Стасс Бабицкий

Аки лев рыкающий

Пролог

День за днем, месяц за месяцем, время убегает от нас в безвозвратную даль. Вроде бы вот только что промелькнул верстовой столб, оглянешься – а его уже не видать. Всего через полгода планета, не сбавляя скорости, вкатится в двадцатый век. Задумайтесь, господа, каким он будет? Теряетесь в догадках? А я вам скажу наверняка: будет он скучным до зевоты. Во всяком случае, в нашем Отечестве.

Нынешний век подарил человечеству удивительнейшие открытия – электричество, фотографию, кинематограф, телефонную связь, железную дорогу, велосипеды, автомобили и даже летательные аппараты! Европа и Америка, ревут моторами, обгоняя друг друга на пути к прогрессу. Но России все это, как будто, совсем не нужно. Она плетется позади на задохлой извозчичьей лошаденке, глотая выхлопную гарь и пыль, поднятую чужими пневматическими шинами. А все почему? Ответ прост, хотя и весьма печален: всему виной наше дремучее бездорожье, в котором рано или поздно завязнет любой прогресс.

Читателям журнала «Циклист»[1] знакома каждая яма, кочка или колдобина на московских дорогах. Письма в редакцию наполнены болью разбитых лбов и содранных коленок. Тот же, кто никогда не разгонялся на брусчатке, отбивая крестец и выстукивая зубами баховскую «Шутку», все равно не поймет глубины отчаяния любителей бисиклетной[2] езды. На всю Москву найдется единственное место, где можно прокатиться, без риска сломать шею – от Тверской заставы до Петровского дворца. Здесь по воскресеньям собирается отменное общество, а в солнечную погоду проводятся заезды на скорость.

Сам я часто участвовал в гонках. Признаюсь без ложной скромности – с неизменным успехом. Спросите у завсегдатаев кафе братьев Смирновых или поинтересуйтесь в московском кружке велосипедной езды, вам любой подтвердит, что Жорж Базальтов выигрывал у авторитетнейших спортсменов нашего города, обгонял и Крупнова, и Тыминского, и даже великолепного Фадеева. Именно поэтому издатель «Циклиста» г-н Липскеров предложил мне, хоть я не являюсь корреспондентом журнала, написать о первом в истории Российской империи совместном заезде велосипедов и самодвижущихся экипажей из Москвы в Петербург, намеченном на 21 июня 1899 года. Ответственное поручение!

Я согласился не раздумывая. Однако писательского опыта у меня маловато, и я не вполне понимаю, что более достойно внимания почтеннейшей публики, поэтому решил записывать все события и разговоры, не упуская мельчайших деталей. Пусть редактор потом вычеркнет из этой хроники все, что сочтет лишним.

I

Москва.

Петровский путевой дворец.

Около 8 часов утра.

Поначалу я решил ехать на верном «Гладиаторе»[3]. Но крутить педали и одновременно составлять путевые заметки весьма затруднительно. Останавливаться через каждые две-три версты, чтобы отметить интересный факт? Нет, решительно невозможно. Поэтому я с радостью ухватился за предложение князя Щербатова, – председателя недавно созданного клуба автомобилистов Москвы, – участвовать в гонке на его моторном экипаже. Это совсем другое дело. Шоффер[4] держит руль и следит за дорогой, а пассажиры могут отвлекаться, глазеть по сторонам и записывать свои впечатления. Блокнот для этих целей я купил заранее, а с вечера заточил несколько грифельных карандашей – они топорщились в нагрудном кармане пиджака остриями вверх. Приятели, подходившие меня приветствовать, невольно вскрикивали в момент панибратских объятий.

– Ты стал колючим, – хмыкнул Иван Пузырев. – Настоящий дикобраз.

И ведь он всегда таков! Сразу ярлыки навешивает. Хотя если уж кто здесь и напоминает ежа своим видом, то именно он. На голове стоят дыбом непослушные вихры, из бордового пиджака во все стороны торчат нитки. Впрочем, я не обиделся. Мы давно знакомы с этим талантливым механиком и изобретателем, но в последнее время почти не виделись, поскольку он дни и ночи напролет торчал в мастерской.

– Пойдем-ка, выпьем квасу, – предложил Пузырев.

– Успеем ли? – засомневался я. – До старта осталось минут пять.

– Разве в Москве хоть что-то начинается вовремя? – крепко взял меня за локоть и потащил к бочонку, стоящему на телеге, а силушкой его Бог не обидел, сопротивляться бесполезно. – К тому же эта гонка задумана вовсе не для спортивного состязания.

– А для чего же?

– До чего ты наивен, Жорж. Для коммерции, конечно. Чтобы потом продать больше машин по ошеломительным ценам. Фотографы делают снимки для газет, и, заметь, каждый автомобиль щелкают отдельно. Шофферы принимают эффектные позы, щеки надувают для важности. Так что пока дым от вспышек окончательно не рассеется, никто с места не сдвинется. Эта ярмарка тщеславия, должен признаться, изрядно утомляет.

– Зачем же ты заявился на сегодняшний пробег? Тоже хочешь выгодно продать свой драндулет?

– Почему бы и нет? Однажды я открою автомобильный завод. Не вечно же отцовский капитал разбазаривать, – улыбнулся он и тут же смутился. – Но сейчас гораздо важнее испытать мою чуду-юду на долгой дистанции.

– Отчаянный ты, Иван. Эк, замахнулся, сразу на семьсот верст[5].

– Чуть поменьше. Я еду с этой бандой только до Торжка. Доставлю туда одного человека…

– Получается, ты – первый в России извозчик с мотором? – теперь уже и я не сумел сдержать улыбки. – И по какому тарифу катаешь?

– Жорж, что за шутки, в самом деле! – не только щеки, но и уши Пузырева покраснели. – Отец прочел в газетах про автопробег и попросил, раз такая оказия, подвезти своего давнего знакомца. Какого-то важного старикана. А мне не трудно, все равно по пути.

– Но хватит ли бензина?

– Безусловно. Сто бочек, по десять пудов[6] каждая, развезли на подводах еще неделю назад. В каждом городе и даже крупной деревне вдоль дороги участники гонки смогут сегодня залить полный бак, причем совершенно бесплатно.

Мы допили квас, и пошли к дворцовым воротам. Над красно-белыми башенками висели низкие облака с сизыми боками. Предвестники дождя. Ленивое, еще толком не пробудившееся солнце пронзало эту плотную завесу редкими иглами. Лучи тут же преломлялись в начищенных до блеска автомобильных боках и летели в толпу зевак, ослепляя их, заставляя щуриться. Люди столпились вокруг дюжины моторных машин, кое-кто залез на зубчатые стены, чтобы разглядеть получше. На циклистов никто не обращал внимания, даже фотограф не стал тратить на каждого отдельную пластину и запечатлел всем скопом. Немного обиженные таким пренебрежением, они готовились к старту в стороне. Шофферы же наводили последний лоск на свои фырчащие колесницы и гоняли мальчишек, чтобы те не теребили клаксон.

– Ты знаком со всеми участниками гонки? – спросил я Пузырева.

– Почти. Мир моторов довольно тесен.

– Что за дядька со смешными усами выступает под первым номером?

– Это Луи Мази.

– Француз?

– Родился в Париже, но давно живет в Москве. Поэтому ругается исключительно по-русски. И как ругается – песня! Сам услышишь, ухабов на дороге много, – Пузырев помахал усачу рукой, тот приподнял клетчатую кепку в знак приветствия.

– А что у него за авто? – продолжал допытываться я.

– «Клеман».

– Никогда о таком не слышал.

– Никто не слышал. Построили его где-то в шотландской глуши, в обычном каретном сарае. Но Луи любит штучный товар и экспериментальные модели. Их можно дешево купить, а после гонок перепродать втридорога. Кузов он всегда перекрашивает в зеленый цвет, говорит, так легче сбагрить. Рискует, конечно. Если приедет к финишу последним – никто не купит, крась не крась… Вот у военных надежный «Панар-Левассор», – Пузырев почтительно гладил железный бок с нарисованной цифрой два. – Они как раз рисковать не станут. Обкатают этого красавца на гонках и вскорости закупят две дюжины штабных авто. Генералов возить. Идеальный выбор: двигатель в пять лошадок, мягкие кресла – да, дорогой друг, о том, как поуютнее разместить седалища высшего командования в армии думают в первую очередь! – и мощные колеса.

Он присел на корточки, указывая пальцем на толстенные спицы и обод, подбитый тремя слоями парусины.

– Если вдруг все шины лопнут, то и в этом случае можно доползти до пункта назначения. Правда, с черепашьей скоростью, зато надежно.

Офицер с бакенбардами, сидевший на пассажирском месте, сердито кашлянул. Я прекрасно понимал его раздражение: гонщики – народ суеверный, а тут конкурент брешет под руку. В смысле, под колесо. Еще накаркает беду. Хотя, нельзя исключать, что недовольство военного проистекало из общения с велосипедистом-любителем – увалень в красной рубахе, слегка подшофе, приставал с вульгарными разговорами. Тем не менее, я счел за лучшее извиниться:

– Все, все. Мы уходим, – а когда мы отдалились шагов на пять, шепнул Пузыреву. – Заметь, на фото красовался этот недовольный полковник с орденами, его портрет и фамилию напечатают в завтрашней газете. А за руль усадили безымянного солдата в штопаной гимнастерке. Если победят, все лавры достанутся командиру. Если проиграют, виноватить станут этого юнца. Справедливо ли?

Задумавшись о своем, Иван не ответил. Он скользил пустым взглядом по автомобилям и рассеянно перечислял их марки:

– Третий номер – бельгийский «Вивинус». Четвертый – австрийский «Грэф». Пятый – итальянский «Фиат», шестой – «Де Дьон-Бутон»…

– Ядрен батон? – переспросил я, пытаясь взбодрить его шуткой.

– «Де Дьон…» Что? Прости, Жорж. Отвлекся. А ведь дальше как раз самые интересные экземпляры. Например, это истинное воплощение немецкого педантизма – «Даймлер». Один из главных фаворитов гонки.

Автомобиль напоминал торт из нескольких ярусов: четыре огромных колеса, расставленных до нелепости широко, над ними возвышается жестяная коробка, а на самом верху торчит одинокое кресло, открытое всем ветрам и перед ним – руль на длинной жерди. И это – фаворит? Мое изумленное лицо отразилось в выпуклом стекле единственной передней фары и в монокле шоффера средних лет.

– Он тоже немец? – поинтересовался я тихонько, не желая никого оскорбить.

– Нет, это потомственный русский фабрикант Глушаков.

– Неужели тот самый, что промотал миллионное состояние предков? Прошлой зимой читал о нем фельетон, кажется, в «Московских ведомостях».

– Не могу сказать, – покачал головой Иван. – Я фельетоны пролистываю. В них редко встречаются достоверные факты, в основном – ехидные намеки и глупое зубоскальство. А «Ведомости» я и вовсе зарекся открывать.

– Давно ли?

– С апреля. В выпуске от пятого числа они напечатали отчет о конкурсе фигурной езды на паромобилях. И позволили себе откровенно паскудный вывод: «Не удивительно, что состязания выиграла госпожа Гигельдорф, ведь женщины давно уж привыкли ходить по улицам, выписывая кренделя своей „кормой“, а теперь эту привычку переносят на автомобильную езду…» Каково?! Вместо того чтобы поддержать порыв, газетные щелкоперы глумливо хохочут. А ведь только когда все барышни, старики и малые дети научатся управлять самодвижущимися экипажами без страха и предубежденности, только тогда, Жорж, наше общество откроется техническому прогрессу!

Я не стал возражать, хотя по данному вопросу имею сугубо противоположное мнение и уверен, что доверить женщине руль – это такая же большая ошибка, как вручить мартышке зажженный факел и запустить ее резвиться на пороховой склад. Но в тот момент куда интереснее было узнать об устройстве паромобиля, с которым никогда прежде не сталкивался. Иван охотно пустился в объяснения, чем бензиновый двигатель лучше парового, но через три минуты я окончательно запутался и осознал, что не сумею повторить вам, многоуважаемые читатели, чем различаются эти моторы. Тогда Пузырев подвел меня к элегантному локомобилю с большой красной восьмеркой на боковой дверце.

– Акционерное общество «Дукс» начинало с производства велосипедов. Помнишь, года два назад они дали объявление: «У нас три золотых медали парижской ярмарки, поэтому цены повышены до 130 рублей»?

– Еще бы не помнить! – воскликнул я. – Они тогда отпугнули всех клиентов и если бы резко не отыграли назад, то моментально обанкротились бы.

– А теперь на этом заводе строят паровики. Скоростей из них не выжмешь, зато ход плавный и не воняет выхлопами. Колеса используются велосипедные, недорогие. Спрос на «Дуксы» небольшой, но все же имеется. О, сейчас я познакомлю тебя с Луизой Гигельдорф.

К нам подошла высокая стройная барышня лет двадцати. На ней было легкомысленное васильковое платье, но в остальном она старалась выглядеть строгой и солидной, отчего являла собой комичное зрелище – на плечи небрежно наброшена черная кожаная куртка, на носу – очки с огромными стеклами, а голова укутана шарфом, на манер бедуинов. Она сняла перчатки, чтобы крепко пожать руку мне и Ивану, и тут же снова их надела.

– Господа, поторопитесь, гонка вот-вот начнется!

Голос ее звенел, как весенний ручеек, но я не собирался переменять мнение насчет женщин за рулем и потому молча развернулся, чтобы идти дальше. Пузырев вновь задержал меня.

– Начнется? Без напутственной речи? Вряд ли, – говорит вроде бы со мной, а сам глаз не сводит с г-жи Гигельдорф. – Пока все попечители клуба автомобилистов не выскажутся о победе железного коня над крестьянской лошадкой, никто с места не сдвинется.

Девушка захихикала, но тут же взяла себя в руки, приметив строгий взгляд пожилого господина, стоящего в десяти шагах.

– Отец, похоже, недоволен вашим участием в гонке, – проницательности Ивана позавидовали бы многие сыщики.

– Он переживает из-за того, что я отказала очередному жениху, – губы Луизы задрожали, я так и не понял – то ли от гнева, то ли она пыталась сдержать смех.

– Вы что же, совсем не хотите выйти замуж? – я не желал показаться нескромным, но восклицание вырвалось само собой.

– Хочу, – честно ответила гонщица. – Но не за этих. Дело в том, господин Базальтов, что я откровенно расспрашиваю всех, кто ко мне сватается. Выясняю, какую жену они хотят заполучить. Ответы всегда одинаковые. Во-первых, красивую… Положим, тут я еще могу соответствовать их ожиданиям.

– На все сто! – воодушевился Пузырев.

– Но дальше они рисуют в своих фантазиях совсем не меня. Все хотят заполучить кроткую домоседку, которая обустроит уютное гнездышко, нарожает детей, и никогда не будет перечить мужу. А я, знаете ли, взвою от тоски за вышиванием. Я хочу мир посмотреть, поехать далеко-далеко к океану. И если отыщется человек, который готов разделить эти мои увлечения…

По пылающим глазам Ивана я догадался, что такой человек уже нашелся, однако признаться в своих чувствах приятель пока не отважился. Тем временем г-н Гигельдорф подошел к дочери и, игнорируя наши вежливые поклоны, заявил:

– Луиза, я не позволю тебе ехать одной!

– Я не одна, папа, – упрямо ответила она. – Если ты не заметил, здесь много людей, и мы поедем славной компанией.

– Это неслыханно! Это, в конце концов, неприлично. А если по дороге кто-то из «славной компании», – слова эти он произнес презрительно, и по-прежнему не удостоив нас вниманием, – пристанет к тебе с недостойным предложением? Луиза, я не ограничиваю твоих прав на участие в гонке, но считаю, что с тобой должен отправиться телохранитель.

– Да? И кого же ты выбрал на эту роль?

– Твоего кузена Клауса, – г-н Гигельдорф махнул рукой, подзывая рыжеволосого юношу с чуть оттопыренными ушами.

– Клаус слишком много ест, а лишний вес для гоночного автомобиля недопустим. К тому же кузен станет ныть: «Когда мы уже приедем…» Нет, благодарю покорно. Балласт мне в дороге ни к чему. У меня есть более надежные защитники.

– Этот, что ли? – отец скосил глаза на Ивана и поморщился.

– Нет, конечно. Этот, – Луиза указала на бумажную икону Спасителя, прикрепленную на стекле, справа от руля, – и этот, – она плавным движением достала револьвер из неприметной кобуры на поясе. – Я уже взрослая девочка и сумею постоять за свою честь. Поверьте, мне грозит единственная опасность, что вы когда-нибудь задушите меня своей чрезмерной опекой.

Возражения г-на Гигельдорфа потонули в гудении клаксонов и дребезжании велосипедных звонков – так участники гонок приветствовали князя Щербатова и еще двух незнакомых мне господ, которые поднялись на балкон угловой башни.

– Др-р-рузья! Сор-р-ратники! – взревел князь, стараясь перекричать какофонию. – Сегодня мы с вами напишем новую страницу в истории автомобильного движения…

Я заметил, что Николай Сергеевич читает по бумажке и не стал записывать слово в слово. Раз уж мы едем вместе, обязательно представится возможность скопировать речь или, может быть, он просто подарит мне этот листок в качестве сувенира, на память о гонке Москва – Санкт-Петербург.

– Ты же еще не все автомобили рассмотрел, – дернул меня за рукав Иван. – Пойдем, покажу.

Мы пробрались через толпу зевак к потрепанной бричке со складным верхом. Только без лошади.

– Знаешь, что это? – хитро прищурился Пузырев.

– Бричка со складным верхом, – сказал я. – Только без лошади.

– А вот и не угадал. Это электромобиль.

– Глупый розыгрыш! Неужели я не отличу обыкновенную «кукушку»[7] от самоходного экипажа?! – моему возмущению не было предела. – Кучер распряг лошадь и увел на водопой, а ты и рад каверзу устроить.

– Вовсе нет.

– Да как же нет?! Смотри, вот даже сундук с чьим-то скарбом на запятках стоит. Наверняка какой-то путешественник завернул посмотреть на пробег, а после старта пыль уляжется и он потащится на извозчике за нами следом, вдоль по Питерской, – тут я присмотрелся внимательнее, обнаружил провода, идущие из сундука к колесам, а также небольшие рычаги на кучерском облучке, и прикусил язык. – Так это что же, взаправдашний электромобиль?

Иван кивнул.

– Это не сундук, а гигантский аккумулятор. Энергии хватит примерно на сто верст. Потом уже придется запрягать лошадок и тащить до ближайшей электростанции, чтобы подзарядиться. Потому и сделана машина из старой брички. Гениально придумал, да?!

– Кто придумал?

– Ипполит Романов, инженер из Петербурга. Вон он, стоит рядом с князем на башне. Сегодня надеется побить рекорд скорости для электромобилей, поэтому могу предположить, что спалит батарею еще быстрее. Если до Солнечной Горы доберется – уже будет чудо.

– А позади «кукушки», под десятым номером, не твой ли драндулет стоит?

– Нет, это «самокат» Бориса Луцкого, который как раз выступает с балкона. Смотри-ка, прослезился. Готов спорить, сейчас о судьбах русской армии заговорит, – Иван прислушался. – Ну, точно. Ох, хитрый жук! Давно живет в Берлине и видит, как тамошние изобретатели зашибают огромные деньжищи, поставляя подобные коляски для военных нужд. Вот и этот намеревается выбить контракт с военным министерством. «Хоть и занесла меня нелегкая на чужбину, а все-таки желаю посильно быть полезен своему Отечеству», – передразнил он. – Пустомеля!

– Почему тебе не нравится его идея оснастить армию моторами?

– Идея-то хорошая, а коляска – дерьмо. В ней моторчик всего на полторы лошадиные силы. Если поставить сверху пулемет да пустить ее на поле боя, как предлагает горе-механик, то ущерба для армии будет гораздо больше, чем пользы.

– Что же он, не понимает этого?

– Понимает. Потому и торопится поскорее продать несколько колясок по две тысячи рублей. А потом пусть разоблачают и клеймят позором, деньги уже в кармане.

– Ничего себе цену заломил, наглец! – меня переполняло такое искреннее возмущение, что я не удержался и пнул «самокат». – Но вдруг Луцкой каким-то фартом выиграет гонку и генералы в Петербурге клюнут на его удочку?! Накупят барахла, потом – не приведи Господь, – война начнется, а мы не готовы. С изобретателя не спросишь, в Берлине сидит. В Берлине… О-го-го! Так может он нарочно? Подрывает боеспособность русского войска по заданию возможного противника? Потом еще из рук кайзера орден получит…

– Эка, брат, заносит тебя на поворотах! – рассмеялся Иван. – Никакой он не шпион и не диверсант, просто жадный хапуга. Но и генералы у нас вовсе не дураки, какими их в любимых тобой фельетонах выставляют. Рассудили логично: раз изобретатель привез свои детища из Берлина в Москву на паровозе, значит и сам подозревал, что они развалятся по дороге. Приказ по министерству уже отписан с четким приговором: «Самоходные коляски Луцкого не покупать». Однако повторюсь, идея создать моторизированный военный отряд пришлась по душе многим. Именно для этой цели я сконструировал свой драндулет.

Темно-красный автомобиль с высокими бортами выглядел очень внушительно. Крепость на колесах. Я вдруг представил, как она выезжает на поле боя. Шоффер защищен со всех сторон от шрапнели и осколков, а перед собой в любую секунду может поднять стальной щит с прорезью для глаз. За спиной у него место для пулеметчика, который поливает градом смертоносных пуль вражескую конницу или пехотную цепь. А потом автомобиль плавно разворачивается и быстро движется на другой участок фронта, где нужна огневая поддержка. Для того, чтобы выиграть войну хватит дюжины таких… Таких…

– Как ты назвал этот автомобиль, Иван?

– Никак. Пока достаточно и «драндулета». Отдам после гонки военным, пусть они имя подбирают. Зная наших генералов, не удивлюсь, если в итоге назовут «Красной стрелой», «Ильей Муромцем» или, к примеру, «Архангелом Гавриилом».

– Почему именно Гавриилом?

– А ты оцени, какая у него труба, – изобретатель нажал на клаксон, низкое гудение вознеслось над дворцовыми башнями, обрывая на полуслове напыщенную речь Луцкого.

Князь Щербатов воспользовался этой паузой, как мне показалось, с большим воодушевлением, и скомандовал: «Моторы на старт!»

Пузырев пригладил буйные вихры и стал натягивать перчатки.

– И за сколько ты отдашь драндулет армейским чинам? – поинтересовался я, прикидывая в уме, что стоимость такого автомобиля должна быть минимум вдвое больше треклятых «самокатов».

– Даром.

Неожиданный ответ приятеля породил во мне бурю противоречивых эмоций. С одной стороны, я восхищался его патриотизмом и стремлением порадеть за державу. Но если взглянуть с другого бока, то получались сплошные убытки и несусветная глупость. Видимо, Иван угадал мои сомнения по выражению лица, поскольку поспешил пояснить:

– Ты не думай, Жорж, даром я отдам лишь первый автомобиль. Его испытают на скорость по гладкой дороге и пересеченной местности, причем оба раза с полной загрузкой. Потом обстреляют на полигоне из берданок и пулеметов, чтобы проверить надежность защиты. А дальше уже решат, сколько драндулетов требуется для нужд империи. Вот тогда цену и назначу. Разумную, понятное дело. Мне ведь деньги не особо нужны, отец в любое время готов ссудить капитал на устройство автомобильного завода. Но без солидного заказа начинать такое предприятие бессмысленно. Не хочу повторить судьбу Фрезе и Яковлева.

– А это что за история?

