на болоте

Живет, охотясь кое-как,

Но к ночи здесь всегда найдете

Его, глядящего во мрак.

Ведь он и сам, наверно, понял,

Что не дождется никого,

Но помнит теплые ладони

И голос, кликавший его.

И по ночам — из бурелома,

Из тьмы лесной, из мглы сырой —

Шаг чей-то, легкий и знакомый,

Ему мерещится порой.

1945

Забытый колодец

Никто к воде не прикоснется —

Паук, угрюмый чародей,

Заткал отверстие колодца

Узорной сеткою своей.

Бадейку на веревке длинной

Не стоит опускать туда —

Пропахла затхлостью и тиной

Перестоявшая вода.

От влаги мертвенной и тленной

Иди к ручью — там, у моста,

За проносящеюся пеной

Вода прозрачна и чиста.

Отхлынул зной. Пьянит прохлада.

О чем грустить, о чем жалеть?..

Прохожий! В нашем мире надо

Быть щедрым, чтоб не оскудеть.

Кто исчерпать себя боится,

Тот не избегнет нищеты,

Черпай до дна себя — сторицей

Вернешь утраченное ты.

1945

Старый храм

Как все здесь неуклюже и негладко,

Пороги вязнут в вековой грязи,

И храма циклопическая кладка

Бесформенною кажется вблизи.

Уходит ввысь уверенно и хмуро

Замшелая бугристая стена,

И камня первозданная фактура

Щербата и ничем не смягчена.

Но вверх взгляни — над сизыми холмами

Увидишь ты ожившую мечту:

Как дым костра в безветрие, как пламя,

Как песня, храм струится в высоту.

Он рвется ввысь, торжественен и строен,

Певучей силой камень окрылен, —

Для бога он иль не для бога строен,

Но Человеком был воздвигнут он.

И нет в нем лицемерного смиренья —

Безвестный зодчий был правдив и смел:

Он стал творцом — и окрылил каменья,

И гордость в них свою запечатлел.

И ты стоишь на каменном пороге,

И за людей душа твоя горда, —

Приходят боги и уходят боги,

Но Человек бессмертен навсегда.

1946

Щука

Во тьму, на дно речного омута,

Где щука старая живет,

Засасывает листьев золото

Задумчивый водоворот.

Плывут все новые и новые

И погружаются на дно,

Березовые ли, кленовые —

Водовороту все равно.

А ночь осенняя, пустынная

Приходит — и из трав густых

Со дна всплывает щука длинная,

Вся в листьях ржаво-золотых.

Ей снова молодость мерещится.

Она, пьянея тишиной,

Как рыжая русалка плещется

Под фосфорической луной.

1946

«А в старом парке листья жгут…»

* * *

А в старом парке листья жгут,

Он в сизой дымке весь.

Там листья жгут и счастья ждут,

Как будто счастье есть.

Но счастье выпито до дна

И сожжено дотла, —

А ты, как ночь, была темна,

Как зарево — светла.

Я все дороги обойду,

Где не видать ни зги,

Я буду звать тебя в бреду:

«Вернись — и снова лги.

Вернись, вернись туда, где ждут,

Скажи, что счастье — есть».

А в старом парке листья жгут,

Он в сизой дымке весь…

1945, август

«Возненавидел. Позабыл. Простил…»

* * *

Возненавидел. Позабыл. Простил.

Прошли года. Сегодня вспомнил снова

Тебя, закат, и шум ручья лесного,

И мостика бревенчатый настил.

И все на миг таким недавним стало:

Позвать, назвать по имени — и ты

Возникнешь из лукавой темноты,

И всех дорог нам в мире будет мало.

1945

«Забудь меня! Так мне и надо…»

* * *

Забудь меня! Так мне и надо…

Лишь я не забуду, мой друг,

Прозрачные сумерки сада,

Томленье недолгих разлук.

Как прежде, зеленое море

Шумит у проезжих дорог,

У станции на семафоре

Все тот же горит огонек.

И та же весенняя сырость

Встает от широких болот —

Ничто не ушло, не забылось,

Все помнит свой срок и черед.

Нет, мир изменился не слишком

За эти одиннадцать лет, —

Как прежде, влюбленным мальчишкам

Он дарит улыбки и свет.

Как встарь, он весной озабочен,

В деревья и травы влюблен…

А я изменился? Не очень.

Но все-таки больше, чем он.

1946

«Письма давно сожжены, встречи забыты и даты…»

* * *

Письма давно сожжены, встречи забыты и даты.

Я тебя помню такой, какой не была никогда ты.

Может, и вовсе с тобой мне встречаться не надо —

Издали пламя светлей, нет в нем ни дыма, ни чада.

Только все тянет меня пройти в переулок забытый,

Встать у калитки твоей, для нежданного гостя закрытой,

Встать, постоять, да уйти, да вздохнуть, да вернуться, —

Пусть надо мною в распахнутых окнах смеются.

1946

«Все к лучшему. Я долго помнил этот…»

* * *

Все к лучшему. Я долго помнил этот

Спокойный взгляд зеленоватых глаз,

И дождь, и шум сгибающихся веток,

Когда гроза застала в роще нас.

Идут года — я стал грубей и проще,

А мир прекрасен и неумолим.

Уж мне не снятся грозовые рощи,

Не брежу больше именем твоим…

Все к лучшему. Но где ты, дорогая,

Кому ты стала верною женой?

Ведь только письма старые сжигая,

Вдруг понял я, что ты забыта мной.

1946

«Мы явленьям, и рекам, и звездам даем имена…»

* * *

Мы явленьям, и рекам, и звездам даем имена,

Для деревьев названья придумали мы, дровосеки,

Но не знает весна, что она и взаправду весна,

И, вбежав в океан, безымянно сплетаются реки.

Оттого, что бессмертия нет на веселой земле,

Каждый день предстает предо мною как праздник нежданный,

Каждым утром рождаясь в туманной и радужной мгле,

Безымянным бродягой вступаю я в мир безымянный.

1946

ИЗ КНИГИ «ВЗМОРЬЕ»

Дубровка

Вот именно здесь был убит мой друг.

Высотка… Траншей следы…

— Утешься! Цветами пестреет луг,

Над пеплом шумят сады.

И радуга встала — добрый знак,

И светел вешний рассвет…

Я знаю, знаю — все это так,

Но друга все-таки нет.

1953

Бессмертие

…Но сердце работает тише и глуше,

И комнату серый туман заволок…

А сколько сердец он за жизнь переслушал

И скольким не остановиться помог!

Сегодня — последнее в жизни сегодня,

И он отбывает на вечный ночлег.

И голову он от подушки приподнял,

Чтоб мир оглядеть — и проститься навек.

Дохнуло весною и солнцем горячим,

И он увидал сквозь предсмертную тьму —

Шли матери, улыбаясь и плача,

Прощаться детей подводили к нему.

И все, кто нашел у него исцеленье,

Явились к нему, молоды и сильны,

Со скоростью света пройдя за мгновенье

По тысячеверстьям великой страны.

Всю жизнь он окинул от края до края —

И радость, и труд, и борьба, и покой…

И доктор подумать успел, умирая,

Что, может быть, смерти и нет никакой.

1952

Весенний дождь

Дождя серебряные молоточки

Весеннюю выстукивают землю,

Как миллион веселых докторов.

И мир им отвечает: «Я здоров!»

1948

Старый журавль

Покинув заморское великолепье —

Оазисы, пальмы и зной,

Трубят журавли над весеннею степью

И клином летят надо мной.

Они утомились, они отощали

За этот далекий полет,

Крылами три тысячи верст отмахали,

Но рвутся вперед и вперед.

Летят, подогнув голенастые ноги,

Под перьями ветер свистит.

А следом, по той же небесной дороге,

Журавушка старый летит.

От них отстает, отстает, отстает он,

Уже не пристроиться в ряд —

Надорвано сердце последним полетом,

И старые крылья болят.

Зачем ты торопишься, бедная птица?

Тебе молодых не догнать.

Они возвращаются жить и плодиться,

А ты к нам летишь умирать!

Усталый, ты нынче же, вечером синим,

Падешь у гнезда своего…

Но, видно, страшнее, чем смерть на чужбине,

На свете уж нет ничего.

…Над сизым холмом высоту набирая,

В бессмертную веря судьбу,

Торопит вожак многокрылую стаю,

Трубит в золотую трубу.

Под солнцем косматая степь серебрится,

Роса на травинках блестит.

Ведут перекличку усталые птицы —

И молча отставший летит.

1953

После полудня

Уже не полдень, но далек закат,

А мы с тобой прошли не так уж много.

Свежеет ветер, и валы шумят,

По дюнам взморья пролегла дорога.

Просторен мир! Береговой песок

Смыкается с бессонною водою;

Сосновый лес, таинственно высок,

Темнеет над песчаною грядою.

Уже не молод, но еще не стар,

Шагаю я, рюкзак взвалив на плечи.

Тепла земля, но спал полдневный жар,

Давно не утро, но еще не вечер.

О сердце, беспокойный агрегат,

Не отставай, не верь, что ты устало!

Прошел наш полдень, но далек закат —

Еще шагать нам долго до привала.

1955

Первый мост

…И вот он вырвался из чащи

По следу зверя. Но поток,

В глубокой трещине урчащий,

Ему дорогу пересек.

На берегу другом — добыча,

Для всей семьи его — еда:

Нетронутые гнезда птичьи,

Косуль непуганых стада…

Себе представив на мгновенье

Закрытый для него простор,

Затылок он в недоуменье

Косматой лапою потер.

И брови на глаза нависли,

И молча сел на камень он,

Весь напряженьем первой мысли,

Как судорогою, сведен.

И вдруг — голодный, низколобый —

Он встал, упорен и высок,

Уже с осмысленною злобой

В ревущий заглянул поток.

И, подойдя к сосне, что криво

Росла у самого обрыва,

И корни оглядев — гнилье! —

Он стал раскачивать ее.

И долго та работа длилась,

И камни падали в обрыв,

И с хрустом дерево свалилось,

Два берега соединив.

И он тропою небывалой

На берег перешел другой,

И пот со лба отер усталой —

Уже не лапой, а рукой.

1954

Смелость

Один на бегу остановит коня,

Пройдет по реке в ледоход, —

Зато без друга средь бела дня

На кладбище не шагнет.

Не страшен другому ни бой, ни враг,

Вся мистика нипочем, —

Вот только начальства боится так,

Что вмиг немеет при нем.

А третий шагнет в огонь и в ночь,

И ступит на талый лед,

И, чтобы друзьям в беде помочь,

По минным полям пойдет;

Какая б его ни ждала гроза —

Угроз и гроз не боясь,

Любому любую правду в глаза

Он выскажет не таясь.

Не то чтоб он всех на свете мудрей

Иль от смерти заговорен —

Ослушаться совести своей

С детства боится он.

1954

Друг детства

Сегодня вспомнил я, что друга позабыл,

Который в детстве мне других дороже был.

Он был честней меня, смелее и умней,

Он в трудные часы был совестью моей.

Бывало — с ним вдвоем бродили по лугам,

Нам острая трава хлестала по ногам.

Вдвоем встречали мы весенних птиц прилет,

Кипучие ручьи переходили вброд.

Но разлучились мы. С годами я забыл

О добром двойнике, который другом был.

И он навек к лугам, к жужжанью мирных пчел

Из памяти моей обиженно ушел.

Когда-нибудь и мне придется умирать,

Обступят все друзья больничную кровать,

И, вспомнив, что средь них нет друга одного,

Последней волею я призову его.

И сосны зашумят, и птицы запоют,

И стебли диких трав линолеум пробьют.

По камню и земле, по глади сонных вод

На горький мой призыв проститься друг придет.

Из детства он придет по травам полевым,

И взрослые друзья расступятся пред ним.

1955

На вырубке

Погасло зарево заката,

Умолк веселый шум пилы,

И запах винно-горьковатый

Струят упавшие стволы.

Здесь, на делянке опустелой,

Где сонная клубится мгла,

Одна осинка уцелела,

Ее не тронули: мала.

Она во тьме листвой лопочет

И вздрагивает среди пней —

Как будто бы проснуться хочет,

Как будто страшно стало ей.

Замрет — и вдруг звенит спросонок,

Не в силах ничего понять, —

Как пробудившийся ребенок,

Зовущий умершую мать.

1954

Кавказ

Всю ночь вверху, в каменоломнях неба,

Неведомая спорилась работа —

Там, высекая искры белых молний,

Невидимые молоты стучали,

Гигантские отваливая глыбы,

И, как осколки мрамора, о крышу

Вагона, мчавшегося по равнине,

Тяжеловесный колотился град.

И, словно пот с чела гигантов, падал

Весенний дождь и косо полз по стеклам…

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Уже сквозь сон я услыхал последний

Удар — как будто рухнуло на землю

Все небо сразу.

А когда проснулся,

То не было ни ночи, ни равнины,

И юные еще дымились горы,

И свежие изломы на вершинах

Сияли в свете утра.

Торопливо

Косматый лес карабкался на склоны,

И пели птицы.

Это был Кавказ.

1952

Самшит

Кустарник есть. Зовется — самшит,

На вид неказист, нестроен.

Но он природою крепко сшит,

Хоть и неладно скроен.

Пока росток его на вершок

Пробьется из горных скважин,

Другое растенье за тот же срок

Вымахает на сажень.

Соперники из скороспелых пород

Его затмевают тенью,

А он, тугодум, тяжело растет:

— Терпенье, друзья, терпенье!..

Вот вырос он, и встал на года,

И смотрит с горы в долину, —

Вовек не сломит буря-беда

Железную древесину.

Уже у соседних растений пыл

Остыл — сгибаться, хилеть им.

А он — молодой, он только вступил

В счастливое долголетье.

Стоит он, ловит ветра струю

И полднем знойным и душным

Былым соперникам тень свою

Роняет великодушно.

1953

Тополь

Темно и тихо на разъезде,

Спят глинобитные дома;

Давно пунктирами созвездий

Прокомпостирована тьма.

И только тополь одинокий,

Встав над колючею травой,

Шумит, загадочно-высокий,

И к небу тянется листвой.

Внизу сверкают солью лужи,

И рельсы сходятся вдали;

Большой бархан горбом верблюжьим

Маячит на краю земли.

И так просторен сумрак ночи,

Так мир широк, что тополь ввысь

Все тянется, как будто хочет

У звезд бессмертьем запастись.

1954

Верблюд

В степи расположен верблюжий завод.

Строения, изгородь, поле.

Двугорбый верблюд бактриан у ворот

Стоит кораблем на приколе.

Он важен. Не конь он, не мул, не ишак —

В пустыне, во время движенья,

Он сам себе двигатель, бог и завмаг

И сам себе база снабженья!

Но нет ни стеклянных, ни водных зеркал

Красе отразиться верблюжьей.

Давно он, бедняга, себя не видал

Ни в море, ни в речке, ни в луже.

А рядом — совсем неуклюжий на вид,

С горбами не более дыни —

Веселый малыш верблюжонок стоит,

Мохнатый кораблик пустыни.

И смотрит папаша на сына — хорош!

А после вздыхает тяжко:

«Хорош-то хорош, да со мною не схож.

В кого он горбатый, бедняжка?..»

1954

Подражание восточному

Мне до ста лет, пожалуй, не прожить,

Согласен я на девяносто девять…

Так пусть растет подольше та сосна,

Которая пойдет на доски гроба.

Пускай лежит подольше та руда,

Которая пойдет на злые гвозди!

Пусть кони те, которым прах везти,

До старости гуляют в чистом поле!

Пусть доктор тот, что сосчитает пульс

И скажет: «Здесь бессильна медицина»,

Вкусить плодов науки не спешит,

На каждом курсе сидя по два года.

1949

Гордыня

Над пустотою нависая криво,

Вцепясь корнями в трещины камней,

Стоит сосна у самого обрыва,

Не зная, что стоять недолго ей.

Ее давно держать устали корни,

Не знающие отдыха и сна;

Но с каждым годом круче и упорней

Вверх — наискось — все тянется она.

Уже и зверь гордячки сторонится,

Идет в обход, смертельный чуя страх,

Уже предусмотрительные птицы

Покинули гнездо в ее ветвях.

Стоит она, беды не понимая,

На сумрачной обветренной скале…

Ей чудится — она одна прямая,

А все иное — криво на земле.

1954

Приятельницы

В чащобе тихо, как во сне,

Течет зеленый быт.

Березка, прислонясь к сосне,

Задумчиво стоит.

Растут, как их судьба свела,

Стремятся обе ввысь —

Два тонких молодых ствола

Ветвями обнялись.

Посмотришь — дружбы нет сильней,

Покой да тишина.

А под землей — борьба корней,

Беззвучная война.

1955

Перед грозой

Словно облака — светлы, овальны, ожиданья тайного полны, —

На зеленом склоне косогора прилегли на отдых валуны.

Кажется, сильней подует ветер, раскачает дальние леса —

Легкими, прозрачными кругами валуны взовьются в небеса.

А вверху, в себя вбирая тяжесть всей земли, всех нив ее и вод.

Пепельная туча грозовая с неба, будто оползень, ползет.

Вот она все тяжелей и ниже к темной опускается реке…

Как растений рвущиеся корни, молнии мелькают вдалеке.

1952

Тишина

На осеннем рассвете петух прокричал,

Прогудели вдали поезда.

Расклубился туман, и скрипучий причал

На реке раскачала вода.

И живая задумчивая тишина

Залегла у подножья холмов,

И земля плодородным покоем полна —

Ей не надо возвышенных слов.

Помолчи. Пусть поет за тебя тишина,

Пусть листвой шелестит на пути,

Пусть неслышно заронится в душу она,

Чтобы песней живой прорасти.

1953

«Хорошо и привольно на свете…»

* * *

Хорошо и привольно на свете,

Только мало мне жизни одной.

Жди меня через пару столетий

Вот на этой полянке лесной.

Выйду я, молодой и пригожий,

Из чащобы с берданкой в руках,

В сапогах небракованной кожи

И с подковками на каблуках.

Мне пугать тебя нет интереса,

На-ка фляжку, хлебни поскорей!

Я комиссией Главоблвоскреса

Воскрешен по заявке твоей.

Разожжем мы костер на рассвете,

Посидим у живого огня.

Жди меня через пару столетий,

Да смотри не старей без меня!

1954

«В этом доме я не был четырнадцать лет…»

* * *

В этом доме я не был четырнадцать лет,

Предо мной не раскроется дверь,

Я тебе не любимый, не друг, не сосед —

Просто старый знакомый теперь.

Но едва лишь завижу твой дом вдалеке,

Так мне светел твой кажется дом,

Будто это не он отразился в реке,

А река отражается в нем.

И когда средь рассветной живой тишины

Прохожу мимо окон твоих,

Вижу — это не окна зарей зажжены,

А заря загорелась от них.

1953

Утешение

За эти губы, пахнущие медом,

За грустный вздох, за ласковый упрек

Чего-чего бы только ты не отдал,

Каких бы только не прошел дорог!

Встречаться больше с ней не довелося:

Ушла, забыла, затерялся след.

Идут года. Тебе уж тридцать восемь,

А ей все те же девятнадцать лет.

Она тебя любила — может статься,

Ты был ей всех дороже — может быть.

Ушла — чтобы навек с тобой остаться,

Забыла — чтобы ты не мог забыть.

1954

ИЗ КНИГИ «НЕЖДАННЫЙ ДЕНЬ»

Слова

Много слов на земле. Есть дневные слова —

В них весеннего неба сквозит синева.

Есть ночные слова, о которых мы днем

Вспоминаем с улыбкой и сладким стыдом.

Есть слова — словно раны, слова — словно суд, —

С ними в плен не сдаются и в плен не берут.

Словом можно убить, словом можно спасти,

Словом можно полки за собой повести.

Словом можно продать, и предать, и купить,

Слово можно в разящий свинец перелить.

Но слова всем словам в языке у нас есть:

Слава, Родина, Верность, Свобода и Честь.

Повторять их не смею на каждом шагу, —

Как знамена в чехле, их в душе берегу.

Кто их часто твердит — я не верю тому,

Позабудет о них он в огне и дыму.

Он не вспомнит о них на горящем мосту,

Их забудет иной на высоком посту.

Тот, кто хочет нажиться на гордых словах,

Оскорбляет героев бесчисленных прах,

Тех, что в темных лесах и в траншеях сырых,

Не твердя этих слов, умирали за них.

Пусть разменной монетой не служат они —

Золотым эталоном их в сердце храни!

И не делай их слугами в мелком быту —

Береги изначальную их чистоту.

Когда радость — как буря, иль горе — как ночь,

Только эти слова тебе могут помочь!

1956

Вещи

Умирает владелец, но вещи его остаются,

Нет им дела, вещам, до чужой, человечьей, беды.

В час кончины твоей даже чашки на полках не бьются

И не тают, как льдинки, сверкающих рюмок ряды.

Может быть, для вещей и не стоит излишне стараться, —

Так покорно другим подставляют себя зеркала,

И толпою зевак равнодушные стулья толпятся,

И не дрогнут, не скрипнут граненые ноги стола.

Оттого, что тебя почему-то не станет на свете,

Электрический счетчик не завертится наоборот,

Не умрет телефон, не засветится пленка в кассете,

Холодильник, рыдая, за гробом твоим не пойдет.

Будь владыкою их, не отдай им себя на закланье,

Будь всегда справедливым, бесстрастным хозяином их, —

Тот, кто жил для вещей, — все теряет с последним дыханьем,

Тот, кто жил для людей, — после смерти живет средь живых.

1957

Безымянный буксир

Весеннею ночью туманной,

Минуя огни и мосты,

Буксир номерной, безымянный

Тяжелые тянет плоты.

Усталый, он дышит неровно,

Тревожен осипший гудок, —

Он должен сосновые бревна

Доставить по графику в срок.

И где-то у нового моря,

Где пахнут полынью холмы,

В пустынном, безлесном просторе

Возникнут дома до зимы.

И, может быть, в вечер осенний,

Пьянея теплом и вином,

Справляющие новоселье

Совсем и не вспомнят о нем.

Не вспомнят, что где-то сквозь темень,

Не званный на праздничный пир,

С плотами по водной системе

Идет безымянный буксир.

Пусть так. На людей не в обиде

Бессонный старик рулевой.

Весь мир ему с мостика виден,

И в нем он — участник живой.