– Не слыхал? Три года назад на Нижегородской ярмарке они выкатили свое изобретение с гордой надписью «первый русский автомобиль». Показали императору в надежде, что тот прокатится, захочет приобрести в личное пользование, а за ним и все дворяне начнут заказывать машины «как у Никки». Но царь-батюшка прошел мимо, даже не взглянув на диковинку. Видимо, настроения не было…

– Отнюдь, господа! – ворвался в беседу князь Щербатов, незаметно подошедший сзади. – Отнюдь! Да будет вам известно, что наш самодержец Николай Александрович – человек весьма наблюдательный и отличается изумительной памятливостью. В Нижнем Новгороде он с одного взгляда распознал подвох, ведь тот самый «первый русский» во всех деталях был скопирован с немецкого «Бенца». Потому и не удостоил внимания, дабы конфуза потом не случилось.

– Боже правый, ну какого конфуза, – начал возражать Пузырев, но князь его перебил.

– Самого неприятного! Давайте предположим, что император прокатился бы на поддельном автомобиле. Дальше фотографии об этом событии попадают в газеты. Вся Европа читает и смеется: русские не умеют делать автомобили, поэтому воруют их у немцев, а выдают за свои. Разве хотели бы вы подобных заголовков? Разве пойдут они на пользу авторитету императора?

Иван закусил губу.

– Это глупые политические игры, ничего общего с техникой не имеющие. Я знаю Яковлева много лет. Он такие моторы собирает, что весь мир завидует. На недавней промышленной выставке в Чикаго взял бронзовую медаль за двигатель собственной конструкции. При этом его нарочно задвинули, не пожелали, чтобы какой-то чужак обошел американских механиков. Но изобретение Евгения Петровича было самым лучшим!

– Почем вы знаете? – не желал отступать князь.

– Так я же купил все три мотора! Испытал собственноручно и выбросил американские на помойку. А яковлевский – наилучший! – поставил на этот вот драндулет и готов доказать преимущество русских моторов на дороге. Хотите пари, ваша светлость?

Г-н Щербатов нахмурил брови, но вдруг расхохотался, тряся своей эспаньолкой.

– Ай да Ванюша! Ай да спорщик! – он заключил Пузырева в сердечные объятия. – Да, я хочу пари. Требую! А вы, господин Базальтов, станете свидетелем нашего уговора. Вот мой автомобиль, тот самый «Бенц» – какая оригинальная ирония, да? Немецкий мотор стоит шести лошадей. Яковлевский способен составить конкуренцию?

– Еще как! – горячо воскликнул Иван. – В нем, пожалуй, наберется восемь лошадиных сил.

– Превосходно. Тогда поставим условие: кто из нас двоих первым доедет до Петербурга, тот и чемпион. Вне зависимости от результатов остальных гонщиков. Годится?

Пузырев протянул руку князю, но тут же сник.

– Черт побери… Совсем забыл. Я ведь только до Торжка поеду. Там мою машину заберут на армейский полигон для испытаний. Не получится у нас уговора. К тому же я обещался подвезти друга моего отца, господина Мармеладова, – Иван кивнул на человека в черном сюртуке, стоявшего неподалеку. – Вряд ли он захочет глотать пыль и трястись на высокой скорости.

Незнакомец производил странное впечатление. Годами он вроде был стар и волосы уже поседели, но при этом не утратил чуткого слуха, а двигался до того грациозно и стремительно, что я предположил в нем учителя танцев. «Нет, скорее фехтования», тут же передумал я, заглянув в его карие глаза – цепкие и колючие. Г-н Мармеладов в два шага приблизился к нашей компании и произнес, приподнимая шляпу:

– Простите, что вмешиваюсь, господа. Но я услышал свою фамилию, а потом и ваши опасения. Считаю необходимым прояснить ситуацию. Я совершенно не против быстрой езды. Какой же русский ее не любит?! Более того, в моих интересах попасть в Торжок как можно скорее, без задержек. Собственно, поэтому я и не стал нанимать извозчика или покупать билет на поезд, а напросился в автомобильную гонку.

Иван просиял и снова протянул руку князю, теперь уже без всяких оговорок.

– Пари на сто рублей! Кто первый до Торжка.

– Согласен, – князь сильно сжал его ладонь. – Еще одно важное дополнение. Мы испытываем моторы, а не удачу. На дороге может случиться всякое – рессора сломается или машина перевернется, не приведи Господь. Тогда фиксируем, кто окажется впереди на момент чрезвычайного происшествия. Ему и достаются сто целковых.

– Согласен, – кивнул Пузырев. – Закрепи уговор, Жорж!

Я разбил их рукопожатие, и спорщики заспешили к своим экипажам. Иван помог г-ну Мармеладову взобраться на место стрелка, там лежали две подушки, поэтому можно было устроиться с относительным комфортом для спины и, что немаловажно, вытянуть ноги. Меня же г-н Щербатов увлек к самому пижонскому автомобилю из всех представленных в гонке. Колеса с белой окантовкой – последний писк европейской моды. Хромированные рычаги блестят в лучах наконец-то пробудившегося солнца. Корпус покрашен в темно-синий цвет, напомнивший мне о кожуре бабаджанов, которые я уплетал во время недавней поездки в Баку.

– Где вам будет удобнее, господин Базальтов? – спросил князь. – Со мной на заднем сиденье или впереди, рядом с шоффером?

Я мысленно рассудил, что вопросы эти задавались исключительно из вежливости: даже самый радушный хозяин не захочет сидеть в тесноте и толкаться локтями с гостем. Особенно председатель клуба, да еще к тому же и дворянин. Поэтому я выбрал переднее кресло, за что удостоился благодарной улыбки Николая Сергеевича. В это время шоффер, заводивший мотор, разогнулся и приветливо кивнул. Увидев его закопченное лицо, я достал из кармана платок.

– Оботритесь, друг мой. Вы запачкались.

– Бросьте, Жорж! – улыбка князя стала шире. – Это не поможет. Ийезу родился с таким цветом кожи. Он из Абиссинии[8].

Я сконфуженно забормотал извинения, попутно разглядывая шоффера. Одет в темно-синюю ливрею, под цвет автомобиля. Фуражка и перчатки голубого цвета. Брюки черные. Ботинки черные. Щеки, лоб, нос – все черное. Только белки глаз выделяются на лице, словно звезды в безлунную ночь. Одна из «звезд» на миг погасла – абиссинец подмигнул мне и спросил гортанным голосом:

– Еду, княз?

Г-н Щербатов огляделся.

– Скоро, Ийезу, скоро. Только что двинулись велосипедисты. Мы дадим им гандикап минут в десять, а потом поедут автомобили. Чтобы не создавать толчею, договорились выезжать по очереди, в соответствии с выданными номерами. Так что мы отправимся последними, но, надеюсь, прибудем к финишу первыми. Это я вам объясняю, Жорж. Мой верный шоффер не знает столько русских слов, но рулит так ловко и быстро, что я не сомневаюсь в успехе. Ох, простите. Я вас так запросто назвал Жоржем… Вы не против? Превосходно. А то все эти «господа» – утомительная формальность. Мы же с вами первопроходцы. Искатели приключений. Магелланы неизъезженных дорог! Так-с… Десятый номер стартовал. Следующий – Пузырев, а за ним уж и мы. Через минуту.

Он достал золотой хронометр и уставился на циферблат. Я тоже украдкой поглядывал на часы, поэтому готов поклясться, что выдержал князь только тридцать семь секунд, после чего скомандовал:

– Трогай, Ийезу!

II

Черная грязь.

25 верст от Москвы.

10 часов 12 минут.

Восемьдесят лет назад Пушкин ехал в почтовой карете по обновленному государеву тракту[9] и восхищался: вот она, дорога будущего – гладкая, широкая, без рытвин и буераков. С тех пор шоссе чуть ли не каждый год старательно улучшают, но выходит ровно наоборот.

Меня порой посещает крамольная мысль… Я выскажу ее здесь только как собственное мнение и если редактор с ним не согласится, то после просто изымет его, дабы не раздражать цензуру и не создавать проблем для публикации сих путевых заметок. Мысль, разумеется, ничем не подтвержденная, кроме ужасного состояния дороги, но именно это наглядное доказательство мозолило мне глаза с самой первой версты. И если уж говорить откровенно, то же самое подсказывало седалище, отбитое на кочках и ухабах. А что, если губернаторы приказывают своим подручным… Шепотком, разумеется, без подписей на гербовой бумаге… Приказывают нарочно портить проезжую часть, чтобы потом удалось стрясти побольше казенных денег на благоустройство?

Не отмахивайтесь, господа, так сразу от этой мысли. Ведь иначе придется допустить, что все наши губернаторы – идиоты, не умеющие справиться с элементарной задачей. Вот, скажем, в прошлые годы на выезде из Москвы дорогу размывали дожди, а по весне затапливали талые воды. Поручи любому мужику, даже не особо смышленому, осушить гиблое место – он первым делом выкопает две сточные канавы на обочинах. А что делает чиновник, которому государь доверил важнейший пост? Строит по краям высокие бордюры на французский манер и превращает большую дорогу в подобие коробки или плошки. Емкость эта быстро наполняется вязкой грязью, и если прежде здесь было трудно проехать, то теперь стало и вовсе невозможно. За каким чертом, спросите вы? Неужто и вправду дурак в высоком кресле сидит? Э, нет. Тут налицо хитрость. У племянника губернатора имеется кирпичный завод, где те самые бордюры и производят. Вот и затеяли катавасию, чтобы денежки рассовать по семейным карманам. Не мужику же, право слово, отдавать. Мужик за канаву сколько возьмет? Алтын. На бордюры же тысячи рублей списать возможно.

А в итоге что? Авария за аварией. На этих разнесчастных первых верстах мы потеряли сразу трех участников гонки. «Вивинус» взял со старта шибче всех, но почти сразу пробил колесо и скатился на обочину. Коляска Луцкого забуксовала в липком месиве, попыталась выехать, но слабенький мотор задымился от натуги. Каюсь, я отметил это не без злорадства. А чуть дальше строители вывалили на дорогу кучу щебня, как назло – за поворотом. Шоффер «Фиата» заметил препятствие слишком поздно. Крутанул руль, но автомобиль уже не слушался. Тормоза взвизгнули протяжно и громко, словно собака, которой наступили на хвост. Модная машина прочертила глубокую борозду и опрокинулась на бок.

– Убились! – воскликнул я в ажитации.

Наш «Бенц» как раз проползал мимо на мизерной скорости.

– Нет, нет, живы, – успокоил князь.

И верно, шоффер выскочил из перевернутой машины, как Петрушка из-за ширмы. Следом вылез мрачный хозяин.

– Ох и разругаются они сейчас, а то и подерутся. Любопытно! Притормозить бы… Но у нас пари с Пузыревым, а проигрывать я ненавижу! – Николай Сергеевич наклонился к моему уху и доверительно шепнул, – Хотя, по чести говоря, Жорж, нравится мне этот шельмец.

– Кто? – не сразу догадался я. – А-а-а, имеете в виду Пузырева?

– Его, голубчика. Его, наглеца!

– Позвольте, князь, но в чем же он наглец?

– Да в том, что хочет весь мир, как проволоку свернуть и в свой карман засунуть. Ванюша – автомобилист незаурядный. Мало ему владеть французским или немецким мотором, как иным любителям. Он желает сам конструировать и кататься на собственной машине, в полном смысле слова – собственной, понимаете?! Пузырев из тех истинных патриотов нашего Отечества, кто мечтает создать по-настоящему русский автомобиль. Чтобы и мотор, и колеса, и корпус, и прочие узлы его, производились из русского материала, русскими рабочими и под руководством русских инженеров. Никаких заморских карбюраторов и подвесок! Говорит: «Не умеем пока делать достойные образцы, значит, будем учиться и скоро научимся». Как, скажите, такого не любить?!

– Странно. Мне он давеча признался, что затеял производство совсем не из патриотических чувств, а потому, что для наших ужасных дорог нужны особо выносливые конструкции. Раз иностранные заводы не могут нас таковыми обеспечить, то придется делать свои.

Не хотелось разочаровывать князя, но я всегда исповедовал принцип: «дружба – дружбой, а истина дороже». Впрочем, г-н Щербатов ни капельки не расстроился, скажу больше – он засмеялся.

– Я давно живу на свете и успел убедиться на сотнях примеров, что мотивы людей не важны. Кто старается сделать лучше для России, тот и патриот. Даже если дороги наши терпеть не может. Но куда важнее крепких конструкций для нас сейчас – информация о состоянии этого шоссе. Необходимо составить карты для автомобилистов и отметить все опасные участки особыми значками. Опытные извозчики знают каждую яму на пути из Москвы в Петербург, каждый шаткий мостик или затопленную колею, в которой застревают колеса. Автомобилисты же едут наощупь. Не представляя, какая напасть поджидает на следующей версте.

– А расспросить тех же ямщиков не пробовали? – уточнил я.

– Пробовал. Зашел в трактир у почтовой станции, оплатил два самовара чая с баранками, и приготовился записывать. Но они рассказывают так же медленно, как едут на своих колымагах. Пока добьешься конкретных фактов, столько песен да побасенок выслушаешь… Не хватило у меня терпения. То ли дело автомобили. Вон, глядите, как полетел Романов на своей электрической повозке – птицы не угонятся. За ним австрияк на «Грэфе». Заметили? Он из тех лихачей, кто считает особым шиком проскакивать повороты, не сбавляя скорости. Но это огромный риск для гонщика. Пусть у него самые надежные шины – «Пневматик-Континенталь», даже они такой езды не выдержат.

– Лопнут?

Князь покачал головой, примериваясь как лучше объяснить.

– Вам знакомо понятие центробежной силы, Жорж? Ну да, вы же циклист. Наверняка сталкивались с тем, что на поворотах заднее колесо слегка заносит? Оно как бы скользит вбок. Это и есть центробежная сила. Автомобиль гораздо тяжелее, потому и занос у него посильнее будет. И в этот момент вся тяжесть махины переносится на оба наружных колеса. Это, доложу я вам, как Самсону удерживать на плечах целый храм.

Я кивнул.

– Покрышки при скольжении автомобиля цепляются за землю, – продолжал Николай Сергеевич. – Отсюда возникает адское трение. А если колеса слабо прокачаны, то еще и обода к земле прижимаются на повороте, придавливая кромку шины. От такого чрезмерного напряжения «Пневматики» изнашиваются быстрее, чем при обычной езде. Так что у лихачей шансов доехать до Петербурга крайне мало.

Я снова кивнул. Не только у лихачей мало шансов. Каждая машина в любую минуту может сойти с дистанции из-за неожиданной поломки. Автомобили – механизмы сложные, а потому менее совершенные. То ли дело велосипед: два колеса, цепь и педали. Чем проще, тем надежнее. Мысль эта мне понравилась, я поспешил тут же записать ее в блокнот, чтобы не забыть впоследствии и использовать в очерке для журнала.

Пока я делал заметки, нас обогнал пузыревский драндулет и я оказался под прицелом внимательных глаз г-на Мармеладова. Он сидел в кресле стрелка, и потому мог смотреть только назад. На убегавшие вдаль березы. На сердито насупленные тучи. На покосившиеся избы по обе стороны дороги. На княжеский «Бенц» или на колоритную фигуру за его рулем. Но нет, отчего-то странный пассажир предпочел иной объект для наблюдения – меня. Уж не знаю, по какому ведомству он служит, но очевидно, что ему гораздо интереснее изучать людей, а не окружающие пейзажи.

Я уже отмечал, что у этого господина взгляд острый и колкий. От него не ускользнет и мельчайшая деталь, а если даже спрячется где-то внутри, в самых потрохах, то взгляд этот срежет кожу, словно картофельную шелуху, покромсает тело на ломтики и выскребет оттуда все, что ему интересно. Выдержать сию пытку крайне тяжело, поэтому я отвернулся и стал рассматривать угольно-черный профиль шоффера.

– Вы гадаете, откуда в наших краях взялся абиссинец? – князь ухмыльнулся и, не обращая внимания на мои попытки оправдаться, продолжил. – Это вполне предсказуемо. Ийезу давно привык к подобным реакциям публики. На него все таращатся, разевают рты, а некоторые еще и пальцем тычут.

– Люди у нас невежливые, и зачастую ведут себя хуже дикарей! – воскликнул я опрометчиво и смутился: не сочтет ли шоффер это словечко обидным. – Хотя вы правы, история появления Ийезу в Москве мне действительно интересна.

– Он достался мне в подарок.

– Не понимаю, как можно подарить живого человека?! У нас давно уж отменили крепостное право и…

– Вы не так поняли, а скорее всего, я не так выразился, – Николай Сергеевич прогнал мои подозрения взмахом руки. – Три года назад поручик Булатович вернулся из экспедиции в Африку. С ним прибыли то ли восемь, то ли десять знатных абиссинцев – изучать государственное устройство Российской империи, чтобы потом внедрить наш многовековой опыт у себя. Среди гостей был принц и мне выпала честь принимать августейшую особу в загородной усадьбе. Разместил с уютом, в баньке попарил, устроил охоту и рыбалку. Его высочество настолько проникся, что, уезжая домой, оставил мне в благодарность человека из своей свиты. Так у африканских вельмож принято. Я, понятное дело, отнекивался, но в итоге пришлось принять дар, чтобы не нанести обиду принцу. Но вы уж не подумайте дурного, Жорж, я не крепостник и никаких притеснений Ийезу не чиню. Даю ему кров, одежду, пищу и жалование – двадцать рублей в месяц. Согласитесь, неплохой расклад?!

Я согласился. Хотя неприятное ощущение от оговорки князя никак меня не покидало. Подобное случается, когда глотнешь скисшего молока – вроде и сразу выплюнул гадость, а во рту еще долго остается неприятный привкус. Г-н Щербатов почувствовал это и поспешил увести разговор в новое русло.

– Кстати, знаком ли вам упомянутый прежде Александр Булатович?

Пришлось признать, что я впервые слышу эту фамилию.

– Правда, не знаете? А ведь личность выдающаяся, достойная эпоса. Поручик лейб-гвардии гусарского полка. Годами юн, но уже снискал славу бесшабашного искателя приключений. Представьте себе, Жорж, чтобы доставить важный приказ, он проскакал на верблюде через безводную пустыню. Напрямик! Гусары много пути не знают. Чуть не изжарился под палящим солнцем, но пакет привез на два дня раньше, чем курьеры, посланные в объезд. Этот прорыв решил исход войны.

– Какой войны? – переспросил я. – Мы уже, слава Богу, лет двадцать ни с кем не воевали.

Князь пожевал губы.

– Так-то оно так… Да не совсем. Вы читали в газетах о столкновениях в Африке? Итальянцы вторглись в Абиссинию, желая сделать эту страну своей колонией, но получили весьма существенный щелчок по носу.

– Припоминаю, хотя и смутно.

– Так это потому, что сообщения были весьма скудными. То да се, число убитых и раненых. Разве расскажешь в двух-трех строчках о многодневном штурме горной крепости Макэле или о хитроумной засаде в ущелье Агула? Разве запах типографской краски способен передать смрад распухающих на солнце трупов и пороховую гарь, витающую над пустынной равниной Адуя?! Разумеется, нет. А мне эти истории поведали непосредственные участники тех сражений – Булатович, Леонтьев, Артамонов. Наши офицеры-добровольцы выполняли в Африке тайную дипломатическую миссию. Помогали абиссинскому негусу – вроде как императору, если по-нашему, – подготовить армию к решающей битве с итальянцами. Муштровали солдат, обучали генералов стратегии и тактике. И весьма преуспели: разбитая наголову Италия подписала мирный договор и выплатила щедрую контрибуцию.

– России-то с того какая польза? – недоуменно пробормотал я. – Ввязались в чужую бойню на далеких берегах, а землями новыми не приросли.

– Польза – понятие растяжимое. На эту самую контрибуцию негус купил у России тридцать тысяч винтовок, а также пять миллионов патронов, да еще и с наценкой за срочную доставку – мы самый быстрый пароход из Одессы снарядили! Выгода налицо. Но ведь есть и иная польза, которая не измеряется толщиной кошелька. Мы не имели права бросить этот африканский народ в беде, поскольку абиссинцы – наши братья в православной вере. Удивлены, Жорж, а? Понимаю. Я сам, когда узнал, долго не мог сопоставить. Но можете мне поверить, в этом черном теле, – князь похлопал шоффера по плечу, – живет светлая христианская душа. Каждое воскресенье мы вместе едем в церковь, к причастию. Одна беда – исповедоваться Ийезу трудно. Слов мало знает, но ему, по большому счету, не в чем каяться. На двадцать целковых в месяц особо не согрешишь.

Князь засмеялся, и мне пришлось хихикнуть ради приличия, хотя шутка получилась вовсе не смешная. Абиссинец тоже улыбнулся, обнажая крупные белоснежные зубы.

– Давно живет в Москве, а русского языка не знает? – кивнул я на шоффера. – Странно. Заезжие шведы, французы и прочие иноземцы, уже к концу первого года сносно болтают по-нашему, а через три у них и акцент пропадает.

– Верно подмечено. Но Ийезу – тяжелый случай, нет у него способностей к обучению. Не то, что писать или читать, а даже говорить толком не выучился. Зато с автомобилем управляется идеально, будто всю жизнь сидит за рулем. Один изъян – останавливает машину слишком резко, у меня зубы порой щелкают.

Словно в подтверждение этих слов, абиссинец дернул тормозной рычаг. Князь покачнулся, но, привычный к подобным коллизиям, ухватился за плечи шоффера. Я же подвоха не ожидал и завалился вперед, пребольно ударившись коленями.

– Почувствовали? Вот такая манера езды у Ийезу. Сказочная. Встань передо мной, как лист перед травой. Как Сивка-Бурка перед Иваном… Кстати, а где же наш Ванюша? – лицо Николая Сергеевича выразило недоумение. – Только что впереди маячил и вдруг исчез.

Князь повертел головой, сделал несколько быстрых шагов в сторону, вернулся и всплеснул руками.

– Ох, прохвост! Неужели гонку продолжает? Я так и думал. Хочет любыми средствами пари выиграть. Иейзу, ну-ка скоренько заливай бензин. Бегом, говорю! Поедем догонять хитрована. Все-таки сто рублей на кону!

– Не спешите, ваша светлость. Давайте лучше выпьем чаю, – окликнул его г-н Мармеладов из открытого окна трактира. – Здесь подают превосходный чай, с сушеными лепестками василька и подсолнечника. Вы такого вкуса нигде не пробовали.

Г-н Щербатов раздувал ноздри, словно взмыленный конь, – возможно, это сравнение было не вполне уместно, но что поделать, я никак не мог выбросить из головы Сивку-Бурку. Однако размеренный голос г-на Мармеладова, а главное, само наличие этого персонажа здесь, поблизости, успокаивали растревоженную подозрительность князя. Здравый смысл подсказывал и ему, и мне, что без важного пассажира Пузырев никуда не уедет. Но, между тем, темно-красного драндулета нигде не видно.

Я огляделся. Шатер Клуба автомобилистов поставили во дворе земской больницы, тут не спрячешься. Все как на ладони. Лихач-австриец и шоффер «Панар-Левассора» о чем-то спорят – вроде бы вполголоса, но руками машут, что ветряные мельницы. Чуть поодаль Луи Мази присел на подножку «Клемана», снял клетчатое кепи и собирает пот со лба огромным платком. Неужели ему жарко? День далеко не солнечный, а в тенистом углу, где сквозняки забираются под пиджак, становится даже зябко. Я посмотрел на тучи. Да-а-а, похоже, скоро прольется дождь, причем изрядный. Изобретатель электромобиля… Как бишь его? А, Романов. Надо же, умудрился забыть такую фамилию! Ох, дырявая голова… Так вот, Романов этот тоже на небо уставился, переносицу трет пальцем. Переживает, поди, что гроза случится и молния попадет в его сундук с проводами. Интересно, повлияет ли это на батарею? Разрядится она или, наоборот, заполнится энергией под завязку? Надо записать для памяти, а потом непременно уточнить. Вот и фабрикант Глушаков появился. Оттесняет плечом нашего абиссинца, чтобы к механику прорваться. Ишь какой торопыга, хочет поскорее продолжить гонку. Да и кто не хочет? Даже «Вивинус» с заплатками на колесе докатился до Черной Грязи и уже гудит клаксоном: пора в путь-дорогу!