Он в мире и жданный, и званный:

Бессменной частицей труда

Навек он вошел, безымянный,

В плотины, в мосты, в города.

Не мудрствуя и не лукавя,

Ведя свою жизнь по прямой,

Он знает, что счастье не в славе,

А просто в работе самой.

1957

Техника

Я еще не устал удивляться

Чудесам, что есть на земле, —

Телевизору, голосу раций,

Вентилятору на столе.

Самолеты летят сквозь тучи,

Ходят по морю корабли, —

Как до этих вещей могучих

Домечтаться люди смогли?

Как придумать могли такое,

Что пластинка — песню поет,

Что на кнопку нажмешь рукою —

И средь ночи день настает?

Я вверяю себя трамваю,

Я гляжу на экран кино, —

Эту технику понимая,

Изумляюсь ей все равно.

Ток по проволоке струится,

Спутник ходит по небесам…

Человеку стоит дивиться

Человеческим чудесам.

1958

Природе

Смогли мы летать научиться,

Хоть крыльев и нет за спиной, —

А все же завидуем птицам

И легкости их неземной.

Есть где-то иные закаты,

Есть где-то — неведомо где —

Планеты, где люди крылаты,

Где люди как рыбы в воде.

А ты и суровей, и строже,

Природа, недобрая мать:

Как рыбы мы плавать не можем,

Как птицы не можем летать.

На свете нам многое нужно;

Пусть щедрою ты не была —

Но ты нам, нагим, безоружным,

Упорство и зависть дала.

Ты нас не хранила от бедствий,

От мора, от моря невзгод, —

Но каждый, обиженный в детстве,

Сметливым и жадным растет.

Так завистью, хитростью, силой

Наследует Землю навек

Нагой, безоружный, бескрылый,

Бессмертный твой сын — Человек!

1957

Реактивный полет

Паденье по горизонтали,

За горло берущий полет!

Кипит на горячем металле

Роса стратосферных высот.

Внизу расплеснулись просторы,

Зубчатка морских берегов,

И тянут к нам смуглые горы

Ладони альпийских лугов.

И купол небесный проколот,

И сердце поет на лету,

Восторга стремительный холод

Бежит по спинному хребту.

Нет, мы не корысть и не горесть,

Не бога с тяжелым крестом —

Богиню крылатую Скорость

Возводим на звездный престол!

Она еще медлит на грани

И крылья боится обжечь

В преддверье иных расстояний,

Иных расставаний и встреч.

Но в реве турбин все теснее

Смыкается мир за спиной.

Земные!

С крылатою, с нею

Готовьтесь в полет неземной!

1956

Горный мираж

Земля июльской духотой томима.

Иду, изнемогая от жары.

Тропинка вьется, будто струйка дыма,

По склону раскаленному горы.

А выше — облака, прозрачный холод,

Большие незнакомые цветы.

И подо мною горы — будто город,

Подвергшийся атаке с высоты.

Тот город великанский, невсегдашний,

Как бы окутан дымной пеленой,

Кривые скалы высятся, как башни,

Взрывною накрененные волной.

Там осыпи — как рухнувшие зданья,

Гигантские расщелины, зубцы —

Как будто от прямого попаданья

Гранитные обрушились дворцы.

Как лопнувший водопровод, бурливо

Со дна ущелий-улиц бьет вода,

И корни сосен вьются по обрывам,

Как порванные взрывом провода.

Повсюду — раны, вмятины, ушибы —

Распотрошенный великаний кров.

Над пропастями нависают глыбы —

Останки уничтоженных мостов.

Но вот с небес, из облаков парящих,

Из дымных, из бензиновых высот

Спадает солнце в море — как горящий,

Зенитками подбитый самолет.

Уже в долинах и свежо, и сыро,

Весь мир окутан синей тишиной,

И вся земля, взыскующая мира,

Невидимо сливается со мной.

Приглу́шенно во сне листва лопочет,

Уснув, прильнула к пристаням вода,

И чутко спят, светясь в просторах ночи,

Людьми воздвигнутые города.

1957

Стихи о Васильевском острове

1

Мы старые островитяне, —

В печальный и радостный час

Незримыми тянет сетями

Любимый Васильевский нас.

Здесь, острые мачты вздымая,

Не прячась по теплым углам,

Душа Ленинграда прямая

Вполне открывается нам.

Пойдем же на остров счастливый,

В кварталы, где шум городской

Сливается с гулом залива,

С немолкнущей песней морской!

Я вижу: лежит он на плане,

В грядущее запросто вхож, —

Как будто Петру марсиане

Подбросили этот чертеж.

Он прямоугольный и строгий

И пронумерованный весь, —

Никто не собьется с дороги,

Никто не заблудится здесь.

Не прячась от мира и ветра,

Легли от воды до воды,

Прямы, как мечта геометра,

Негнущихся улиц ряды.

Могуч, деловито-спокоен,

Балтийской волною омыт,

Кораблестроитель и воин,

Васильевский остров стоит.

Он с нами в грядущее верит,

Он нашею правдой силен, —

И трубы здесь воткнуты в берег,

Как древки победных знамен.

2

На снимках, на гладких открытках

Он не интересен на вид,

И, как шоколадная плитка,

На дольки кварталов разбит.

Но есть красота в нем иная,

И вот он встает предо мной —

На дольки разбит, как стальная

Рубашка гранаты ручной.

Он высится злой, справедливый,

Сурово терпя до поры

Ночные бомбежки, разрывы

Снарядов с Вороньей горы.

В глазницы обугленных окон

Глядится холодный восход,

Молчат на проспекте широком

Автобусы, вмерзшие в лед.

Он видит, седой и бессонный,

Не сдавшийся воле судеб,

Застывшие автофургоны

С голодною надписью «Хлеб».

Он, гневом и болью пронизан,

Глядит сквозь клубящийся чад, —

И капли по ржавым карнизам,

Как слезы скупые, стучат.

Познавший огонь, и усталость,

И голод, и злую тоску,

Он всю свою силу и ярость

К последнему копит броску.

Мне годы запомнятся эти,

И вот он встает предо мной,

Сквозь смерть, сквозь блокаду — к Победе

Пришедший со всею страной.

Он снова в отменном порядке,

И чудится мне, будто он,

Как дальнего детства тетрадки,

На линии весь разграфлен.

3

Пойдем на Васильевский остров,

Где вешние ночи светлы, —

Нас ждут корабельные ростры

И линий прямые углы.

Он прямоугольный, как прежде,

Как встарь, разлинованный весь, —

Ни пьяный, ни даже приезжий

Вовек не заблудится здесь.

Пусть трезвым с дороги не сбиться,

Пусть пьяных не кружит вино, —

На острове том заблудиться

Одним лишь влюбленным дано.

Там спят облака над мостами

До утренней белой звезды,

Бензинным дымком и цветами

Полночные пахнут сады.

И вновь над Университетом,

Над Стрелкой, где воды молчат,

Горит, неразлучный с рассветом,

Неправдоподобный закат.

Давай здесь побродим, побудем,

Под эти пойдем небеса,

Где бродят счастливые люди,

Свои растеряв адреса.

1957

Выпускающий птиц

В квартире одной коммунальной,

Средь прочих прописанных лиц,

Живет пожилой и печальный

Чудак, выпускающий птиц.

Соседи у рынка нередко

Встречают того чудака —

С большой самодельною клеткой

Стоит он у зооларька.

С получки своей небогатой

Накупит чижей и синиц

И за город едет куда-то

Чудак, выпускающий птиц.

Плывут мимо окон вагонных

Сады и асфальт автострад,

На месте поселков сожженных

Другие, не хуже, стоят.

Качаются дачные сосны,

И речки прозрачны до дна,

И даже сквозь грохот колесный

Земная слышна тишина.

А все же душа не на месте,

И радости нет в тишине:

Без вести, без вести, без вести

Пропал его сын на войне.

И вот полустанок невзрачный

У стыка рокадных дорог…

В болотистом месте, не дачном,

Рубеж обороны пролег.

Отыщет старик не впервые

Пехотной дивизии тыл,

Где встали цветы полевые

На холмики братских могил.

Но где приклонить ему взоры,

Куда ему сердцем припасть,

Где холмик найти, над которым

Он мог бы наплакаться всласть?..

Он с клетки снимает тряпицу,

Потом открывает ее, —

Молчат присмиревшие птицы

И в счастье не верят свое.

Но крылья легки и упруги,

И радость растет на лету, —

В каком-то счастливом испуге

Взмывают они в высоту.

Летят над землею зеленой,

Летят без дорог и границ,

И смотрит на них умиленно

Старик, выпускающий птиц.

1956

Зимняя встреча

Вконец исчиркав тощие блокноты,

Неся вчерне готовую статью,

Я возвращался из пехотной роты

В армейский тыл, в редакцию свою.

Остановилось наше наступленье

Совсем недавно.

Я шагал с утра

Через врагом сожженные селенья

И обезлюдевшие хутора.

В сырых сугробах утопал проселок,

Но поступь у меня была легка:

Я горд был тем, что маленький осколок

На днях плечо царапнул мне слегка.

Царапинка почти и не болела,

Но сам себе казался я тогда

Обстрелянным, уверенным и смелым —

Такими и берутся города.

И вот к реке спустился холм пологий.

Перед мостом на заливном лугу

Собака у обочины дороги

Искала мины в мартовском снегу.

Невзрачная, косматая дворняга —

Из тех, что лаем охраняют двор…

За ней понуро, осторожным шагом

Ходил солдат, немолодой минер.

Порой она, смешную морду хмуря,

Копала снег и тявкала слегка, —

Здесь тол — недобрый зверь в железной шкуре —

Забился в нору, сжавшись для прыжка.

И подходил минер со щупом длинным

Сторожким шагом в чуткой тишине.

Рядами обезвреженные мины

Лежали у кювета в стороне.

И вдруг, как будто бы припомнив что-то,

Как будто горькая беда стряслась,

Прервав свою привычную работу,

Печально выть собака принялась.

Так на задворках, в лад ночной метели,

Стараясь небо довести до слез,

К покойнику, к печали и потере

Кудлатый деревенский воет пес.

Я подошел.

Тоскливый вой собачий

Над миром заминированным плыл.

— С чего бы это — воет, будто плачет? —

Я у минера старого спросил.

— Война, — он молвил. — Тут не до приплода,

А и собаке жаль своих детей.

Щенков пришлось нам в прорубь кинуть, в воду —

Чтобы работать не мешали ей.

Был разговор дорожный наш недолог.

Сапер умолк и, наклонясь слегка,

Собаке бросил сахару осколок —

Из собственного скудного пайка.

Ее погладил он по шерсти рыжей,

Чтоб смолкла, успокоилась она.

— Ищи! — тоскливо ей сказал: —

Ищи же!

Всем солоно приходится.

Война.

Я дальше шел. А в стороне пустая

Маячила деревня средь полей,

И воронье кружилось, оседая,

Как хлопья черной копоти, над ней.

И небо хмуро на меня глядело,

Как будто был я в чем-то виноват.

И вьюга вдруг пришла и загудела,

В кустах завыла на собачий лад.

Снег был белее госпитальной ваты.

В белесой, грустной, снежной полумгле

Не прежним шагом, не молодцеватым

Я шел по отвоеванной земле.

И думал я теперь под стоны вьюги,

Что на войне дороги нелегки

И что мои военные заслуги

Пред Родиной не так уж велики.

1957

Памяти Архимеда

Далеко от нашего Союза

И до нас за очень много лет

В трудный год родные Сиракузы

Защищал ученый Архимед.

Многие орудья обороны

Были сконструированы им,

Долго бился город непреклонный,

Мудростью ученого храним.

Но законы воинского счастья

До сих пор никем не учтены, —

И втекают вражеские части

В темные пробоины стены.

Замыслом неведомым охвачен,

Он не знал, что в городе враги,

Он в раздумье на земле горячей

Выводил какие-то круги,

Он чертил, задумчивый, негордый,

Позабыв текущие дела, —

И внезапно непонятной хордой

Тень копья чертеж пересекла.

Но, убийц спокойствием пугая,

Он, не унижаясь, не дрожа,

Руку протянул, оберегая

Не себя, а знаки чертежа.

Он в глаза солдатам глянул смело —

Убивайте, римляне-враги!

Убивайте, раз такое дело,

Но не наступайте на круги!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Я хотел бы так пером трудиться,

Родине отдав себя вполне,

Чтоб на поле боя

иль в больнице

За себя не страшно было мне.

Чтобы у меня хватило духа

Вымолвить погибели своей:

«Лично убивай меня, старуха,

Но на строчки наступать не смей!»

1958

Марсианин

(Легенда)

1

Марсианин умирал

На Земле моей,

С Марса он к себе не ждал

Белых кораблей.

В телескоп он разглядел,

Что у нас — беда,

Добровольцем прилетел

Именно сюда.

В партизанский наш отряд

Заявился он,

Не гражданский, не солдат,

А в бою — силен.

С нами он, как друг и брат,

В смертный бой ходил,

Он трофейный автомат

Сам себе добыл.

2

Марсианин умирал

Средь земных людей,

Он медпомощи не ждал

Со звезды своей.

Не страшась в тяжелый час

Никаких невзгод,

Он на Марсе ради нас

Полный взял расчет.

С нами радость и беду

Он делить привык,

Быстро, прямо на ходу,

Выучил язык.

Был он доброй шутке рад,

Не заносчив был.

В самокрутке самосад

Запросто курил.

«Что на Марсе за народ? —

Спрашивали мы. —

Есть ли рощи, синий лед,

Снежные холмы?

Есть ли страны, рубежи,

Золото и сталь?

Есть ли там любовь, скажи,

Есть ли там печаль?»

Он болтать был не мастак,

Он курил, молчал,

На вопросы наши так

Кратко отвечал:

«Есть любовь и есть отказ,

Есть закатный свет, —

Все там — вроде как у вас,

Только смерти нет.

Там, на Марсе на моем,

Жизнь всегда в цвету.

Я вам как-нибудь о нем

Лекцию прочту».

3

Марсианин умирал

На Земле моей,

С Марса он сюда не ждал

Белых кораблей.

Он, громя врага в упор

В боевом строю,

У деревни Спасский Двор

Отдал жизнь свою.

Лежа в мерзлом лозняке,

Пулею сражен,

На нездешнем языке

Тихо бредил он.

Он сквозь горестную дрожь

Продолжал твердить

Слово все одно и то ж —

Имя, может быть?

Он глядел в ночную тьму,

В звездную метель,

Я под голову ему

Подложил шинель.

С дальней родины своей

Не сводил он глаз,

Протянул он руки к ней —

И ушел от нас.

И его среди зимы

Схоронили здесь.

Так и не узнали мы,

Что на Марсе есть.

Нет подробностей у нас,

Что там за народ…

Вот она, планета Марс,

По небу плывет.

1958

Колодцы пустыни

Я пил из колодцев пустыни,

Воды я не помню вкусней,

Хоть, кажется, горечь земная

Изрядно подмешана к ней.

Но в этом волнистом просторе,

Где ни колеи, ни следа,

Такой драгоценной и чистой

Казалась мне эта вода!

Из ржавой консервной жестянки,

С обросшим и жадным лицом,

Напиток богов и верблюдов

Я пил, позабыв обо всем.

Из водопроводного крана

Струя холодна и вкусна,

В ней горечи привкуса нету,

Да только не та ей цена.

Иной ее выпьет лениво

И даже невкусной найдет, —

А в горьких колодцах пустыни

И горечь за сладость сойдет.

Кто пил из далеких колодцев,

Навеки запомнил одно:

Чем счастье трудней достается,

Тем сердцу дороже оно.

1958

Дорожные строки

Если долго на месте живешь —

Начинает казаться,

Что не так уж земля велика,

С каждым месяцем меньше она.

Вкруг тебя постепенно

Сжиматься она начинает.

Словно вишня вкруг косточки,

Сохнет она вкруг тебя.

Так мелеет душа.

Ты большим себе кажешься, мудрым,

Но корабль твоей жизни

Цепляется днищем за дно:

То в душе обнажаются

Отмели темных желаний,

Мелкой зависти ил,

Отложенья умерших обид.

Только с места сорвись —

И земля под тобой вырастает,

Обретает свой запах и цвет,

Наливается спелым плодом.

Ты не центр ее больше,

Ты — равный со всеми живыми.

Как ты мал и всесилен

На этой огромной земле!

1956

Балтика

Там, где кончается Ленинград,

Начинается море.

Пенные волны шумят

В белесом просторе.

С лодки вглядишься — вдали

Различаешь ты мало-помалу:

Осторожно идут корабли

По Морскому каналу.

А на другой стороне

Увидишь крылатые яхты,

Сосны в закатном огне,

Отмели Лахты.

Море… Лазури в нем нет,

Синим назвать его трудно,

Море покрашено в цвет

Военного судна.

Только тебе все равно:

Пусть не синее, не голубое, —

Счастлив ты тем, что оно

Рядом с тобою.

1958

Противостояние

Ни город здесь, ни пригород. В тумане,

За кочками болотистых полей,

Видны домов ступенчатые грани

И острые обводы кораблей.

Старик понурый в серой душегрейке

Шагает вдоль морщинистой воды;

В его ведре — щурята и уклейки

И отблеск Марса — огненной звезды.

Горит над ним комочек света алый,

Мерцает, будто уголек в золе.

При нем он больше никогда, пожалуй,

Так близко не придвинется к Земле.

1956

Коврик

Когда я был

Беспризорным шкетом —

В вагонах ездил

Не по билетам.

Порой — под полкой,

Порой — на подножке,

Хитрее мухи,

Проворней кошки.

Однажды лежал

На крыше теплушки,

Под голову — локоть

Вместо подушки.

И тут же — старик

В халате ватном,

С лицом задумчивым

И приятным.

Вот коврик свой

На крыше вагона

Старик расстелил,

Чтобы класть поклоны.

И долго он кланялся

Тихой тенью,

Глазами — к солнцу,

Спиной — к движенью.

О долгой жизни

Просил он бога,

О том, чтоб счастливой

Была дорога.

Но вырос мост

За его спиною,

Летя бесшумной

Птицей стальною.

«Нагнись! Нагнись!» —

Закричал я дико.

Но мост настиг его

Раньше крика.

Удар и стон —

И в огне заката

На крыше — лишь коврик

Зеленоватый.

1957

С годами

Как будто и глаза похуже,

Но все ясней за годом год

В своем стоцветном всеоружье

Земля передо мной встает.

Она встает, в глаза мне кинув

Снегов живую белизну,

Цветов невзрачных, трав низинных

Таинственную новизну.

От рощи, от речной излуки

Не отвести порою глаз.

О, как в предвиденье разлуки

Взор обостряется у нас!

Неужто только на исходе,

В преддверье вечной слепоты,

Дано нам различить в природе

Ее заветные черты?

1958

Непрерывность

Смерть не так уж страшна и зловеща.

Окончательной гибели нет:

Все явленья, и люди, и вещи

Оставляют незыблемый след.

Распадаясь на микрочастицы,

Жизнь минувшая не умерла, —

И когда-то умершие птицы

Пролетают сквозь наши тела.

Мчатся древние лошади в мыле

По асфальту ночных автострад,

И деревья, что срублены были,

Над твоим изголовьем шумят.

Мир пронизан минувшим. Он вечен.

С каждым днем он богаче стократ.

В нем живут наши давние встречи

И погасшие звезды горят.

1957

Вторая порция

Я в детстве был вертлявым и шумливым,

На беготню я тратил много сил,

И, свой обед съедая торопливо,

Всегда вторую порцию просил.

С годами та прожорливость отпала,

А мир вокруг — все шире и родней.

Теперь мне не жратвы, мне жизни мало,

И к жизни я чем старше, тем жадней.

Я знаю: смерть повсюду нас находит,

Не век шагать мне по ступенькам лет.

Но у меня в таком плохом исходе

Трагической уверенности нет.

Все чудится, что соберутся люди,

Минуты, как крупинки, соберут,

Пошепчутся, столкуются, обсудят —

И мне вторую порцию дадут.

1957

Два человека

Твое несчастье в том, что ты не знал беды,

Легки твои пути, легки твои труды.

Пусть говорят слепцы: тебе во всем везет, —

Но не хотел бы я шагать с тобой в поход.

Я видывал таких. Ты добр, покуда сыт,

Покуда твой кусок легко тобой добыт.

До первой встряски ты и ловок, и умел,

До первой рюмки трезв, до первой драки смел.

С товарищем моим пошел бы я в поход,

Хоть в жизни, говорят, ему и не везет.

Победы он знавал, но и хлебнул беды,

Трудны его пути и нелегки труды.

Он — не на побегушках у судьбы,

Он падал и вставал, шаги его грубы.

Такой не подведет, он жизнью закален,

Его удача в том, что неудачник он.

1958

Ручной волк

У лесника в прокуренной сторожке

Домашний волк живет не первый год.

Он незлобив, не тронет даже кошки,

Он, как собака, домик стережет.

Когда-то у оврага, в дальней роще,

В неистовую позднюю пургу,

Лесничий взял его волчонком тощим

И преданного выкормил слугу.

Но в феврале, когда метель клубится,

Волк смотрит настороженно во тьму,

И сам хозяин в эти дни боится

Его погладить, подойти к нему.

Там где-то стая ждет его прихода,

Его зовет клубящаяся мгла, —

И, может быть, голодная свобода

Ему дороже теплого угла.

Хозяин, бойся этой волчьей стати

И очень-то не доверяй ему —

Злом за добро он все равно отплатит,

На вой волчицы кинувшись во тьму.

Ни ласкою, ни хлебом, ни пинками

Не пробуй возвращать его назад —

Он горло перервет тебе клыками,

И ты же будешь в этом виноват.

Он просто волк, он не собачьей масти,

И он уйдет, забыв, что он ручной,

От теплого навязанного счастья

В метель и холод, в неуют ночной.

1957

Весенняя ночь

Холодновато пахнет мята,

Деревья клонятся ко сну,

И ночь на краешек заката

Плывет, как щука на блесну.

И в линию одну во мраке

Слились окрестные леса,

Созвездий огненные знаки

Вмонтированы в небеса.

Сова, владычица ночная,

Летит, хвостом своим руля, —

И спит, цены себе не зная,

Умаявшаяся земля.

Ни шелеста, ни взлета ветра,

Недвижны иглы на сосне,

Лишь вздрагивает чуть заметно

Трава, растущая во сне.