А Пузырева все нет.

– Куда же он запропастился? – допытывался князь у г-на Мармеладова.

– Отъехал по важному делу, а какому именно – не уточнил.

– И когда обещал вернуться?

– Через четверть часа. Но я предполагаю, что чуть задержится.

– С чего вы взяли? – прозвучало это грубовато, но г-н Щербатов все еще подозревал нечистую игру.

– Видите ли, ваша светлость, – г-н Мармеладов, напротив, был подчеркнуто вежлив, – я догадался, что за важное дело столь неожиданно возникло у пылкого юноши. Это классический случай febris amoris[10]. А жизненный опыт позволяет мне утверждать: любовная лихорадка в четверть часа не излечивается. Поэтому и предлагаю вам устроить чаепитие. Калачи наисвежайшие, мед – душистый. Что еще нужно для счастья?!

Князь расплылся в улыбке и кивнул.

– Gaudeamus igitur, juvenes dum sumus[11], а? Пусть тела наши уже изрядно обрюзгли и одряхлели, но души еще молоды. Они жаждут приключений и побед, на гоночной трассе и на любовных поприщах. И да, они сейчас весьма жаждут чаю! Василькового чаю, или какой он там, господин Мармеладов? Пойдемте же скорее, Жорж, пока калачи не остыли.

Своего шоффера он к столу не пригласил, да тот и не рвался разделить нашу компанию. Цапнул связку с дюжиной баранок, сел на крыльце, снял перчатки и захрустел всухомятку. Мне вдруг стало жаль этого кроткого и тихого абиссинца, я велел слуге отнести ему хотя бы стакан молока. Половой выполнил поручение с большой охотой, он как бы случайно коснулся руки Ийезу и теперь совал под нос трактирщику свои пальцы.

– Вишь-ка! Не запачкались. Значицца не чумазый он, а такого цвета и есть.

– Погоди, – задумчиво отмахнулся тот, – мабуть глотанет молока и зараз побелеет.

– А ежели энто черт? – перекрестилась жена трактирщика, поглядывая то в окно, то на иконы в красном углу. – Закоптился в пекле, жарючи грешников. Царю небесныя, утешителю, душе истины…

Эх, русский люд! Африканец лицом черен, а у наших крестьян да мещанок – потемки в головах. Все новое, незнакомое или удивительное им проще обозвать дьявольщиной или мракобесием, отмахнуться и забыть, нежели попытаться вникнуть – а кто? а как? а откуда? Дай им волю, всех изобретателей сожгут на костре. Причем на одном, чтоб еще и дровишек лишних не расходовать.

Князь, будто угадав направление моих раздумий, усмехнулся:

– Иной раз я размышляю на досуге, какая из двух российских бед страшнее для автомобилиста – дураки или дороги? И прихожу к выводу, что дураки всего хуже. Взять хотя бы «моторофобов»… Этих настолько пугает фырчанье бензинового двигателя, что они призывают священников придать автомобили анафеме. «Ибо дьявол бродит среди нас, аки лев рыкающий, и ищет, кого проглотить[12]». Бесноватые кидают камни вслед моему «Бенцу» и радуются, будто победили звери Апокалипсиса.

Он макнул мизинец в плошку с медом, задумчиво слизнул прозрачную каплю и придвинул к себе блюдо с калачами. Набросился на них с искренним аппетитом. Спустя пять минут щелкнул пальцами.

– А как вам чудачества одного земского судьи? Написал письмо в «Известия»: машины, дескать, исковеркают красоту человеческой природы! Перестанут люди ходить пешком и ноги у всех усохнут за ненадобностью, а на спинах вырастут уродливые горбы, оттого что придется сутулиться за рулем. Чушь! А в газете напечатали. Я приехал к тому чудаку и предложил прокатиться в автомобиле, чтобы развеять негативные мысли.

– Согласился? – спросил я, хотя ответ угадывался заранее.

– Куда там! Сбежал, позорник. Боязно ему, видите ли. Вот в этом страхе проявляется весь наш российский обыватель, смиренный и зашуганный в сравнении с теми же европейцами. Обыватели боятся быстроты и вообще всякого движения. Спрячутся как жабы, в тину, и из этого болота негодуют на беспокойство, которое доставляют им автомобили.

Я не сдержался и зааплодировал. Не чопорно, как в театральных ложах, а по-детски громко. В каждый хлопок ладоней вкладывал весь свой восторг. Наконец-то мысли, которые трепыхались у меня в голове без всякой системы, удалось отловить и рассадить по жердочкам.

Г-н Мармеладов изучал князя своими пытливыми глазами. Долго изучал, придирчиво.

– Уверен, Николай Сергеевич, что ваш неподдельный энтузиазм импонирует прогрессивной публике. Но моторный клуб – это башня из слоновой кости, в которой автомобилисты сами запираются от мира. Вы хаете обывателя, а даже не поинтересуетесь, чего он на самом деле желает получить от автомобиля.

– И чего же, по-вашему, он желает? – спросил слегка уязвленный князь.

– Во-первых, чтобы самодвижущийся экипаж стоил как можно дешевле. Вы посмотрите, какие цены на моторы! Простой гражданин и хотел бы приобрести, да на какие шиши?! Стало быть, дворянин купит немецкий «Бенц», купец, из зависти к дворянину, купит два «Бенца». А обывателя вы же сами и оставляете на обочине. Пароходные компании грамотнее привлекают клиентов – постоянно снижают цену на билеты, а иной раз и даром везут, да еще в придачу сладким кренделем угощают. Железные дороги тоже ранжируют билеты, предлагая путешествия по доступной цене. Вот их услугами и воспользуется обыватель. А на моторе за три тысячи целковых катайтесь сами!

Г-н Щербатов во время этой тирады порывался возразить, но тут согласно кивнул.

– Во-вторых, – продолжал г-н Мармеладов, – обывателю без надобности скаковой конь для ипподромов. Ему не нужны гонки и езда для развлечения. Автомобиль для него такая же домашняя скотинка, как ломовая лошадь, а еще лучше – кавказский ишак – чтобы кормился на копейку, а работал на червонец. Но современная техника слишком капризная и никто не даст гарантию, что машина выдержит изрядную нагрузку. Что же касается «кормления»… Кто, скажите, у нас в России выдумывает цены на бензин? Он и есть главный враг прогресса!

Он добавил кипятка в свой стакан с чаем, отхлебнул и подытожил.

– В глазах большинства наших сограждан автомобиль – это жинка из малоросских анекдотов: выглядит красиво, кушает богато, но при этом своенравна до одури – если не захочет идти, то ничем не упросишь и не подгонишь, с места не сдвинется.

– Хе-хе! Эка вы, про жинку-то, – усмехнулся князь. – В самую точку. Но даже с такой своенравной бабой нашему обывателю жить будет проще, выгоднее, а временами еще и намного приятнее, чем ходить бобылем.

– Да, но как убедить закоренелого холостяка, что ему необходимо жениться? – спросил я.

– Нанять хитрую сваху, – ответил г-н Мармеладов с лукавой улыбкой. – Они умеют похвалить самые выгодные черты невесты, а все недостатки вовремя укрыть от глаз. Даже если жених задает неудобные вопросы о прошлом барышни или размере приданого, эти чертовки как-то умудряются повернуть все на пользу.

Князь задумался, поглаживая свою эспаньолку.

– Хм-м… Намекаете на рекламу в газетах? Или лучше устраивать лекции в публичных местах? С последующим катанием по улицам Москвы?

– Это уже вам решать. Но чем больше хорошего обыватель услышит об автомобилях, тем меньше он станет доверять выкрикам «моторофобов».

Дверь с грохотом ударилась о стену. Пузырев вошел, а точнее ворвался в трактир и буквально рухнул на стул. Иван старался выглядеть холодным и чуточку равнодушным, но даже стороннему наблюдателю было понятно, что внутри он мечется и задыхается от неразрешимой проблемы. Нервное напряжение проявлялось в подергивании левого века, в судорожном дрожании мизинца и в том, что изобретатель залпом выпил стакан крутого кипятку, даже не замечая этого.

– Ванюша, что стряслось? – заволновался г-н Щербатов.

Пузырев не ответил. На все последующие вопросы он также отмалчивался и только мое беспокойство: «Не обжег ли язык?» удостоил короткого: «Нет».

Наконец его оставили в покое.

– Похоже, господин Мармеладов, вы совершенно точно установили диагноз. Налицо febris amoris. А любовь самая неприятная из всех болезней, поскольку лекарства от нее не существует. При этом она подчас толкает людей на поистине безумные поступки. Здесь, на дальнем конце Черной Грязи, – Николай Сергеевич махнул рукой в сторону, противоположную той, откуда мы приехали, – один артист-куплетист построил замок. Натуральный замок, с крепостной стеной, высокими башнями по углам и подвесным мостом. Капиталы свои, заработанные на гастролях, вложил – мало. Бросил пить и курить, чтобы экономия вышла, влез в долги по самую маковку – все равно не хватает. Тогда этот белоручка закатал рукава и пошел камень тесать. Доски сам строгал, раствор для кладки месил. А все ради чего?

– Неужели ради любви? – воскликнул я.

– В точку, Жорж! Посватался он к оперной диве, та говорит: «За голодранца замуж не пойду, только за человека состоятельного, у которого дворец собственный имеется». Вот и расстарался куплетист. Построил замок, а на мебель и прочее убранство денег не хватило. Что делать? Натаскал сена с окрестных полей и натурально спал в стогу. Завтракал на подоконнике, на обед и ужин пил воду из колодца. Зимой чуть не окочурился от холода! Одним словом, настрадался вдоволь, но на людях появлялся с неизменной улыбкой, сочинял сатиры и пародии, веселил публику.

– Это не он ли своей певице миллион красных роз подарил? – вспомнил я прошлогодние сплетни.

– Он. Только не миллион, а что-то около трех тысяч. Может лишь на чуточку больше. Я на той премьере присутствовал и помню, что на сцене было целое море цветов, а слуги все выносили букеты, целыми охапками. Я начал считать, да сбился. Это уже потом в газетах приукрасили, про миллион.

– Миллион – это гораздо лучше для заголовка, – согласился г-н Мармеладов. – Привлекает читателей.

– Вам знакомо газетное дело? – удивился князь.

– Когда-то давно я писал литературную критику.

– А теперь? – я ухватился за возможность выведать хоть какие-то подробности об этом загадочном пассажире.

– Теперь не пишу.

И более ничего не добавил.

Помолчали с минуту, потом вернулись к прерванной беседе.

– О той женитьбе сочинили немало фельетонов, – я листал перед мысленным взором газетные страницы с ехидными карикатурами. – Певица согласилась обвенчаться с куплетистом, поскольку была уже, прямо скажем, в преклонных годах. Хотела уйти из театра красиво, не дожидаясь, пока антрепренеры вышвырнут за порог. Ее молодого муженька, благодаря связям супруги, любезно приняли в высшем свете Москвы и Петербурга. Потому и обвиняли их в том, что сочетались для обоюдной выгоды.

Г-н Щербатов возмущенно засопел.

– Помилуйте, кого в России удивишь неравным или расчетливым браком?! Но я буду настаивать, что у этой пары любовь – настоящая, выстраданная. Не без красивых жестов, конечно. Напоказ. Актеры иначе не умеют. Зато живут тихо-мирно, детишек уже нарожали.

– Это в преклонные-то года? – я убеждал себя не спорить с князем, видя его растущее раздражение, но тут снова не сдержался. – Супруга юмориста давно уж не способна на подобные подвиги. В «Ведомостях» недавно прямым текстом писали: дочка у куплетиста от горничной, а сынок – от молоденькой приживалки. Автор фельетона, некий Осип Зденежный, оригинально пошутил: «На закате своей жизни оперная дива вляпалась в пошленькую оперетту». Впрочем, в той же заметке подчеркивалось, что старуха в малышах души не чает и воспитывает будто своих.

Николай Сергеевич побагровел лицом и я, признаться, корил себя за несдержанность, предвидя жесткую отповедь. Но, против ожидания, ответил мне Пузырев, причем ответил резко:

– Не читай фельетонов, Жорж. Особенно тех, что сочиняет этот зубоскал Зденежный. Была бы моя воля, свернул бы мерзавцу голову, как цыпленку.

Пальцы Ивана при этом скрючились, словно обхватывая шею жертвы. Всем стало неловко, и мы поспешно отвели глаза.

– А тебе чего, Ийезу? – спросил г-н Щербатов.

Шоффер-абиссинец давно вошел в трактир и топтался на пороге, но из стеснения не решался прервать наш разговор.

– Еду. Еду уж!

Князь посмотрел в окно.

– И верно. Двор опустел, мы опять уходим на дистанцию последними. Придется нагонять.

III

Пешки.

45 верст от Москвы.

Около полудня.

На втором этапе гонщики выжимали из своих автомобилей максимальные скорости и машины – они, хоть железные, но все же на удивление хрупкие, – одна за другой начали выходить из строя. Через пару верст мы увидели на обочине «Грэф». Австриец ковырялся в дымящемся моторе, поминутно отдергивая обожженные пальцы. Пузырев осмотрел двигатель и сочувственно покачал головой. Отъездился иностранец! Еще через три версты застрял злополучный «Вивинус» – он снова пробил колесо. Мы подкатили поближе и предложили помощь.

– Благодарю, господа, но с меня довольно! – отмахнулся шоффер. – Шесть автомобилей промчались здесь без задержки, а я умудрился наехать на гвоздь из лошадиной подковы. Два раза за утро ловлю эти чертовы гвозди! Судьба надо мной попросту издевается.

Он помолчал и угрюмо добавил:

– Эти ваши гонки – для безголовых авантюристов, а я человек, хоть и азартный, но умею вовремя остановиться. Поменяю покрышку и поеду потихоньку обратно, в Москву.

Мы отправились дальше. Темно-красный драндулет опережал «Бенц» на пару корпусов, в связи с этим вашему покорному слуге вновь доставлял неудобство изучающий взгляд г-на Мармеладова. Демонстративно отворачиваться мне не позволяло воспитание, пришлось судорожно придумать повод, чтобы обратиться к г-ну Щербатову.

– А вы заметили, Николай Сергеевич, что велосипедисты давно нас обогнали? – спросил я. – Выходит, на двух колесах разгоняться сподручнее, чем на четырех.

– Зря вы так думаете, Жорж, – засмеялся тот. – Пока у циклистов много сил, а усталость еще не накопилась. Но на длинной дистанции автомобили возьмут свое. Не пройдет и часа, как ваши друзья выдохнутся и начнут отставать.

– Зря вы так думаете, князь!

Я в точности скопировал интонацию и тут же испугался: вдруг его светлость решит, что я передразниваю? Дворяне такого не прощают. Но, по счастью, обошлось без скандала. Г-н Щербатов решил задавить меня логикой.

– Вы же не станете отрицать, что велосипед ограничен мощностью того, кто крутит педали? По сути это мотор в одну человеческую силу.

– Да. Но в том-то и дело, что любители велосипеда развивают силы сверхчеловеческие! – упрямо доказывал я. – Четыре года назад рекорд на этой трассе был 36 часов и 10 минут. За это время доехал от Москвы до Петербурга Михаил Дзевочко. Заметьте, он не спортсмен, а просто рассыльный на железной дороге. Два года назад Тыминский улучшил этот результат – 34 часа и 22 минуты. Я уверен, что сегодня проедут еще быстрее. Конструкция велосипедов становится все совершеннее. Люди укрепляют тела при помощи специальной гимнастики, тренировки помогают достигать огромных успехов. Тот же Тыминский отказался от выпивки в трактирах, во имя рекордов.

– Какой смысл ставить рекорды, если их потом нельзя спрыснуть шампанским в ближайшем к финишу ресторане? – князь не шутил, он пожал плечами в искреннем недоумении. – Неужели и вы, Жорж, тоже в гимнасты подались?

– Да и весьма высоко ценю систему Сандоффа[13]. В ней предусмотрены пробежки – короткие на скорость и долгие на выносливость, потом еще приседания и прыжки, а также жонглирование пудовыми гирями, – я не без гордости согнул руку в локте, предлагая собеседнику ущипнуть твердокаменные мышцы. – Покорение холмов на велосипеде весьма укрепляет ноги. Есть упражнения на развитие чувства равновесия – фигурная езда с препятствиями или, к примеру, сайкль-болл.

– Что за штука такая?

– Футбол на велосипедах. Не видали? Непременно приходите на состязания, получите удовольствие. Очень зрелищная игра! Но я не о том. Поверьте, у циклистов еще хватит силенок, чтобы потягаться с моторами.

Г-н Щербатов подергал бородку и улыбнулся:

– Даже сегодня у них крайне мало шансов, а через год, к следующей гонке, моторы станут еще мощнее. Эпоха велосипедов скоро закончится, а автомобильная только начинается. Никто не захочет потеть, крутя педали, когда можно прокатиться с ветерком.

– На тройке резвых лошадок и сейчас можно прокатиться с ветерком, однако мы же не бросаем велосипеды ради езды на тройке.

– Тройка? Пф-ф-ф-ф! Когда сделают двигатель в пятьдесят лошадиных сил, никто не вспомнит про эту жалкую упряжку. Один мотор заменит полсотни кляч!

– Вы еще скажите: сто лошадиных сил, – усмехнулся я. – Это же абсолютно нереально. Да и, положа руку на сердце, кому бы вдруг пригодилась такая мощная машина? Возможно, для гонок сей мотор и покажется привлекательным, но жизнь ведь – не сплошные гонки. По моему мнению, будущее принадлежит, скорее, десятисильным авто. Их будет вполне достаточно, чтобы заменить конную тягу и служить людям в домашнем обиходе.

– Ну, хотя бы в чем-то вы солидарны со мной, – раздраженно сказал князь.

И хотя у меня имелись некоторые аргументы, по холодному блеску глаз Николая Сергеевича я угадал, что сейчас ему лучше не оппонировать.

– Вы поймите, Жорж, этот спор уже порядком утомил. Он не утихает четыре года, с тех пор, как в Россию привезли первый автомобиль. Много утекло воды, да и бензину немало. Да-с… И все эти годы коннозаводчики обличают нас с пеной у рта, словно загнанные скакуны. Называют «государственными преступниками», ибо мы, по их мнению, грозим гибелью всей лошадиной расе, а кроме того лишаем казну доходов от продажи коней. Бред? Разумеется, дикий бред. Когда мы построим автомобильные заводы, а в каждом городе появятся гаражи для ремонта и продажи запасных деталей, казна только выиграет. Деньги утекут только из карманов лошадиных барышников, потому они и неистовствуют. А уж как нас клеймят и проклинают безграмотные «моторофобы»…

Г-н Щербатов поник и сгорбился, словно на него обрушилась вся многопудовая тяжесть людской глупости. Но, подобно мифическому герою, он сумел поднять голову и устремил свой пламенеющий взор в будущее.

– И все же я верю в победу разума и прогресса над этими скудоумными мракобесами! – расправил плечи этот автомобильный Атлант. – Моторы станут народным достоянием, причем весьма скоро. И через три или четыре года вы будете писать отчеты о гонках уже не для «Циклиста», а для журнала «Автомобилист».

Хотелось поддержать порыв этого мечтателя, но даже моего небольшого опыта в журнальном деле хватило, чтобы увидеть слабое место грандиозной идеи. Атлант на моих глазах обратился в Ахиллеса и шагнул своей уязвимой пяткой прямо на острые грабли.

– Увы, князь. Увы! Пока автомобилистов в России считают десятками и даже сотнями, такой журнал не имеет шансов появиться. Число подписчиков будет ничтожно и после пары номеров, выпущенных на чистом энтузиазме, проект заглохнет.

– Глупости! Вы видели, сколько народу пришли сегодня нас проводить? Сотни две, никак не меньше. На финише соберется человек триста. Мы выставим машины в Конногвардейском манеже, петербуржцы пойдут гулять туда с семьями, сажать детей за руль. Эти люди не шофферы, но мы сумеем раздуть искру их любопытства. Они полюбят автомобили! Не сразу, разумеется. Но мы будем простым и ясным языком рассказывать о сущности механического передвижения, объяснять конструкцию, фабрикацию и работу двигателей. Научим правильно с ними обращаться, находить недостатки и уметь их устранять. Подписчики повалят к нам толпами! И если всю шаткость нового издания вы увидели только в отсутствии денег, то я готов финансировать сей проект из личных средств! Возьметесь выпускать такой журнал, Жорж? Поразмыслите хорошенько, и еще до конца путешествия вы поймете, что подобное издание необходимо современной России. Мы познакомим публику с развитием автомобильного дела и настоящим его положением в Европе и Америке, и в конце концов докажем преимущество механического передвижения перед всяким другим.

Я кивнул.

Князь умеет убеждать. Денег даст – закрутятся колеса. Конечно, мне польстило его предложение и в глубине души вскипело желание встать у истоков автомобильной журналистики в нашей стране. Вооружить русских шофферов всеми нужными данными, чтобы они могли просвещать остальных. Заманчиво. Мне уже виделась обложка нового журнала, не менее яркая, чем у «Циклиста». Темно-бордовая, пожалуй, как пузыревский драндулет. И дюжину карикатур в каждый нумер, они для читателей – самое лакомое угощение.

Впрочем, наспех решать нельзя. Такие вопросы требуют всестороннего осмысления. А пока мой взгляд утопал в окружающей красоте. Знаете ли вы, господа, что родные просторы куда милее, если ими любоваться из автомобиля? Когда плетешься на телеге с неторопливой кобылой или ковыляешь, с узелком на плече, взгляд придирчиво изучает окрестности и подмечает несовершенства – гнилую корягу или кривое дерево, дохлую лису или кучку навоза на обочине. А при большой скорости поля и леса плывут, все видится слегка размытым, как на пейзажах художника Коровина. Чистейший импрессионизм! Изумрудные холмы, темно-синие речушки. По берегам изредка вспыхивают белые купола ядовитого веха. Чуть поодаль, на заболоченном пруду, лениво колышется шоколадный рогоз. Слева и справа от дороги стелются по ветру желтый бурхун и пурпурный иван-чай. В этой яркой картине для полноты палитры не хватает только красного цвета.

Зато мух и слепней вокруг с избытком. Жужжат. Липнут. Кусаются.

– И сколько по вашему, князь, пройдет времени, прежде чем автомобиль окончательно заменит лошадь?

– Самое большее – десять лет.

– Тогда вся эта зудящая мошкара уже не сможет отдохнуть на широкой спине кобылицы, а заодно и позавтракать. Придется им пить кровь из седоков, – я хлопнул себя по лбу, припечатывая особо назойливое насекомое. – То есть из нас!

Г-н Щербатов хотел ответить, но тут раздался зычный рев клаксона. Иван неожиданно свернул к обочине и сдал назад. Зачем это? А-а-а, понятно. Разглядел что-то в густой траве.

– Почему остановились, Ванюша? – спросил князь.

– Велосипед, – буркнул Пузырев.

– Что еще за велосипед?

– Там, – махнул рукой изобретатель. – Валяется.

– Подумаешь, велосипед. Эка невидаль, – все еще не понимал князь. – Затормозил-то ты почему?

– Ума не приложу. Мармеладов крикнул мне в ухо: «Стой!» и спрыгнул на ходу, не дожидаясь полной остановки, словно бешеный кот. Вот… Изучает теперь…

Пассажир пузыревского драндулета бродил по лугу, вытаптывая молодые побеги гусятника. Сгибался, опираясь на трость, чуть не до самой земли, а в одном месте даже присел на корточки и прижал ладонь к земле.

– Г-н Мармеладов! – окликнул князь. – Откройте секрет, что вас так привлекло?

– Велосипед.

– Да что вы с Иваном заладили – «велосипед», «велосипед»! – вспылил г-н Щербатов. – Твердите это слово, будто оно все объясняет. Но ведь ничего не понятно!

– Скажите толком, что не так с этим велосипедом, – поддержал я.

– А вас разве не удивляет, что на обочине дороги, в полусотне верст от Москвы, лежит новенький «Фебус»?

Мы переглянулись, все еще не осознавая ужаса ситуации, но по ледяному тону г-на Мармеладова, предчувствуя близкую трагедию. А тот продолжал:

– Велосипед протащило вдоль дороги, а потом еще по траве, – он прищурился, прикидывая расстояние, – около десяти саженей. Обе шины разодраны в клочья, заднее колесо сплющено и изжевано.

– Изжевано?! – не выдержал князь. – Что за чудище нанесло столь жестокий удар…

– Это чудище вам прекрасно знакомо, – г-н Мармеладов кивнул на «Бенц». – Автомобиль.

– Э-э-э, – сказали мы с Николаем Сергеевичем, онемев от изумления.

– Но это же очевидно. Трава примята характерным образом. Две параллельные линии. След шире ладони, стало быть, колесо мощнее, чем у пролетки извозчиков или почтовой кареты. А у крестьянской лошади попросту не хватит силенок разогнать телегу до такой скорости, чтобы отбросить велосипедиста на изрядное расстояние. К тому же, взгляните сюда, – он поманил пальцем, и мы послушно сделали несколько шагов вперед. – Постарайтесь найти отпечаток подковы. Хотя бы один, самый слабенький. Нет? Вот и я не нашел, а ведь земля здесь мягкая – следы колес прекрасно видны. Все еще не убедил? Тогда главное доказательство: лошадь после подобного наезда должна была истечь кровью – спицы из этого разлохмаченного колеса легко проткнули бы ее грудь. Но ни в дорожной пыли, ни на деталях велосипеда вы не обнаружите ни капли крови! Есть лишь крошечная лужица в траве, однако этого недостаточно для предполагаемых ран лошади. А по вкусу эта кровь больше похожа на человеческую.

Г-н Мармеладов умолк, а мы заговорили все разом.

– Вы, в самом деле, лизнули эту кровь? – выпалил я, брезгливо поморщившись.

Пузырева интересовал совсем другой аспект, и я бы определил его интерес, скорее, как научный:

– Неужели на вкус и впрямь можно определить разницу?

Только князь не отреагировал на упоминание кровавой лужицы. Слишком переживал из-за того, что кто-то посмел использовать автомобиль столь жутким и варварским способом.

– Пусть вы доказали факт наезда, – пробормотало он, – но все равно трудно поверить в злой умысел шоффера. Возможно, это был несчастный случай. Ведь возможно же, г-н Мармеладов?

Тот покачал головой.

– Давайте я отвечу по порядку.

Да, Жорж, в силу весьма специфического рода занятий, мне часто приходится изучать чужую кровь. Самыми разными способами, в том числе, и столь необычным, которому меня научили индейцы в Америке. Хотя отдаю себе отчет, что сама мысль об этом вызывает у большинства людей отвращение.

Да, Иван, по вкусу кровь людей и животных отличается. Вам разбивали губы в драке? Помните, как рот наполняется солоноватой жижей? Вкус этот очень яркий, ни с чем не спутаешь. У лошади кровь более сладкая, у птиц кислая, а у медведя – горькая, словно рябина неспелая…

А вам, князь, вынужден сказать решительное «нет». Я не сильно разбираюсь в автомобилях, но трижды наблюдал, как резко тормозит Ийезу – не жалея шин, буквально сжигая их, и после этого на дороге остается характерный след с частицами содранной резины. А тут дорога чистая. Значит, некий шоффер сбил велосипедиста на полном ходу, не собираясь притормаживать. Так что возьмусь утверждать: он четко сознавал, что делает.

Г-н Щербатов не сдавался. Несмотря на убедительный довод, он категорически не хотел признавать, что среди любителей моторов затесался жестокий злодей.

– Но мы же можем предположить… Например… Ну, не знаю! Этот циклист прятался до последнего момента, – Николай Сергеевич огляделся по сторонам, – вот в том лесочке… А потом вырулил на дорогу неожиданно. Шоффер его не разглядел, потому и не успел дернуть тормозной рычаг… Случайность, господа! Несчастная случайность!

Г-н Мармеладов пожал плечами и умудрился вложить в этот жест легко читаемую насмешку: мол, ваша светлость может утешаться любыми фантазиями, но произошло все именно так, как я сказал. Князь болезненно поморщился. Немного изучив его характер, я готов был дать голову на отсечение, что этот достойный человек ненавидел проигрывать не только гонки, но и споры.

– А где же сбитый велосипедист? – спросил Пузырев.

Я мысленно отвесил себе две короткие затрещины за то, что сам не задал этот вопрос. Кому же, как не мне, корреспонденту журнала «Циклист», в первую очередь переживать о судьбе раненного собрата.

– Искренне надеюсь, что шоффер повез его к доктору, – князь упрямо продолжал настаивать на своей версии. – Не мог автомобилист бросить пострадавшего на дороге. Это не по-товарищески!

– При подобном раскладе, мы встретили бы их по дороге сюда, – отрезал г-н Мармеладов. – Ближайшая больница как раз в Черной грязи.

– Но шоффер мог этого не знать!

– Не мог. Все участники гонки заправлялись бензином в больничном дворе.

– Зачем вы так резко обрываете мои версии?! – возмутился г-н Щербатов. – Я еще договорить не успеваю, а вы уже… Давайте представим, что велосипедист отделался легким испугом и сразу после аварии захотел продолжить гонку. Но уже вместе с шоффером, в автомобиле.

– И бросил «Фебус»? Невозможно. Сколько он стоит, Жорж? Вы же разбираетесь в велосипедах.

– Именно эта модель – полтораста рублей.

– А сколько дадут за помятый?

– Ну-у-у… Рама целая, руль и переднее колесо тоже в порядке, – я внимательно осмотрел железные останки. – Купят за половину цены. На запчасти. А можно заменить заднее колесо, поставить новую цепь и педаль. Тут починить, там подкрасить – и снова ехать.

– То есть, нет никаких резонов, чтобы выбросить его на обочину? – г-н Мармеладов дождался моего подтверждения и требовательно продолжил:

– Стало быть, нам придется разбрестись по лугу и поискать.

– Поискать? – переспросил я. – Но что?

– Как что? Разумеется, труп.

Меня словно окатили ледяной водой из ушата – сердце замерло, дыхание сбилось, а коленные чашечки наполнились мелкой дрожью. Какой вопиющий цинизм! Разве так сообщают печальные известия? Никакого уважения ни к усопшему, ни к нашим чувствам. Вот и г-н Щербатов побледнел, взмахнул руками, словно дирижер в театре, и стал заваливаться назад. Он судорожно вцепился в мое плечо, чтобы не упасть в обморок. Поддерживая друг друга, мы пошли вдоль дороги, вглядываясь в заросли. Князь шептал молитву, я тоже мысленно взывал к небесам, умоляя: пусть все это окажется пустыми домыслами нашего случайного попутчика.

Минут через десять Ийезу закричал:

– Моя нашла! Иди здес!

Мы сбежались на голос. Князь перекрестился. Я пытался последовать его примеру, но руки отнялись…

Видите ли, господа, мне редко приходится сталкиваться с покойниками и, по чести сказать, я их побаиваюсь. Поэтому не стану описывать мрачную картину во всех подробностях. Скажу только, что на этот раз красного цвета было в избытке. Неглубокий овраг зарос кровохлебкой и ее крупные, чуть вытянутые шишечки, печально склонились над мертвецом в кумачовой рубахе. Рослый детина лежал, широко раскинув руки, со стороны могло показаться, что деревенский мужик умаялся на покосе и заснул богатырским сном. Но если приглядеться…

Кудлатая голова вывернута назад и сильно вбок. Живой человек так не запрокинется, даже в сильном подпитии – позвонки захрустят, предостерегающее, жилы на шее натянутся, а боль пронзит такая, что, пожалуй, вмиг протрезвеешь.

– Не подходите близко! – голос г-на Мармеладова звучал столь требовательно, что даже князь не посмел возразить, замер на месте. – Мне знакомы методы ведения следствия по делу об убийстве. Прежде всего, надо определить причину смерти и установить личность покойного.

Он присел на корточки возле тела и дотошно осмотрел – без единой эмоции, так же бесстрастно, как прежде я изучал разбитый велосипед. Откинул длинные засаленные волосы убитого, сползшие на лицо. Открылись небритые щеки и губы, искривленные глумливой усмешкой. Тот самый наглец, что приставал к офицеру в Петровском дворце, то ли папироску выпрашивал, то ли еще что… Я не признал этого человека ни тогда, ни сейчас, рассмотрев поближе, хотя знаком с большинством любителей велосипедной езды. Николай Сергеевич нервно закашлял, видимо, тоже чувствовал себя неуютно возле мертвеца. А Иван склонился поближе и тут же отпрянул, шумно вдыхая воздух:

– С-сукин сын… Это же Осип!

– Тот самый фельетонист, которого вы давеча вспоминали?

Сама манера г-на Мармеладова задавать вопросы неуловимо изменилась. Не уверен, что смогу это объяснить, но прежде он спрашивал вроде как из пустого любопытства, а теперь к каждому слову будто бы привешивал острый рыболовный крючок, в надежде поймать добычу.

– Он самый, – подтвердил Пузырев. – Осип Зденежный.

– Зденежный? – переспросил г-н Щербатов. – Что, действительно такая фамилия?

– А кто его разберет. Может, родился Безденежным, а потом сменил, чтоб удачу приманить. Редкостный выпендрежник. Жил всегда без копейки, но смотрите-ка, модные сюрлеколы[14] нацепил! – я снова поразился наблюдательности приятеля: уголки на воротнике Осипа были запачканы кровью и не сразу бросались в глаза. – Сроду в гонках не участвовал, а тут поехал, да еще и велосипед новейший раздобыл.

– И деньги, – г-н Мармеладов достал несколько ассигнаций из кармана брюк убитого, пересчитал. – Сорок пять рублей. Преступник их не забрал, стало быть, убил не ради ограбления. Возможно, из личной неприязни. Я так понимаю, Иван, вы недолюбливали фельетониста?

– Терпеть не мог.

– Даже грозились его…

Пауза затянулась лишь на пару секунд, но все успели вспомнить, как скрючились пальцы изобретателя, словно он душил невидимого цыпленка. Или еще кого-то.

– Вы что же, меня подозреваете?! – раздраженно воскликнул Пузырев. – Я даже не знал, что Осип ехал по этой дороге.

Г-н Мармеладов молча изучал его лицо. Я тоже вглядывался в насупленные брови, покрытый внезапной испариной лоб, стиснутые до скрипа зубы и разрумянившиеся щеки. Судя по этим признакам, мой приятель злился и вместе с тем испытывал жуткий страх. Что еще сумел разглядеть в этой гримасе самозваный следователь – поди, догадайся, но ответил он весьма уклончиво:

– Подозреваемых в этом деле – хоть отбавляй. У покойного были несметные полчища врагов, в том числе, и среди участников гонки.

– Скорее наоборот. Это Осип был врагом общества, – возразил Пузырев. – Редкостный мошенник, записной ловелас и игрок, человек без крупицы совести. Постойте! Но откуда вы вывели, что его ненавидели именно гонщики?

– Просто за последний час на этой трассе его пытались убить четыре разных человека, А прикончил, в итоге, пятый.

Если бы г-н Мармеладов бросил бомбу к ногам князя, ущерба было бы меньше. Николай Сергеевич болезненно переживал, что среди автомобилистов нашлась одна паршивая овца, но уже почти смирился с этой мыслью. Теперь же его огорошили: вокруг бродит целая стая волков в овечьих шкурах. Шайка убийц ездит на моторных колясках, а одним из автомобилей нарочно переехали человека! Когда история попадет в газеты, проклятые «моторофобы» объявят крестовый поход и обрушатся на Клуб с беспощадной яростью…

Где-то на середине этой мысли г-н Щербатов потерял сознание и рухнул прямо на покойника.

Когда князя привели в чувства и напоили водой из походной фляги, он пролепетал:

– Что вы такое говорите? Откуда эти глупые фантазии про банду убийц?

– Фантазии?! – г-н Мармеладов, похоже, слегка обиделся, хотя и не подал виду. – Фантазии – это у писателя Сперанского, вот он замечательные романы сочиняет. А я могу доказать каждое свое слово. Посмотрите внимательнее, господа. На ребрах слева имеется ножевая рана, – он задрал рубаху и показал глубокий разрез, прошедший наискосок от груди до живота. – Первый убийца хотел зарезать Осипа. Второй в него стрелял. Пуля застряла в правом плече. Калибр небольшой, пистолет, скорее всего, немецкий. А еще я обнаружил огромную шишку на затылке – кто-то проломил череп дубинкой или иным тяжелым предметом. Отсюда этого не разглядеть, но если вы пощупаете, то сами убедитесь.

Желания дотронуться до покойника у меня не возникло, остальные тоже поверили на слово.

– Плюс тот, кто автомобилем сшиб – уже четверо убийц. Правда, ни одна из этих ран не была смертельной. После аварии Осип сумел подняться на ноги и кое-как добрался до этого овражка, где его и прикончили.

– Получается, он погиб не от пули и не от ножа. Что же стало причиной смерти? – спросил я.

– Судя по синякам на горле, его задушили, – вклинился Пузырев, снова демонстрируя выдающуюся наблюдательность.

Я никаких синяков не разглядел, впрочем, я старался не смотреть на покойника. Еще приснится потом, не приведи Господь.

– Поэтому вы думаете, что это моих рук дело? – с вызовом воскликнул Иван. – Из-за одного неосторожного жеста!

– Вы ошибаетесь, – спокойно констатировал г-н Мармеладов. – Причем ошибаетесь во всем. Во-первых, я точно знаю, что вы не убийца. Хотя на будущее рекомендовал бы вам воздержаться от неосторожных жестов и необдуманных слов. Обычно именно эти две напасти доводят людей до беды.

Пузырев смутился, вся его дерзкая самоуверенность растаяла, как восковая свеча на солнце.

– Во-вторых, Осипа не душили. Ему сломали шею.

– А это не одно и то же? – удивился князь.

– С точки зрения убийцы – нет. Если пережать дыхательные пути и лишить человека притока воздуха, он умирает медленно. Минуты за две, а то и три. При этом жертва имеет возможность сопротивляться, чего в нашем случае не наблюдается – руки Осипа раскинуты в стороны, он просто не успел ничего предпринять для своего спасения. Это показывает, что преступник торопился и выбрал иной вариант. Не сжимал горло, а резко дернул в сторону, ломая позвонки. Моментальная смерть. Очень эффективный способ. Но он же сообщает нам важную подробность о злодее. Задушить сумеет и женщина, и даже ребенок – при некоторой сноровке. Сломать же шею способен только мужчина, причем исключительно сильный.

– Это не слишком убедительная примета, – посетовал я. – В гонке осталось восемь машин. Исключим наши – шесть. И в пяти из них за рулем мужчины.

– Не забудьте еще полсотни циклистов, – ехидно добавил князь. – А как иначе, Жорж? Вы сами хвастали, что любители велосипедов жонглируют гирями и развивают мускулатуру. Их нельзя сбрасывать со счета.

Мы обменялись яростными взглядами. Глупая затея в подобной ситуации делить гонщиков на «своих» и «чужих». Но наше поведение отчасти было продиктовано глубоким шоком, в котором мы пребывали. При этом я не сомневался в виновности шофферов, а г-н Щербатов подозревал велосипедистов.

– Именно благодаря своей силе они проехали по дороге намного раньше автомобилей! – я напомнил наш давешний спор. – И не укладываются в отведенное для убийства время. Скажите, г-н Мармеладов, можно ли установить с точностью до минуты, когда именно Осипу свернули шею?

– Не всякий судебный врач возьмется определить время смерти с такой точностью. Но это случилось… Который теперь час?

Князь откинул крышку хронометра.

– Двенадцать часов.

– Ровно?

– Без пары минут. А к чему такая точность?

– Точность никогда не бывает лишней. Дело в том, ваша светлость, что трупное окоченение начинается примерно через час после смерти. Этот труп еще вполне теплый, стало быть, убийство произошло не раньше одиннадцати часов.

– К этому времени все циклисты давно проехали мимо! – резюмировал я. – Отстал только Осип. Неудивительно, он ведь прежде не ездил на велосипеде.

Пузырев, единственный из нас, кто заинтересовался ранами покойника, внимательно изучал порез и дыру от пули.

– А меня удивляет, – он встал с колен, отряхнул брюки, – зачем Осипа мучили? Резали, стреляли… Похоже на изощренную пытку.

– Может и вправду так, а? – спросил князь, обретая новую надежду. – Один человек во всем повинен. Он настолько ненавидел Осипа, что нарочно истязал и мучил. А после прикончил.

– Фантазии, ваша светлость. Фантазии! – вернул должок, ох и язвительный тип. – Но давайте допустим, что кто-то пытал Осипа, нанося ему все эти раны. На это ушло бы слишком много времени. А теперь спросите себя, где при этом он оставил свой автомобиль? На лугу следов нет.

– Бросил посреди дороги.

– Злодей не стал бы так рисковать. Ведь любой, кто проедет следом, заподозрит неладное, пойдет искать шоффера и станет свидетелем убийства. Нет, я уверен, что автомобилисты наносили удары поочередно, проезжая мимо.

– Заранее сговорились, что ли? – недоумевал г-н Щербатов. – Но по какой причине?

– Не имею понятия, – пожал плечами г-н Мармеладов. – Давайте догоним их, а там уж сами и спросите.

Это предложение воодушевило князя. Ведь если автомобиль, с его выдающимися скоростями, поможет изловить и покарать убийцу, все газеты разразятся дифирамбами самодвижущемуся экипажу, а «моторофобы» будут окончательно посрамлены. Он уже начал отдавать распоряжения шофферу-абиссинцу, но тут я не удержался от вопроса:

– А с трупом что делать?

Иван перешагнул через убитого фельетониста:

– Я эту падаль везти отказываюсь.

– Бросать как-то не по-христиански, – возразил я.

– Мы из ближайшей деревни мужиков пришлем, – пообещал г-н Мармеладов. – Они на телеге свезут покойника к становому смотрителю.

– Но как они найдут это место? У нас нет ни флажков, ни даже шарфа яркого. Разве что от красной рубахи Осипа оторвать рукав да на ветку привязать?

– Придумал, господа! – князь пританцовывал на месте, ему не терпелось поскорее сорваться в погоню. – Мы повесим на дерево не флаг, а «Фебус». Его издалека видно, металл на солнце сверкает. Мужики мимо не проедут. Ийезу, сбегай за велосипедом!

Абиссинец широким шагом направился к дороге. Г-н Щербатов глядел вслед своему слуге с некоторым сомнением.

– Черт чернявый… Понял ли он правильно? Вечно так: прикажу ему что-нибудь и не знаю, какого подвоха ожидать. А нет, вроде понял, тащит железяку. Давай скорее, олух! Во-о-он на тот сук вешай. Выше поднимай. Выше говорю! Ванюша, да помоги ты скотине безрукой, иначе весь день провозимся… Отлично! Теперь по машинам, господа! Помните, Жорж, вы спрашивали, для чего нужен мотор в сто лошадей? Вот сейчас он нам пригодился бы. Да-с! – князь уселся в кресло и закричал, размахивая руками, – Вперед, Ийезу, незачем щадить рессоры! Поезжай на предельной скорости, понял? Лети так, будто за тобой дьявол гонится.

Моторы взревели.

А у меня появилось скверное предчувствие, что это как раз мы пустились в погоню за дьяволом. И чем она закончится, совершенно не ясно.

IV

Солнечная гора.

60 верст от Москвы.

12 часов 29 минут.

Что вы знаете о скорости, господа? Осмелюсь утверждать, что ничего вы о ней не знаете. Возможно, вам доводилось высовывать голову из окна курьерского поезда или лететь с огромной горы на санях. Но даже это не сравнится с невероятной стремительностью разогнавшегося автомобиля. Мы мчались до того быстро, что встречный ветер превратился в бритву и больно резал глаза, выбивая слезы и мешая смотреть на дорогу. Ийезу надел очки с огромными стеклами, а Пузырев ехал, прикрываясь ладонью, словно козырьком. Рулил он одной рукой и каждый раз, когда драндулет заносило на повороте, когда темно-красная машина вставала на два колеса, я вскрикивал от испуга. Опрокинется! Нет, пронесло. На этот раз. Но что будет дальше?

Признаюсь, как на духу: я не чувствовал своего тела. Сердце замерло и перестало биться, чресла стали невесомым и казалось, не держись я обеими руками за железную скобу над дверцей, давно воспарил бы над дорогой. Но это лишь казалось. Даже попытайся я выпрыгнуть на полном ходу, ничего бы не вышло: чудовищная сила вдавливала в кресло, не позволяя шевельнуться.

Солнечную Гору проехали, не сбавляя скорости. Иван непрерывно гудел клаксоном, чтобы прохожие не сунулись под колеса. Но люди шарахались врассыпную еще прежде, заслышав рев бензиновых моторов. В тихой, сонной провинции они звучали оглушительно и пугали до смерти.

На дальней окраине устроили привал велосипедисты. Они, наконец, выдохлись и остановились у колодца, прислонив свои машины куда попало – к деревьям, к бревенчатой стене дома, а то и просто положили на землю. Я успел заметить несколько дорожных и гоночных моделей, два трехколесных велосипеда и тандем с жилистыми спортсменами в полосатых трико. Циклисты задирали ноги кверху, чтобы отлила кровь, или просили друзей размять уставшие икры. Пили воду из помятого ведра, умывали лица и подмышки, отфыркивались – вели себя как шаловливые дети. Рядом ходил учетчик с большой тетрадью отмечал, кто прибыл в Солнечную Гору первым, кто вторым и так далее. Я знал правила, поскольку сам неоднократно участвовал в заездах. Каждому гонщику положен час на отдых. После чего, они отправляются на дистанцию друг за другом, в соответствии с этим самым списком. Если кто захочет уехать раньше, чтобы опередить лидеров, ему не позволят строгие судьи, товарищи по увлечению, да и собственная совесть: хочешь обогнать – пожалуйста, но сделай это по-честному. А жуликов в наших кругах не терпят!

– Дальше на шоссе только автомобили, – крикнул я князю.

Тот вряд ли услышал, в ушах шумело нещадно, но смысл угадал и похлопал Ийезу по затылку.

– Быстрее! Быстрее!

Неужели можно еще ускориться? Оказывается, да. Следующие версты – девять или десять, – промелькнули в одно мгновение. Потом дорога стала хуже. Шофферам пришлось чуть сбросить скорость и это уберегло наши жизни. Вылетев из-за холма, «Бенц» чуть не столкнулся с каретой, застрявшей в глубокой колее.

– Осторожно! – заорал я.

– Тормози! – взвизгнул князь.

А Ийезу забормотал на непонятном языке, очевидно африканские ругательства. Но его руки в голубых перчатках действовали хладнокровно: левая дернула рычаг, а правая вывернула руль, не позволяя колесам оторваться от земли. Автомобиль дважды крутнулся вокруг своей оси, поднимая облако пыли, потом накренился, завис под опасным углом и медленно, с тяжелым лязгом, встал на все четыре колеса.

– Удержал, окаянный! – князь обнял абиссинца и звонко поцеловал в щеку. – Удержал, родной! Ай да молодец.

Ийезу скалил белые зубы в диковатой улыбке и молчал.

Сзади подъехал Пузырев.

– Что у вас стряслось?