1958

Листок

Снова листья легли на дорогу

И шуршат под ногами опять —

Так их в мире бесчисленно много,

Что никак их нельзя не топтать.

Мы спешим, мы красы их не ценим —

В жизни есть поважнее дела,

Но вчера на асфальте осеннем

Ты упавший листок подняла.

Как он вырезан точно и смело,

Как горит предзакатным огнем!

Ты на свет сквозь него поглядела —

Кровь и золото смешаны в нем.

Может вызвать он гордость и зависть,

Драгоценностью вспыхнуть во мгле…

Как дивились бы, как изумлялись,

Если б был он один на земле!

1956

Рассветное одиночество

Не ревнуй меня к одиночеству,

Этой ревности не пойму.

Иногда человеку хочется

Одному побыть, одному.

Не кори, что порой рассветною,

В ясной утренней тишине,

С рощей, с тропкой едва заметною

Я встречаюсь наедине.

И, шагая в утреннем свете, я

Вижу, счастлив и одинок,

То, чего бы ни с кем на свете я

Увидать бы вдвоем не смог.

Нет, отшельничества не жажду я,

Не бегу от света во тьму.

Иногда ведь хочется каждому

С миром встретиться одному.

1958

У истока

Сидит задумчивая птица

В лесной глуши у родника,

И тихо капает водица

Из каменного желобка.

И по извилистому ложу

Бежит на северо-восток

Весь в серебристой мелкой дрожи

Едва приметный ручеек.

Бежит серебряною тропкой

К судьбе, к погибели морской.

Сперва он речкой станет робкой,

Потом — степенною рекой.

Впадая в море, загордится,

Забудет важная река,

Что где-то капает водица

Из каменного желобка,

Что где-то в тишине зеленой

Немая радость разлита,

Что так светла воды студеной

Младенческая чистота.

1956

Искра и капля

Рыбак у моря жжет костер,

Вода о камни бьет.

У капли с искрой вышел спор:

Чей благородней род.

И продолжался б дотемна

Напрасный разговор:

— Я морем этим рождена!

— Меня родил костер!

Рыбак всегда был прав и пьян,

И молвил он, подняв стакан:

— Есть выше похвала:

Ты — породила Океан,

А ты — Огонь зажгла!

1957

Пространство

В маленькой гостинице районной,

В среднеазиатском городке,

Я тебя припомнил удивленно,

Замер с папиросою в руке.

Ты мне неожиданно предстала

В памяти, в осенней тишине,

Той, какой ты быть не перестала,

Той, какой ты всех дороже мне.

Так я долго жил с тобою рядом,

Что едва тебя не позабыл.

Иногда расстаться людям надо,

Чтобы им простор глаза открыл.

Пусть по справедливости воспеты

Грусть разлук, печаль их и тоска, —

Но любви счастливые приметы

Иногда видней издалека.

1958

Утром

Что-то легкое снилось

На весеннем рассвете.

Ты скажи мне на милость,

Отчего мы не дети?

Отчего мы похуже,

Отчего мы построже?

Взять прошлепать по лужам

На зависть прохожим.

В нас весенние грозы

Принимают участье —

Верю в глупые слезы,

В беспричинное счастье!

1957

Сказка

Если б стал я невидимым и крылатым, —

Не искал бы наживы, пользуясь этим.

Я и так считаю себя богатым,

Потому что живу я на белом свете.

На шестой этаж в переулке тесном

Я б к окну твоему подлетел с рассветом;

Если ты еще не совсем одета,

От тебя отворачивался бы честно.

Голубей с карниза я не сгонял бы,

И, как воздух, был бы я незаметен, —

Я стихи тебе о тебе читал бы,

А тебе бы казалось — пропел их ветер.

Был бы я невидимым верным другом.

Если б ты в самолете летела к югу,

То с кабиной вровень, сквозь гром и тучи,

Я летел бы рядом, на всякий случай.

А когда по бульвару легкой походкой

К остановке троллейбусной ты б шагала,

Я тебе подбрасывал бы находки,

Чтобы ты счастливой себя считала.

Я тебе подбрасывал бы подарки —

Голубые капроновые косынки,

Ожерелья и серьги пластмассы яркой

И живые маки в ночных росинках.

1958

На осеннем рассвете

На осеннем рассвете в туман ковыляет дорога,

Оловянные лужи мерцают у дачных оград,

Над опавшей осиной мигает звезда-недотрога,

И на темных кустах полотенца тумана висят.

Как грустна и просторна земля на осеннем рассвете!

Сам не верю сейчас, в этой сонной предутренней мгле,

Что нашел я тебя на такой необъятной планете,

Что вдвоем мы идем по прекрасной осенней земле.

1957

Прощание

Не со старого снимка и не во сне —

Эти выдумки не для нас, —

Ты возникнешь из памяти, как цветок,

Пробивающий снежный наст.

Опустив ресницы, ты скажешь мне:

— Позади пути, города.

Я всю жизнь с тобою рядышком шла,

Только ты был слеп иногда.

Я такая, какою была всегда,

Но такой я не буду впредь, —

Я сияю, как падающая звезда

Перед тем, как совсем сгореть.

1958

Полузабытое

Путалась она со многими,

Легких связей не тая.

Этими глазами строгими

Был обманут только я.

Этими руками тонкими

Был лишь я за сердце взят,

А другие с ней — потемками

Попросту

в Заречный сад.

Сколько под окном я выстоял,

Сколько ждал, чтобы она,

Неприступная и чистая,

Выглянула из окна!

Знал ли, что такое сбудется,

Что, как пьяный, наугад,

Через год по тихой улице

С ней пойду в полночный сад.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

И, оправив платье смятое,

Лунным светом смущена,

Ласковая, виноватая,

Улыбнется мне она.

Оступившаяся скромница

Улыбнется под луной, —

Лишь моей она мне помнится,

А не чьей-нибудь иной.

Только в счастье виноватая,

Все светлей за годом год,

Пахнущая дикой мятою

В памяти она встает.

Улицею немощеною

В памяти, в рассветной мгле,

Девушка идет смущенная —

Первая на всей земле.

1957

Берега

Рекой разлученные берега

Глядят друг на друга с грустью:

Река широка, река строга —

Одного к другому не пустит.

Пройдут века, иссохнет река,

Подводные травы завянут,

Сойдутся далекие берега,

Обычною сушею станут.

Сойдутся два берега-старика,

Пожалуются при встрече:

— Вот, то ли дело — была река,

А ныне умыться нечем.

1957

Весенняя элегия

Тоскует звезда на рассвете весеннем,

Под мостиком плачет вода.

Вот здесь мы по будням и воскресеньям

Встречались с тобой иногда.

Ты просекой шла в своих валенках серых,

Я рядом шагал, как жених,

И звезды совсем необычных размеров

В глазах отражались твоих.

Так были тогда белоснежны сугробы,

Так светел полуночный час —

Казалось, что в небе рубильник особый

Включен специально для нас.

С другим тебе нынче темней и спокойней,

Живи без невзгод и потерь,

Над вашей судьбой и над просекой хвойной

Обычное небо теперь.

А я только изредка по воскресеньям

Один забредаю сюда.

Тоскует звезда на рассвете весеннем,

Под мостиком плачет вода.

1958

ИЗ КНИГИ «ЗНАКИ ЗЕМЛИ»

Зеленострой

Сошли снега, растаял лед,

Земля строительство ведет.

Как строим дом из кирпичей,

Так, полная своих забот,

Из атомов и из лучей

Земля строительство ведет.

Сипят и вздрагивают в ней

Насосы жадные корней

И гонят из подземных нор

К цветам строительный раствор.

Пока в прекрасные слова

Одеть природу хочешь ты,

Здесь созидается трава,

Здесь воздвигаются цветы.

С приходом света и тепла

На стройплощадках всех полей

Встают соцветий купола

Над колоннадами стеблей.

Вглядись, вглядись, к Земле припав, —

Зеленый город рвется ввысь,

Сторожевые башни трав

Победно в небо поднялись.

На уровне твоих зрачков —

Балконы алых лепестков,

Зеленые массивы стен,

Система шпилей и антенн,

И колокольчик над тобой

Склоняет рупор голубой.

Храните Землю от невзгод —

Земля строительство ведет.

Сторона отправления

У больших городов за плечами —

На вокзалах, в преддверье полей, —

Будто стрелы в стеклянном колчане,

Ждут составы отправки. Скорей!

Вот она — сторона отправленья.

До свиданья, домашний уют!

Вот она — сторона удивленья,

За которой открытья встают!

То в весеннего луга убранство,

То в речной розовеющий плес

Перемалывается пространство

Жерновами веселых колес.

Будет холод, и зной, и усталость,

Только все же назад не гляди:

Позади — лишь былое осталось,

Настоящее — там, впереди.

Там — страна золотых обещаний,

Там шагов твоих ждет тишина.

Сторона неумелых прощаний

Нам как вечная юность дана.

1960

Дом в Ульяновске

1

Пока Земля землёй пребудет,

С волнением под этот кров

Входить земные будут люди

И гости дружеских миров.

В музеях — прошлое, былое,

Всё то, что было и прошло,

А здесь живое, здесь жилое

Охватывает нас тепло.

Здесь, где он жил и рос когда-то,

Весь мир вобрать в себя спеша,

С истоком юности крылатой

Соприкасается душа.

2

Здесь будет всё без изменений,

Здесь всё — навеки, навсегда.

И с той же силой ощущений

Мой сын и внук войдут сюда.

Для всех времён не иссякаем

Его идей живой родник…

Так с предстоящими веками

Нас гений Ленина роднит.

И, комнаты покинув эти,

Мы позабыть не в силах их,

Как бы увидев даль столетий

Глазами правнуков своих…

1959

Посвящается Попову

1

По тонкой невидимой нити,

По самой кратчайшей прямой

Бессонные птицы событий

В приемник слетаются мой.

В техническом этом приборе

До крайности мир уплотнен:

Мгновенье — от счастья до горя,

От смеха до стона — микрон.

Здесь правда, мечты, небылицы,

Здесь гимны грядущей Земле,

Здесь шара земного столицы

Лежат на единой шкале.

2

Приемник, в любую квартиру

Скликающий материки, —

Макет современного мира,

Где так расстоянья близки.

Здесь рядом — утраты, успехи,

Синкоп и сигналов хаос,

Полярных сияний помехи,

Разряды тропических гроз.

Все рядом на свете, все рядом —

И мирных деяний расцвет,

И с атомным боезарядом

Тела дальнобойных ракет.

И может любое случиться

На маленькой этой Земле,

Где шара земного столицы

Так близко лежат на шкале.

3

Приемник!.. Бессонное сердце,

Поющее в звездных мирах,

Исчисленное в килогерцах,

В коротких и длинных волнах.

Восславим же гений Попова!

Для честных и творческих сил,

Для мирного дела и слова

Он радио людям вручил.

Пусть крыльями плещут в мембраны

Не вороны темных страстей,

Не коршуны зла и обмана,

А голуби добрых вестей!

По-мирному жить и трудиться

Призыв мы бросаем Земле —

Ведь шара земного столицы

Так близко лежат на шкале.

1960

В океане

Идут с урановой рудою

Крупнотоннажные суда.

Спят под зеленою водою

Неведомые города.

В глубинах — стены кладки прочной,

Колонны в блеске золотом

Как будто прячутся нарочно,

Чтоб сразу вынырнуть потом.

Там дремлют мраморные боги

В планктоне, средь подводной мглы,

Там спать ложатся осьминоги

На мозаичные полы.

Дворцы стоят недвижным строем,

Хранит их сонная вода…

Неужто пережить дано им

Земли жилые города?

…Над ними пенною водою

К цветущим гаваням Земли

Идут с урановой рудою

Коммерческие корабли.

1960

Вечные бури

Это северный ветер, ломающий старые вязы,

Как большой вентилятор, гудит за окошком моим,

Через море в тревоге шагает маяк одноглазый,

Чернокрылые тучи, как вороны, вьются над ним.

Выхожу за порог — и гвоздит меня ливень колючий,

И прозрачная тяжесть срывается на плечи мне, —

Я, сгибаясь, иду, я ночным ураганом навьючен,

Как волшебный мешок, я тащу этот мир на спине.

В нем трубят корабли, с непогодой вступая в сраженье,

В нем волну отбивают стальные борта лихтеров,

И сквозь рваные тучи луна к нам идет на сниженье,

Будто белый корабль, прилетевший из дальних миров.

1961

Познавание

О песчинки познаний, осевшие в памяти нашей,

Вы навек откололись от Вечности — грузной горы!

Нам становится тесно под синей небесною чашей,

Из земной колыбели мы видим иные миры.

Мы мечтаем о звездах, к просторам и знаниям жадны,

Нас теперь не Дедал — Циолковский ведет в высоту,

И не крылья уже, а ракет раскаленные жабры

Над Землею свистят, вынося на орбиту мечту.

1961

Поэзия

Даря человечество песней,

Забыв и покой, и ночлег,

Она без дотаций и пенсий

Вступает в наш атомный век.

И пусть электронному зренью

Доверено многое, но —

Все грани любого явленья

Искусству лишь видеть дано.

Пока вычислительный робот

Свершает свой верный расчет,

Поэзии пристальный опыт

По тысячам русел течет.

И где-то в работе бессрочной,

Что к легким успехам глуха,

С наукой смыкается точной

Точеная точность стиха.

1960

Стол находок

Много дальних дорог я прошел —

И надежды, и встречи, и лица…

Стол находок, мой письменный стол,

Нелегко за тобою сидится!

За тобою я в поте лица

Отделяю зерно от половы,

Чтоб весомой строкою свинца

Отлилось в типографии Слово.

Мне по-новому жизнь предстает

В час работы, под лампой ночною, —

Ты летишь, мой ковер-вертолет,

Над путями, что пройдены мною.

Вся земля у меня на виду,

Обведенная светом и тенью.

Может, чье-нибудь счастье найду —

И верну его по назначенью.

1961

Счастье

Счастье мне противопоказано,

Мне невыгодно быть счастливым:

Голубыми путами связанный,

Становлюсь нетрудолюбивым.

Все мне чудится подсознательно,

Что судьба меня только дразнит, —

В будни радость не обязательна,

Радость — это недолгий праздник.

За характер свой не в ответе я,

Он со мной до смерти пребудет, —

За века, за тысячелетия

Не приучены к счастью люди.

Жизнь, старуха с чертами резкими,

Им дарила, с Богом не споря,

Счастье мелкими разновесками

На пудовые гири горя.

Много радости нам отпущено,

Но и горе не раз встречали.

Знаю, люди века грядущего

Знать не будут моих печалей.

Мир, от горя отмытый начисто,

Ощутят они всем дыханием.

Стань же, счастье, рабочим качеством

И естественным состоянием!

1959

Вторая память

Как далеко мы видим в день осенний,

Когда редеет утренний туман

И тополей безлиственные тени

Лежат, как шпалы, поперек полян!

Нам и легко, и словно жаль чего-то,

И даль зовет, бессмертно хороша,

И отбегают мелкие заботы,

И к трудным целям тянется душа.

Уже мы дышим дальнею весною,

Торопимся мы, ищем и творим, —

И стала в новом городе стеною

Та глина, на которой мы стоим.

И ясной достоверностью такою

Увиденное все озарено,

Как будто некой памятью второю

Нам вспоминать грядущее дано.

1960

Первая жизнь

1

Склонясь над ее родниками,

Вкусив от печалей и благ,

Я к жизни всю жизнь привыкаю,

А все не привыкнуть никак.

Как первой любви откровенье,

Она необычна, нова, —

И в радостном недоуменье

Я к ней подбираю слова.

2

О Первая жизнь! Ты одета

В грозу и сияние дня,

Но к ночи ты скроешься где-то,

Ты первая бросишь меня.

Побудь же со мною подоле,

Уйдешь ты — и станет темно.

Я твой однолюб поневоле,

Мне встретить второй не дано.

1961

Сохранение материи

Мне иногда совсем не нужно

Ни счастья, ни любви, ни дружбы.

Забыв свое предназначенье,

Гляжу на тихое теченье.

Гляжу в задумчивом покое

На куст, склоненный над рекою.

И вспоминаю, вспоминаю…

Я что-то помню, что-то знаю.

Трава шуршит, ногой примята, —

А я травою был когда-то,

Землей и небом был когда-то,

Лучом рассвета и заката.

Вы все меня спокойно ждете,

Лишь иногда — сквозь сон — зовете.

И я вернусь, к покою жаден, —

Школяр, набегавшийся за день.

Когда моя настанет осень,

Вернусь ко всем, кого я бросил:

К земле — землей, к траве — травою

И к небу — ясной синевою.

1959

Милосердие

Верю в добрых сердец бессмертие.

В солнце мира и тишины.

Милосердие! Милосердие!

Это слово старше войны.

В человечества годы ранние

Неизвестная медсестра

Над охотниками израненными

Хлопотала возле костра.

Милосердие! Слово вещее,

Ты и нам сияло во мгле, —

Наклонялись над нами женщины

Под огнем на ничьей земле.

И когда все войны забудутся,

Все оружье на слом пойдет,

Все надежды людские сбудутся, —

Милосердие не умрет.

…В гимнастерке ль, в платье заплатанном,

С горькой складочкою у рта,

Как нужна ты нам в веке атомном,

Терпеливая доброта!

1961

22 июня

Не танцуйте сегодня, не пойте.

В предвечерний задумчивый час

Молчаливо у окон постойте,

Вспомяните погибших за нас.

Там, в толпе, средь любимых, влюбленных,

Средь веселых и крепких ребят,

Чьи-то тени в пилотках зеленых

На окраины молча спешат.

Им нельзя задержаться, остаться —

Их берет этот день навсегда,

На путях сортировочных станций

Им разлуку трубят поезда.

Окликать их и звать их — напрасно,

Не промолвят ни слова в ответ,

Но с улыбкою грустной и ясной

Поглядите им пристально вслед.

1961

Каска

Молчит, сиротлив и обижен,

Ветлы искореженный ствол.

Заброшенный пруд неподвижен

И густ, будто крепкий рассол.

Порою, как сонное диво,

Из тьмы травяной, водяной

Лягушка всплывает лениво,

Блестя огуречной спиной.

Но мальчик пришел с хворостиной —

И нет на пруду тишины:

Вот каску, обросшую тиной,

Он выудил из глубины.

Без грусти, без всякой заботы,

Улыбкой блестя озорной,

Берет он советской пехоты

Тяжелый убор головной.

Воды зачерпнет деловито —

И слушает, как вода

Струится из каски пробитой

На гладкую плоскость пруда.

О добром, безоблачном небе,

О днях без утрат и невзгод,

Дрожа, как серебряный стебель,

Ему эта струйка поет.

Поет ему неторопливо

О том, как все тихо кругом,

Поет об июне счастливом,

А мне о другом, о другом…

1961

Ленинградские девушки

Широкий ров пересекает луг,

Весенние в него сбегают воды.

Он кажется не делом чьих-то рук,

А давним порождением природы.

Я вспоминаю сорок первый год.

Здесь заняли мы свой рубеж когда-то.

Но этот ров у склона двух высот

Копали не саперы, не солдаты.

Здесь девушки работали. Они,

Совсем не по-военному одеты,

Пришли сюда в те роковые дни,

Я помню их платочки и береты.

И голоса их в памяти звучат…

Они, покинув этот луг зеленый,

Отправились не в тыл — а в Ленинград,

На ближние объекты обороны.

Они ушли, бесстрашно-молоды,

На плечи взяв тяжелые лопаты,

И каблучков их легкие следы

Оттиснулись на глине синеватой.

…Летят послевоенные года

Над Ленинградом, над страной, над миром;

Мы их, наверно, видим иногда,

Тех девушек, но мы проходим мимо.

Мы их не узнаем среди других —

В ту пору мы не вглядывались в лица.

Они ж молчат о прошлых днях своих:

У них — дела, им некогда гордиться.

Но есть другие — те, которых нет,

Которых повидать нигде не сможем.

Они не встретят над Невой рассвет,

Гулять не выйдут вечером погожим.

Они в свои квартиры не вбегут,

Даря улыбки и рукопожатья.

Лишь матери седые берегут

В своих шкафах их выпускные платья.

Да у подружек школьных, у друзей

Еще по старой памяти хранятся

Их фотоснимки довоенных дней —

Шесть на девять и девять на двенадцать.

Они ни встреч не помнят, ни разлук,

Ни голода, ни пламени, ни дыма, —

И смотрят на седеющих подруг

С улыбкой ясной и неповторимой.

1959

На Карельском перешейке

В лесной глубине перешейка,

Где шла боевая страда,

Осыпавшаяся траншейка

Теперь не ведет никуда.

Роняя легкие тени,

Осинки-подростки стоят

На месте надежд, и ранений,

И невозвратимых утрат.

Играют выводки лисьи,

Тропу пробивает трава,

От неотосланных писем

Дожди отнимают слова.

И пасмурными ночами,

Летя от приморских болот,

О чьей-то любви и печали

Осенний ветер поет.

1959

Воспоминание о госпитале

Когда отпустит боль —

Жизнь кажется легка,

И глубже синева,

И ярче облака,

И чище глубь реки,

И зеленее поле.

Жизнь кажется прекрасней,

Чем до боли.

1942—1959

Выздоровевший

Какая светлая воля,

Радость в душе и теле!..

Весною он вышел в поле,

С больничной сойдя постели.

Природы тайны живые,

Лесные сизые дали

Не заново, а впервые,

Казалось, ему предстали.

Где он проходил — мгновенно

Сужались пред ним канавы,

Доверчиво и смиренно

Пред ним расступались травы.

Он шел, он пьянел и слушал,

Хвалу ему листья пели,

И мир шептал ему в душу:

«Таков я на самом деле!

Таков я весь — без обмана, —

Поющий и говорящий;

Я завтра привычным стану,

Сегодня я — настоящий!»

1956

Голуби над элеватором

Они не знают про вчерашнее,

Они воркуют по-домашнему, —

Не на блокадных граммах вскормлены,

Не из блокадных ведер вспоены.

А он, гружен пшеницы тоннами,

Стоит над бедами вчерашними

Большими железобетонными

Боками сросшимися башнями.

И те, что воду брали в проруби,

Что на блокадном хлебе выжили,

С улыбкой смотрят:

вьются голуби

Над элеваторною крышею.

1959

«По взморью иду, вспоминая погибших друзей…»

* * *

По взморью иду, вспоминая погибших друзей,

Которые моря не видят уж многие годы,

Не видят земли, потому что покоятся в ней, —

На что им теперь небеса, и равнины, и воды.

Я вижу за них, как в свободном пространстве морском

Холодные волны идут на закат молчаливо

И парус белеет живым и небрежным мазком,

Живым лепестком на шершавой ладони залива.

Прибрежный песок огневые занес рубежи,

В развалинах дотов гнездятся счастливые птицы…

Осенняя память моя, помоги, подскажи,

Напомни былое, которое больше не снится.

Давно отстоялась нежданная горечь потерь,

Давно по друзьям все грома и ветра отрыдали,

Как будто сквозь сумерки лица их вижу теперь, —

Иль зренье души постепенно слабеет с годами?

Иль это растет равнодушия мутный ледок?

Иль память немеет, готовясь ко дню расставанья?

Иль мчится сквозь душу бушующий жизни поток,

Событий поток, размывающий воспоминанья?..

1960

Водоем справедливости

В старинной книге я прочел недавно

О том, как полководец достославный,

Вождь, Искандеру в ратном деле равный,

В былые отдаленные века

Из долгого и трудного похода,

Что длился месяц и четыре года,

На родину привел свои войска.

На двадцать семь дневных полетов птицы

(Доподлинно так в книге говорится)

Он всех врагов отбросил от границы,

И вот с победой в боевом строю

Вернулся он, не знавший поражений,

Склонить пред императором колени

И верность подтвердить ему свою.

Пред летней резиденцией владыки

Расположил он лагерь свой великий,

И, под толпы приветственные клики

Сойдя с лимонногривого коня,

В доспехах медных, грузен и степенен,

Поднялся он по яшмовым ступеням,

Руки движеньем стражу отстраня.

И царь царей, властитель вод и суши,

Тысячелетний этикет нарушив,

Добросердечен и великодушен,

Шагнул к нему — и чашу преподнес

С вином, достойным полководца славы,

С вином без горечи и без отравы,

С древнейшим соком виноградных лоз.

Такой нежданной чести удостоен,

С поклоном чашу принял старый воин,

Но не пригубил. Сердцем неспокоен,

Он вниз, на луг, невольно бросил взгляд,

Где наклонилась, жаждою влекома,

Над каменною чашей водоема

Усталая толпа его солдат.

Не с ними ли в походе дальнем пил он

Гнилую воду, смешанную с илом?

Не с ними ли пред смертью равен был он?

Теперь один за всех в почете он.

Он с войском шел по вражескому следу —

И вот не с войском делит он победу, —

От войска он победой отделен!

И что-то в сердце тайно всколыхнулось,

И что-то в нем дремавшее проснулось,

И Справедливость поздняя коснулась

Его своим невидимым крылом:

Минуя царедворцев и министров,

Сошел он вниз решительно и быстро,

И выплеснул он чашу в водоем.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Тот царь забыт. О давнем том походе

Лишь в книгах мы подробности находим.

Но песнь о старом воине в народе

Звучит еще и в наши времена.

А в водоеме все вода струится,

И, говорят, доныне в ней хранится

Тончайший привкус древнего вина.

1960

Железное дерево

Здесь ходят песчаные тучи,

Здесь мертвенно-бел солонец,

Здесь травы верблюжьи колючи —

Пустыни терновый венец.

И горы стеклянным отливом

Мерцают в дрожащей дали

(Как бы термоядерным взрывом

Оплавлены грани земли).

Кому здесь терпенья хватило

Воздвигнуть в просторе пустом

Железную ель над могилой,

Над чьим-то понурым крестом?

Не слушая мудрых советов,

Сюда, где ни троп, ни дорог,

Тяжелое дерево это

Пустынею кто-то волок.

О, эти наклонные трубы

В горячей пыли соляной,

Что швом неумелым и грубым

Приварены к стойке стальной!

Не шепчутся ветви невнятно,

Не источают смолу —

Лишь окислов горькие пятна

Ползут по стальному стволу.

И смотрит в пустынные дали

Безмолвнее, чем кипарис,

Железное древо печали

С ветвями, простертыми вниз.

…Не добрым раденьем завхоза,

Не дружбой, что дружбе верна,

Здесь чья-то предсмертная греза

Столь дерзостно воплощена.

Шагая пустыней угрюмой,

На дерево это взгляни,

О верности чьей-то подумай

И чью-то любовь помяни.

И вот отступает пустыня,

Отходят усталость и боль,

Блестит, будто северный иней,

На ветках осевшая соль.

Песчаные вихри не рыщут,

Не бредит земля о воде.

Прохлады нежнее и чище

Не сыщешь ты, сердце, нигде.

1960

Первый самолет

По копейке — ни много ни мало —

Шла в орлянку лихая игра,

И квадратное небо сияло

Над кирпичным колодцем двора.

Вдруг я выхлопы сверху услышал —

Будто чудо творя задарма,

К нам примчался, газуя по крышам,

Мотогонщик, сошедший с ума.

Вот он выпростал крылья и въехал

В тот небесный квадрат голубой,

Многократное рваное эхо

По задворкам таща за собой.

Тень его, распростершая руки,

Осенила провалы дворов,

Канализационные люки

И сырые поленницы дров.

Был под крыльями воздух спрессован,

Он слоился, блестел и гудел,

И, доверясь прозрачным рессорам,

Человек над землею летел.

И беды никакой не случилось,

Он давно промелькнул и утих, —

А старуха тревожно крестилась,

У помойки ведро опустив.

1960

Люблю корабли

Домов наших каменным стенам

Земная опора нужна;

Фундаментом зыбким и пенным

Под килем лежит глубина.

Чтоб моря седые невзгоды

Людей разделить не могли, —

Все лучшее взяв у природы,

Воздвиг человек корабли.

Обшитым железною кожей,

Им вечно стремиться вперед, —

В конструкции мирные вложен

На грузы и грозы расчет.

Сквозит в очертаньях упрямых

Вся гордость и сила земли.

Нужней и прекраснее храмов,

Надежней дворцов — корабли.

1960

«Города — продолженье природы…»

* * *

Города — продолженье природы,

Перекрестки таинственных троп.

Под железобетонные своды

Мы пришли из пещер и чащоб.

И песок стал витриной зеркальной,

И руда стала балкой стальной,

Глина, вставшая вертикально,

Нам предстала кирпичной стеной,

Но от каменных великолепий,

От чудес, что построили мы,

Манят нас молчаливые степи

И далекие манят холмы, —

Там, где нет ни стекла, ни металла,

Где природа дика и горда,

Где стеною глина не стала

И рудою осталась руда, —

Все нас тянет в лесную прохладу,

В неуют, к родниковой воде,

Будто скрягу к отцовскому кладу,

Что зарыт был неведомо где.

1962

Пустырь

Средь ящиков с битым стеклом,

Среди одуванчиков лысых

Коррозия — рыжая крыса —

Грызет металлический лом.

Торчат из древесной трухи

Меж травок, бессильных и сонных,

Внимательные лопухи —

Не уши ль слонов погребенных?

А птица летит тяжело

С клочком перепревшей соломы

Сквозь будущих окон стекло,

Сквозь будущих зданий объемы.

Их нет еще на чертеже,

Все здесь еще хмуро-понуро,

Но просится в небо уже

Грядущая их кубатура.

1960

Отпечатки на угле

Тянулись ввысь из джунглей разогретых

Таинственных растений веера.

Далекое младенчество планеты,

Беспечное ее позавчера.

Не донесли к нам черные скрижали

Великолепья зарослей густых —

Лишь отпечатки тайно удержали,

Лишь знаки отрицательные их.

Чтоб углем стать, за тысячи столетий

Распались их объемы и цвета;

Всей их красы единственный свидетель —

От них оставшаяся пустота.

Как детские ошибки и мечтанья,

Их оттиск смутен и неповторим,

Но о былом своем существованье

Они твердят отсутствием своим.

1959

Без украшений

Люблю вагонов и кают

Геометрический уют.

Здесь украшений лишних нет,

Здесь дерево, металл и свет.

Давно пора, давно пора

И жить, и строить без прикрас, —

И мудрые конструктора

С природою сближают нас.

В ней тоже ложных нет красот,

Она и в сложности проста;

Нагрузку нужную несет

Ее земная красота.

В ней ухищрений лишних нет:

На маки алые взгляни —

Им до зарезу нужен цвет,

Иначе б умерли они.

И лист кленовый вырезной

Прекрасен просто потому,

Что нужен он и в дождь, и в зной

Не нам, а клену самому.

Учусь у маков и планет,

У радуги и у листа, —

Ценою миллионов лет

Добыта эта красота,

Добыта эта простота.

1959

Лирика

Придуманы кем-то когда-то

Слова для хороших стихов:

И музы, и розы, и злато,

И вздохи, и трель соловьев.

Но лирика шляется где-то,

Не веря в такое старье, —

На вздохи, на все самоцветы

Теперь не приманишь ее.

Прилягу на мостик бетонный

У самого края шоссе:

В болотной канаве — тритоны

Во всей первозданной красе,

На лыжах жуки водяные

Идут по воде без мостов,

И пятна плывут нефтяные

Совсем необычных цветов,

О мир, в глубину устремленный,

Высокий, подножный, земной,

Твоей красоты эталоны

Пока что не найдены мной.

Быть может, за лугом шершавым,

За свалкою, за гаражом,

В цистерне огромной и ржавой

Поэзии свет отражен.

1960

Будущее кино

Смотрите мультфильмы! Там действуют дети и звери,

Там к доброму егерю зяблик в окошко стучится.

Правдивая ложь, где всегда я заранее верю

Во все, что начнется, всему, что сегодня случится.

Там людям содействуют звезды, там движутся горы,

Там зло наказуется бесповоротно и сразу, —

Не надо часами блуждать там наемным актерам

В не ими придуманных рощах, и вздохах, и фразах.

Там реки и розы умеют грустить и смеяться,

Там клены и люди, как братья, пускаются в танцы,

Там добрые чувства и мысли впрямую стремятся

От пальцев художника в сердце мое — без инстанций.

Искусство грядущего, ты, как дитя на рассвете,

Наставника ждешь. И провижу я кинокартины,

Где гений карает пороки и чтит добродетель,

Шекспира с Рембрандтом сливая в себе воедино.

1961

Над прозой

Труднее становится вдвое,

Когда вдруг почувствуешь ты,

Что вот наконец-то в герое

Живые возникли черты.

Пока он был мертвою глыбой,

Ты тропкой тащить его мог;

Он ожил — и сразу на выбор

Потребовал сотню дорог.

Путями побед и лишений

Шагает он, споря с тобой, —

И тысяча тысяч решений

Таится в детали любой.

Куда повернуть выключатель?

Над строчкою думай, потей.

Есть мрак — соучастник зачатий,

Есть свет — соглядатай смертей.

1960

Художник

Не смущаясь большим расстояньем,

Этот мальчик приходит сюда

Не для встреч и не для расставаний —

Просто любит смотреть поезда.

Под железнодорожным откосом,

Где и маленькой станции нет,

Он стоит, аккуратно причесан

И с опрятностью бедной одет.

Пусть там, дома, смеются и дразнят

И добра не пророчат ему,

Он приходит сюда как на праздник —

Удивляться и верить всему.

Будто птица, готовый к полету

И на цыпочки даже привстав,

Ждет он сказки.

Из-за поворота

Вырастает гремящий состав.

И квадраты горят золотые,

И по насыпи тени плывут,

И на стыках колеса литые

Громогласную песню куют.

И, исполненный гордости буйной,

Так победно трубит в вышине

Паровоз этот, сильный, как буйвол,

С невысоким горбом на спине.

И, подумав, помедлив минуту,

Не ища себе тропки прямой,

Как сквозь сон улыбаясь кому-то,

Отправляется мальчик домой.

Косогором, болотистым лугом

Он к поселку бредет своему,

Молчалив и почти что испуган

Красотой, непонятной ему.

1959

В покое

Давно он не был здесь — и снова

Пришел почувствовать простор.

И вот у озера большого

Разводит маленький костер.

На берегу темно и сыро,

Звезда в воде отражена,

Из вечереющего мира

Струится в сердце тишина.

…Ведерко с рыбой, запах тины,

Тепло живого огонька,

Кофейный привкус никотина

От старенького мундштука…

Покинув сыновей и внуков,

Старик пришел сюда опять,

Чтоб перед вечною разлукой

Богатство мира подсчитать.

1961

Глоток

До обидного жизнь коротка,

Ненадолго венчают на царство, —

От глотка молока до глотка

Подносимого с плачем лекарства.

Но меж теми глотками — заметь! —

Нам немало на выбор дается:

Можно дома за чаем сидеть,

Можно пить из далеких колодцев.

Если жизнь не легка, не гладка,

Если в жизни шагаешь далеко,

То не так уж она коротка,

И бранить ее было б жестоко.

Через горы, чащобы, пески,

Не боясь ни тумана, ни ветра,

Ты пошел от истоков реки —

И до устья дошел незаметно.

Вот и кончен далекий поход —

Не лекарство ты пьешь из стакана:

Это губы твои обдает

Горьковатая зыбь Океана.

1961

Отражение в реке

Река глубокая. Над ней

Прибрежный наклонился сад —

И отражения ветвей

На плоском зеркале лежат.

Порой колышет их волна,

Но, безучастна и темна,

Под пленкою зеркальной спит

Таинственная глубина.

Вот если б лак содрать с волны,

Поверхность зеркала разбить,

Чтоб всею глубью глубины

Цветущий мир отобразить!

1960

На заливе

Когда-нибудь все позабуду,

Но это останется вам:

Рассвет, будто тихое чудо,

Ступает по тихим волнам.

И сосенок тени, как лыжни,

От рощицы наискосок

На берег легли неподвижно,

Впечатались в белый песок.

Камней добродушные глыбы

В ночных бородавках росы,

И пахнет непойманной рыбой

Вода у песчаной косы.

1960

Первая зелень

В прозрачном и праздничном воздухе

На север летят журавли,

Травинок зеленые гвоздики

Проткнулись к нам из-под земли.

Торчат, коротки и не шелковы,

Иголочки ранние трав,

Средь них одуванчики желтые

Встают у дорожных канав.

Встают над весенними лужами,

Просторами удивлены,

Доверчивые, неуклюжие

Посланцы земной глубины.

1960

Черемухи

Черемухи наклоняются

Над омутами реки,

Глядят на них, восхищаются

Зеркальные двойники.

Довольные восхищением,

Доверчивы и чисты,

Черемухи отражениям

Дарят свои цветы.

А их уносит течением

За пристани и мосты.

1960

Деревья

Как древние добрые боги,

Забывшие святость свою,

Деревья стоят у дороги

В косматом веселом строю.

Хмельная их радует вьюга,

Они враспьяную пьяны,

Стоят они друг против друга,

Дорогою разделены.

Им любо под ветром качаться,

Они в серебре, в январе,

Местами хотят обменяться,

Как в пляске, как в детской игре.

Застигнутый ветра порывом,

Прищурюсь, зажмурюсь — и тут

Они в беспорядке счастливом

Друг другу навстречу шагнут.

1959

Короткая гроза

Над самым берегом реки

Шли тучи, как грузовики,

Везя косматые тюки

Невоплощенного дождя,

Шли, интервалов не блюдя, —

И сгрудились, столкнулись вдруг.

И потемнело все вокруг.

Гром — будто лопнувший баллон,

Помноженный на миллион.

И тонны ливня — под откос,

И пламя бьет из-под колес.

Вдруг — тишина. И гром забыт,

И влажен радостный покой.

Рессора радуги висит

Над нивами и над рекой.

Подсолнух в синий океан

Наводит золотой экран

И ловит солнце в небеси,

Вращаясь на своей оси.

1959

Середина марта

Ходит, в высоту подброшенное,

Облачко над головой;

Как ботинки неразношенные,

Снег скрипит на мостовой.

День такой сегодня новенький,

Он чему-то очень рад,

И сосульки, как морковинки,

Соблазнительно висят.

И по взгорью к лесу синему

Путь-дорога пролегла —

Холодна еще по-зимнему,

Да по-вешнему светла.

1960

Лесной полустанок

В пространствах осенних ночных,

Как серая птица-подранок,

Нахохлившийся полустанок

Под сосны забился, притих.

И дождик, и поезда нет,

И утро настанет не скоро.

Горит огонек семафора —

Дробинки краснеющий след.

1959

Городской сад

Осенний дождь — вторые сутки кряду,

И, заключенный в правильный квадрат,

То мечется и рвется за ограду,

То молчаливо облетает сад.

Среди высоких городских строений,

Над ворохами жухлого листа,

Все целомудренней и откровенней

Деревьев проступает нагота.

Как молода осенняя природа!

Средь мокрых тротуаров и камней

Какая непритворная свобода,

Какая грусть, какая щедрость в ней!

Ей все впервой, все у нее — вначале,

Она не вспомнит про ушедший час, —

И счастлива она в своей печали,

И ничего не надо ей от нас.

1960

«Любовь ведет через пустыни…»

* * *

Любовь ведет через пустыни

И через горные хребты,

И на ветру она не стынет,

И не боится высоты.

Порою с поворота глянет —

И вдаль с улыбкою зовет,

И, обнадеживая, ранит,

И жаловаться не дает.

Куда б ни ехал, где б ни шел ты —

Всегда с тобой она в пути, —

Не та, которую нашел ты,

А та, которой не найти.

1961

В этом веке

Еще байдарки тащат волоком

Через болотистую гать,

Еще поэтам и геологам

На свете есть чего искать.

Еще по незнакомой местности

Через весенний бурелом

Путем счастливой неизвестности

Идут влюбленные вдвоем.

Есть где-то реки безымянные,

Цветы неведомых полян,

Тропинки странные, нежданные,

Ведущие в лесной туман.

И, отвергая слог напыщенный,

Маня под солнце из квартир,

Высокой техникой насыщенный,

Взрослея, не стареет мир.

1960

«Вот девушка стоит на солнцепеке…»

* * *

Вот девушка стоит на солнцепеке

И, голову красиво наклоня,

Глядит с холма в разлет полей широких,

Кого-то ждет — да только не меня.

Меня давно уж дождалась другая,

С ней я не знаю горя и невзгод:

А все-таки порой краса чужая

Под сердце вдруг иголочкой кольнет.

Почудится, что я почти что вечен,

Что старость бесконечно далека,

Что голубями легкими на плечи

Слетают утренние облака.

1958

Вьюга

Кто-то лапкой скребется в окошко,

Кто-то плачет за нашим окном, —

Как озябшая белая кошка,

Вьюга жалобно просится в дом.

Голосок ее тонок и грустен.

Пожалеем ее, хоть на час

Дверь откроем и в комнату впустим —

Пусть погреется вьюга у нас.

1957

«Никакою тропой не вернуться к тебе, невидимке…»

* * *

Никакою тропой не вернуться к тебе, невидимке,

Но, проглянув сквозь годы тревог и нежданных потерь,

У лесного ручья на случайно удавшемся снимке

Ты стоишь под черемухой в платье, не модном теперь.

В этот утренний лес не вступили еще лесорубы,

В этом небе еще довоенные спят облака.

Вот сейчас улыбнутся по-детски припухлые губы,

И движением легким прическу поправит рука.

Может, все-таки можно к тебе на минутку вернуться,

И со снимка сманить, и войти с тобой в нынешний год?

…Платья новые шьются, и новые песни поются,

И на старых тропинках полынь молодая растет.

1961

Слезы

Редко от радости плачем мы.

Может, один лишь раз

Радость у горя берет взаймы

Слезы в счастливый час.

Ветер шуршит весенней листвой,

Утро зовет в поход,

Радость — честна, радость с лихвой

Горю свой долг вернет.

Но на пороге дальней зимы,

Все испытав всерьез,

Слезы счастливые вспомним мы —

Горьких не вспомним слез.

1959

Жизнь не кончается

Жизнь не кончается там, где кончается, —

Что-то другое там начинается.

Только не райское, только не адское:

Ляжешь пылинкой на чьем-то лацкане,

Станешь травинкой и чьей-то сказкою,

Белой снежинкой приникнешь ласково

К чьему-то окошку в вечерний час.

1959

Один человек

Один человек мною примечен —

В залив выезжает он каждый вечер.

Он лодку ведет от речного устья,

Он смотрит на воду с тайной грустью.

И чайка, летящая над камышами,

Что-то кричит, его утешая.

Он тихо гребет к заливу, к заливу;

Вода расступается молчаливо.

Ни всплеска весла, ни скрипа уключин,

У лодки ход, как во сне, беззвучен.

Потом он тихо опустит весла,

Сидит — и вьется дым папиросный.

Чего он ждет в тишине залива —

Какого чуда, какого дива?

Зачем не спешит он к устью речному,

К вечернему крову, к тихому дому?

Неужто ждет он, неужто верит,

Что с кем-то вдвоем вернется на берег?

Залив расступается шире, шире,

Стоят маяки в бессонном дозоре…

Кого потерял он в огромном мире?

Кого потерял он в осеннем море?

1961

Орфей

Глядя в будущий век, так тревожно ты, сердце, не бейся:

Ты умрешь, но любовь на Земле никогда не умрет.

За своей Эвридикой, погибшей в космическом рейсе,

Огнекрылый Орфей отправляется в звездный полет.

Он в пластмассу одет, он в сверхтвердые сплавы закован,

И на счетных машинах его программирован путь, —

Но любовь есть любовь, и подвластен он древним законам,

И от техники мудрой печаль не легчает ничуть.

И, сойдя на планете неведомой, страшной и дивной,

Неземным бездорожьем с мечтою земною своей

Он шагает в Аид, передатчик включив портативный,

И зовет Эвридику, и песню слагает о ней.

Вкруг него подчиненно нездешние звери толпятся,

Трехголовая тварь перепончатым машет крылом,

И со счетчиком Гейгера в ад внеземных радиаций

Сквозь леса из кристаллов он держит свой путь напролом.

…Два зеленые солнца, пылая, встают на рассвете,

Голубое ущелье безгрешной полно тишиной, —

И в тоске и надежде идет по далекой планете

Песнопевец Орфей, окрыленный любовью земной.