– А вот… С-с-скотина извозчик! Раскорячился тут со своей «кукушкой»! – г-н Щербатов закипел от возмущения, но тут же сменил гнев на милость, углядев г-на Романова, который сидел на обочине с печальным видом. – Ипполит?! Что у вас стряслось?

Инженер пригладил горестно-поникшие усы и выдавил улыбку:

– Разогнался до пятидесяти пяти…

– Пятьдесят пять верст в час?! – присвистнул Пузырев. – Великолепный результат!

– …и сжег аккумулятор.

– Эх, незадача! – князь спрыгнул на землю и сочувственно покачал головой. – Но зато рекорд установлен.

– Куда там… Американец Ирвинг весной разогнался до семидесяти верст в час. А я вот не сдюжил.

– Тю, американец! Эти соврут и глазом не моргнут, – скривился Николай Сергеевич. – А у нас в империи еще никто так резво не ездил. Примите самые сердечные поздравления! Жорж, непременно напишите в журнале об этом выдающемся факте, – обратился он ко мне, а потом и остальных затянул в водоворот своего воодушевления. – На наших глазах творится история, господа. Пятьдесят пять в час, это же надо!

Иван полностью разделял его восторг, но при этом мыслил в ином направлении.

– Не переживайте, мы вам пособим. Зацепим вашу электрическую колымагу и докатимся до Клина потихоньку, – предложил он. – Если веревку вот здесь продеть, и пару крепких узлов…

– Нет, нет, господа! Вы не обязаны из-за моего фиаско прерывать гонку и возиться с этим чертовым шарабаном! – отмахнулся инженер. – К тому же, госпожа Гигельдорф, а вслед за ней и другие автомобилисты, проезжавшие мимо, обещали прислать подмогу: кучера с упряжкой лошадей. Дождусь уж.

Г-н Романов вздохнул и присел на корточки возле своего детища. Я не принимал участия в беседе, но с большим интересом рассматривал чудо современной науки. Кузов не железный, как у большинства автомобилей, а каретного типа: сплошные доски и спрессованная в три слоя парусина. На первый взгляд, как я отмечал прежде, обыкновенная бричка – черная, лаком покрытая. Только сундук с аккумуляторной батареей выдает внимательному наблюдателю секрет экипажа. Два электрических двигателя закреплены под брюхом повозки. Колеса от обычной телеги, но каждое крепится к раме четырьмя жесткими пружинами. Это сделано для того, чтобы они не отвалились во время гонки по буеракам или улицам, мощеным булыжником. Удобная конструкция. Единственный минус – шофферу, как прежде кучеру, приходится править махиной стоя на запятках кареты. Мокнуть в дождь, мерзнуть в стужу. В этом смысле «кукушки», а также их дальняя родня – британские кэбы, – крайне неудобны.

– Давайте хотя бы на обочину выкатим, – предложил Пузырев, – Незачем торчать посреди дороги! Врежется кто-нибудь, чини потом.

– Пусть хоть совсем развалится, я сожалеть не стану, – отмахнулся инженер. – Из этого бегунка больше уже не выжмешь. Я задумал куда более интересный проект: электрический омнибус для перевозки сразу пятнадцати человек! Далеко, конечно, не уедет, но в городе принесет пользу. Он вполне может доставить жителей столицы на вокзал или на пристань. Быстрее конного трамвая и извозчика!

Николай Сергеевич достал из кармана позолоченный портсигар. Радушным жестом распахнул – угощайтесь. Но никто не выразил желания, хотя папиросы были отменные – «Мурсалт» с душистым табачком, не горлодер копеечный. Князь закурил, задумчиво глядя на г-на Романова. Выдохнул дым и сказал:

– А ведь владельцы конки взбесятся.

– Взбесятся, – согласился тот. – Непременно, взбесятся. Хотя им ли пенять на судьбу?! Вспомните, как ярились извозчики, когда конка их потеснила. И ничего, проехали. Теперь на улицах мирно соседствуют и те, и другие. Пассажиров на всех хватит.

– Вы, дорогой мой, не равняйте бородатых лапотников, которые способны лишь языком прищелкивать, с купцами да дельцами. Ф-фух! – в небо устремилась еще одна струйка дыма. – Извозчик – что? Плюнет вслед вашему омнибусу. Обматерит. Набьет шофферу морду. А воротилы конкуренции допускать не любят. Ф-фух! Они в свои акционерные общества вовлекают и губернаторов, и полицейских начальников, и чинов пониже. Дарят сотню акций, и каждый месяц деньги несут: «Ваше превосходительство, процентик набежал!» При такой поддержке могут вам обструкцию устроить… Ф-фух! Мало не покажется.

Г-н Романов снова вздохнул, подтверждая правоту слов князя.

– Эти могут. Давеча натравили на меня какого-то мутного инспектора. Заявился с предписанием, осмотрел гараж и говорит: «Вот вы в этой халупе электрический аккумулятор заряжаете. А это непорядок. Тут же в любую минуту искра попадет на солому, пожар вспыхнет до небес. Надобно провода срезать!» Щедрые откупные предлагал – ни в какую. Запретить безобразие и точка. Как будто хранение бочек с бензином в подобных же сараюшках менее опасно. Но ваши автомобили они не запрещают, а мой…

– Тс-с-с-с! – на этот раз г-н Щербатов выпустил дым по-новому, через стиснутые зубы. – Накликаете. Чиновникам запретить что-либо – секундное дело. Они просто еще не додумались зайти на автомобили с этой стороны.

Он бросил окурок на дорогу и затоптал каблуком.

– Но мы эдак до вечера проболтаем. Давайте-ка лучше подтолкнем вашу «кукушку». Господин Мармеладов, не поможете?

Пассажир драндулета, как всегда стоявший в стороне от общего разговора, молча сбросил сюртук и принялся закатывать рукава.

– Мармеладов? – инженер резко обернулся и с удивлением уставился на нашего таинственного спутника. – Редкая фамилия. Не вы ли тот сыщик, который спас жизнь императора?

Г-н Мармеладов так же молча поклонился.

– Разрешите пожать вашу руку! – воскликнул Романов. – Для меня это великая честь. В Петербурге до сих пор вспоминают…

Сыщик?

Я угадал, как мысленно ахнули г-н Щербатов и мой приятель, Пузырев, поскольку и сам отреагировал также. Но зато теперь все сложилось! Это объясняет и манеру задавать вопросы, и потрясающую прозорливость, и даже отвратительные манипуляции с кровью. А я-то уже битый час теряюсь в догадках, откуда у бывшего литературного критика столь необычные навыки.

Сыщик…

Слово это напомнило о погибшем фельетонисте и все помрачнели. Князь хотел спросить о чем-то г-на Романова, но запнулся на полуслове. Мы наскоро выкатили электромобиль на заливной луг, попрощались с инженером и побрели к своим автомобилям. Я вытер руки платком и протянул его г-ну Мармеладову. Тот поблагодарил меня, но отказался и достал собственный платок.

– Вы позволите задать пару вопросов, господин сыщик? – спросил я с неосознанным упором на последнее слово.

– Терзаетесь вопросом, зачем я скрыл свою профессию? – улыбнулся г-н Мармеладов.

– Нет, это мне вполне понятно. Половина нашего общества полицию ненавидит, другая половина – презирает, а про министра Горемыкина на базарах распевают похабные эпиграммы. Кому охота признаваться в причастности… Даже если вы лично и не служите… Но все же имеете общие дела…

Я смутился под пристальным взглядом г-на Мармеладова и забормотал что-то невнятное. Поразительный эффект! Его глаза кофейного цвета, с колючими зрачками, буквально лишали воли. Наверняка именно так смотрит удав на кролика, прежде чем проглотить его целиком. Но я стряхнул оцепенение, собрал панически разбегающиеся мысли в кулак и выпалил:

– Почему вы не допросили инженера относительно гибели Осипа?

Удав сморгнул, наваждение рассеялось.

– Для чего беспокоить хорошего человека? Романов не виновен ни в покушении, ни в убийстве.

– Почем вы знаете?

Г-н Мармеладов пожал плечами и надел сюртук.

– Он узнал во мне сыщика, и вместо того, чтоб держаться подальше, подошел с распростертыми объятиями. Многих убийц вы знаете, кто отважится на такое? Ведь малейшая нервная дрожь выдаст преступника.

– А может наглостью решил взять? – возразил я. – Талантливый обманщик со стальными нервами, заткнет за пояс любого следователя.

– Признаться, в первый момент я тоже так рассуждал. Поэтому прошелся по известным нам уликам. Осипа сбили на дороге. Столкновение было настолько сильным, что железный велосипед смяло, как шляпную картонку. А на электромобиле ни следа. Но вы же сами видели, что у него передок парусиновый, его бы разорвало в клочья! И колеса передние отлетели бы наверняка. Кстати сказать, я внимательно осмотрел и колеса – они слишком узкие, да к тому же деревянные. А след на траве оставили широкие дутые шины. Стало быть, в наезде на г-на Зденежного инженер не виноват. Согласны?

Я кивнул. Сыщик тоже умел убеждать, но в отличие от князя он не давил авторитетом и не навязывал собственного мнения, а спокойно раскладывал все по полочкам, чтобы у собеседника не осталось сомнений. Но все же некоторые подозрения еще бередили мое сознание.

– А не мог ли он стрельнуть из пистолета? Или ножом ударить?

– Я убедился, что у г-на Романова нет оружия. Пока он тряс мою руку, я ощупал его карманы. А когда мы толкали повозку, инженер снял пиджак, и за поясом не было пистолета или ножа.

– Подумаешь… Сунул за голенище сапога и вся недолга! Или вам это тоже кажется невозможным?

– Отчего же – кажется? Я наверняка знаю, что это невозможно, – губы г-на Мармеладова искривила язвительная усмешка, и я снова смутился. – Вы просто не приняли в расчет того факта, что шоффер электромобиля вынужден стоять несколько часов подряд, а стало быть, ноги у него все время опухают. В связи с этим г-н Романов носит старые туфли, растоптанные и невзрачные. И если вы изучите эту обувь, то сами откажетесь от подозрений.

Я не стал оглядываться на инженера, поскольку столь навязчивое внимание воспитанные люди сочли бы невежливым. Но продолжал подбрасывать сыщику каверзные вопросы – честно говоря, очень хотелось пробить брешь в череде его умозаключений.

– Пистолет легко спрятать в сундуке с пккумулятором. А нож – тем более! Места там, небось, достаточно.

– Ошибаетесь, места там нет вообще. Чтобы не гадать впустую, – тут он снова ехидно ухмыльнулся, – я заглянул в сундук. Внутри только медные пластины и расставлены они плотно, ничего меж ними не просунешь. Даже нож. Лезвие пройдет, но рукоятка непременно застрянет.

Непогрешимость логики г-на Мармеладова начала меня раздражать. Хотя куда сильнее я злился на себя за то, что выставляюсь наивным дурачком, но остановиться уже не мог.

– Допустим, он выбросил оружие в придорожную канаву и дело с концом! Что вы на это скажете?

– Скажу, что вы совсем не знаете, как мыслят убийцы. И это чудесно. Но поверьте моему опыту: никто из преступников не станет избавляться от ножа или пистолета, если чувствует за спиной погоню. Нагрянут полицейские, станут руки крутить – чем отбиваться? А наши злодеи весьма боятся попасть в руки правосудия. Потому и летят на всех парах, тарахтят моторами, лишь бы оказаться как можно дальше от места кровавой драмы. Когда мы их нагоним, вы сами убедитесь: с оружием никто не расстался. Так что будьте особенно осторожны и не накидывайтесь на шофферов в одиночку.

– Ладно, пусть так, – голова у меня уже шла кругом, но я по-прежнему нащупывал слабые места в доводах сыщика. – Но если инженер ударил Осипа по затылку булыжником? А потом проехал пару верст и забросил его в густую траву. Мы эту каменюку никогда не отыщем.

– Вы прекрасный журналист, Жорж, и задаете правильные вопросы. Подобное допущение я обдумывал еще по дороге и, возможно, оно еще пригодится нам в расследовании. Но у Ипполита Романова слишком слабые руки. Вялые, словно вареный рыбий плавник. Ударить камнем наотмашь у него не хватило бы сил. А уж шею сломать такому бугаю, как Осип… Нет, эта версия совсем не выдерживает критики.

Критики?! Ах вот как, г-н Мармеладов… Выходит, в сыскном деле вам помогает опыт газетных издевательств над поэтами и писателями? Только сейчас перед вами не прыщавый графоман, рифмующий любовь и кровь. Вы меня так просто не срежете! Все это я, разумеется, произнес мысленно, вслух же высказал иной аргумент:

– Но ведь мы изначально предположили в убийце талант обманщика. Что ему стоило и в этом притвориться? Слабые руки изобразить – не слишком сложная задача?

– Вот вы сказали прежде, что нашу полицию ненавидят и презирают. А знаете за что? За упертость, подобную вашей. За отсутствие гибкости в рассуждениях. Сатрапы и держиморды хватаются за один удобный им факт, и давай на него сверху теории наворачивать. В расследовании нельзя топтаться на одном месте, убеждая себя и остальных, что какое-то единственное доказательство незыблемо. Напротив, надо искать как можно больше доказательств, тщательно проверять каждое, отбрасывать те, что вызывают сомнения. И лишь из прошедших проверку фактов ковать прочную цепь, чтобы преступник уже не вырвался! – сыщик устало привалился к красному боку пузыревского драндулета, и я понял, что это путешествие причиняет ему физические неудобства – возраст все-таки почтенный. – Разумеется, инженер мог притвориться и обмануть нас. Но вы не принимаете во внимание, что электромобиль разогнался до невероятной скорости и долгое время лидировал в гонке. Остановись он на том лугу, любой из преследователей заметил бы господина Романова и помешал совершить убийство. Или впоследствии мог свидетельствовать против него в суде. Этот факт полностью обеляет инженера.

Князь подошел к нам как раз в этот момент.

– Рад, что вы оправдали Ипполита. Я знаю этого достойнейшего человека более двадцати лет и готов поручиться за него своей честью. Убийца по-прежнему опережает нас, и нашу миссию я вижу предельно ясно: изловить злодея, во что бы то ни стало. В связи с этим мне хотелось бы обсудить несколько важных моментов и поделиться своими предположениями, но при этом задержки нам ни к чему… Господин Мармеладов, могу ли я попросить вас пересесть в мой автомобиль? А вы, Жорж, поезжайте с Ванюшей. Надеюсь, это не причинит особенных неудобств?

– Нисколько, – честно ответил я, поскольку и сам хотел прокатиться на драндулете. – Тем более, что там и подушки имеются.

– Вот и чудно, – г-н Щербатов взял сыщика под локоть и повел к «Бенцу». – В путь, господа!

Дальше ехали быстро, но уже не на предельной скорости. Я услышал, как Пузырев бормочет себе под нос и переспросил:

– Что не дает тебе покоя?

– Один важный нюанс. Этот Мармеладов, наш докучливый сыщик, заявил, что в убийстве Осипа виновны пятеро. Но суд трактует подобные моменты по-иному! Ты же помнишь, я учился на юридическом факультете, пока не надоело заучивать сотни страниц унылого текста. Моторы собирать куда интереснее. Но «Уголовное уложение» я помню вполне сносно, а там говорится: если человек задумал учинить убийство, но не довершил его по обстоятельству, от воли виновного не зависящему, то это почитается лишь покушением. И наказание полагается более мягкое – не каторга, а исправительный дом.

– И в чем разница? Хрен редьки не слаще.

– Разница существенная! – гнул свое Иван. – На мой взгляд, правосудие должно признать убийцей лишь того, кто свернул непутевую голову Осипа. А остальным пусть снисхождение выйдет.

– Но ведь остальные виновны не меньше, – я не понимал, куда клонит приятель, потому счел необходимым высказать собственную позицию. – Не только тот, кто сломал шею Осипу, но и прочие – кто стрелял, резал, бил его по голове и давил автомобилем, – делали это с одной целью: избавиться от фельетониста навсегда. А значит, уже преступили закон.

– Ответь по совести, Жорж, ты судил бы также, если бы попал в присяжные заседатели?

– Откуда же мне знать? К счастью, судить преступников не входит в мои обязанности.

– Но неужели ты не можешь им хотя бы посочувствовать?

Я уловил тоскливую ноту в голосе Пузырева и собирался спросить, почему его лично так волнует эта тема, но в этот миг на горизонте взвихрилась дорожная пыль. И мне подумалось: вот в чем разница между нами и сыщиком. Там, где обычный человек видит лишь облако пыли, г-н Мармеладов видит автомобиль! А учитывая прозорливость сыщика, я совсем не удивлюсь, если он сумеет разглядеть, что спрятано в карманах у шоффера…

Впрочем, это и мы скоро выясним. Судя по тому, как засвистел в ушах ветер, драндулет существенно прибавил в скорости. Погоня продолжается!

V

Клин.

84 версты от Москвы.

14 часов 21 минута.

Мы въехали в город, опередив на полверсты князя сотоварищи. Мотор кашлял и фыркал, поскольку бензина в баке оставалось совсем чуть-чуть, но Иван выжимал из автомобиля все, что возможно. Я давно уже развернулся в пассажирском кресле, сложив ноги по-турецки, чтобы смотреть не назад, а вперед, и потому первым заметил серебристый бок «Даймлера».

– Там! – закричал я, хлопая приятеля по плечу. – Та-а-ам!

Пузырев загудел клаксоном, а когда шоффер оглянулся, еще и рукой помахал, но тот не остановился. Резко свернул вправо. Мы проехали по инерции дюжину саженей, вернулись к повороту и через минуту очутились на развилке трех дорог. За каждой из них начинался лабиринт узких улочек, в котором легко затеряться.

– Чертов Глушаков! – заорал Иван. – И где его теперь искать?

Мы колесили по городу, пока у купеческого дома с вычурной часовой башней не блеснул на солнце бампер.

– Попался, гад! – Пузырев до скрипа стиснул зубы. – Теперь никуда не денется.

Фабрикант снова попытался ускользнуть. Менял направления, съезжал на газоны и метался по городу зигзагами, как пьяный комар. Но темно-красная фурия преследовала его по пятам, неумолимо сокращая расстояние. Дважды автомобили сходились очень близко, казалось, вот-вот столкнутся, но Глушаков умудрялся в последний момент вильнуть в сторону. Провинциальный Клин замер в немом ужасе, хотя уверяю – и Москва, и даже столица оторопели бы от этой лихой погони. Мы пронеслись мимо круглобокого вокзала, мимо богадельни с чахлой часовенкой, срезали путь через почтовый двор – лошади под навесами заржали от испуга, – и выкатились на Соборную площадь. «Даймлер» проскочил между торговыми рядами, сложенными из грубо-тесанного камня. Драндулет рванул следом, но на середине площади чихнул и затих. Машина прокатилась еще немного, вздрогнула и замерла. Бензин кончился.

– Нет! Только не сейчас! Уйдет ведь, мерзавец. Уйдет! – Пузырев в ярости стукнул кулаком по рулю. – Уже ушел…

Глушаков поравнялся с неказистой гостиницей на дальнем конце площади. Еще секунда – вырвется из города на большую дорогу и поминай, как звали. Но тут наперерез ему, из-за пожарной каланчи, выскочил «Бенц». Князь издал громкий клич «Ату!», словно охотился на кабана в собственных угодьях. Абиссинец тоже завопил, дико вращая глазами. Один лишь г-н Мармеладов сидел молча, сложив руки на набалдашнике потертой трости, но его мрачный взгляд пугал сильнее всяких криков.

Фабрикант затормозил, озираясь по сторонам, как затравленный зверь, но бежать было некуда. Впереди выезд загородил автомобиль г-на Щербатова, путь к отступлению также отрезан, а среди базарных рядов не развернуться.

Пузырев спрыгнул на землю и побежал. Я последовал за ним, отмахиваясь от торговок, нахваливающих свой товар.

– Сынок, не спеши! Купи кисею. Нашу, клинскую, домашней выделки. Нигде лучше ткани не сыщешь!

– Платок шерстяной, ай, какой мягонький – потрогай. Не шерсть, а лебяжий пух!

– Обивка для мебелей! Почитай задарма! Бери, касатик, не пожалеешь.

Удивительный народ. У них на глазах разыгрывается ярчайшее зрелище, а они твердят свое бу-бу-бу. Хотя исподволь поглядывают, косятся на бегущего Ивана. А уж когда тот коршуном подлетел к «Даймлеру» и стянул шоффера за шиворот на булыжную мостовую, базарные бабы наконец-то заткнули рты и вылупились во все глаза – ясно, что сцену эту они будут потом обсасывать не одну неделю. На то и провинция.

Я подоспел вовремя. Пузырев с фабрикантом как раз вцепились друг другу в лацканы пиджаков с вполне очевидными намерениями. Но драки не вышло. Мы с сыщиком удержали, хотя и с трудом, вихрастого приятеля. А Ийезу в одиночку скрутил Глушакова, его огромные руки в голубых перчатках обвили буяна, пресекая малейшую возможность шевельнутся.

– Князь… А вы… Как… Здесь?

Я запыхался, и вопрос прозвучал невнятно, но Николай Сергеевич ответил без промедления:

– За это скажите спасибо г-ну Мармеладову! Мы с холма увидели, что два автомобиля играют в салочки на боковых улицах. Я приказал устремиться следом, но он высказал мнение, что лучше направиться прямиком к выезду из города. Подождать, пока беглец появится, чтобы тут же его перехватить. И оказался прав.

«В очередной раз», – подумал я, но вслух не успел ничего добавить. Отвлекся, поскольку Пузырев неожиданно вырвал руку из моего захвата и направил обвиняющий перст в фабриканта.

– Вы… Трус и подлец! Почему вы не остановились? Я же кричал, сигналил!

Глушаков попытался перебороть африканца, однако ничуть не преуспел в этом, а монокль его упал на мостовую и разбился.

– С чего мне вам доверять? Вы мой соперник в гонках, – фабрикант не скрывал своей злости. – Сигналил он… Мало ли. Может это каверза такая, чтобы меня обогнать.

– Как смеете вы…

– Прекратите, господа! – воскликнул я. – Вы не на базаре.

Хотя мы, разумеется, все еще были на базаре. Но диалог их превращался в обыкновенную свару с оскорблениями и проклятиями, а мне хотелось выяснить – каким боком фабрикант вовлечен в это дело. Бегство доказывает вину, но в чем именно он виноват?

– Скажите, Глушаков… Ответьте, как на духу: знали вы мещанина Осипа Зденежного?

– Знал. А что с ним?

– Убит. Кто-то сшиб его на дороге, потом жестоко заду…

Г-н Мармеладов больно надавил мне на носок ботинка старомодной тростью. Я понял этот знак и счел за благо умолкнуть.

– Да вы же и сшибли, – подхватил сыщик. – Это доказывают вмятины на «Даймлере» и царапины на полировке от велосипедных спиц. Фара разбита. Осколки стекла мы обнаружили на шоссе, неподалеку от трупа. Можем сравнить.

– Это ни к чему.

– То есть вы не станете отрицать, что виновны? – изумился князь.

– И не подумаю! – хорохорился Глушаков. – Готов дать об этом объявление в газетах, и вся Москва меня на руках носить будет. Я ведь обществу преогромную услугу оказал. Если кто и был настоящим преступником, так этот ваш Осип. Выуживал сведения, порочащие достойных людей, а после шантажировал. Да, господа! Если кто-то отказывался платить за молчание, предавал огласке. Но не всю правду разом выкладывал, а лишь позволял себе грязные намеки в фельетоне. После этого раскошеливались и самые записные скряги. Никто не желал новых пасквилей.

– Вымогатель и вам тоже угрожал? – уточнил г-н Мармеладов.

– А вам какое дело? – набычился Глушаков.

– Ищу мотив убийства. Не верится, что вы осмелились нарушить закон из чистого альтруизма – только чтобы оказать… Как вы сформулировали? Ах, да. Преогромную услугу обществу.

Фабрикант задумался на минуту, то закусывая губы, то выпячивая их на манер гусиного клюва.

– Я все вам расскажу, – кивнул он наконец. – Только пусть этот чернорожий громила меня отпустит. Руки затекли.

Г-н Щербатов подал знак, и абиссинец отступил на пару шагов, но оставался в пружинистом напряжении, как кошка, или, в его случае, скорее – пантера, готовая к прыжку в любой момент.

– Так вот, господа… Год назад я потерял половину семейного капитала. Вы, наверное, знаете, как это бывает за картежным столом – не идут козыри, хоть ты лопни, уже и кучу денег на ветер пустил, а все повышаешь ставки. Отыграться хочется и хотя бы свое вернуть. На следующее утро, при трезвом размышлении, понимаешь – желание отыграться и есть самая страшная беда: пытаешься десять рублей вернуть, а при том теряешь тысячу. Лучше бы плюнул на тот червонец сразу и ушел, да только все мы задним умом крепки. А в угаре не осознаем самых очевидных истин.

– Эк, зарядил философию! – обозлился Пузырев. – Нет, чтобы толком объяснить. Вы что же, капитал в карты спустили?

– Нет, я просто рассказал пример, чтобы вы лучше поняли. В мануфактурной торговле ведь то же самое происходит. Одна-две неудачные сделки тебя не разорят, но коль захочешь возместить убыток и начнешь хвататься за рискованные дела. Вот тут уже все, как в картах, только теряешь не червонец и не тысячу. Миллионы теряешь, если не сумел вовремя остановиться, – фабрикант горестно вздохнул, мне даже стало жаль его. – Так вот, господа… Этот Осип… Этот гнуснейший вымогатель пришел ко мне с ухмылкой: «Дай сто рублей, а то всем расскажу, что ты на распутных девок деньги спустил». А я, хоть и находил утешение в обществе актрис и певиц, но любовь никогда не покупал и на кутежи сильно не тратился. Поэтому шантажиста прогнал взашей. Тогда он тиснул в газете фельетон с похабными намеками. Газетенка копеечная, оттого и читателей у нее в избытке. Стали на улице мне вслед свистеть, да в трактирах шушукаться и ухмыляться. Через месяц снова пришел этот скользкий тип. Пригрозил: «В следующий раз напечатаю с аппетитными подробностями – с кем именно блудил и до какого разврата опускался. Позору не оберешься!» Поверьте, господа, там и разврата никакого не было. Просто пили много, да глупостей по пьяному делу натворили… Меня актрисы в женское платье обрядили, смеха ради, и лицо накрасили, как у кокотки. По московским меркам – невинные шалости. Но я-то веду дела с купцами из староверов, фабрики у меня в губернских городах. Там такого не поймут, да и вообще для репутации делового человека – нехорошо. Я говорю: «Ладно, забирай сто рублей». А он харю свою, противную, кривит: «Нет, голубчик, теперь это стоит уже пятьсот рублей». Редкостный хам! Ну, что делать, заплатил. С тех пор не встречал его. А сегодня еду – вот он, по обочине катит на велосипеде. Медленно катит, неторопливо. Ну, я-то обиду не забыл. До сих пор жжет в груди. Оглянулся – свидетелей нет. И тогда я…

– Вы возомнили себя прокурором, судьей и палачом одновременно, – строго сказал князь. – Вынесли Осипу смертный приговор и сами же привели в исполнение.

– Да! И что? Он был преступником и заслужил наказание. Иной раз честный человек обязан брать на себя ответственность за свершение правосудия, – Глушаков раздулся от гордости и, хотя поблизости не было зеркала, он буквально любовался собой. – Но вы ничего не докажете, господа. В полиции я заявлю, что случайно сбил незнакомого велосипедиста и отделаюсь порицанием.

– Неужели, вы сможете спокойно спать по ночам, отправив человека на тот свет? – спросил я, ужаснувшись тому равнодушию, с которым этот напыщенный гусак рассуждал о преступлении и наказании.

– Я только теперь и сумею заснуть. Полгода бессонницы мучили. Но зная, что проклятый Осип никого больше не оболжет и про меня новых фельетонов не напечатает… Усну как дитя! А сейчас, господа, прошу меня более не задерживать. Мне хочется гонку выиграть.

Мы все, признаться, были раздавлены этой вальяжной наглостью и не понимали, что делать дальше, поэтому посмотрели на г-на Мармеладова в ожидании дальнейших указаний. А он вдруг заговорил о сущей ерунде:

– Вы, сударь, очевидно, никогда не укладывали спать младенцев и не пели колыбельную до хрипоты. Иначе знали бы, что иных ребятишек часами уснуть не заставишь.

– И это единственный вывод, который вы сделали из моего рассказа? – фабрикант продолжал хорохориться. – Не густо!

– Не единственный. Для меня не менее очевидно, что вы лукавите. На самом деле вы до дрожи боялись Осипа. Но почему? Только ли из-за того, что он мог раскрыть миру ваши тайные утехи с актрисами? Разумеется, нет. Это для вас пшик. Сами сегодня поведали об этом малознакомым людям, и замечу – не без хвастовства. Репутация у вас, господин Глушаков, и так непрочная, переодевание в девицу вряд ли пошатнет ее еще сильнее. Да и в провинциальных губерниях подобный анекдот воспримут с улыбкой. Разве что двое-трое купцов из староверов откажутся после этого пожать вашу руку, но… Сколько вы при этом потеряете? Сотни рублей. Тысячи. А вам и миллионы просаживать – не привыкать. Так что весь ваш рассказ – вздор.

Сыщик говорил без злорадства и без тени осуждения, вообще без единой эмоции, просто подводил черту под этой историей.

– Осипа вы сбили для того, чтобы он не добрался до более постыдных тайн. Возможно, связаны эти тайны не с примадоннами больших и малых театров, а, например, с совсем юными девочками. Или даже с маленькими мальчиками. Не случайно же вы детей упомянули. Вырвалось из подсознания.

Глушаков зашатался и побледнел. Схватился за горло. Пытался вдохнуть, но не удавалось – нервные спазмы скрутили тело.

– Пе… Пе-рес-с-с… тань-те! – взмолился он.

– Только в том случае, если вы сами отправитесь к ближайшему городовому и покаетесь в содеянном преступлении. Отвезете следователя на место преступления – обнаружить его просто, мы повесили на дерево разбитый велосипед, – г-н Мармеладов шагнул вперед и прошептал в самое ухо фабриканта. – А если вы этого не сделаете, я лично пойду по вашему следу. Осип раздобыл лишь некоторые faits diffamatoires[15], но я сумею докопаться до самых темных ваших дел и не успокоюсь, пока не извлеку на свет нечто по-настоящему страшное.

– Не нужно! Не ищите! – весь апломб самодовольного хлыща выветрился за долю секунды. – Я поеду, немедленно поеду.

– И вы тоже поезжайте, Николай Сергеевич. Нельзя отрываться от остальных гонщиков, – сыщик изогнул бровь и многозначительно посмотрел на князя. – А господин Глушаков любезно дотянет нас до бочки с бензином. Не так ли?

Фабрикант нервно закивал.

– Иван зальет полный бак, и мы постараемся нагнать вас еще до Спас-Заулка.

– А вы разве не со мной поедете? – оторопел г-н Щербатов.

– Я, признаться, не люблю покидать насиженные места без особых на то причин, – г-н Мармеладов подошел к драндулету и вскарабкался в пассажирское кресло. – К тому же мы уже обсудили все аспекты нашей благородной миссии. Поспешите же, ваша светлость, время не ждет!

Князь недовольно насупился, но возражать не стал. Двинулись в прежней компании: за рулем «Бенца» абиссинец Ийезу, рядом с ним ваш покорный слуга, а сзади – разобиженный председатель московского клуба автомобилистов. Четверть часа он сердито молчал, но потом не выдержал:

– Миссия… Черт бы побрал эту миссию! Я задумал гонку для того, чтобы народ восхищался стремительным движением, впечатлялся мощью моторов и в конце концов полюбил машины! А все наизнанку вывернулось. Черт бы побрал заодно и этого фабриканта! Как только новость про «Даймлер»-убийцу напечатают в газетах, все начнут бояться, что какой-нибудь подлец станет ездить по улицам и давить людей почем зря. Глушаков – это похороны! Еще один гвоздь в крышку гроба!

Князь ни к кому конкретно не обращался, ему просто хотелось выговориться. Поэтому я не стал отвечать. Да и какие слова подобрать в утешение, когда светлая мечта о прогрессе на глазах разлетается в мелкие дребезги?

– Черт бы побрал и этого проклятого фельетониста!

Г-н Щербатов неожиданно взревел прямо над ухом, отчего я испуганно вжал голову в плечи и покосился на Ийезу. Тот даже не вздрогнул. Привык, видимо, к оглушительной канонаде с пассажирского сиденья. А князь тут же успокоился, перекрестился на купола далекой церкви и прошептал:

– Прими, Господь, его заблудшую душу…

Еще пару верст ехали в тишине. Николай Сергеевич погрузился в размышления – судя по его тяжелым вздохам, довольно мрачные. Мои мысли тоже были не из приятных, перед внутренним взором вновь и вновь рисовалась страшная картина: покойник в красной рубахе с остекленевшими глазами на перепачканном землей лице. Чтобы избавиться от наваждения, я негромко запел романс, который слышал намедни в «Яре»:

– Отойди, не гляди,

Скройся с глаз ты моих;

Сердце ноет в груди,

Нету сил никаких,

Отойди, отойди!

Я пытался подражать цыганскому королю Саше Давыдову, но где уж… Высокие ноты всегда давались мне с большим трудом, а по части лирической красоты голос мой напоминал скрип несмазанных дверных петель. Ийезу морщился, но стойко переносил мучения. Князь оказался не столь терпелив – после того, как закончился третий куплет и не дожидаясь, пока я начну четвертый, он спросил:

– Жорж, а вы не считаете, что негодяи, подобные этому Осипу, весьма полезны для нашего общества?

Признаюсь, я пришел в замешательство и не знал, что ответить. Только и смог выдавить:

– Да разве такое возможно? Негодяй… И вдруг – полезен.

– Не вижу противоречий. В наше время люди грешат часто и много, без оглядки на божий суд. Думают, Вседержитель призовет еще не скоро, успеем отмолить грехи. А многие к тому же тишком верят, что перед смертью дадут денег на строительство храма или купола сусальным золотом покроют за свой счет, и за это им все простится. Допустят в рай. Не через главные ворота, так хоть через калитку неприметную. В уголке тенистом скоротать вечность. Потому и грешат, собственно. Но в какой-то момент на пороге вдруг появляется эдакий Осип и предъявляет счет за все грехи разом, уже в земной жизни.

– То есть, по-вашему, шантажист необходим в обществе, как щука в реке, – уточнил я. – Чтобы караси не дремали. Так?

– Не совсем. Осип – не хищник, нет. Он паразит. В кого-то вцепится клещом, у других зудит над ухом, как комар. Кровь сосет, но до смерти не убивает. А теперь примерьте-ка на себя, Жорж. Зная, что где-то рядом бродит такой вот мерзавец, ведущий учет всем вашим непотребствам, станете ли вы вести себя осмотрительнее? Безусловно, станете. И это убережет вас от новых грехов и ошибок, – г-н Щербатов назидательно поднял палец. – Многие думают, что совестью общества являются мудрые старцы, вроде Льва Николаевича. Они – светочи, указывающие праведный путь. За ними все мы, заблудшие нечестивцы, тянуться должны. Но на деле что выходит? Не хватает у большинства наших сограждан терпения жить как граф Толстой. Не хватает духовной стойкости перебороть все искушения. Для большинства людей куда полезнее иная совесть, которую олицетворяют фельетонист Зденежный и ему подобные. Эта совесть стыдит за гнусные поступки, грызет, терзает и бьет пребольно всех, кто с пути праведного свернул. Совесть злобная, ехидная и беспощадная. Но, поверьте, куда более действенная.

– Князь, неужто вы оправдываете пакостные деяния Осипа? – недоуменно переспросил я. – Все это перетряхивание грязного белья и последующие вымогательства?

– Боже упаси! Я просто хотел подчеркнуть, что людям с безупречным renommée шантажисты не страшны. А значит, надо искать убийцу среди тех, у кого репутация изрядно подмочена.

Я подумал, что все как раз наоборот. Именно люди с безупречной репутацией патологически боятся дурной славы, а следовательно готовы удавить любого, кто найдет скелеты в их подземельях. На что угодно пойдут, лишь бы постыдные факты не стали всеобщим достоянием. Но вслух ничего не сказал. Вряд ли князю интересно мое мнение. Да и перебивать его рассуждения было бы вопиющей бестактностью.

– Взять хоть давешнего фабриканта. Глушаков – раб страстей. Прожигатель жизни. Его душа постоянно требует азарта, потому он и рискует капиталами в сомнительных сделках или участвует в автомобильных гонках. А кутежи с актрисами? Болезненные страсти, роковые! И вот до чего они довели. Решился на убийство. Увидел зудящего комара-кровопийцу, и прихлопнул в один миг.

– А ведь верно, ваша светлость! У Глушкова не возникло сомнений, что велосипедиста погубил именно он. Каяться поехал, – тут меня осенила внезапная догадка. – Вот почему Мармеладов не позволил мне назвать фабриканту точную причину смерти Осипа.

– Разумеется. Мы как раз это обсуждали по дороге до Клина. Наш сыщик уверен… Ох, светлая голова! – Николай Сергеевич одобрительно поцокал языком. – Уверен в том, что и остальные преступники – те, кто резал, стрелял или бил по затылку, – считают себя убийцами. Оттого и удирают на всех парах. Если бы у кого-то из них закралось малейшее подозрение, что Осип выжил, тот вернулся бы добить подлеца. Иначе этот человек попадал в еще большую зависимость, понимаете? Шантажист грозил бы разоблачением уже не развратных тайн, а кровавого злодейства. И тряс бы с несостоявшегося душегуба уже не сотни, а тысячи рублей.

– Да, это весьма тонкое наблюдение, – пробормотал я, теряясь в догадках, как г-ну Мармеладову удается так ловко угадывать мысли злодеев. – Но все же один момент остался непроясненным. Допустим, некий гонщик ударил фельетониста ножом, а следующий в него выстрелил. Почему же тот, кто ехал вторым, не разглядел, что Осип весь в крови?

– Так у него же рубаха красная! – князь моментально озвучил этот довод и я заподозрил, что он повторяет с чужих слов. Хотя, не все ли равно?! – Ткань дешевая, плотная. Прилипла к ранам, замедляя кровотечение. Вот и не увидел никто.

– Но тот, кто в итоге свернул шею, он-то знал о ранах?

– Вряд ли. Сыщик утверждает, что и это было проделано наспех. Вероятнее всего, душитель нашел раненного Осипа у велосипеда, на обочине. Убил и отволок в кусты, чтоб с дороги труп не приметили. Хотел спрятать разбитый «Фебус», но не успел. Услышал рев наших моторов за поворотом и поспешно ретировался. Круг подозреваемых сужается, Жорж. На следующем привале допросим учетчика и выясним, в каком порядке гонщики приезжали заправляться. Совсем скоро мы обнаружим убийцу!

VI

Завидово.

107 верст от Москвы.

16 часов 9 минут.

В Спас-Заулке у «Бенца» лопнуло переднее колесо. Правое, как раз подо мной. Звук получился громкий, тревожный – словно выстрел в упор, автомобиль вильнул, а я чуть не вылетел в кювет. На полном разгоне не собрал бы костей, но, к счастью, въезжая в деревеньку мы снизили скорость.

Ийезу со вздохом достал острую лопатку и принялся отдирать шину от железного обода. Возился он достаточно долго, до тех пор, пока не примчался Пузырев на своем драндулете. Изобретатель вытащил из-под сиденья хитрый рычаг собственной конструкции и дело пошло куда быстрее.

– Съемное колесо было бы весьма кстати, – размышлял Иван, натягивая запасную покрышку. – Но как закрепить, чтобы оно не соскальзывало во время езды, и при этом легко снималось для ремонта? Надо покумекать на досуге.

А мой приятель не из тех, кто бросает слова на ветер. Я нисколько не сомневался, что после недолгих раздумий он сделает такое крепление и устроит революцию в автомобильном мире.

Мы поехали дальше, но вскоре пришла в негодность и запасная шина. Ее недавно прислали из починки в «Каучуковой и гуттаперчевой компании Вольфа»… Господа, вынужден сообщить вам прискорбную новость: Вольф не умеет ставить заплатки. Как же подвел нас этот прохиндей!

Кое-как дотянули до Завидова, где у дороги стоял гараж. Хотя это громко сказано, откуда в здешней глуши возьмется гараж? Так, переносная палатка с дежурным механиком, нанятым московским клубом автомобилистов на время гонок. Зато рядом обнаружился сплошной ряд продуктовых лавок и кофеен. Казалось, все местное население живет лишь для того, чтобы накормить-напоить проезжающих из Москвы в столицу и обратно, причем за двойную цену. Мы выпили чаю по немыслимо завышенному прейскуранту, и потом, откинувшись в креслах, наблюдали из окна, как Пузырев со своим рычагом помогал механику заменить шины на княжеском «Бенце». Армейский «Панар-Левассор» также стоял со спущенным колесом и хотя вояки прибыли раньше, князь попросил обслужить свою машину первой. Это прозвучало нескромно, но в оправдание его светлости надо сказать, что мы очень торопились. Впрочем, шоффер в погонах не возражал. Он с изумлением разглядывал Ийезу и о чем-то спрашивал абиссинца, но тот лишь улыбался, не понимая половины слов.

Пузырев ворвался в кофейню и сразу набросился на пирог с жареной требухой.

– Толковый парень этот служивый, – восхищался он с набитым ртом. – Поспорили с ним, как лучше бороться против зловонных выхлопов. И этот юноша сумел меня убедить, что простого установления норм для карбюрации и смазки уже недостаточно. Надо вызвать дополнительное сгорание при выходе из выпускной трубы, чтобы усилить окисление не перегоревших продуктов. Отменная идея, перспективная. Надо только понять, что для этой цели лучше подходит – хромо-кислые соединения олова, окись меди или щелочные перекиси.

Я записал все это лишь потому, что в тот момент как раз пополнял блокнот свежими впечатлениями от поездки. Но ни слова не понял.

Г-н Мармеладов дождался, пока Иван расправится с пирогом, и спросил:

– Когда вы стояли рядом с «Панар-Левассором», не бросилась ли вам в глаза плетеная корзина для офицерских сабель? Та, что приторочена справа, рядом с пассажирским креслом?

– Да, видел ее, – Иван подул на обжигающий чай, сделал робкий глоток. – Полезная штука, особенно для штабного автомобиля. Сидеть с ножнами на поясе, пассажирам неуютно, вот и складывают оружие на время поездки.

– А припомните, не было ли на этой корзинке темных пятен? У самого верха?

Пузырев на миг задумался.

– Точно! Я еще подумал, что это масло пролили или бензин. Постойте, но откуда вам-то известно, что там пятна? Вы же к машине не подходили!

Сыщик проигнорировал его вопрос и задал встречный.

– Где сейчас полковник?

– В соседней кофейне. Сам я не видел, но шоффер…

– Нам непременно нужно с ним поговорить.

– Об убийстве? – оживился князь.

Сыщик кивнул и вышел, а за ним сорвались остальные. Мне пришлось расплачиваться по общему счету, хотя чаю я выпил меньше всех. Несмотря на эту досадную задержку, в соседнюю кофейню я зашел одномоментно со всеми. Пришлось пробежаться, но зато я получил возможность для описания драматичной сцены с самого начала.

Г-н Щербатов подождал с минуту, притопывая ногой, в надежде, что офицер посмотрит на него, но тот устремил скучающий взор в опустевший стакан и явно не собирался приветствовать нас, а тем более приглашать присесть. Николай Сергеевич нетерпеливо кашлянул. Увы, и это не произвело впечатления. Тогда он снял перчатки и в изрядном раздражении бросил их на стол. Звук получился хлестким, вполне пригодным для привлечения внимания, а жест – презрительным, но не настолько, чтобы дело закончилось вызовом на поединок. В очередной раз я подивился врожденному умению потомственных дворян дозировать оскорбления с точностью до малейшего грана, прямо как аптекари добавляют яд в пилюли, не убивая при этом больного.

– Полковник Гарин, если не ошибаюсь?! Именно эта фамилия указана в списках гонщиков, – князь быстро сориентировался в ситуации и повернул ее себе на пользу: не дождавшись приглашения к столу, он достал листок, изъятый недавно у учетчика, и грозно навис над офицером. – Знакомы ли вы с московским мещанином Осипом Зденежным?

Я внимательно наблюдал за полковником. На его обветренном лице не вздрогнул ни один мускул. Мужественный подбородок, разделенный посредине глубокой ямкой, казался высеченным из камня, а спокойные серые глаза будто отлили из свинца. Он по-прежнему молчал, не поднимая головы.

– Надо бы спросить строже. Это ведь вы зарубили Осипа саблей? – Пузырев снова явил достойную похвалы проницательность и догадался о том, что имел в виду сыщик раньше прочих. – Сабля – оружие весьма удобное, особенно для кавалериста, который смолоду привык убивать противника на скаку. Ножом так не ударишь, надо близко встать. А вы даже из автомобиля не вышли. Вспороли грудь Осипу и помчались дальше. Хотели ускользнуть от правосудия? Но кровавые пятна на машине выдали вас.

– Я не стану обсуждать это с вами, – сухо произнес полковник. – Событие сие имеет касательство к военному ведомству и потому не только судить, но и допрашивать себя я позволю лишь моим товарищам по оружию – боевым офицерам, не раз смотревшим в лицо смерти.

– Держите ответ передо мной! – рявкнул г-н Щербатов. – Я прошел всю войну с турками, имею Святую Анну и золотую саблю за храбрость.

Эта подробность из биографии Николая Сергеевича донельзя меня удивила. Внушительный живот, пухлые щеки и тонкие пальцы с ухоженными ногтями – все это выдавало в нем чревоугодника и сибарита. Никто не заподозрил бы в этом обреутке[16] необузданного головореза. Видимо, подобная мысль посетила и г-на Гарина.

– Я не знаком с вами и потому не исключаю, что вы лжете.

Князь рассвирепел настолько, что хотел вцепиться в плечо офицера и развернуть его силой. Вот тут бы уже дуэли не миновать, невзирая на строгий запрет и жесточайшую кару для поединщиков. Но Мармеладов, угадавший исход дела еще прежде меня, перехватил вытянутую руку.

– Вы говорите с таким пафосом, будто совершили подвиг и в одиночку разбили неприятельскую армию, – сыщик выбрал тон даже более скучный, чем у полковника. – А на самом деле ударили клинком безоружного человека, простого гражданина нашей империи, которого вы присягали оберегать и защищать ценой собственной жизни.

– Я готов отдать жизнь за веру, царя и Отечество, – щеки полковника вспыхнули, – но…

– Да-да, понимаю, – перебил Мармеладов. – Очевидно, для вас Отечество – лишь многие десятины земли, а вовсе не люди, эту землю населяющие.

– Не смейте передергивать! – Гарин исподлобья покосился на сыщика. – Я не…

– И какова же недостача в казенном фонде? – снова перебил Мармеладов, нарочно выводя офицера из состояния спокойного равновесия.

– Пять тысяч рублей, – ответил тот и осекся.

Теперь он резко вскинул голову, во взгляде промелькнула тревога.

– Откуда вы узнали?

Сыщик отодвинул стул и спокойно сел, сложив руки на столе как прилежный гимназист. Он помолчал с минуту, дождался, пока беспокойство в глазах военного сменится неподдельным страхом, и только потом ответил:

– Отбросил все прочие варианты. Остался только этот.