1961

ИЗ КНИГИ «СТИХОТВОРЕНИЯ», 1965

Высокое равенство

Зверь, в сущности, доволен малым:

Ему нужны еда и сон.

Вовек не станет он Дедалом,

Но и не сбросит бомбы он.

Но человечество особый

Собой являет род и вид:

Меж доброй мудростью и злобой

Здесь бездна целая лежит.

Из одного как будто теста,

Да вот припек у всех иной:

Есть люди — выше Эвереста,

Есть — ниже ямы выгребной.

Но мы взрывать не будем горы,

Чтоб их с низинами сравнять,

Чтоб стала жизнь равниной голой,

Где тишь болотная да гладь.

Нет, мы хотим, чтоб на планете

Все были в помыслах чисты,

Чтобы для всех настал на свете

Век мудрости и доброты!

Чтоб не вершиной одинокой,

Не ямою у входа в храм, —

Чтоб каждый стал горой высокой,

Но дружественной всем горам!

1962

Именной век

В минувшее бросаю взгляд

С вершины, мне дарованной.

Историками все подряд

Века пронумерованы.

Но нам достался век иной,

И это помнить надобно:

Он не простой, не номерной —

Он именной, он — Атомный.

Подняв главу до облаков,

Где только птицы реяли,

Он над курганами веков

Встает Казбеком времени.

Мы отвечаем в этот век

За все века грядущие —

Чтоб мог и дальше Человек

Считать года идущие.

1963

Берег Леты

По склону медлительной Леты

Свершая последний маршрут,

Угасшие авторитеты,

Как черные угли, плывут.

Забыв о прижизненной славе,

И уксус излив, и елей,

Поэты, как бревна при сплаве,

Плывут косяками по ней.

Короны плывут, позументы,

Плывут олимпийцев венки,

Низвергнутые монументы,

Плывут, будто пробки, легки.

Ты скажешь: «Печальны итоги

Земного бытья и житья,

Коль даже недавние боги

Скользят в океан забытья».

Но я тебе тихо отвечу:

«Пусть боги растают во мгле,

Никто перед Летой не вечен, —

Но Вечное есть на земле.

Я, смертный, душою спокоен

За свой человеческий род,

Я вижу — за этой рекою

Бессмертия берег встает.

Там влагообильные тучи

Плывут над просторами нив,

Там трудится пахарь могучий,

Из Леты волов напоив.

И жница с лицом неусталым

Оттуда глядит на меня,

И молотом бьет по металлу

Кузнец — покровитель огня».

1964

Донный лед

Бывает так не каждый год.

Но иногда со дна реки

Всплывает грузный донный лед —

Об этом знают речники.

Он отрывает ото дна

Все, что таила глубина.

Выносит он на белый свет,

Чтоб в море унести скорей,

Обломки ржавых якорей

От кораблей, которых нет.

Он не скрывает ничего,

Прозрачен он, как честный суд,

И тайны, вмерзшие в него,

Речными плесами плывут.

Неотвратимый, как закон,

Из глуби, где забвенья мгла,

Убийцы нож выносит он,

Обрез, что бил из-за угла.

Несет он по речной волне

На дне лежавший много лет,

Не побывавший на войне,

Но бывший в деле пистолет.

И, вмерзшая в прозрачный лед,

Серебреников горсть плывет —

Их в страхе бросила рука

Иуды и клеветника.

Давно истлели мертвецы,

Но причинивший много зла

И в воду спрятавший концы

Вдруг видит: Истина всплыла.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Чтобы чиста была река

Во все грядущие века,

Чтоб не мутнела глубина,

Всплывают истины со дна.

1961

Праздники

Бывало — жарили, варили;

Бывало — гости до утра.

Мне ж, чуть стемнеет, говорили:

«Повеселился, спать пора».

Хотя бы в скважину дверную

Взглянуть хотелось мне до слез

В жизнь праздничную, в жизнь иную —

В ту, до которой не дорос.

И, пробуя со сном бороться,

Я верил, отходя ко сну,

Что самый праздник-то начнется,

Когда я накрепко усну.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Как быстро годы пролетели!

А старость будет ли добра?

К сосновой подведет постели

И скажет: «Пожил, спать пора!»

Что, если было бы возможно

Проснуться — и найти к вам путь,

Цветком пробиться придорожным

И незаметно, осторожно

В грядущий праздник заглянуть?

1960

Умей

Умей, умей себе приказывать,

Муштруй себя, а не вынянчивай.

Умей, умей себе отказывать

В успехах верных, но обманчивых.

Умей отказываться начисто,

Не убоясь и одиночества,

От неподсудного ловкачества,

От сахарина легких почестей.

От ласки, платой озабоченной,

И от любви, достаток любящей,

И от ливреи позолоченной

Отказывайся — даже в рубище.

От чьей-то равнодушной помощи,

От чьей-то выморочной сущности…

Отказывайся — даже тонущий —

От недруга руки тянущейся!

1963

Спросил у памяти

Стоит ли былое вспоминать,

Брать его в дорогу, в дальний путь?..

Все равно — упавших не поднять,

Все равно — ушедших не вернуть.

И сказала память: «Я могу

Все забыть, но нищим станешь ты,

Я твои богатства стерегу,

Я тебя храню от слепоты».

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

В трудный час, на перепутьях лет,

На подмогу совести своей

Мы зовем былое на совет,

Мы зовем из прошлого друзей.

И друзья, чьи отлетели дни,

Слышат зов — и покидают ночь.

Мы им не поможем — но они

К нам приходят, чтобы нам помочь.

1963

Дом культуры

Вот здесь, в этом Доме культуры,

Был госпиталь в сорок втором.

Мой друг, исхудалый и хмурый,

Лежал в полумраке сыром.

Коптилочки в зале мигали,

Чадила печурка в углу,

И койки рядами стояли

На этом паркетном полу.

Я вышел из темного зданья

На снег ленинградской зимы,

Я другу сказал «до свиданья»,

Но знал, что не свидимся мы.

Я другу сказал «до свиданья»,

И вот через много лет

Вхожу в это самое зданье,

Купив за полтинник билет.

Снежинки с пальто отряхая,

Вхожу я в зеркальную дверь.

Не едкой карболкой — духами

Здесь празднично пахнет теперь.

Где койки стояли когда-то,

Где умер безвестный солдат,

По гладким дубовым квадратам

Влюбленные пары скользят.

Лишь я, ни в кого не влюбленный,

По залу иду стороной,

И тучей железобетонной

Плывет потолок надо мной.

…С какою внезапною властью

За сердце берет иногда

Чужим подтвержденная счастьем

Давнишняя чья-то беда!

1962

Стены дворов

1

Загляну в знакомый двор,

Как в забытый сон.

Я здесь не был с давних пор,

С молодых времен.

Над поленницами дров

Вдоль сырой стены

Карты сказочных миров

Запечатлены.

Эти стены много лет

На себе хранят

То, о чем забыл проспект

И забыл фасад.

Знаки счастья и беды,

Память давних лет —

Детских мячиков следы

И бомбежки след.

2

Ленинградские дворы,

Сорок первый год,

Холостяцкие пиры,

Скрип ночных ворот.

Но взывают рупора,

Поезда трубят, —

Не пора ли со двора

В райвоенкомат!

Что там плачет у ворот

Девушка одна?

— Верь мне, года не пройдет —

Кончится война.

Как вернусь я через год —

Выглянь из окна.

Мы с победою придем

В этот старый дом,

Патефоны заведем,

Сходим за вином.

3

Здравствуй, двор, прощай, война…

Сорок пятый год.

Только что же у окна

Девушка не ждет?

Чья-то комната во мгле,

И закрыта дверь.

Ты ее на всей земле

Не найдешь теперь.

Карты сказочных планет

Смотрят со стены,

Но на них — осколков след,

Клинопись войны.

4

Старый двор, забытый сон,

Ласточек полет,

На окне магнитофон

Про любовь поет.

Над поленницами дров

Бережет стена

Карты призрачных миров,

Ливней письмена.

И струится в старый двор

Предвечерний свет…

Все — как было с давних пор,

Но кого-то нет.

Чьих-то легоньких шагов

Затерялся след

У далеких берегов

Сказочных планет.

Средь неведомых лугов,

В вечной тишине…

Тени легких облаков

Пляшут на стене.

1963

Невосстановленный дом

Вибрируют балки над темным провалом

И стонут, от ветра дрожа.

Осенние капли летят до подвала

Свободно сквозь три этажа.

Осеннего дождика тусклые иглы

Летят сквозь холодную тьму, —

И те, кого бомба в подвале настигла,

Не снятся уже никому.

Сюда, где печалились и веселились,

Где бились людские сердца,

Деревья, как робкие дети, вселились,

Вошли, не касаясь крыльца.

Подросток осинка глядит из окошка,

Кивает кому-то во мглу,

И чья-то помятая медная брошка

Лежит на бетонном полу.

1961

«Не пиши о том, что под боком…»

* * *

Не пиши о том, что под боком,

Что изведано вполне, —

Ты гони стихи за облаком,

Приучай их к вышине.

Над горами и над пашнями

Пусть взвиваются они —

Ты стихи не одомашнивай,

На уют их не мани!

Не давай кормиться около

Мелких радостей и смут —

Пусть взмывают, будто соколы,

В холод, в синий неуют!

Изнемогши и заиндевев,

С неподкупной вышины

То, что никому не видимо,

Разглядеть они должны!

1963

Рисовавший на скалах

На все земные времена

Им заарканены мгновенья,

И в каждой линии видна

Охотничья повадка гения.

Олени врезаны в гранит

Штрихами резкими, как молнии,

А жизнь в них бьется и кипит,

Они легки, как сон припомненный.

Он их ловил и убивал

И не просил у них прощения,

Но жизнь им вечную давал

В обмен за плоть, за насыщение.

Он действовал наверняка,

Исполнен зоркости и смелости,

И — нам в подарок — сквозь века

Пригнал свою добычу в целости.

1963

Наследственность

Нас не обманешь божьим раем:

Бессмертья нет — мы это знаем.

Но все ль развеется в былом?

Наследственность бессмертной птицей

Влюбленным на плечи садится

И осеняет их крылом.

Нет, дело не в портретном сходстве —

Вся жизнь твоя бросает отсвет

В далекий день, в грядущий род.

Она души твоей чертами,

Она делами и мечтами

В твоих потомках оживет.

Самой природой ты допущен

В мир предстоящий, настающий,

И от тебя зависит он.

Пусть не расчетливостью черствой —

Пусть добротою и упорством

Ты в ком-то будешь отражен.

Знай: мы в забвение не канем,

Как в пропасть падающий камень,

Как пересохшая река.

Наследственность бессмертной птицей

Влюбленным на плечи садится,

Зовет в грядущие века.

1964

Почта

Здесь гасят, гасят марки,

Не зная сожаленья.

Ложится штемпель маркий

На их изображенья.

Их гасит штемпель строгий,

Зато права дает им

На дальние дороги,

На дальние полеты.

Ты скажешь, что почтенней

Негашеным и чистым

Улечься на храненье

В альбом филателиста?

Нет! Лучше уж движенье,

Ведущее к забвенью,

Чем самосбереженье

И тихое нетленье!

Что с ними будет после —

Никто гадать не может,

А времени компостер

Бессмертия дороже.

Гаси их, штемпель маркий,

Нарядных и красивых!

Погашенные марки

Ценнее негасимых.

1963

Выбор ветра

Птицам ветер не нужен попутный:

Хоть помочь он старается им,

Но при нем им становится трудно

Управлять опереньем своим.

Пусть сидит себе век на болоте

Тот, кто ветра попутного ждет.

Ведь свободу и точность в полете

Не попутный, а встречный дает.

1961

Невзгоды

Бывает — жизнь поранит и обманет,

Но ты преодолей свою печаль.

Пусть светится окно твое в тумане —

Назло судьбе ты свет не выключай.

Ты верь в свою удачу-недотрогу,

На твой огонь она придет в свой час.

Чтобы для счастья проторить дорогу,

Порой невзгоды посещают нас.

1962

Грешники

В грехах мы все — как цветы в росе,

Святых между нами нет.

А если ты свят — ты мне не брат,

Не друг мне и не сосед.

Я был в беде — как рыба в воде,

Я понял закон простой:

Там грешник приходит на помощь, где

Отвертывается святой.

1962

Личный враг

Не наживай дурных приятелей —

Уж лучше заведи врага:

Он постоянней и внимательней,

Его направленность строга.

Он учит зоркости и ясности —

И вот ты обретаешь дар

В час непредвиденной опасности

Платить ударом за удар.

Но в мире и такое видано:

Добром становится беда,

Порою к дружбе неожиданно

Приводит честная вражда.

Не бойся жизни, но внимательно

Свою дорогу огляди.

Не наживай дурных приятелей —

Врага уж лучше заведи.

1961

Рядом с небом

Мы все, как боги, рядом с небом

Живем на лучшей из планет.

Оно дождем кропит и снегом

Порой наш заметает след.

Но облачное оперенье

Вдруг сбрасывают небеса, —

И сквозь привычные явленья

Проглядывают чудеса.

…И лунный свет на кровлях зданий,

И в стужу — будто на заказ —

Рулоны северных сияний

Развертываются для нас,

И памятью об общем чуде

Мерцают звезды в сонной мгле, —

Чтобы не забывали люди,

Как жить прекрасно на Земле.

1961

Стихи природы

Окрестность думает стихами,

Но мы не разбираем слов.

То нарастает, то стихает

Шальная ритмика ветров.

Неся дожди на берег дымный,

В раструбы раковин трубя,

Моря себе слагают гимны —

И сами слушают себя.

И скачут горные потоки

По выступам и валунам,

Твердя прерывистые строки, —

Но только грохот слышен нам.

Лишь в день прощанья, в час ухода,

В миг расставальной тишины

Не шумы, а стихи природы,

Быть может, каждому слышны.

В них сплетены и гром, и шорох

В словесную живую нить —

В те строки тайные, которых

Нам негде будет разгласить.

1962

Миг

Не привыкайте к чудесам —

Дивитесь им, дивитесь!

Не привыкайте к небесам,

Глазами к ним тянитесь.

Приглядывайтесь к облакам,

Прислушивайтесь к птицам,

Прикладывайтесь к родникам, —

Ничто не повторится.

За мигом миг, за шагом шаг

Впадайте в изумленье.

Все будет так — и все не так

Через одно мгновенье.

1964

Однажды в тайге

На откосе крутого оврага,

Там, где не было встреч и разлук,

Красота, как медовая брага,

Закружила мне голову вдруг.

Я шагнул по нетоптанной глине,

Я нагнулся — и чистый родник,

Одиноко журчавший доныне,

Благодарно к ладоням приник.

И в кипенье, в хрустальных изломах,

Отразил он сверкание дня,

И доверчиво ветви черемух

Наклонились, касаясь меня.

Их цветы засияли, как звезды,

Будто славя рожденье свое, —

Будто я красоту эту создал

Тем, что первым увидел ее…

1963

Скромность

Мы взглядом простор окинем,

Взойдя на бархан крутой.

Весною цветет пустыня,

Казавшаяся пустой.

Растенья-эфемериды

Так рады, выйдя на свет, —

Для грусти и для обиды

Минутки свободной нет.

Не жить им в разгаре лета,

Никто не обережет, —

Но травы тянутся к свету,

К солнцу, что их сожжет.

В их жизни, такой недлинной,

Многое им дано, —

Как мед в бутыли старинной,

Время их сгущено.

И рады они, как дети,

И славят ясные дни,

И пресного долголетья

Не просят себе они.

1963

Под Лугой

Не зная дорог и обочин,

Шагаю в лесной глубине.

Какие просторные ночи

Подарены осенью мне!

Под этим таинственным кровом

Земля — словно дальняя весть,

Весь мир темнотой зашифрован,

Его невозможно прочесть.

Он полон надежд и наитий,

В нем нет ни вещей, ни имен,

Он праздничен и первобытен,

Как в детстве приснившийся сон.

В нем спутала все расстоянья

Ночная нестрашная мгла —

Чтоб тайная радость незнанья,

Как в сказке, к открытьям вела.

1962

Движение

Как тревожно трубят старики паровозы,

Будто мамонты, чуя свое вымиранье, —

И ложится на шпалы, сгущается в слезы

Их прерывистое паровое дыханье.

А по насыпи дальней неутомимо,

Будто сами собой, будто с горки незримой,

Так легко электрички проносятся мимо —

Заводные игрушки без пара и дыма:

И из тучи, над аэродромом нависшей,

Устремляются в ночь стреловидные крылья,

Приближая движенье к поэзии высшей,

Где видна только сила, но скрыты усилья.

1962

Острова Воспоминаний

В бесконечном океане

Пролегает курс прямой.

Острова Воспоминаний

Остаются за кормой.

Там дворцы и колоннады,

Там в цветы воплощены

Все минувшие услады

И несбывшиеся сны.

Но, держа свой путь в тумане,

Бурями держа свой путь,

К Островам Воспоминаний

Ты не вздумай повернуть!

Знай — по мере приближенья

Покосятся купола,

Рухнут стройные строенья —

Те, что память возвела.

Станет мир немым и пресным,

Луч померкнет на лету,

Девушка с лицом прелестным

Отшатнется в пустоту.

И, повеяв мертвечиной,

В сером пепле, нищ и наг,

Канет в черную пучину

Сказочный архипелаг.

Ты восплачешь, удрученный, —

В сердце пусто и темно,

Словно бурей мегатонной

Всё былое сметено…

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Знай — в минувшем нет покоя.

Ты средь штормов и тревог

Береги свое былое —

Не ищи к нему дорог.

Только тот, кто трудный, дальний

Держит путь среди зыбей,

Острова Воспоминаний

Сохранит в душе своей.

1962

Средний возраст

А где-то там, куда нам не вернуться, —

В далеком детстве, в юности, вдали, —

По-прежнему ревнуют, и смеются,

И верят, что прибудут корабли.

У возраста туда не отпроситься, —

А там не смяты травы на лугу,

И Пенелопа в выгоревшем ситце

Все ждет меня на давнем берегу.

Сидит, руками охватив колено,

Лицом к неугасающей заре,

Нерукотворна, неприкосновенна —

Как мотылек, увязший в янтаре.

1962

На озере

Это легкое небо — как встарь, над моей головой,

Лишь оно не стареет с годами, с летами.

Порастают озера высокой, спокойной травой,

Зарастают они водяными цветами.

Ты на камне стояла, звала меня смуглой рукой,

Ни о чем не грустя и сама себя толком не зная.

Отраженная в озере, только здесь ты осталась такой —

На земле ты иная, иная, иная.

Только здесь ты еще мне верна, ты еще мне видна —

Но из глуби подкрадывается забвенье.

Не спеша к тебе тянутся тихие травы со дна,

Прорастают кувшинки сквозь твое отраженье.

1964

ИЗ КНИГИ «СВОДЫ»

Первопутник

Дорога может быть проложена

Одним — его забудут имя.

А после сколько будет хожено

И езжено по ней другими!

Чем путь верней и несомненнее,

Следов тем больше остается, —

И тем трудней под наслоеньями

Увидеть след первопроходца.

Но пешеходная ли, санная

Или с фельдъегерскою прытью —

Дорога будет та же самая,

Меняться будут лишь событья.

Она булыгою оденется,

Потом гудрон на щебень ляжет —

Не раз ее одежда сменится,

Но суть останется все та же.

На ней делиться будут мыслями,

Спешить на свадьбы и сражения,

Смеяться, плакать — независимо

От способа передвижения.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Автомобильная механика

Придет на смену тяге конной —

А там следы босого странника

Лежат под лентою бетонной.

1965

До Прометея

Костер, похрустывая ветками,

Мне память тайную тревожит —

Он был зажжен в пещерах предками

У горно-каменных подножий.

Как трудно было им, единственным,

На человеческом рассвете,

На неуютной и таинственной,

На необстроенной планете.

Быть может, там был каждый гением

(Бездарность выжила б едва ли) —

С таким бессмертным удивлением

Они нам Землю открывали.

На них презрительными мордами,

Как на случайное уродство,

Посматривали звери, гордые

Своим косматым первородством.

Мы стали опытными, взрослыми,

А предки шли призывниками,

Как смертники, на подвиг посланные

Предшествующими веками.

…Еще не поклонялись идолам,

Еще анналов не писали…

А Прометей был после выдуман —

Огонь они добыли сами.

1965

«Путь капли по стеклу и путь огня в лесу…»

* * *

Путь капли по стеклу и путь огня в лесу,

Путь падающих звезд в душе своей несу,

Путь горного ручья, бегущего к реке,

И тихий путь слезы, скользящей по щеке.

Путь пули и пчелы несу в душе своей,

Пути ушедших лет, пути грядущих дней;

Шаги чужих невзгод и радостей чужих

Вплетаются в мой шаг, и не уйти от них.

Пусть тысячи путей вторгаются в мой путь,

Но если бы я смог минувшее вернуть,

Его б я выбрал вновь — неверный, непрямой:

Он мой последний путь и первопуток мой.

1966

Наследующий землю

Воспеваем всякий транспорт,

Едущих на нем и в нем,

И романтикой пространства

Нынче век заворожен.

Но пока летаем, ездим

И других зовем в полет,

Кто-то трудится на месте

И безвыездно живет.

Он отцовского селенья

Не сменял на города,

И не ждет перемещенья,

И не мчится никуда.

По изведанным полянам

Он шагает, как в дому,

И травинки крупным планом

Открываются ему.

И пока спешим и спорим,

Одному ему слышна

Наливающихся зерен

Трудовая тишина.

Раньше всех он что-то понял,

Что-то в сердце уберег, —

И восходит символ Поля

Над символикой дорог.

1965

Статистика

Статистика, строгая муза,

Ты реешь над каждой судьбой.

Ничто для тебя не обуза,

Никто не обижен тобой.

Не всматриваешься ты в лица

И в душу не лезешь, — а все ж

Для каждой людской единицы

В таблицах ты место найдешь.

В рядах твоей жесткой цифири,

В подсчеты и сводки включен,

Живу я, единственный в мире,

Но имя мое — легион.

Умру — и меня понемногу

Забудут друзья и родня.

Статистика, муза Итогов,

Лишь ты не забудешь меня!

В простор без конца и границы,

Бессмертной дорогой живых

Шагает моя единица

В дивизиях чисел твоих.

1966

«Снимая тела, и конечности…»

* * *

Снимая тела, и конечности,

И лица недобрых и добрых,

У всепобеждающей вечности

Мгновенья ворует фотограф.