И снова замолчал. Нет, ну каков? Мы ведь тоже сгорали от любопытства. Однако г-н Мармеладов нас игнорировал, смотрел только на офицера, заставляя того чувствовать себя неуютно.

– Вы, господин Гарин, ясно дали понять, что следствие по делу об убийстве Осипа вас не пугает. Армейские чины зачастую игнорируют окружные суды, а полицейских дознавателей и прокуроров с ухмылкой посылают к чертовой матери. Подобная бравада объясняется просто: вы готовы идти хоть на плаху, если при этом не уроните чести и достоинства, а в глазах братьев по оружию останетесь благородным героем. Но вору и казнокраду ваши боевые товарищи не подадут руки. Верно?

Полковник кивнул и нервно заерзал на стуле.

– Нетрудно догадаться, что именно вам министр поручил испытать различные самоходные коляски и закупить самые надежные автомобили для армейских нужд. Цены на моторы весьма высоки, потому средства на это выделили, надо полагать, изрядные. Вы не устояли перед искушением набить себе карманы. Осип узнал про растрату и грозился опубликовать порочащий факт в газете. Шантажист мог погубить не только вашу карьеру, но и честь.

– Но я ведь про шантаж не говорил никому. Ни одной живой душе… Откуда?…

– Преступники, как правило, используют одни и те же приемы. Шантажист вряд ли пойдет грабить банк или выуживать кошельки из чужих карманов. Он щиплет своих жертв по чуть-чуть, но регулярно, и всегда имеет прибыток. Утром в Петровском дворце Осип крутился подле вашей машины и вынудил отдать ему все ассигнации из кошелька. Поэтому теперь вы сидите лишь со стаканом жиденького чая и этим копеечным ситником…

– Осип подкрался неожиданно. Меньше всего я ожидал встретиться с ним сегодня, ведь неделю назад уже уплатил ему сто рублей. Настроение мое сразу испортилось. Мне ведь и в самом деле нравится мир моторов и скоростей. Я рассчитывал получить удовольствие от этой гонки, побороться за победу, но этот тип… Вы правы, я действительно растратил казенные деньги. Долго не мог решиться, но как было устоять? Золотые червонцы просто лежали в пыльном мешке и прямо-таки просились… Я точно знал, что этих денег никто не хватится до конца года. Сначала забирал по несколько монет, потом уже…

– Аппетит приходит во время еды, – пробормотал князь.

– Я пытался вернуть деньги в казенный фонд, – воскликнул г-н Гарин, уязвленный этой ремаркой. – Не всю сумму целиком, так хотя бы частями. Но не успел. Осип проведал о недостаче, хотя я держал сей факт в строжайшей тайне от всех, ближайшим друзьям и то не доверялся. Ни у кого не занял даже рубля. А негодяй…

– Забавно, – протянул сыщик. – Вы называете негодяем человека, который совершил меньшее преступление в сравнение с тем, что натворили вы. Как же прикажете назвать вас?

– Господа, вы вправе оскорблять меня самыми распоследними словами! Возражать не стану, – полковник снова уставился в недопитый стакан, не смея поднять глаза. – Я целый год носил неподъемную тяжесть на сердце из-за казенных червонцев. И сегодня, когда рубанул саблей… Ждал, что вздохну с облегчением. Вот же она, свобода. Больше вымогатель ко мне не сунется, а я потихоньку возмещу недостачу, сохраню честное имя… Но стало еще хуже. В голове пожар, в тело немеет, словно от лютого мороза. Тошно мне, господа! Пока сидел здесь, дал себе зарок, что по прибытии в Петербург отправлюсь прямиком в штаб и доложу обо всем – и о растрате, и об убийстве. Я сделаю это, уж поверьте!

– Верю честному слову офицера, – сказал князь. – Я постараюсь употребить все столичные связи, чтобы вам вышло снисхождение. За удар саблей, разумеется. За растрату казенных денег придется отвечать по всей строгости.

Мы вышли, не попрощавшись. Уже за порогом кофейни Пузырев горестно вздохнул.

– Плакали мои денежки.

– Ты же хотел отдать автомобиль даром?

– Первый – да. Но остальные-то я планировал продать. Теперь же у военных все казенные средства профуканы, моторы закупать не на что.

– Денег жалко?

– Жалко. Но ведь и за державу обидно! Ну-как завтра война, а у нас армия по старинке, на копытной тяге… Эх, да что говорить! Одна радость осталась – пари у князя выиграть. Сто рублей на дороге не валяются.

– Ты еще можешь думать о гонке? – удивился я.

– Не понимаю, Жорж, а о чем же еще мне думать?

– Но как же расследование? Разве поймать убийцу Осипа – не та самая цель?

– Нашел о ком убиваться, – пожал плечами Иван. – По мне так все, кто приложил руку к смерти этой бесцеремонной мрази, – настоящие герои и защитники общества. Подумаешь, вырвали сорняк с грядки! Тоже мне, горе. Ты и сам говорил, что не судья и не присяжный, чтоб вердикты выносить.

– Я не судья и не присяжный. Но если мы будем оправдывать убийц и прощать такое… Мы ведь против Бога пойдем. Он ясно заповедал: не убий! Без всяких оговорок. Даже паскудника вроде Осипа нельзя, понимаешь? Иначе к чему мы скатимся? Сегодня человек по собственному желанию сорняк вырвал, а завтра – прекрасный цветок загубит. Нет, что ни говори, а убийца должен сидеть в каторге.

Я окликнул сыщика, взбирающегося в пассажирское кресло драндулета.

– А вы как считаете, господин Мармеладов?

– Полностью с вами согласен, – бесстрастно ответил тот.

VII

Городня-на-Волге.

130 верст от Москвы.

17 часов 41 минута.

До Городни оставалось верст десять, когда зарядил косохлест[17]. Начался он без традиционных предвестий – редких капель или мелкой мороси, просто как только автомобили пересекли неспешную реку Ламу и съехали с моста, на нас обрушилась стена воды. По счастью, мы захватили в поездку зонты, – ведь в Москве с утра небо было обложено тучами, а потому в неизбежности дождя никто не сомневался, – и теперь закрывались от холодных струй, насколько это было возможно. Князь спрятался под зонтом почти целиком, подтянув ноги, оттого напоминал гриб, выросший на пассажирском сиденье. Я держал огромный черный купол над собой и над шоффером, а ливень бешено стучал по натянутой материи.

Выверты погоды весьма усложнили наше положение: уже через пять минут шоссе превратилось в сплошную лужу и колеса стали непозволительно скользить. Управлять машинами стало практически невозможно: и «Бенц», и драндулет Пузырева заносило, временами они пытались встать поперек дороги. А тут еще впереди возник крутой спуск, напоминающий водопад.

– Может лучше остановиться? – воскликнул я в отчаянии.

– Нет, скоро дорогу так зальет, что уже никто не проедет, – прокричал в ответ Николай Сергеевич. – Но вы не беспокойтесь, Жорж! Мы прорвемся через эти бурные потоки. У нас отличные шофферы!

Ийезу улыбнулся в ответ на похвалу и бесстрашно поехал дальше, его руки в белых перчатках крепко сжимали руль. Мы обогнали Ивана, взметнув колесами настоящую волну.

– Полегче! – крикнул вслед он. – Не гоните! Ах ты ж…

Изобретатель надел широкополую шляпу, чтобы не отвлекаться на дождь, однако в этот самый миг наклонился к рулю, и за шиворот пролилась вода с зонта Мармеладова.

Дождь оборвался за версту до деревни. Опять-таки, весьма странно. Не затих, постепенно иссякая, как это бывает обычно, а именно оборвался, словно кто-то резко закрутил кран, перекрывая воду. Сразу вернулась изнуряющая жара. Солнце подбросило дровишек в свою печь, мокрые зонты и одежда моментально высохли. Такие вот контрасты, господа.

Мы приехали в Городню. Главная улица здесь идет вдоль берега реки и повторяет все ее изгибы. Я бывал в этих местах неоднократно, поэтому указывал дорогу – от церкви Рождества Богородицы мы свернули влево, проехали до почтовой станции и еще чуть вперед, до трактира Савельева, единственного в этих краях с приличной едой. По случаю знойного лета, невдалеке от трактира, на крутом берегу, поставили четыре стола под навесом из жердей и соломы. Чтобы всякий путешественник имел удовольствие откушать, глядя на волжские просторы. Одно неудобство – мухи докучают. Впрочем, от этих назойливых бестий нигде не спрячешься. Что им стоит залететь в трактир через распахнутые окна? А закроешь – душно, как в аду. Потому и садятся гости все больше снаружи, на ветерке. Три стола были заняты незнакомой публикой, а за последним, самым дальним от нас, сидела г-жа Гигельдорф.

– А вот и беглянка! – воскликнул князь и сделал шаг, но тут же отвлекся, поймал за шкирку пробегавшего мимо слугу и велел принести пива.

– Четыре кружки, – он как в детской считалочке указал пальцем поочередно на себя, меня, Ивана и сыщика. Мармеладов отрицательно покачал головой. – Не желаете? Тогда три, получается.

Ийезу князь даже не посчитал, то ли из опасения ехать с нетрезвым шоффером, то ли не счел абиссинца достойным выпивать в одной компании с нами.

– Да, три. И поживее!

– Бу’ сдел’! – половой торопливо проглотил окончания и умчался, а г-н Щербатов направился к столикам.

Пузырев неожиданно заступил ему дорогу.

– Постойте, ваша светлость!

– Что такое?

Иван переминался с ноги на ногу, смущенно подбирая слова.

– Позвольте мне поговорить с Луизой наедине, – взмолился он. – Я знаю эту девушку. Если вы наброситесь с обвинениями, как на давешнего офицера, она замкнется и не скажет ни слова.

– Наброшусь? Разве я на кого-то прежде набрасывался? – г-н Щербатов обиженно хмыкнул. – Вздор!

– Тем не менее, я настаиваю!

Изобретатель развел руки в стороны, и даже пальцы растопырил, чтобы не подпустить нас к барышне. Но князь отмахнулся, не сбавляя шага.

– Некогда политесы разводить, Ванюша. Мы преследуем убийцу! Убийцу, понимаешь? А господин Мармеладов давно и однозначно доказал, что все оставшиеся участники гонки желали Осипу смерти. Значит и госпожа Гигельдорф…

– Не думаете же вы, что Луиза своими тонкими пальчиками могла сломать шею этого мерзавца?! – зашипел ему вслед Пузырев.

– Нет, конечно! Но она могла стрелять в этого мерзавца из пистолета.

Юная красавица с интересом наблюдала за разыгравшейся сценой. Услышав последнюю фразу, она решительно встряхнула кудряшками и произнесла:

– Похоже, речь обо мне, господа? Слова «мерзавец» и «пистолет» подсказали, что вы уже в курсе досадного недоразумения, которое случилось сегодня на шоссе.

– Недоразумения? – удивленно переспросил г-н Щербатов. – Вот как вы называете кровавую драму?!

– Бросьте, ваша светлость! Тоже выдумали драму… Это все дешевый фарс. И пусть Осип сколько угодно жалуется – хоть вам, хоть полиции, – он сам виноват. Незачем руки распускать!

– То есть вы признаетесь без утайки, что стреляли в Осипа Зденежного?

– Да, – голубые глаза Луизы оставались чистыми и спокойными, как небо. – Я стреляла в него. Но исключительно для острастки. Этот, как вы совершенно точно определили, мерзавец волочился за мной и, кроме того, еще за дюжиной женщин. Минувшей весной он совратил молодую жену одного доктора. Бедняжка доверилась Осипу, сбежала с ним от мужа, а потом понесла ребенка. И что же вы думаете? Презренный червь ее уморил! А сам, как ни в чем не бывало, отправился на поиски очередной доверчивой глупышки. И кого посмел выбрать на эту роль? Меня. Все крутился вокруг, томно вздыхал, закатывал глаза, облизывал свои противные губы. Сальные шуточки отпускал. Я его послала к дьяволу. Так нет, снова возник. На шоссе махал руками, чтобы я притормозила, и сразу, не говоря ни слова, обниматься полез! За это бездонное нахальство я и выстрелила Осипу в плечо.

– В плечо? – обрадовался Пузырев. – Нарочно, в плечо?!

– Что вас удивляет? Целилась, чтобы не убить, а только ранить. Может это слишком жестокий урок, но зато теперь ловелас трижды подумает, прежде чем протянет свои наглые лапищи к честной девушке!

– Ничего Осип больше не протянет, – невольно вырвалось у меня, – его ведь…

Я осекся на полуслове. На этот раз г-н Мармеладов ткнул набалдашником трости мне под ребра. Больно! Но я даже не обиделся. В этот момент, в голове возникло подозрение, неприятное мне самому, однако я немедленно решил поделиться с сыщиком. Отвел его на несколько шагов и шепнул:

– А не мог ли Иван… Он, похоже, влюблен в Луизу и если узнал, что фельетонист не давал ей прохода, то… Нет, я никогда не поверю в расчетливое убийство, но в состоянии аффекта… Увидел, что другой мужчина обнимает любимую девушку и взыграло ретивое. Не качайте головой, г-н Мармеладов. Время у него было. Помните, в Черной Грязи уехал то ли за бензином, то ли по амурным делам. Вернулся сердитый и злой… Вы, правда, сразу отмели подозрения и назвали его невиновным. Но в свете открывшегося мотива…

– Нет, Жорж, я уверен в том, что он не убивал.

– Но как же…

Я повторил жест Ивана, свернув шею невидимому сопернику.

– Действительно, едва услышав фамилию фельетониста, Пузырев заговорил о нем с ненавистью и показал, как желает придушить. Но он ни разу не употребил в отношении Осипа слово «был». А ведь у человека есть такая особенность: как бы он не старался следить за речью, но если видел мертвеца, то невольно скажет о нем в прошедшем времени. Особенно в состоянии эмоционального возбуждения. Да и потом, Иван отсутствовал всего минут тридцать. Этого не хватило бы сразу и на заправку бензином, и на убийство. А бак у драндулета был полный, если помните. Мы без проблем доехали до Клина.

– Но что если Луиза – его сообщница? – я продолжал развивать свои подозрения. – Могла поделиться с Иваном бензином из своего бака, а после поехать и заправиться заново.

– Вы снова упрямо защищаете тупиковую версию, Жорж. Хотя давеча обещали этого не делать, – улыбнулся сыщик. – Откуда у Луизы бензин? Она ведь ездит на паромобиле.

– У-у-уй! – неприятный конфуз, я действительно совсем забыл об этом.

– Да и злился Иван в Черной Грязи совсем по другой причине.

– А вам известна эта причина?

– Неужели вы не догадались?! Он действительно уехал, чтобы встретиться с Луизой и предложить ей руку и сердце. Но в последний момент…

– Испугался?

– Давайте скажем мягче: притормозил. Оттого и злился. На себя злился. Однако нам пора возвращаться. Похоже, там скандал.

Над столиком г-жи Гигельдорф разразилась гроза – князь сыпал молниями из глаз и гремел басом, что-то выговаривая Пузыреву, который снова встал между ним и Луизой.

– Ты веришь в эту чепуху, Ванюша? Ох, до чего же ты наивен! Она стреляла в сердце, но промахнулась и попала в плечо! И не испытывает ни малейшего раскаяния, а? Для нее все это фарс, видите ли!

– Я наивен, а вы – самодур и женоненавистник! – дерзко ответил Пузырев. – Не можете поверить, что барышня метко стреляет?

– Конечно, нет! – еще громче рявкнул Николай Сергеевич. – Где это видано, чтоб девица…

– А девица – не человек?! – Луиза тоже возвысила голос. – Я, ваша светлость, точно знаю, куда хочу попасть и именно туда попадаю.

– Без доказательств я не приму этот факт, – упорствовал князь.

Луиза вскочила на ноги, сжимая кулаки.

– Вы назвали меня лгуньей?! – но тут же выдохнула и сказала уже спокойнее. – А впрочем, как вам будет угодно. Видите слугу?

Действительно, в этот момент из трактира вышел шустрый малый в переднике. На правом плече, держа широкий поднос чуть на отлете, он нес три кружки пива. Николай Сергеевич непроизвольно облизнул губы.

– Вижу, – сказал он.

– Слуга от нас примерно в тридцати шагах, – продолжала Луиза. – Согласны?

– Да, – теперь уже ответил не только князь, но и мы с Пузыревым.

– Которую кружку вы наметили для себя? – спросила барышня.

– О, без разницы, – г-н Щербатов все еще пребывал в раздражении. – Любая подойдет. Судя по цвету, здесь пиво не разбавляют.

– И все же, князь, выбирайте.

– Ну, воля ваша. Пусть будет та, которая в центре.

Луиза резким движением выхватила револьвер и выстрелила не целясь. Просто подняла руку на уровень глаз и, даже не прищурившись, нажала курок. Пуля с залихватским свистом пронеслась над пустым двором и угодила в округлый бок средней кружки. Стекло брызнуло во все стороны, а в лицо испуганного слуги плеснула пивная волна. Паренек с воплем отпрыгнул в сторону, роняя поднос и убивая все наши надежды утолить жажду.

Мы с князем ошеломленно застыли, а Пузырев и Ийезу вскрикнули от неожиданности, как и большинство посетителей трактира.

Но реакция Мармеладова удивила всех не меньше меткого выстрела – сыщик захлопал в ладоши:

– Браво, Луиза!

– Убедились?! – она дунула в ствол, разгоняя пороховой дым, и спрятала оружие в неприметную кобуру на боку. – Если бы я хотела пристрелить Осипа, то влепила бы пулю прямо между его нахально-приторных глаз. Он был всего в трех шагах предо мной.

– Знатно стреляете, – пробормотал г-н Щербатов, устало опускаясь на стул. – Где научились?

Надо отдать должное г-же Гигельдорф, она не стала злорадствовать или иным образом пенять князю на его прежнюю несдержанность. Никаких оскорбительных гримас, язвительных интонаций и прочих острых шпилек, которыми так умело пользуются женщины любого возраста. Луиза великодушно сделала вид, что ничего возмутительного не произошло. Заговорила таким тоном, будто беседовала с каким-нибудь троюродным дядюшкой – взбалмошным, но все же близким человеком.

– Вы правы, не каждая девушка умеет метко стрелять. Но я все детство провела в обнимку с монтекристом. В нашем загородном имении был садовник Изотыч. Он стрелял ворон из этого ружьишка. А я приставала: «Дай! Дай мне!» До сих пор помню дымно-кислый запах после каждого выстрела, и дробь в патронах, мелкую, словно маковые зерна, – мечтательно протянула она. – Мне было лет шесть, и я ни за что не смогла бы оттянуть тугой курок, но Изотыч заряжал новую пульку, чтобы я могла стрельнуть в пернатых бестий. Садовник учил меня целиться и не зажмуриваться от испуга, когда монтекрист бабахает.

– Разве он бабахает? Скорее жужжит, как шмель, – перебил ее Пузырев, но тут же вздрогнул под ледяным взглядом Луизы и поспешил исправиться. – Хотя маленькой девочке звук мог показаться несколько громче.

Г-жа Гигельдорф, не удостоив его ответом, продолжила свой рассказ:

– Позднее в летнем тире я освоила револьверную стрельбу. А зимой братья брали меня на охоту. Там я научилась разделывать кабанью тушу и ездить верхом без седла. Теперь легко управляюсь и со стальным конем. Страсть к приключениям у меня в крови. Не зря же меня назвали в честь героини капитана Майн Рида.

– «Всадник без головы»! – угадал я. – Читал, с огромным интересом читал. Роскошная книга, господа.

Но литературной дискуссии не получилось. Князь подергал эспаньолку и пробормотал:

– Я немного знаком с вашим отцом, Луиза. Он производит впечатление расчетливого сухаря, проводящего больше времени за чтением бухгалтерских книг, нежели авантюрных романов.

– Это все мамино влияние, – усмехнулась девушка. – В нашей семье дамы имеют слово наравне с мужчинами и вольны сами выбирать жизненный путь. Мама боролась за эти права для женщин всей России, когда меня еще на свете не было. Она часто повторяет: «Наше общество – дремучий лес, посаженный и взращенный мужчинами. Чтобы не сгинуть в нем, женщинам нужно держаться за руки. А все заблудившиеся впотьмах…»

– «…Должны кричать „Ау“ как можно громче, иначе их не услышат», – докончил цитату г-н Мармеладов. – А я от самой Москвы мучаюсь загадкой, кого же вы мне напоминаете. Теперь со всей очевидностью понимаю, что этот вздернутый носик и взрывной характер достались вам от Лукерьи Дмитриевны.

– Вы знакомы с мамой? – удивилась Луиза.

– Да, в прошлом мы часто встречались… В редакции одной из московских газет, – сыщик запнулся, и я не сумел определить, было ли это вызвано смущением из-за некой любовной интриги в прошлом, или он просто не хотел выдавать подробностей тех событий, в которые была вовлечена мать г-жи Гигельдорф. – Но потом упустили друг друга из виду. Рад, что ее судьба сложилась благополучно. Надеюсь, ваша матушка в добром здравии?

– Да. Она давно удалилась от газетных дел и теперь живет в усадьбе возле Рузы. Уверена, мама будет рада вашему визиту. Она всегда рада гостям. Привечала нашу соседку Матильду, ту самую, которую уморил проклятый Осип. С тех пор, как случилась беда, прогнала душегуба с порога. Обещала лично свернуть его гадкую шею, если осмелится еще раз заявиться!

– Огненный темперамент, – пробормотал князь.

– Передавайте мой поклон и наилучшие пожелания, – произнес г-н Мармеладов.

– Непременно! – Луиза кивнула и протянула ему руку, не для поцелуя, как это делают салонные жеманницы, а по-мужски, немного вывернув ладонь вверх. Сыщик пожал ее с заметным уважением. – А теперь извините, господа, мне нужно ехать. Я намерена выиграть эту гонку.

– На паровом двигателе? – хмыкнул Пузырев. – Супротив бензинового мотора? Да ни в жизнь.

Я заметил, что Ивана обуревают противоречивые чувства – от людей посторонних он стремится девушку защитить, а сам постоянно спорит с нею, словно желая ей что-то доказать. Но ведь и Луиза вскипает моментально. На это заявление она прореагировала куда яростнее, чем даже на обвинение в убийстве. Прав сыщик, между этой парочкой недавно произошел личный конфликт, оттого и возникает особое напряжение, чуть тронь – искры летят.

– Вы ничего не понимаете в современной технике! – яростно фыркнула девушка. – У моего «Дукса» весь механизм настолько простой и компактный, что помещается под сиденьем и не требует для размещения выступающего носа, как у этих ваших бензиновых чудищ. А еще у него нет магнето или свечей, которые легко ломаются, одним словом, всего того, что бывает причиной большинства ваших хлопот, господа. Вы оскорбляете паромобиль лишь потому, что не хватает ума самому соорудить нечто подобное! Вы не изобретатель, Пузырев, вы просто мыльный пузырь!

Иван закусил губы от обиды, а я поспешил вступиться за приятеля.

– Луиза, вы ошибаетесь. Это отнюдь не персональное мнение господина Пузырева. Я, человек далекий от автомобильного мира, поэтому никакой предвзятости у меня быть не может. Но во время сегодняшней гонки я убедился, что все шофферы бензиновых машин относятся к «Дуксу» с пренебрежением, и не скрывают этого. Слышал нелестные замечания еще на старте. А давеча Ийезу, проходя мимо вашей машинки, плюнул на землю. Конечно, в Африке это может означать наивысшую форму восхищения. Но вряд ли…

Г-жа Гигельдорф нахмурилась и хотела возразить, но ее бесцеремонно прервал сыщик:

– А где стоял Ийезу в тот момент? Он плюнул на кузов спереди?