Ты здесь посерьезнел, осунулся,

Но там, словно в утренней дымке,

Живешь в нескончаемой юности

На тихо тускнеющем снимке.

Там белою магией магния,

Короткою вспышкой слепою

Ты явлен из времени давнего

На очную ставку с собою.

Вглядись почестней и попристальней

В черты отдаленного брата —

Ведь все еще слышится издали

Внезапный щелчок аппарата.

1965

Праздник на Елагином острове

Ракеты взлетают над лугом,

Над парком летят наугад.

Смотри, с каким детским испугом

За ними деревья следят.

Как будто сегодня не праздник,

И новый надвинулся бой,

Как будто готовятся к казни,

Не зная вины за собой.

Они улететь бы хотели

От этих веселых зарниц;

Трепещут их зыбкие тени

Крылами испуганных птиц.

Как будто в их памяти тайной

Под взлет карнавальных ракет

Зажегся тревожно-печальный

Военный, непраздничный свет.

1965

«Нам снится не то, что хочется нам…»

* * *

Нам снится не то, что хочется нам, —

Нам снится то, что хочется снам.

На нас до сих пор военные сны,

Как пулеметы, наведены.

Они нас вталкивают в поезда,

Везут, не спрашивая куда.

И снятся пожары тем, кто ослеп,

И сытому снится блокадный хлеб.

И те, от кого мы вестей не ждем,

Во сне к нам запросто входят в дом.

Входят друзья довоенных лет,

Не зная, что их на свете нет.

И снаряд, от которого случай спас,

Осколком во сне настигает нас.

И, вздрогнув, мы долго лежим во мгле —

Меж явью и сном, на ничьей земле.

1966

«Нас женщины в путь провожают…»

* * *

Нас женщины в путь провожают

Порой на года, на года —

И словно заранее знают,

Где нас ожидает беда.

Негромкие их наставленья,

Улыбки встревоженных лиц

За нами летят в отдаленье,

Как стая невидимых птиц.

Где помощи нет ниоткуда,

Где ждет нас последняя тьма —

Порой совершается чудо:

Опасность уходит сама.

Она за крутым поворотом

Скрывается, нас не губя, —

Как будто вспугнул ее кто-то

Иль принял ее на себя.

И снова ночные скрижали

Струят утешительный свет.

А тех, кто нас в путь провожали,

Быть может, в живых уже нет.

1966

Удача

Под Кирка-Муола ударил снаряд

В штабную землянку полка.

Отрыли нас. Мертвыми трое лежат,

А я лишь контужен слегка.

Удача. С тех пор я живу и живу,

Здоровый и прочный на вид.

Но что, если все это — не наяву,

А именно я был убит?

Что, если сейчас уцелевший сосед

Меня в волокуше везет,

И снится мне сон мой, удачливый бред

Лет эдак на двадцать вперед?

Запнется товарищ на резком ветру,

Болотная чвякнет вода, —

И я от толчка вдруг очнусь — и умру,

И все оборвется тогда.

1958

«В кинозал, в нумерованный рай…»

* * *

В кинозал, в нумерованный рай,

Я войду и усядусь на место.

Я ведь зритель — мне что ни играй,

Все равно мне смотреть интересно.

Знаю, кончится дело добром,

И героя звезда не угаснет,

Но подальше, на плане втором,

Будет будничней все и опасней.

Вдруг возникнет болотная гать;

Напряженно-усталые лица.

Пулемет, не умеющий лгать,

Застрочит — и нигде не укрыться.

И покуда ведущий артист

Обзаводится нужною раной,

Нанятой за десятку статист

Упадет и не встанет с экрана.

И оттуда на теплый балкон,

И в партер, и в уютные ложи

Вдруг потянет таким сквозняком,

От которого холод по коже.

1965

«Отступление от Вуотты…»

* * *

Отступление от Вуотты,

Полыхающие дома…

На земле сидел без заботы

Человек, сошедший с ума.

Мир не стоил его вниманья,

И навеки отхлынул страх,

И улыбка всепониманья

На его блуждала губах.

Он молчал, как безмолвный Будда,

Все сомненья швырнув на дно, —

Это нам было очень худо,

А ему уже — все равно.

Было жаль того человека,

В ночь ушедшего дотемна, —

Не мертвец был и не калека,

Только душу взяла война.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Не от горя, не от оружья,

Не от ноши не по плечу, —

От безумного равнодушья

Я себя уберечь хочу.

В мире радостей и страданья,

В мире поисков без конца,

Я улыбку всепониманья

Терпеливо гоню с лица.

1969

Мирная ночь

Не пойму — со мною рядом

Или где-то за стеной

Кто-то стуком, мерным ладом

Тихо спорит с тишиной.

Не мое ли сердце это?

Или капли за окном?

Или то звучит планета,

Как блокадный метроном?

Тихий звук почти не слышен,

Вроде бы его и нет,

Но крылом летучей мыши

Машет ночь ему в ответ.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Где-то близко, под удобным

Изголовием моим

Мир тиктакает, как бомба

С механизмом часовым.

1966

Дом, предназначенный на снос

Двери — настежь, песни спеты,

Счетчики отключены,

Все картины, все портреты

Молча сняты со стены.

Выехали все живые,

Мебель вывезли — и весь

Этот дом вручен впервые

Тем, кто прежде жили здесь.

Тем, кто в глубину погоста

Отошли на все века…

(А под краской — метки роста

У дверного косяка…)

В холодке безлюдных комнат

Не осталось их теней,

Но слои обоев помнят

Смены жизней и семей.

Здесь покоя не ищите

В упаковке тишины —

Здесь взрывчаткою событий

Этажи начинены.

Здесь — загадка на загадке,

Свет и тьма, добро и зло…

Бьет мальчишка из рогатки

В запыленное стекло.

1965

«Отлетим на года, на века…»

Екатерине Григорьевой

* * *

Отлетим на года, на века —

Может быть, вот сейчас, вот сейчас

Дымно-огненные облака

Проплывут под ногами у нас.

И вернемся, вернемся опять

Хоть на час, хоть на десять минут.

Ничего на Земле не узнать,

В нашем доме другие живут.

В мире нашем другие живут,

В море нашем — не те корабли.

Нас не видят, и не узнают,

И не помнят, где нас погребли.

Не встречают нас в прежнем жилье

Ни цветами, ни градом камней, —

И не знает никто на Земле,

Что мы счастливы были на ней.

1967

Рекорды

Уже не помнят Лядумега,

Уже забыли наповал.

А как он бегал! Как он бегал!

Какую скорость выдавал!

Растут рекорды понемножку,

И, новой силою полны,

По тем же гаревым дорожкам

Другие мчатся бегуны.

Бегут спортсмены молодые,

Легки, как ветер на лугу, —

Себе медали золотые

Они чеканят на бегу.

А славу в ящик не положишь,

Она жива, она жива, —

К тем, кто сильнее и моложе,

Она уходит — и права.

Она не знает вечных истин,

За нею следом не гонись.

Она сменяется, как листья

На древе, тянущемся ввысь.

1966

Памятник

Памятник изобретателю велосипеда нигде не поставлен.

Справка

В грунт проселочной дороги

Тонкий вдавливая след,

Круторогий, круглоногий

Едет мой велосипед.

Автор стал бесплотной тенью,

Незаметностью земной,

Но его изобретенье

Мчится по лесу со мной.

По дорожке над болотом

Еду я на нем чуть свет,

Смазан маслом и тавотом

Памятник-велосипед.

Не поставлю у могилы

Поминальную свечу —

Я ногами что есть силы

Этот памятник кручу.

Он не ищет скучной славы,

Этот памятник стальной, —

Этот памятник в канавы

Часто падает со мной.

С ним весною у тропинок

Мну короткую траву,

С ним осенних паутинок

Ленту финишную рву.

И душа движенью рада,

И просторен белый свет.

Монументов мне не надо —

Мне б создать велосипед.

1965

Василию Тредиаковскому посвящается

1. Восемнадцатый век, первая четверть

А Муза так еще бедна…

За доброе и за худое

Одной монетою — бедою

Расплачивается она.

Она безгласна и слепа,

У ней ни прав, ни полномочий,

И путь ее — еще тропа,

Петляющая среди ночи.

Ее дорога так долга

Из тьмы низин до выси горной!..

Ей нужен пристальный слуга,

Ей нужен проводник покорный.

И некто, слыша смутный зов,

Уйдет из Астрахани дальней,

Он явится во град Петров —

Сей поводырь многострадальный!

Он Музе даст любовь и гнев,

Вдохнет в нее свое дыханье.

Она прозреет — и, прозрев,

Его пошлет на поруганье.

2. Безденежье в Гааге

Чужие дома и каменья,

Чужие слова и хлеба.

Голодное сердцебиенье,

Навязчивое, как судьба.

От долгого недоеданья —

Как вата, в ушах глухота,

В глазах — мельтешенье, мельканье,

Качаются, плавятся зданья,

Перила дрожат у моста.

И крыльями мельницы машут,

Всё машут и машут в глазах,

И зыбкие зайчики пляшут

На яликах и парусах.

Еды здесь кругом изобилье, —

Да если б была даровой…

А мельниц широкие крылья,

Покрытые серою пылью,

Всё вертятся над головой.

На складах чернеют засовы,

Смоленые весла скрипят.

Ты беден. Ни хлеба, ни крова,

Ни рыбки тебе от улова…

А мельницы — серые совы —

На крыльях неслышных летят.

3. Возвращение

Скончу на флейте стихи печальны,

Зря на Россию чрез страны дальны…

В. Тредиаковский, 1728

Не токмо горе взоры туманит —

Порой и радость слезою канет,

Падет слезою на камни улиц,

На стогны града, в кой мы вернулись.

О, возвращенья святые слезы

В родные глади, в родные грозы!

Ошую гляну иль одесную —

Узреть не тщусь я красу иную.

В свой край вернувшись сквозь все препоны,

Мы умиляться душою склонны.

Сколь мы в разлуках ни уязвленны —

Все уврачуют родные стены.

Обрел я дни свои и ночлеги

В Санктпитербурхе на невском бреге, —

Его приятства забыть мне льзя ли,

Кои пиита за сердце взяли!

Далече Гага, Париж далече,

Самою Музой я здесь привечен.

Ах, сколь отрадны сии приметы,

Генварь в натуре, а в сердце — лето.

4. Нулевой цикл

Поэтом нулевого цикла

Я б Тредьяковского назвал.

Еще строенья не возникло —

Ни комнат, ни парадных зал.

Еще здесь не фундамент даже —

Лишь яма, зыбкий котлован…

Когда на камень камень ляжет?

Когда осуществится план?

Он, сильный, — ниже всех бессильных;

Свою работу он ведет

На уровне червей могильных,

На линии грунтовых вод.

Он трудится, не зная смены,

Чтоб над мирской юдолью слез

Свои торжественные стены

Дворец Поэзии вознес.

И чем черней его работа,

Чем больше он претерпит бед, —

Тем выше слава ждет кого-то,

Кто не рожден еще на свет.

5. Укрощение слов

В душе зарождается песня,

Но будущей песни слова

Пасутся, как дикие кони,

На пестром лугу бытия.

То бродят, то куда-то скачут

Табуны непойманных слов.

Топот их упругий нестроен,

Нет в нем ритмики.

Задача трудна у поэта:

На каждого коня

Рукой не жестокой, но твердой

Он должен набросить аркан.

Он должен коней дерзновенных

Построить в порядке таком,

Чтоб в лад их копыта стучали

И чтоб не сбивались с пути.

Он должен коням укрощенным

Отменную выучку дать,

Оставить в них гордость и силу,

Но рифмами крепко взнуздать.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

А после поэт в колесницу

Впряжет усмиренных коней —

И все, что душе его снится,

Поведает в песне своей.

6. Уголья

В своей угодливости вязкой

Порою жалок ты, пиит.

Но за одическою маской

Взор прорицателя горит.

Всё восклицанья, уверенья

И похвала на похвале, —

И вдруг блеснет огонь прозренья

В дифирамбической золе.

Слова тревоги и печали

Жгут, будто уголья в горсти.

И легче быть за них в опале,

Чем вслух их не произнести.

7. Квадратик

…Тредиаковский смотрит хмуро —

Не ко двору он при дворе.

Поэт, конечно, не фигура

В дворцовой шахматной игре.

Он кто? Не пешка проходная,

Не конь, не слон и не король.

Ах, у него совсем иная,

Невыдающаяся роль.

Он стихотворным занят вздором,

Он беден, он простерт в грязи, —

Он тот квадратик, по которым

Ступают пешки и ферзи.

Но всё так суетно и бренно —

Фигуры, судьбы, игроки…

Всех побеждает неизменно

Пространство шахматной доски.

У белых ли, у черных счастье —

Решают в споре мастера,

Но умирают обе масти,

Когда кончается игра.

И время — судия всезрящий, —

Смешав и деготь, и елей,

Кладет в один и тот же ящик

Двух враждовавших королей.

От коронаций до агоний

Веками выверен маршрут.

Мрут царедворцы, гибнут кони

И лишь квадратики живут.

8. Опала

Накоплен веком горький опыт,

Прямой опасен разговор.

Наоборот прочтите ропот —

И обозначится топор.

Но, кроме смерти, есть опала,

И от нее не жди добра:

Кого она к рукам прибрала —

Как бы казнен без топора.

Из мира, где царят и судят,

Она ведет в подвальный мрак,

В мир еле теплящихся судеб,

В мир приживалок и собак.

Она тебя загонит в угол,

Огонь погасит дотемна,

Она теперь твоя подруга,

Твоя владычица она.

9. Успокоение

На крестах и на плитах иней,

Не прочесть, кто лежит под ними.

Спят отважные, спят неважные,

Вьюга треплет венки бумажные.

Над холопами, над министрами

Вьется вьюга белыми искрами.

Под землей, снежком запорошенной,

Спят плохие и спят хорошие.

Спят до старости жизнь любившие,

Спят и сами себя убившие,

Спят последний армяк пропившие,

Спят хоромы себе нажившие,

Спят на баржи дрова грузившие,

Спят стихи о себе сложившие.

Замогильная, заоградная

Уравниловка беспощадная.

10. Связной

Меж настоящим и грядущим

Природа стену возвела.

Никто за стену не допущен —

Хвала напрасна и хула.

Нам кажется она прозрачной:

Там, за хрустальною корой,

Мир, то сияющий, то мрачный,

Приоткрывается порой.

А ежели она зеркальна?

Я вглядываюсь — в ней до дна,

Как новоявленная тайна,

Былая жизнь отражена.

И, словно будущим рожденный,

Из прошлого — навстречу мне —

Гонец шагает, отраженный

В зеркально-зыбкой глубине.

Он из былого, из былого

Спешит, бесхитростный связной,

Неся неведомое слово,

Еще не сказанное мной.

1958—1966

«Неошибающиеся поэты…»

* * *

Неошибающиеся поэты,

О, как я вам завидую порой!

Неушибающиеся поэты,

Покрытые спасительной корой!..

Как быстро вы находите решенья,

Доступные и верные вполне,

Покуда, одурев до онеменья,

Дивлюсь я ежедневной новизне.

Вам все понятно — люди и природа,

Для вас все тайны пресны и просты.

Вы, в Лете не отыскивая брода,

Над ручейками строите мосты.

Все боги вами вовремя воспеты,

Исчислена и радость, и беда…

Неошибающиеся поэты,

О, как я вас жалею иногда!

1966

Льдина

Льдина — хрупкая старуха —

Будет морю отдана.

Под ее зеркальным брюхом

Ходит гулкая волна.

Все худеет, все худеет,

Стала скучной и больной.

А умрет — помолодеет,

Станет морем и волной.

Улыбнется из колодца —

Мол, живется ничего.

Так бессмертие дается

Всем, не ищущим его.

…Глянет радугой прекрасной

В окна комнаты моей:

«Ты жалел меня напрасно,

Самого себя жалей».

1966

Своды

Навек закрыв собой материки и воды,

Глядит небесный свод на все земные своды,

А солнца луч скользит, нетороплив и нежащ,

Над сводами мостов, дворцов, бомбоубежищ.

Висит небесный свод, как и во время оно,

Над сводами аллей — пристанищем влюбленных,

Над сводами церквей, высоко вознесенных,

Над сводами цехов, над сводами законов.

Пусть тать отбудет срок, покинет свод темницы,

Пусть Лазарь, воскресясь, покинет свод гробницы,

Пусть Нестор кончит труд под сводом кельи тесной, —

И вновь над ними свод, на этот раз — небесный.

Последний, вечный свод над ними и над нами,

На миллиарды лет пронизанный мирами.

Метну в его простор фотонную ракету —

Но нет пределов тьме и нет пределов свету.

О, как мне разглядеть неясный лик природы?

Куда ни погляжу — повсюду своды, своды…

И даже свод небес разгадке не поможет:

Ведь это тоже свод, — а дальше, дальше что же?

1966

Письмена

В этом парке стоит тишина,

Но чернеют на фоне заката

Ветки голые — как письмена,

Как невнятная скоропись чья-то.

Осень листья с ветвей убрала,

Но в своем доброхотстве великом

Вместо лиственной речи дала

Эту письменность кленам и липам.

Только с нами нарушена связь,

И от нашего разума скрыто,

Что таит эта древняя вязь

Зашифрованного алфавита.

Может, осень, как скорбная мать,

Шлет кому-то слова утешений, —

Лишь тому их дано понимать,

Кто листвы не услышит весенней.

1966

Роща

Но где же лес? Куда ни гляну —

Здесь только пни да тишина.

В одну безлесную поляну

Лесная глушь превращена.

Лишь в роще у глухой дороги

Кладбищенские дерева

Растут, не ведая тревоги:

У них особые права.

Им весело стоять под ветром,

Их от живых сынов земли

Своим молчаньем безответным

Ушедшие оберегли.

И под зеленой черепицей

Листвы, шумящей в высоте,

Здесь вольные лесные птицы

Гнездятся в гулкой тесноте.

Сюда, сюда — в древесный шелест,

На островок последний свой,

Доверчиво они слетелись

Из мира, взятого пилой.

И дятел с докторским терпеньем

Выстукивает старый крест,

И крепко спят под птичье пенье

Владельцы заповедных мест.

Спят, пробуждения не зная.

Но в благодарность, как живым,

Кукушка, сирота лесная,

Года отсчитывает им.

1963

«Не по-умному умнеем…»

* * *

Не по-умному умнеем,

Человечества сыны.

Слишком многое имеем

Для ведения войны.

Наши знания без меры

Возрастают каждый час.

Подстрекатели с Венеры,

Может, шляются средь нас.

Шепчут на ухо ученым

Злые формулы чудес,

Сыплют атомом толченым,

Чтобы род людской исчез,

Чтоб, живое сжив со света

И смешав его с золой,

Высадиться на планету —

Ту, что звали мы Землей.

1967

Странный сон

Мне сон приснился мрачный,

Мне снилась дичь и чушь,

Мне снилось, будто врач я

И бог еще к тому ж.

Ко мне больные реки

Явились на прием,

Вползли ручьи-калеки

В мой сумеречный дом.

К ногам моим припали,

Чтоб спас я от беды,

От едких химикалий

Ослепшие пруды.

Явились мне на горе

За помощью моей

Тюльпаны плоскогорий

И лилии полей.

Топча мою жилплощадь,

Пришли, внушая страх,

Обугленные рощи

На черных костылях.

Я мучился с больными,

Ничем помочь не мог.

Я видел — горе с ними,

Но я ведь только бог.

И я сказал:

«Идите

Из комнаты моей

И у людей ищите

Защиты от людей».

1965

Обида

Природа неслышно уходит от нас.

Уходит, как девочка с праздника взрослых.

Уходит. Никто ей вдогонку не послан.

Стыдливо и молча уходит от нас.

Оставив деревья в садах городских

(Заложников иль соглядатаев тайных?),

Уходит от камня, от взоров людских,

От наших чудес и от строчек похвальных.

Она отступает, покорно-скромна…

А может, мы толком ее и не знали?

А вдруг затаила обиду она

И ждет, что случится неладное с нами?

Чуть что — в наступленье пойдут из пустынь

Ползучие тернии, им не впервые,

И маки на крыши взлетят, и полынь

Вопьется в асфальтовые мостовые.

И в некий не мною назначенный год

В места наших встреч, и трудов, и прощаний

Зеленое воинство леса войдет,

Совиные гнезда неся под плащами.

1965

Ястреб

Природа все учла и взвесила,

Вы, легкодумные стрелки,

Не нарушайте равновесия

И зря не жмите на курки.

Вот кружит ястреб. Вредный вроде бы,

Но пусть летает невредим:

Кому-то вреден, а природе он

Полезен и необходим.

Ты рай себе уютный выстроил,

Но без тревог не проживешь.

Убьешь печаль — но тем же выстрелом

И радость, может быть, убьешь.

1966

Ответ

Я не в обиде. Мне отрадно

Идти с мечтой наедине

По теневой, по непарадной,

По ненаградной стороне.

От мира глаз не отрывая,

Всю жизнь шагаю я по ней.

Друг, с теневой и теневая,

И солнечная мне видней.

1966

Перед взлетом

В дни, когда мне становится грустно и трудно

И душа упирается в тихий тупик,

Не брожу я по улицам шумным и людным,

Не читаю я душеспасительных книг.

Я за город шагаю — туда, где упрямо

На откосы карабкаются сорняки.

Там, где кладбища, бойни, где сточные ямы,

Где пакгаузы, свалки и тупики.

Там, на стыке владений людей и природы,

Сокровенней раздумья, обиды больней,

Но сквозь грусть, как в далекие детские годы,

Что-то мнится душе, что-то видится ей.

И авральная в ней закипает работа,

И сигнальный вдали загорается свет,

Эта грусть ей нужна, как площадка для взлета,

И не надо сочувствий и добрых примет.

Вот она уже вровень парит с облаками,

Озирая просторы владений своих…

Пусть дороги оканчиваются тупиками,

Но порою они начинаются с них!

1962

Виадук

Стою на крутом виадуке,

Как будто подброшенный ввысь.

Внизу там — речные излуки,

Там рельсы, как струи, слились.

Там горбится снег подзаборный

И плачет, ручьи распустив;

Там плавает лебедем черным

Маневровый локомотив.

Пакгаузы, мир привокзалья,

Цистерны — как поплавки.

С какой деловитой печалью

Звучат из тумана гудки!

И мне так просторно и грустно,

Как будто во сне я стою

Среди ледоходного хруста,

У счастья на самом краю.

И тянет с туманных перронов

Весенней прохладой речной,

И мокрые спины вагонов,

Качаясь, плывут подо мной.

1966

Электронная сказка

Скромная звезда печали

Смотрится в мое окно.

Все, о чем мы умолчали, —

Все ей ведомо давно.

Все, чем это сердце бьется,

Все, о чем забыть хочу.

Прямо к ней передается

По незримому лучу.

Там я взвешен и исчислен,

Спрограммирован дотла,

Там мои читают мысли,

Знают все мои дела.

Там в хрустальных коридорах

Крылья белые шуршат,

У светящихся приборов

Там дежурные не спят.

Из иного измеренья,

Из холодного огня

Ангел долгого терпенья

Грустно смотрит на меня.

Может, скоро в дали дальней,

Сверив час и сверив год,

Он с улыбкою прощальной

Кнопку черную нажмет.

1964

Забывание

Если помнить все на свете,

Ставить все в вину судьбе, —

Мы бы, как в потемках дети,

Заблудились бы в себе.

Утонув в обидах мелких,

Позабыв дороги все,

Мы кружились бы, как белки

В безысходном колесе.

Памяти союзник строгий —

Забывание, — оно

За нее всегда в тревоге,

Вечно вдаль устремлено.

Глядя в облачные дали,

Слыша дальние грома,

Зерна счастья и печали

Честно сыпьте в закрома, —

Отметая от былого

За незримую черту

Цепкой зависти полову,

Мелких распрей суету.

Очищайте забываньем

Закрома души своей —

Чтобы хлеб воспоминаний

Не горчил на склоне дней.

1966

Лилит

1

Что предание говорит?

— Прежде Евы была Лилит.

Прежде Евы Лилит была —

Та, что яблока не рвала.

Не женой была, не женой, —

Стороной прошла, стороной.

Не из глины, не из ребра —

Из рассветного серебра.

Улыбнулась из тростника —

И пропала на все века.

2

Все в раю как будто бы есть,

Да чего-то как будто нет.

Все здесь можно и пить, и есть —

На одно лишь в раю запрет.

Ходит Ева средь райских роз,

Светит яблоко из ветвей.

Прямо с яблони змей-завхоз

Искушающе шепчет ей:

— Слушай, я же не укушу,

Скушай яблочко задарма,

Я в усушку его спишу —

Мы ведь тоже не без ума.

Ева яблоко сорвала —

Затуманился райский дол.

Бог ракеты «небо — земля»

На искомый квадрат навел.

Бог на красные кнопки жмет —

Пламя райские рощи жнет.

Бог на пульте включил реле —

Больше рая нет на земле.

Убегает с Евой Адам —

Дым и пепел по их следам.

3

У Адама с Евой — семья,

Подрастающие сыновья.

Скот мычит, колосится рожь,

Дремлет Авель, сев на пенек.

Каин в елку втыкает нож —

Тренируется паренек.

Объезжает Адам коней,

Конструирует первый плот.

—А в раю-то было скучней —

Ты помог нам, запретный плод!

А в раю-то было пресней —

Заработанный хлеб — вкусней.

А в раю-то мы спали врозь —

Этот рай — оторви да брось!

4

Улетающие журавли

Прокурлыкали над рекой.

Электричка прошла вдали —

И опять на земле покой.

На рыбалке Адам сидит,

Сквозь огонь в темноту глядит.

Кто там плачет в костре ночном,

Косы рыжие разметав?

Кто грустит в тростнике речном,

Шелестит в осенних кустах?

Кто из облака смотрит вниз,

Затмевая красой луну?

Кто из омута смотрит ввысь

И заманивает в глубину?

Никого там, по правде, нет —

Только тени и лунный свет.

Не женой была, не женой, —

Стороной прошла, стороной.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Никогда не придет Лилит,

А забыть себя не велит.

1965

Отдых

Фараон воздвигал пирамиду,

Приближаясь к преклонным летам.

Пирамиду он строил для виду,

А устроился вовсе не там.

Он гробницу секретную сделал

И с собою не взял ни гроша —

И, легко отделившись от тела,

Рядом с ним поселилась душа.

Он своих повелений не помнит,

Он ушел от войны, от жены,

От парадных раскрашенных комнат

В потаенный чулан тишины.

Он теперь — только мелкая сошка.

Хорошо отдыхать одному.

И душа, как домашняя кошка,

Что-то тихо мурлычет ему.

1965

ИЗ КНИГИ «ЗАПАС ВЫСОТЫ»

Ступени

Завидовал кто-то птицам,

Но был не из рода Дедалов, —

Чтоб медленно ввысь возноситься,

Он лестницу вырубил в скалах.

Другому в долину спуститься

Хотелось, чтоб жить там получше, —

Спуститься чтоб и не разбиться,

Он лестницу выдолбил в круче.

Ступени — замена полета,

Ступени — замена паденья,

Ступени — работа, работа,

Терпенье, терпенье, терпенье.

Я к небу медленно лезу,

Ступени ввысь прорубаю,

Я гору железом, железом

Долбаю, долбаю, долбаю.

Пусть ангелы в горнем полете

Смеются над неокрыленным, —

Не Богу — работе, работе

С киркой отбиваю поклоны,

Усилья, усилья, усилья,

Спина будто натертая солью,

А вдруг это крылья, крылья

Проклевываются с болью?

1967

«Душа — общежитье надежд и печалей…»

* * *

Душа — общежитье надежд и печалей.

Когда твое тело в ночи отдыхает,

О детстве, о сказочно-давнем начале,

Во сне потаенная память вздыхает.

И снятся мечте неземные открытья,

И лень, чуть стемнеет, все лампочки гасит,

И совесть — ночной комендант общежитья —

Ворочается на железном матрасе.

И дремлет беспечность, и стонет тревога —

Ей снятся поля, окропленные кровью,

И доблесть легла отдохнуть у порога,

Гранату себе положив к изголовью.

А там, у окна, под звездою вечерней,

Прощальным лучом освещенная скудно,

На праздничном ложе из лилий и терний

Любовь твоя первая спит непробудно.

1968

«Невидимое мы узрели…»

* * *

Невидимое мы узрели

И неделимое разъяли,

Но так же дождь стучит в апреле,

Как при Софокле и Дедале.

И тот же зной томит в июле,

И нереиды пляшут в море,

И ходят звезды в карауле,

Как при Навуходоносоре.

Земля еще не стала раем,

Где каждый атом на учете,

И мы во сне над ней летаем

В неуправляемом полете.

Еще мы смертны, слава богу,

Еще смеемся мы и плачем,

И то, что кажется итогом, —

Всего лишь правила задачи.

1968

Спор

1

Над морем прозрачный покой,

Такого еще не бывало.

Подать не рукой, так строкой

До Марса, до звездочки алой.

Она — словно тайная весть,

Она обещает и манит.

А вдруг они все-таки есть,

А вдруг прилетят марсиане?

Меж нами ни стекол, ни штор,

Ни поводов для поединка —

Один только чистый простор,

Пространства прозрачная льдинка.

2

Мы одни во Вселенной, быть может,

До сих пор нам никто не помог.

Из космической литерной ложи

Бородатый не щурится бог.

И на сцене зеленого рая,

Средь бесчувственных солнц и планет,

Мы в нелегком спектакле играем,

У которого зрителей нет.

Мы бесчисленны и одиноки,

А вкруг нас — только холод и снег,

И с галерки галактик далеких

Нас никто не окликнет вовек.

Мы одни во Вселенной, быть может,

И собратьев по разуму нет,

И на все, что томит и тревожит,

У себя лишь найдем мы ответ.

1968

«Вселенной радость и беда…»

* * *

Вселенной радость и беда,

Частица мыслящей материи,

Оплачиваю я всегда

Находки — горькими потерями.

И, собственный теряя след,

Теряя голову от робости,

В слепые скатываюсь пропасти

И вновь карабкаюсь на свет.

Но хоть тропинка нелегка,

Хоть крутится и извивается —

Порой с нее издалека

День завтрашний приоткрывается.

Пусть мне там жить не суждено —

Гляжу, гляжу, гляжу в грядущее.

Так странник, к пиру не допущенный,

Все видит с улицы в окно.

1970

Документальное кино

А здесь не тянут канитель,

Здесь не лирические сценки,

И пуле, поразившей цель,

В эпохах нет переоценки.

Идет игра без дураков,

Войдешь — и сразу под бомбежку.

Здесь «юнкерсы» из облаков

Пикируют не понарошку.

Пехота движется в пыли,

Идут десантники на гибель,

Кругов спасательных нули

Покачиваются на зыби.

Выходишь ты на белый свет,

Навстречу мирному порядку,

Но пуль трассирующих след

Впечатался в твою сетчатку.

Еще не кончилась война,

Ты на забвенье не надейся, —

И улица накренена,

Как торпедированный крейсер.

1969

Книга обид

Есть у каждого тайная книга обид,

Начинаются записи с юности ранней;

Даже самый удачливый не избежит

Неудач, несвершенных надежд и желаний.

Эту книгу пред другом раскрыть не спеши,

Не листай пред врагом этой книги страницы, —

В тишине, в несгораемом сейфе души

Пусть она до скончания века хранится.

Будет много распутий, дорог и тревог,

На виски твои ляжет нетающий иней, —

И поймешь, научившись читать между строк,

Что один только ты в своих бедах повинен.

1970

На пополнение

Мерещатся во мраке,

Встают из дальней мглы

Военные бараки,

Холодные полы.

Военные бараки,

Дощатые столы,

Учебные атаки,

Вино из-под полы.

Но отперты ворота,

И ветер по лицу,

И маршевая рота

Застыла на плацу.

Вся выкладка в порядке —

Винтовки и штыки,

Саперные лопатки,

Заплечные мешки.

Шагай в шинели новой,

Гляди в глаза беде

(А в сумочке холщовой —

Гранаты РГД).

…Товарные вагоны

И рельсов синева,

В саду пристанционном

Прощальные слова.

Подруга в блузке тесной

И с челочкой на лбу

Уходит в неизвестность,

В неясную судьбу.

И выбывшим на смену

Мы едем в ночь, куда

Война, как гвозди в стену,

Вбивает поезда.

1969

Ночная ласточка

Кто белой ночью ласточку вспугнул, —

Полет ли дальнего ракетоносца,

Или из бездны мирозданья гул,

Неслышный нам, в гнездо ее донесся?

Она метнулась в воздухе ночном,

И крылья цвета вороненой стали

Цветущий мир, дремавший за окном,

Резнули дважды по диагонали.

Писк судорожный, звуковой надрез

Был столь пронзителен, как будто разом

Стекольщик некий небеса и лес

Перекрестил безжалостным алмазом.

И снова в соснах дремлет тишина,

И ели — как погашенные свечи,

И этот рай, что виден из окна,

Еще прекрасней, ибо он не вечен.

1970

Пластинка

Вспомни эту вечеринку,

Рядом стопочки составь,

Довоенную пластинку

На проигрыватель ставь.

Холостяцкое раздолье

Возникает изо мглы,

Воскресая с тихой болью

Под уколами иглы.

И, летя от света в темень,

У бессмертья взаперти,

На стене танцуют тени —

На паркет им не сойти.

В ритмах румбы беззаботной

Ты вдруг ритмы узнаешь

Очереди пулеметной,

Хлебной очереди дрожь.

И со свитком всадник скачет,

Вея хлоркой и золой,

И пластинка хрипло плачет

Под безжалостной иглой.

1969

Шагая по набережной

Ведется ввоз и вывоз

Уже не первый год.

Огромный город вырос

И все еще растет.

Вздымает конь копыта

Над невской мостовой,

Над сутолокой быта,

Над явью деловой.

Вступало в город море

За каменный порог,

Вступало в город горе —

Но враг войти не смог.

Мы с Питером бывали

В достатке и нужде,

В почете и в опале,

В веселье и в беде.

На суше и на море,

Пройдя огонь и дым,

Немало мы викторий

Отпраздновали с ним.

И все творится чудо,

И нам хватает сил,

И конь еще покуда

Копыт не опустил.

1970

На пенсии

Парикмахер пехотный

Пристрастился к вину.

Он не очень охотно

Вспоминает войну.

А гордиться он вправе,

И заслужен покой, —

Только боже избави

От работы такой.

Ах, острижено сколько!

Стриг он как заводной,

Не под бокс, не под польку, —

Все под ноль да под ноль.

Он работал отлично,

Понимал что к чему —

Но не каждый вторично

Мог явиться к нему.

Ах, пехота, пехота —

Строевой матерьял!..

На холмах, на болотах

Он клиентов терял.

Видно, полька-канадка

Не для этих ребят —

Под землей в плащ-палатках

Двадцать лет они спят.

…Нынче грустно мне что-то,

Ты налей мне, налей!..

Ах, пехота, пехота,

Царица полей!

1968

Весть

Когда мне приходится туго —

Читаю в ночной тишине

Письмо незабытого друга,

Который убит на войне.

Читаю сухие, как порох,

Обыденные слова,

Неровные строки, в которых

Доныне надежда жива.

И все торопливое, злое

Смолкает, стихает во мне.

К душе подступает былое,

Как в грустном возвышенном сне.

Весь мир этот, вечный и новый,

Я вижу — как будто с горы, —

И вновь треугольник почтовый

В шкатулку кладу до поры.

1969

Лилия

Водяная лилия цветет

На краю озерного протока.

Ничего не помнит и не ждет,

Счастлива она и одинока.

Не задень веслом ее, не тронь,

Не тянись к ней жадными руками, —

Может, завтра полыхнет огонь

Над ее живыми лепестками.

Связанный с ней тайною судьбой,

В трудные и горькие мгновенья

Все цветы, что сорваны тобой,

Позабудешь ты без сожаленья.

В миг, когда смертельна тишина,

В миг, когда кончаются патроны,

Вспомнится тебе она одна —

Лилия, которой ты не тронул.

1969

«Война не нужна, но возможна…»

* * *

Война не нужна, но возможна.

Вдали — сквозь бензиновый чад,

Сквозь ритмику джазов — тревожно

Военные трубы звучат.

Средь лета с гнездовий обжитых,

Рыдая, летят журавли,

И строгие тени убитых

С оружьем проходят вдали.

1968

Часовой

Обнялись облака

И уснули без грусти.

Дремлет в русле река

От истока до устья.

Спят деревья в лесах

От корней до вершины.

В самых точных часах

Задремали пружины.

Спят приказы в столах,

Спят купавы на поймах,

Спят орудья в чехлах

И патроны в обоймах.

Спит младенец и мать,

Спит журавль у колодца.

Стоит мне задремать —

Все на свете проснется.

1971

Строители маяка

От строителей осталась

Эта башня маяка.

Камня каждого касалась

Чья-то верная рука.

Созидатели забыты,

Не внесли их в письмена,

Лица вечной тьмой сокрыты,

Неизвестны имена.

Но над морем держит факел,

Охраняя корабли,

Башня, как рука во мраке,

Выросшая из земли.

1970

Колос

Налившийся колос, ты должен склониться.

Ты к солнцу тянулся из всей своей силы,

Но время склониться, пора поклониться

Земле, что тебя родила и взрастила.

Ты в землю был послан людскою десницей,

Сквозь почву росток твой неспешно и тайно

Всплывал — чтобы к жизни вернуться сторицей,

К руке человека, к серпам и комбайнам.

Пустые колосья, как башни гордыни,

Пусть тянутся к небу, где звезды и птицы, —

В высоком смирении должен ты ныне

К земле, к животворной могиле склониться.

Пред этим таинственным миром склониться,

Где осень развесила тонкую дымку,

Где нет меж грядущим и прошлым границы,

Где смерть и бессмертие ходят в обнимку.

1970

Фантастика

Как здесь холодно вечером, в этом безлюдном саду,

У квадратных сугробов так холодно здесь и бездомно.

В дом, которого нет, по ступеням прозрачным взойду

И в незримую дверь постучусь осторожно и скромно.

На пиру невидимок стеклянно звучат голоса,

И ночной разговор убедительно ясен и грустен:

— Я на миг, я на миг, я погреться на четверть часа.

— Ты навек, ты навек, мы тебя никуда не отпустим.

Ты все снился себе, а теперь ты к нам заживо взят.

Ты навеки проснулся за прочной стеною забвенья.

Ты уже на снежинки, на дымные кольца разъят,

Ты в земных зеркалах не найдешь своего отраженья.

1969

«Пока еще не рассвело…»

* * *

Пока еще не рассвело,

Иду вдоль туманного луга,

И мыши летучей крыло

Касается лунного круга.

Природа чего-то все ждет —

Но только не света дневного,

Не наших трудов и забот, —

Чего-то иного, иного.

Сама в себя погружена,

Собою полна до рассвета,

Сама от себя тишина

В тиши ожидает ответа.

1970

Смех на развалинах

День прозрачно-беспечален,

Далеко до темноты.

Две подруги меж развалин

Рвут весенние цветы.

Что им прошлое величье,

Череда ушедших дней, —

Смех разносится девичий

Среди сумрачных камней.

Кто здесь строил, кто здесь рушил,

Кровь лилась или вино,

Что здесь делал век минувший, —

Молодости все равно.

Все равно, какой Аттила

Здесь размахивал мечом,

Временем или тротилом

Камень с камнем разлучен.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

…Деформируются своды

И гранитные столбы,

Гибнет гвардия природы —

Долговечные дубы.

За свершеньем — разрушенье,

Выпаденье из игры.

В черный вакуум забвенья

Погружаются миры.

Но вдали — весенним кличем,

Обещанием даров —

Раздается смех девичий

На развалинах миров.

1968

«Стало больше красавиц на свете…»

* * *

Стало больше красавиц на свете,

Все нежнее и тоньше черты.

На скудеющей нашей планете

Стало больше людской красоты.

Есть такие прекрасные лица,

Что дивлюсь я, любуясь на них, —

Как такое могло сотвориться

Из обычных молекул земных?

У истоков отравлены воды,

Под пилой погибают леса, —

Но по тайной программе природы

Расцветает людская краса.

1970

Новейшие города

Эти светлые кубы зданий,

Эта строгая простота.

Города без воспоминаний,

Прямо с ватманского листа.

Города, где не было нищих,

Где не веруют в рай и ад,

Где лишь начерно под кладбище

Обозначен земной квадрат.

Неизвестных чудес предтечи,

Светло-строгие города,

Что за ношу на ваши плечи

Взвалят будущие года?

1970

Единственный с корабля

Пусть в кармане нет ни рубля,

Жить на свете — большое диво.

Я — единственный с корабля,

Что лежит в глубине залива.

Гнал на рифы нас шторм ночной,

Не уйти от смертного часа…

Смытый с юта шальной волной,

Я единственный чудом спасся.

Спят друзья мои в глубине,

Позабыв о морских страданьях, —

И за всех их придется мне

Вам поведать о странах дальних.

О союзниках и врагах,

О скитаньях по белу свету,

О таинственных берегах,

Тех, которых в лоциях нету.

…Дайте место мне у огня —

Расскажу, где с друзьями плавал,

Я — единственный, и меня

Не проверит ни Бог, ни дьявол.

1970

«Глядитесь в свое отраженье…»

* * *

Глядитесь в свое отраженье,

В неведомых дней водоем, —

Фантастика — лишь продолженье

Того, что мы явью зовем.

На сердце планеты — тревога,

Проносятся войны, трубя, —

И сложные функции Бога

Фантасты берут на себя.

Из глины сегодняшней лепят

Адама грядущих денниц,

И мира безгрешного лепет

Доносится с вещих страниц.

1970

«Старинный пакетбот, погибший в Зейдер-зее…»

* * *

Старинный пакетбот, погибший в Зейдер-Зее

Покоится на дне, где ил и тишина.

Подзорная труба лежит в морском музее,

Её аквалангист добыл с морского дна.

Хозяина её давненько нет на свете,

Она не помнит дней открытий и утрат, —

Не замутив стекла, протек сквозь линзы эти

Невозвратимый мир, таинственный фильтрат.

Распялен шар земной на карты и на схемы,

Известны острова и устья дальних рек,

Известны все пути, все пристани, — но все мы

Свой открываем мир, чтоб утерять навек.

1970

Привычка

Как сквозь стекло на жизнь порой глядим.

Стекло запылено и запотело

От нашего дыханья. За окном

Не день, не ночь — туман какой-то смутный.

Не протереть того стекла ничем,

А можно лишь разбить — тогда ворвется

В окошко свет, всё станет по-иному,

И, слизывая с пальцев струйки крови,

Увидишь мир, где всё впервой и внове.

1970

Ворота в пустыне

Синеют древние письмена

На изразцах колонн.

«Ворота счастья» — надпись дана

На арке с двух сторон.

По эту сторону и по ту —

Горькие солонцы,

По эту сторону и по ту

Строит мираж дворцы.

Путник, дойдя до этих ворот,

Надеждой давней томим,

Войдет в них, выйдет, мир обойдет —

И снова вернется к ним.

Он станет в их тень, в прохладную тьму,

Взгрустнет о пути своем:

— Где мое счастье, я не пойму:

В грядущем или в былом?

И снова он по кругу пойдет,

Подавив усталости стон.

А счастье — только в тени ворот,

Но об этом не знает он.

1969

«Ты, детство, — золотое дно…»

* * *

Ты, детство, — золотое дно,

Тебе моя хвала.

Ты — как витражное окно

Из яркого стекла.

Пусть твой рисунок угловат, —

Но разве дело в нем?

Забытый разноцветный сад

Почиет за окном.

Там, непонятна и светла,

Подруга детских дней,

Почти такая, как была, —

Но крылья есть у ней.

У ней варенье на щеке

И ситцевый наряд, —

Но лилии в ее руке

Мерцают и горят.

Стоит она, не зная зла,

С меня не сводит глаз, —

И только радуга стекла

Разъединяет нас.

1967

«Чем дальше в будущее входим…»

* * *

Чем дальше в будущее входим,

Тем больше прошлым дорожим,

И в старом красоту находим,

Хоть новому принадлежим.

Но, как веревочка ни вьется —

Добру вовеки быть добром,

И непрощенным остается

Зло, совершенное в былом.

1970

«Есть на свете невзрачные рыцари…»

* * *

Есть на свете невзрачные рыцари,

А порой предстают предо мной

Подлецы с благородными лицами

И с красивой такой сединой.

И глаза их живые, не тусклые…

Только хочется броситься прочь

В миг, когда лицевые их мускулы

Выражают готовность помочь.

1970

Дворец

Довольно тревог и терзаний —

Былого уютный дворец

Из тысячи воспоминаний

Построен тобой наконец.

Внутри он и светлый, и теплый,

Не прячется мгла по углам,

И начисто вымыты стекла,

И убран строительный хлам.

Но если в него ты поверил —

Скорей из него уходи,

Круши его, взламывай двери,

Взрывчатку под стены клади!

И осенью грустной и чистой,

Под ветром надежд и скорбей,

Ты бедную хижину выстрой

На щебне гордыни своей.

1967

«Налегай на весло, неудачник!..»

* * *

Налегай на весло, неудачник!

Мы с тобою давно решены, —

Жизнь похожа на школьный задачник,

Где в конце все ответы даны.

Но еще до последней страницы

Не дошли мы, не скрылись во мгле,

И поют нам весенние птицы

Точно так же, как всем на земле.

И пока нас последним отливом

Не утянет на темное дно,

Нам не меньше, чем самым счастливым,

От земли и от неба дано.

1968

«Друг лечил от увлечений…»

* * *

Друг лечил от увлечений,

Он, иллюзии гоня,

Паутиной поучений

Обволакивал меня.

Был я вспыльчивым, как порох,

Был отменно бестолков,

Доходило дело в спорах

Чуть ли не до кулаков.

Но, пожалуй, слишком рано,

Хоть его тут нет вины,

Он ушел с земного плана

В край бесспорной тишины.

Он давно мне не перечит,

Не дает выговоров —

Только мне ничуть не легче

В этом лучшем из миров.

1970

«Над собой умей смеяться…»

* * *

Над собой умей смеяться

В грохоте и в тишине,

Без друзей и декораций,

Сам с собой наедине.

Не над кем-то, не над чем-то,

Не над чьей-нибудь судьбой,

Не над глупой кинолентой —

Смейся над самим собой.

Среди сутолоки модной

И в походе боевом,

На корме идущей ко дну

Шлюпки в море штормовом —

Смейся, презирая беды, —

То ли будет впереди!

Не царя — шута в себе ты

Над собою учреди.

И в одном лишь будь уверен:

Ты ничуть не хуже всех.

Если сам собой осмеян,

То ничей не страшен смех.

1968

Последняя радуга

Над зарослями краснотала,

Над речкой, на самом виду

Осенняя радуга встала,

Последняя в этом году.

Она небесам подчинила

И дальний погост, и село,

Дороги, дома и могилы

Взяла под цветное крыло.

Обид и невзгод отрицанье,

Жар-птица сентябрьского дня,

В прозрачную глубь созерцанья

Она погрузила меня.

Гляжу, как из дальнего детства,

Забыв про бытье и житье, —

Спешу на нее наглядеться

За всех, кто не видит ее.

1969

«Звезды падают с неба…»

* * *

Звезды падают с неба

К миллиону миллион.

Сколько неба и снега

У Ростральных колонн!

Всюду бело и пусто,

Снегом все замело,

И так весело-грустно,

Так просторно-светло.

Спят снежинки на рострах,

На пожухлой траве,

А родные их сестры

Тонут в черной Неве.

Жизнь свежей и опрятней,

И чиста, и светла —

И еще непонятней,

Чем до снега была.

1970

«Чего-то не понял, не понял…»

* * *

Чего-то не понял, не понял —

И счастье твое навсегда

Ушло, как вода из ладоней, —

Но вслед не явилась беда.

Остались удачи, дороги,

Свиданья в ночной тишине, —

Все то, что отпущено многим,

Осталось, досталось вполне.

А где-то в осеннем ненастье,

Сентябрьским глухим вечерком

Твое несчастливое счастье

Тебя вспоминает тайком.

1970

«Стремясь в несбыточные дали…»

* * *

Стремясь в несбыточные дали,

Весь мир вобрать в себя спеша,

По кругу, а не но спирали

Растет и движется душа.

Путь бытия она проходит,

В себе замкнув весь белый свет,

И вновь к самой себе приходит —

Не на поклон, а на совет.

1969

Старые журналы

Там веселые франты шлифуют панели,

И резвятся виньеточные наяды,

И из матово-черного дула тоннеля

Поезда вылетают в дыму, как снаряды.

И невеста в шелках, облаков невесомей,

Улыбаясь, встречает грядущего мужа, —

Но уже неуклюжие танки на Сомме

В наступленье пошли и траншеи утюжат.

Там в овалах — убитых поручиков лица,

И могилы солдатские в роще осенней,

И над чьей-то печальною койкой сестрица

Наклонилась, как белая птица спасенья.

…Увязают в грязи госпитальные фуры,

И пилот возвращается с первой бомбежки, —

Но еще на заставках смеются амуры

И пасхальные ангелы смотрят с обложки.

1970

На палубе

До порта прибытья еще нам с неделю идти,

И порт отправленья далек, как забытая песня.

Сейчас середина, сейчас сердцевина пути,

Конца и начала торжественное равновесье.

За черной кормою встает океанский рассвет,

И тянет от зыби сырою травою отважной,

И солнечный луч, сквозь лиловую тучу продет,

Скользит осторожно вдоль палубы чистой и влажной.

Как дышится юно на острове этом стальном,

И молодо солнце, и вечен простор поднебесья!..

Забудь в океане, что в долгом походе земном

Давно и навек ты ушел за черту равновесья.

1969

«Амнезия, амнистия души…»

* * *

Амнезия, амнистия души,

Забвенье бед и полное забвенье.

Былого нет. Все заново пиши,

Как гений — первое стихотворенье.

Но так ли? У больного грустен взгляд:

Нет прошлого — подмоги и опоры;

Дома и люди о себе молчат,

Безмолвствуют грядущего просторы.

И нет ему в забвении добра,

И нет пути темней и безысходней —

Шагать, не зная завтра и вчера,

По лезвию всегдашнего сегодня.

1970

«Как в поезде, живешь ты в доме…»

* * *

Как в поезде, живешь ты в доме —

Средь набегающих огней

В окне, в таинственном проеме,

Мелькают полустанки дней.

В забвенье, в дымные провалы,

В неразбериху и хаос

Мгновенья жизни, будто шпалы,

Уносятся из-под колес.

Уснуть бы — да тебе не спится

В твоем кочующем жилье.

И где-то встречный поезд мчится

По однопутной колее.

1967

Утешительный марш

Я отведу твою беду —

На этот марш надейся.

Его сквозь зубы на ходу

Тверди по ходу действий.

Пусть чем-то ты не награжден,

Обижен и обужен, —

Ты мог быть вовсе не рожден,

И это было б хуже.

Судьбу напрасно не ругай

И под незримым флагом

Шагай, шагай, шагай, шагай

Вперед — пехотным шагом.

Иди, иди, иди, иди,

Не мучайся обидой,

Ты на счастливцев не гляди,

Ты сам себе завидуй.

Не клянчи счастья, не шакаль,

Найди его, добейся,

По рытвинам судьбы шагай —

Как паровоз по рельсам!

Иди при свете и во мгле,

Сквозь молнии и тучи!

Тебе родиться на Земле

Счастливый выпал случай.

1969

«У ангела ангина…»

* * *

У ангела ангина,

Он, не жалея сил,

Берёг чьего-то сына,

Инфекцию схватил.

В морозном оформленье

За домом тополя,

В неясном направленье

Вращается Земля.

До рая не добраться

С попутным ветерком,

И негде отлежаться —

Летай под потолком.

Земная медицина

Для ангела темна.

Ангина ты, ангина,

Чужая сторона!

1969

Анкета

Детство как прошло твое?

С кем тебе дружилось?

— Ангельё и чертовьё

Надо мной кружилось.

Слушал каждый их совет,

Да не всё я понял —

И провел я пару лет

В дефективном доме.

Юность как прошла твоя?

— Стоило влюбиться,

Ангелья и чертовья —

Прямо не пробиться.

Ангелы зовут к добру,

Черти к злу толкают,

Не всегда и разберу,

На что намекают…

Только в новое жилье

Въехал я с женою —

Чертовьё и ангельё

Въехало со мною.

…А теперь, на склоне лет,

Как тебе живется?

— Чертовьё на склоне лет

Надо мною вьется.

1968

«Осенний закат отражается в глади озерной…»

* * *

Осенний закат отражается в глади озерной,

И весь этот берег сегодня нам дан на двоих.

По небу разбросаны звезд сиротливые зерна,

Но стебли лучей прорасти не успели из них.

Я вижу тебя, освещенную светом последним,

И тень твоя легкая тянется к дальним холмам.

Побродим, походим, помедлим, помедлим, помедлим,

Нам рано еще расходиться по темным домам.

Еще мы не всё о себе рассказали друг другу,

Еще мы не знаем, кто наши друзья и враги, —

А ночь приближается к озеру, к берегу, к лугу,

Как черная птица, смыкая над нами круги.

1968

Переулок памяти

Есть в городе памяти много домов,

Широкие улицы тянутся вдаль,

Высокие статуи на площадях

Стоят — и сквозь сон улыбаются мне.

Есть в городе памяти много мостов,

В нем сорок вокзалов и семь пристаней,

Но кладбищ в нем нет, крематориев нет —

Никто в нем не умер, пока я живу.

Есть в городе памяти маленький дом

В глухом переулке, поросшем травой;

Забито окно, заколочена дверь,

Перила крыльца оплетает вьюнок.

…Когда это дело случится со мной, —

С проспектов стремительно схлынет толпа,

И, за руки взявшись, друзья и враги

Из города памяти молча уйдут.

И сразу же трещины избороздят

Асфальт и высокие стены домов,

Витрины растают, как льдинки весной,

И башни, как свечи, начнут оплывать.

Осядут, в реке растворятся мосты,

Расплавятся статуи на площадях.

С вокзалов уйдут без меня поезда,

От пирсов уйдут без меня корабли.

Я буду шагать сквозь дома и дворцы,

На берег другой перейду без моста

Над стрежнем, над омутом, над быстриной —

Такое уж чудо случилось со мной.

Я в тот переулок забытый вбегу,

У старого дома замедлю шаги —

И девушка в платье весеннем сойдет

С улыбкой ко мне по ступенькам крыльца.

Не надо ни поезда, ни корабля —

Мы выйдем в неведомые поля,

Оглянемся — города нет за спиной.

Когда-нибудь это случится со мной.

1968

Подражание старым мастерам

Нас двое — я и я. Один из нас умрет,

Когда настанет день и час его пробьет;

Уйдет в небытие, растает словно дым,

Растает — и навек расстанется с другим.

Пускай твердит ханжа: «Враждебны дух и плоть».

Здесь дьявол ни при чем и ни при чем господь.

Не с телом — сам с собой в борьбу вступает дух,

Когда в самом себе он разделен на двух.

Жизнь, словно прочный бриг, по хлябям, по волнам

Несла обоих нас, не изменяя нам, —

Но в штормовые дни один крутил штурвал,

Другой, забравшись в трюм, молился и блевал.

Умрет лукавый раб, умрет трусливый пес —

Останется другой, который службу нес.

Бессмертен и крылат, останется другой

На вечный праздник дней, на вечный суд людской.

1970

Ожидание

За пятьдесят, а все чего-то жду.

Не бога и не горнего полета,

Не радость ожидаю, не беду,

Не чуда жду — а просто жду чего-то.

Хозяин вечный и недолгий гость

Здесь, на Земле, где тленье и нетленье,

Где в гордые граниты отлилось

Природы длительное нетерпенье, —

Чего-то жду, чему названья нет,

Жду вместе с безднами и облаками.

Тьма вечная и негасимый свет —

Ничто пред тем, чего я жду веками.

Чего-то жду в богатстве и нужде,

В годины бед и в годы созиданья;

Чего-то жду со всей Вселенной, где

Материя — лишь форма ожиданья.

1971

У картины

Последний кабак у заставы,

И в инее конь у крыльца.

В снега величайшей державы

Дорога легла без конца.

В недолгом трактирном уюте

Задумайся у камелька,

Какие пути и распутья

Ждут путника и ямщика.

Художник останется с нами,

А кто-то шагнет в неуют,

А кто-то расстанется с нами —

И версты в глазах поплывут.

Он едет по снежной равнине;

Морозно, бело и темно, —

И все, чего нет на картине,

Ему испытать суждено.

1971

«В сыром пароходном дыму…»

* * *

В сыром пароходном дыму

По набережной залива

Цветы неизвестно кому

Несет человек торопливо.

Подобран осенний букет

Как бы в ослепленье счастливом —

И желтый, и розовый цвет,

И алый с лиловым отливом.

А окна рассветом горят,

Разбросано пламя по кленам,

Патрульные чайки парят

В полете целеустремленном.

И пахнет опавшим листом,

И радостно так и тревожно

Трубят пароходы о том,

Что все в этом мире возможно.

1971

Знакомое место

Бесхитростная тишина,

И воздух прозрачен до боли.

Отсюда высотка видна,

Пред ней — кочковатое поле.

Стою на развилке дорог,

И сердце вдруг замерло в грусти.

Осинки взбежали на бруствер,

В траншее журчит ручеек.

А пчелы разносят пыльцу,

Колышутся травы степенно.

И, словно в бинокле военном,

Былое — вплотную к лицу.

1971

«Ты в былое свое оглянись…»

* * *

Ты в былое свое оглянись:

Всё — от камня до человека —

Торжествующе тянется ввысь,

Как в возвышенном мире Эль Греко.

И чем дальше уходят года,

Тем властительней и своевольней

Память строит свои города

И надстраивает колокольни.

Память ставит своих часовых

У черты, у расстанного круга,

И покуда мы живы — в живых

Оставляет убитого друга.

И порою, не помня имен,

Все исходы забыв и невзгоды,

На полянах ушедших времен

Водит праздничные хороводы.

1971

Об издании

Вадим Сергеевич Шефнер

ИЗБРАННЫЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ

ТОМ 1

Редактор Т. Мельникова

Художественный редактор А. Гасников

Технический редактор Н. Литвина

Корректор В. Урес

Сдано в набор 20/IX 1974 г. Подписано к печати 17/I 1975 г.

Бум. тип. № 1. Формат 70Х108 1/32. 13,75 печ. л. 19,25 усл. печ. л. 10,36+1 вкл.=10,39 уч.-изд. л.

Тираж 50 000 экз. Заказ № 326. Цена 1 р. 15 к.

Издательство «Художественная литература», Ленинградское отделение, 191186, Ленинград, Д-186, Невский пр., 28.

Ордена Трудового Красного Знамени Ленинградская типография № 2 имени Евгении Соколовой Союзполиграфпрома при Государственном комитете Совета Министров СССР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли. 198052, Ленинград, Л-52, Измайловский пр., 29

Примечания

1

Вадим Шефнер: сопряжение времен. Интервью вела В. Голубева. — «Литературная газета», № 43, 23 октября 1968, стр. 3.

2

Коротко о себе. — В кн.: Вадим Шефнер. Стихотворения. Л., 1968 (в дальнейшем цитируется эта автобиографическая справка). См. также: Игорь Кузьмичев. Вадим Шефнер. Л., 1968.

Content

ВАДИМ ШЕФНЕР
ИЗБРАННЫЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ В ДВУХ ТОМАХ
Том первый
Стихотворения

А. Урбан Вадим Шефнер, поэт и прозаик

ИЗ РАННИХ КНИГ

Детство

Цветные стекла

«Вдали под солнцем золотились ели…»

После дождя

Подражание английскому

Обещание

«Как якорю не выплыть из воды…»

Утренний ветер

«Я сожалею, что и ты…»

Подсолнечник

Картина

Легенда о мертвых моряках Британии

Вокзалы

Древняя крепость

Воин

Трактат о бессмертии

Лесной пожар

«Нет, ночи с тобою мне даже не снятся…»

«Уверенно стремится к цели сталь…»

Банальная песенка

Дорожная элегия

«Сама весна бредет с тобою рядом…»

Счастливая бессонница

Летние ночи

«Легки они, и участь их легка…»

Верим в победу!

Свой долг исполним!

Семафор

Весна в Ленинграде

Зеркало

Победа

«Не возвращались птицы этим летом…»

«Совсем такой, как снится детям…»

«Пусть ржут метафорические кони…»

Когда-нибудь…

«На станции гудели паровозы…»

Шиповник

Ленинградка

Мой город

Разлука

«Я мохом серым нарасту на камень…»

Первая любовь

Мрамор

Надолбы

Ласточка

Сторож

Забытый колодец

Старый храм

Щука

«А в старом парке листья жгут…»

«Возненавидел. Позабыл. Простил…»

«Забудь меня! Так мне и надо…»

«Письма давно сожжены, встречи забыты и даты…»

«Все к лучшему. Я долго помнил этот…»

«Мы явленьям, и рекам, и звездам даем имена…»

ИЗ КНИГИ «ВЗМОРЬЕ»

Дубровка

Бессмертие

Весенний дождь

Старый журавль

После полудня

Первый мост

Смелость

Друг детства

На вырубке

Кавказ

Самшит

Тополь

Верблюд

Подражание восточному

Гордыня

Приятельницы

Перед грозой

Тишина

«Хорошо и привольно на свете…»

«В этом доме я не был четырнадцать лет…»

Утешение

ИЗ КНИГИ «НЕЖДАННЫЙ ДЕНЬ»

Слова

Вещи

Безымянный буксир

Техника

Природе

Реактивный полет

Горный мираж

Стихи о Васильевском острове

Выпускающий птиц

Зимняя встреча

Памяти Архимеда

Марсианин (Легенда)

Колодцы пустыни

Дорожные строки

Балтика

Противостояние

Коврик

С годами

Непрерывность

Вторая порция

Два человека

Ручной волк

Весенняя ночь

Листок

Рассветное одиночество

У истока

Искра и капля

Пространство

Утром

Сказка

На осеннем рассвете

Прощание

Полузабытое

Берега

Весенняя элегия

ИЗ КНИГИ «ЗНАКИ ЗЕМЛИ»

Зеленострой

Сторона отправления

Дом в Ульяновске

Посвящается Попову

В океане

Вечные бури

Познавание

Поэзия

Стол находок

Счастье

Вторая память

Первая жизнь

Сохранение материи

Милосердие

22 июня

Каска

Ленинградские девушки

На Карельском перешейке

Воспоминание о госпитале

Выздоровевший

Голуби над элеватором

«По взморью иду, вспоминая погибших друзей…»

Водоем справедливости

Железное дерево

Первый самолет

Люблю корабли

«Города — продолженье природы…»

Пустырь

Отпечатки на угле

Без украшений

Лирика

Будущее кино

Над прозой

Художник

В покое

Глоток

Отражение в реке

На заливе

Первая зелень

Черемухи

Деревья

Короткая гроза

Середина марта

Лесной полустанок

Городской сад

«Любовь ведет через пустыни…»

В этом веке

«Вот девушка стоит на солнцепеке…»

Вьюга

«Никакою тропой не вернуться к тебе, невидимке…»

Слезы

Жизнь не кончается

Один человек

Орфей

ИЗ КНИГИ «СТИХОТВОРЕНИЯ», 1965

Высокое равенство

Именной век

Берег Леты

Донный лед

Праздники

Умей

Спросил у памяти

Дом культуры

Стены дворов

Невосстановленный дом

«Не пиши о том, что под боком…»

Рисовавший на скалах

Наследственность

Почта

Выбор ветра

Невзгоды

Грешники

Личный враг

Рядом с небом

Стихи природы

Миг

Однажды в тайге

Скромность

Под Лугой

Движение

Острова Воспоминаний

Средний возраст

На озере

ИЗ КНИГИ «СВОДЫ»

Первопутник

До Прометея

«Путь капли по стеклу и путь огня в лесу…»

Наследующий землю

Статистика

«Снимая тела, и конечности…»

Праздник на Елагином острове

«Нам снится не то, что хочется нам…»

«Нас женщины в путь провожают…»

Удача

«В кинозал, в нумерованный рай…»

«Отступление от Вуотты…»

Мирная ночь

Дом, предназначенный на снос

«Отлетим на года, на века…»

Рекорды

Памятник

Василию Тредиаковскому посвящается

1. Восемнадцатый век, первая четверть

2. Безденежье в Гааге

3. Возвращение

4. Нулевой цикл

5. Укрощение слов

6. Уголья

7. Квадратик

8. Опала

9. Успокоение

10. Связной

«Неошибающиеся поэты…»

Льдина

Своды

Письмена

Роща

«Не по-умному умнеем…»

Странный сон

Обида

Ястреб

Ответ

Перед взлетом

Виадук

Электронная сказка

Забывание

Лилит

Отдых

ИЗ КНИГИ «ЗАПАС ВЫСОТЫ»

Ступени

«Душа — общежитье надежд и печалей…»

«Невидимое мы узрели…»

Спор

«Вселенной радость и беда…»

Документальное кино

Книга обид

На пополнение

Ночная ласточка

Пластинка

Шагая по набережной

На пенсии

Весть

Лилия

«Война не нужна, но возможна…»

Часовой

Строители маяка

Колос

Фантастика

«Пока еще не рассвело…»

Смех на развалинах

«Стало больше красавиц на свете…»

Новейшие города

Единственный с корабля

«Глядитесь в свое отраженье…»

«Старинный пакетбот, погибший в Зейдер-зее…»

Привычка

Ворота в пустыне

«Ты, детство, — золотое дно…»

«Чем дальше в будущее входим…»

«Есть на свете невзрачные рыцари…»

Дворец

«Налегай на весло, неудачник!..»

«Друг лечил от увлечений…»

«Над собой умей смеяться…»

Последняя радуга

«Звезды падают с неба…»

«Чего-то не понял, не понял…»

«Стремясь в несбыточные дали…»

Старые журналы

На палубе

«Амнезия, амнистия души…»

«Как в поезде, живешь ты в доме…»

Утешительный марш

«У ангела ангина…»

Анкета

«Осенний закат отражается в глади озерной…»

Переулок памяти

Подражание старым мастерам

Ожидание

У картины

«В сыром пароходном дыму…»

Знакомое место

«Ты в былое свое оглянись…»

Об издании

Примечания