Я не понял, почему г-н Мармеладов заинтересовался столь пустячным фактом, да еще и спрашивает об этом серьезным тоном. Но потом догадался: он просто хочет увести грозовое облако подальше от головы несчастного Пузырева и решил подыграть.

– Нет, не спереди. Он подошел сбоку и плюнул на подножку.

– С левого боку или с правого? – теперь в голосе сыщика звучало неподдельное беспокойство.

– Дайте подумать… Это случилось, когда мы только подъехали к трактиру. Я стоял примерно в пяти шагах, обернулся через плечо и… Да, совершенно точно, абиссинец подошел слева, со стороны шофферского места. Потрогал руль, провел рукой по кожаной спинке кресла, а потом наклонил голову и плюнул. Вот так все и произошло.

Луиза прожгла гневным взглядом шоффера, сидевшего на корточках у стены трактира. Он не пошел вслед за нами к столику, поскольку не имел особого интереса к расследованию гибели фельетониста. Ийезу реагировал на эту историю весьма флегматично, надо полагать, на его родине царят нравы настолько дикие, что жестоким убийством никого не удивишь. Я не желал бы обидеть целую страну или даже континент подобным заявлением, но вряд ли кто осмелится утверждать, что в плане духовных добродетелей африканцы нас превосходят. А ведь и русские люди такое порой творят…

– Если ваш черномордый истукан прежде меня доедет до столицы, пусть хоть весь кузов заплюет, – воскликнула Луиза. – А только не выйдет! Вам, господа, не угнаться за мной на дороге.

– Еще одно пари! – оживился князь, но девушке проигнорировала его протянутую руку и ушла, не обернувшись.

Мы молча смотрели ей вслед.

– Она не п-права, – проклюнулся, наконец, голос Пузырева. – Во всем не права!

– Она вас любит, Иван, и будет хорошей женой, – улыбнулся г-н Мармеладов. – Только в следующий раз не теряйте время, не ходите кругами вокруг да около, а наберитесь смелости и сразу расскажите ей о своих чувствах.

Изобретатель стал пунцовым, как свежевыкрашенный бок его драндулета. Сыщик по-отечески обнял юношу за плечи и продолжил, совсем тихо:

– Я понимаю, чего вы боитесь, поскольку слышал слова Луизы об идеальном муже. Ее желания и устремления далеки от привычных девичьих мечтаний, оттого вызывают у женихов робость. Огненный темперамент – такую характеристику дал князь, и он прав. Но ведь и бензин горюч, при неловком обращении может случиться пожар. Достаточно одной искры! А вы же не боитесь бензина? Вы обращаетесь с ним осторожно, с должным уважением, и это позволяет разогнать автомобиль до невероятной скорости… Все в ваших руках, Иван.

– Вы о бензине, господин Мармеладов? – князь услышал только обрывок разговора. – Вовремя напомнили. Надо срочно заправиться, и продолжим погоню за убийцей.

VIII

Тверь.

155 верст от Москвы.

19 часов 28 минут.

У ограды городского сада князь велел притормозить.

– Хорошо бы взять с собой полицейского, чтоб арест имел законную силу, – объяснил он. – Ийезу, посигналь-ка вон тому молодцу.

Крепышу в белом кителе вообще-то полагалось следить за порядком, но в этом тихом провинциальном раю, переполненном ароматами цветов и дребезжащими вальсами старой шарманки, месяцами не происходило ничего предосудительного. Поэтому все свое внимание городовой уделял пышнотелой торговке семечками. Та сидела у входа в сад, на лапах каменного льва и при помощи граненого стакана рассыпала свой товар из большого мешка по бумажным кулечкам. Полицейский склонился над барышней в нелепой позе, жутко неудобной и сулящей на будущее адские боли в спине, зато открывающей полный обзор декольте. Торговка смеялась над шутками ухажера искренне, без деланного кокетства, очевидно у него было чувство юмора, что большая редкость среди низших полицейских чинов. Да и среди высших тоже.

Услыхав гудок, он нехотя отвлекся и подошел с недовольным лицом.

– Что вам угодно?

– Я князь Щербатов, председатель московского клуба автомобилистов. Нам срочно требуется помощь.

– Чем могу-с? – титул его светлости произвел впечатление, служивый заметно подобрел.

– Вы должны арестовать убийцу!

– Э-э-э, кого именно? – полицейский наморщил лоб, силясь понять, что происходит.

– Я укажу нужную персону! – князь нетерпеливо хлопнул в ладоши. – Ну, чего же вы ждете? Становитесь на подножку «Бенца». Поедете с нами!

Полицейский запрыгнул на подножку с большой охотой – не каждый день в здешней глуши удается прокатиться на автомобиле. А когда увидел шоффера, у него отвисла челюсть:

– Ишь ты!

На свою зазнобу даже не обернулся. Но я не сомневался, что та дождется возвращения кавалера. Ведь он сможет рассказать столько любопытного – и про поездку с ветерком, и про черного шоффера, и про убийцу. Пожалуй, на три дня впечатлений хватит, а то и на неделю!

Мы продолжили путь и выехали на мост через Волгу.

– Вот он! – закричал Пузырев.

Изобретатель махнул рукой, я обернулся и увидел возле церкви трех исповедников серебристый «Де Дьон-Бутон».

– Туда, скорее! – воскликнул князь.

После моста мы резко прибавили скорости, заранее готовясь к тому, что злодей умчится вдаль, заслышав рев моторов. Но тот не стал скрываться. Стоял у своего автомобиля, окруженный зеваками – все, кто имел обыкновение прогуливаться в этот час по Заволжской набережной, сбежались поглазеть на заморскую диковинку. Появление еще двух машин вызвало настоящий восторг и буйное обсуждение. В основном, правда, использовались междометия.

Князь спрыгнул на ходу, не дожидаясь полной остановки, и погрозил пальцем.

– Вы! Вы… Кстати, а кто вы такой? Мне казалось, я знаю всех владельцев автомобилей в империи. Не так широко пока еще наше движение…

Коренастый брюнет с большой головой, меланхолично глядел на темные воды реки. Одет он был во все черное – сюртук, рубаха, расстегнутая на груди, саржевые брюки, кепи с большим козырьком. На окрик обернулся, заметил городового и сжал покрепче гаечный ключ на длинной рукояти, который держал в кулаке. Вкупе с тяжелым взглядом исподлобья, выглядело это весьма устрашающе. На вопрос князя он не ответил.

– Похоже, сей господин не горит желанием раскрыть инкогнито, – г-н Мармеладов говорил спокойно, хотя мне удалось разглядеть, как побелели его пальцы на набалдашнике старой трости. – Но я уверен, что именно он ударил по голове Осипа Зденежного. И, пожалуй, смогу назвать причину, по которой он желал смерти этому человеку.

Сыщик спустился с пассажирского сиденья драндулета и подошел поближе.

– Вы тот самый доктор, у которого фельетонист весной увел жену… Матильду, если я правильно запомнил имя.

К удивленному возгласу незнакомца присоединились и мы с Пузыревым, и городовой, и, как мне показалось, даже Ийезу. Князь потянулся за папиросами, закурил и выдохнул вместе с дымом:

– Да-а-а, господин Мармеладов, реакция этого субъекта не оставляет сомнений: вы снова угадали. Очень ловко угадали, надо заметить. Но как, позвольте спросить, вы это делаете? Откуда, черт возьми, возникают ваши выводы?

– Исключительно из наблюдений, ваша светлость, – спокойно ответил сыщик. – Я говорю лишь о том, что вижу сам.

– И что же меня выдало? – голос у незнакомца был низкий и хриплый.

– Три момента. У вас на больших и указательных пальцах много мелких шрамов. Такие отметины бывают у докторов, которые лечат людям зубы. Вас часто кусают пациенты, особенно малолетние – умудряются аж до крови. По этим знакам установить профессию было нетрудно.

Г-н Мармеладов говорил без хвастовства и позерства, но от этого разоблачения не становились менее впечатляющими. Мне подобные игры разума казались волшебством. Хотя после его объяснений все оказывалось таким простым, но попробуйте повторить сей трюк самостоятельно – ничего не выйдет.

– Далее я обратил внимание на ваш костюм, – продолжал сыщик. – Одеты вы траурно, отсюда можно вывести, что еще и полгода не прошло, как вы потеряли близкого человека. Обручальное кольцо носите не на пальце, а на шее. На одной тесемке с крестиком. Так обычно поступают вдовцы, которые не могут забыть любимую жену.

– Ах вот оно что… Верно! Луиза же нам рассказала про доктора, у которого Осип увел жену! – догадался князь, что после столь явных подсказок было уже совсем не трудно. Впрочем, его восклицания никто не заметил.

– Таким образом, мы установили причину, толкнувшую вас на убийство Осипа, – припечатал г-н Мармеладов. – А орудие угадать нетрудно. Вы сжимаете эту железяку, поскольку уверены, что ею можно сбить человека с ног. Стало быть, уже проделывали подобное, и готовы замахнуться снова.

Городовой при этих словах сощурился и положил руку на эфес сабли.

– Ну-ка не балуй! – внушительно рявкнул он.

Зеваки, предчувствуя скорую драку, мигом потеряли интерес к автомобилям и выстроились вокруг нас шумливым хороводом.

Доктор посмотрел на полицейского, потом на сыщика, обвел невидящими глазами толпу и в сердцах отбросил гаечный ключ.

– Вы правы, – выдавил он. – Осип соблазнил мою жену и тут добавить нечего.

– Что значит – нечего добавить? – возмутился князь.

– А вам нужны подробности? Какие словесные кружева заплел этот подлец? Что обещал Тильде, уговаривая сбежать с ним? Когда он впервые поцеловал… – скрежет зубов скомкал последнюю фразу, но потом в голосе обманутого мужа появилась язвительная нота. – Простите великодушно, я ничего об этом не знаю и знать не хочу!

Г-н Щербатов отвернулся и несколько секунд изучал белоснежную колокольню с высоким шпилем.

– Вы не так поняли, – произнес он после паузы. – Скабрезные моменты нам вовсе не интересны. И если я невольно разбередил душевные раны, то именно мне следует просить у вас прощения. Однако та часть истории, где фельетонист погубил вашу супругу, должна быть озвучена.

– Иначе нам не понять всю глубину вашей боли, которая, безусловно, оправдывает нападение на велосипедиста, – добавил Пузырев, не скрывая своей симпатии к этому человеку.

– И назовите уже свое имя! – проворчал князь, весьма недовольный тем, что его перебили.

Незнакомец молча разглядывал тот же самый шпиль. Мне показалось возможным угадать его размышления: бежать некуда, да и нет желания убегать, однако стоит ли доверять свои тайны чужим людям? Опорочить память погибшей жены излишними подробностями ее адюльтера, но при том раскрыть всю низость поступков Осипа? Или унести их с собой в застенок, на каторгу, а там, глядишь, и в могилу? Наконец, решился. Снял кепи и вытер испарину со лба.

– Что ж, может вы и правы. Где же каяться, как не на людной набережной. На миру и смерть красна, – горько усмехнулся он. – Меня зовут Игнатий Петрович Терентьев. Мое имя не печатают в газетах. Я не жуир[18], не богач и не вельможа. Оттого мы и не знакомы, князь, и никогда не имели бы шанса встретиться, кабы не это убийство. Я самый обыкновенный земский врач, и хотя свою работу делал всегда хорошо, наград не снискал. Серое пятно, пустой и ничтожный человечек. Так называла меня Тильда. Она скучала в Звенигороде, в нашем скромном доме. Ей хотелось блистать в светском обществе, выезжать в оперу, беседовать с известными поэтами, позировать модным художникам для портретов. А тут я, с вечными разговорами о гнилых зубах. Я сам виноват, господа, что жена увлеклась первым встречным пройдохой и повесой. Мне надо было пойти навстречу, переехать в Москву и завести солидную клиентуру. Открыть наш дом для богемной публики. О, Тильда с огромной радостью обустроила бы литературный салон и собирала бы каждый вечер друзей, для чтения романтических книг по ролям… Она нуждалась в этом, а я не замечал. Упертый дурень! За то и поплатился.

Он достал из кармана сюртука три листа бумаги, исписанные мелким почерком.

– Я сохранил ее письма. Вот это Тильда оставила на столе в моем кабинете, под пресс-папье. Она писала о жизненном цикле бабочек и сравнивала нашу семейную жизнь с коконом, из которого удалось вырваться на простор. «Теперь я летаю! Обнимаю небо разноцветными крыльями и каждую секунду этого чудесного полета, чувствую себя абсолютно счастливой. Как жаль, что вы никогда этого не поймете!» Тильда умоляла отпустить ее на свободу и не преследовать. Я уважил эту просьбу. Да и мог ли отказать? Ведь я любил жену, несмотря на измену! Два месяца ничего не предпринимал, лишь изредка интересовался у знакомых, довольна ли она новой жизнью. Мне сообщили, что деньги Осипа быстро кончились, московская квартира стала ему не по карману – пришлось уехать в Рузу, снять домишко и погрузиться в провинциальное уединение.

Позднее я догадался, что все это было частью коварного плана вурдалака. Спрятав Тильду в этой глуши, он стал частенько пропадать в Москве, заводя новых любовниц! Возмутительное поведение Осипа описано во втором письме. Здесь, кроме прочего, появились слова сожаления. Вот послушайте, – Терентьев пробежал глазами зачитанные до дыр строчки и легко нашел нужное место. – «Уютную жизнь с вами, добрейшим и кротким человеком, я сгоряча обзывала коконом. Но как же горько я ошиблась! Теперь я оказалась в еще более душном коконе, а Осип делает все возможное, чтобы превратить меня из бабочки в гусеницу. И, похоже, скоро преуспеет в этом. Если в вашем сердце еще осталась хоть капля любви, прошу – помолитесь за меня. Ваша маленькая коломбина».

Она так и подписалась, господа! «Ваша». Моя. Я готов был простить ей все прегрешения и забрать обратно. Готов был полностью измениться. Поклясться на распятии, что мы начнем новую жизнь, наполненную постоянными сюрпризами и открытиями. Долой серость будней! Я выскреб все сбережения, занял денег у друзей и купил этот автомобиль Стал учиться езде, предвкушая удивление жены, когда я нагряну в Рузу ранним утром и перебужу соседей громким гудком. Хотелось удивлять мою красавицу каждый день, чтобы снова стать интересным для нее.

Но тут мне передали новость: у Тильды будет ребенок. Она забеременела от этого вульгарного негодяя! Сердце мое разбилось на сотни маленьких осколков. Неделю пил водку, желая забыться и не думать о том, что я дважды упустил свою любовь. Но эта мысль сверлила мою голову, и я открывал новый штоф и пил, пил, пил…

Одним майским днем, вынырнув из пьяного омута, я увидел третье письмо. Жена снова обратилась ко мне, на этот раз со слезами раскаяния. Она жаловалась, что недостойный мерзавец постоянно глумится и оскорбляет ее, а однажды выгнал на улицу под проливной дождь… Тильда хотела вернуться ко мне. Обещала избавиться от плода порочной страсти и робко спрашивала: хватит ли у меня великодушия, чтобы принять блудницу после всего содеянного?!

Игнатий Петрович скомкал письма в кулаке и перекрестился ими на церковные врата.

– Видит Бог, я не желал подвергать жену опасности, а тем более – толкать на очередной грех. Я готов был принять ее назад с ребенком от чужого мужчины, и поверьте, господа, ни единым упреком не омрачил бы нашего дальнейшего существования. Ведь я любил Тильду… Любил и сейчас люблю. Поэтому я протрезвел, завел мотор и поспешил в Рузу. Но застал там поминки. Письмо шло слишком долго. А Осип привел в дом коновала, какого-то безвестного фельдшера-недоучку. Тот пытался избавить Тильду от бремени, но погубил и мать, и дитя в утробе… Моя маленькая коломбина умерла в муках.

Терентьев опустил голову. Глаза затуманились от набежавших слез, но столько гнева и ярости клокотало в его душе, что влага моментально высохла, и когда он снова посмотрел на сыщика, глаза обжигали огнем.

– Вы спрашиваете, что произошло там, на дороге? Признаюсь вам, как на духу. Осип украл у меня любимую, и я посчитал, что справедливо забрать взамен его жизнь.

Всем стало не по себе от этого признания. Зеваки хором охнули, многие попятились. Городовой же, наоборот, сделал шаг вперед.

– Я написал Осипу записку под вымышленным именем, – пламя в глазах Терентьева разгоралось все ярче, казалось, перед нами сам дьявол. – Сообщил, что мне известны постыдные секреты некоторых дам из высшего общества. Я был уверен, что газетчик клюнет на эту приманку! Все они – презренные черви, алчные до грязных сплетен. Зная, как устроена их кухня, потребовал за сенсацию пятьдесят рублей.

– Вот зачем Осип вымогал деньги у полковника! – воскликнул князь, осененный внезапной догадкой. – Чтобы платить за информацию!

Отмечаю восклицание в своем очерке, хотя в тот момент никто не отвлекся на уточнение. Все слушали исповедь:

– Я предложил Осипу поучаствовать в гонке велосипедистов, чтобы наше общение казалась случайным и ни у кого не вызвало подозрений. Место встречи назначил в пяти верстах от Черной Грязи. Я рассчитал, что хлыщ к этому моменту отстанет от дружной группы циклистов, поскольку у него не хватит сил состязаться с ними в выносливости. А автомобили в это время на дороге не появятся, ибо будут долго заправляться. Сам же еще в Москве наполнил четвертную бутыль бензином, спрятал под сидением и проехал деревеньку вообще без остановки. Залил полный бак на обочине и немедленно двинулся дальше.

Признания давались Терентьеву с большим трудом. Он задыхался, но взгляд пламенел по-прежнему. Я не заметил даже капли раскаяния. Впрочем, возникни она посреди бушующей огненной бури, тут же растаяла бы, обратившись в пар.

– Негодяй стоял там, где я и предполагал – за поворотом дороги, скрытый от посторонних глаз густым перелеском. Он не узнал меня под шофферским кепи, к тому же я сбрил бороду, а это меняет внешность. Осип взглянул мельком и тут же снова уставился на дорогу, ведь он ждал появления велосипедиста. Я ударил его прямо по темени. Тем самым ключом для гаек, – он кивнул сыщику, – это вы верно угадали. А когда он упал замертво, я просто поехал дальше, не оглядываясь и не мучаясь угрызениями совести. Вы вправе арестовать меня за это, осудить и казнить, но я умру счастливым. И на небесах вновь обрету свою маленькую коломбину…

Толпа снова заохала, но теперь в голосах слышалось сочувствие. Если бы все зеваки сделались вдруг присяжными заседателями, то вердикт их был бы весьма мягким. Спутники же мои реагировали по-разному. Пузырев, с самого начала не скрывавший ненависти к убитому, всем своим видом выражал поддержку несчастному вдовцу. Князь хмурился. Ийезу, как всегда, белозубо улыбался, не понимая ни исповеди доктора, ни драматичности момента. Сам я молчал, поскольку не находил нужных слов для выражения противоречивых чувств и спутанных мыслей. А г-н Мармеладов эти слова отыскал.

– Вы слишком поздно решились стать убийцей, – сказал он холодным тоном, остужая пламя, бушевавшее в зрачках Терентьева. – Вам не хватило отваги скрутить соперника в бараний рог полгода назад, когда вся эта интрижка только начиналась. А ведь тогда было достаточно пары оплеух или даже просто за грудки встряхнуть – судя по отзывам, этот Осип, хоть и выглядел громилой, был трусоват. Но нет, вы играли в благородство.

– Неужели вы не слышали? – доктор снова набычился. – Тильда умоляла отпустить ее на волю вольную. Писала: если любишь – отпусти…

– Вы форменный идиот, Терентьев! Если искренне любишь – нельзя отпускать. Тем более в объятия вертопраха. Вы ведь клялись во время венчания быть рядом с женой в болезни и в здравии, в горе и в радости, беречь от невзгод и искушений. Так чего же не уберегли? Непременно надо было довести ситуацию до безысходности и потом разыгрывать мстителя? – сыщик взмахнул тростью, со свистом рассекая воздух. – Но самое глупое в вашем поступке, что вы даже не оглянулись. А Осип ведь выжил после вашего удара.

– Не может быть! – простонал доктор. – Он ведь упал, как скошенная трава.

– А выжил Осип потому, что вы идиот! Любому опытному душегубу известно: бить тупым предметом, пусть даже и с недюжинной силой – рискованно. Тут бы сгодился топор, чтоб уж наверняка раскроить череп. Вы же не сумели выбрать оружие и лишь оглушили свою жертву. Права была Матильда, вы пустой и ничтожный человечек. Даже решившись на убийство, не смогли довести дело до конца, – и, повернувшись к городовому, скомандовал. – Забирайте его!

– Так за что арестовывать, ежели он не убил? – озадаченно спросил тот.

– За покушение на чужую жизнь господин Терентьев обязан предстать перед судом, там и определят его дальнейшую судьбу.

Полицейский с сомнением поглядел на сыщика, но потом пожал плечами – пусть квартальный разбирается. Ему хотелось поскорее сбагрить хмурого типа начальству и вернуться к продавщице семечек.

– Пойдем, мил-человек. Тут недалеко, – он цепко ухватил доктора под локоть и настойчиво повторил. – Пойдем!

Г-н Мармеладов зашагал вместе с ними, давая городовому последние наставления.

Зеваки разошлись. Мы остались посреди опустевшей набережной.

– А ведь верно подмечено: слишком поздно спохватился этот Терентьев, – пробормотал я, отвечая собственным мыслям. – Мог бы и раньше супругу вырвать из объятий Осипа, – пусть даже и против ее воли, – увезти подальше и держать взаперти, пока не образумится.

– Это только на словах легко. А как потом жить с неверной женой, да еще и с выродком нагулянным? Как смотреть в глаза друзьям и соседям? Позора не оберешься! – г-н Щербатов помолчал, примеряя на себя подобную ситуацию, и покачал головой. – Все же господин Мармеладов чересчур жестоко срезал несчастного доктора. Он такое пережил – врагу не поделаешь! Я понимаю его мстительность и склонен простить этот порыв.

– В том-то и дело, что не порыв! – горячо возразил я. – Терентьев спланировал убийство, выбрал уединенное место, заранее рассчитал время и приготовил орудие. Тут на состояние аффекта не спишешь, и сыщик дал ему отповедь совершенно правильно.

Пузырев посмотрел на нас удивленно.

– Разве вы не поняли? Он пожалел Терентьева и подсказал аргументы для выступления перед судом. В уголовном уложении четко сформулировано: «Покушение учинить преступное деяние очевидно негодным средством, выбранным по крайнему невежеству, ненаказуемо». Не-на-ка-зу-е-мо! Он и идиотом доктора обругал не оскорбления ради, а чтобы подчеркнуть линию защиты. И строгий тон выбрал нарочно, дабы ввести в заблуждение городового. Во всяком случае, мне бы хотелось так думать.

– Истинно, – кивнул Николай Сергеевич. – Мог ли сыщик выбрать иной тон? Ведь Терентьев перед столькими свидетелями сознался в убийстве. Ох, у меня голова разболелась от этой кошмарной истории. Ийезу, подай-ка твоего эликсиру.

Абиссинец сбегал к автомобилю и принес походную фляжку. Князь свернул крышечку, принюхался, потом отхлебнул пару глотков и блаженно зажмурился.

– Не хотите попробовать, господа? Мой шоффер знает африканский рецепт. Отвар из трав и листьев. Меня прежде мигрени мучили неделями. Перепробовал все известные микстуры, порошки – без толку. А этот отвар моментально снимает любую боль. Ийезу такой затейник, травками лечит не хуже деревенской знахарки, – он отпил еще и завинтил крышку. – Однако, я увлекся, а нам еще убийцу догонять. Кто остался впереди нас на трассе, Жорж?

– Только Луи Мази на «Клемане». Но он разогнался так быстро, что мы его уж вряд ли настигнем.

– Потому и спешит, что совесть нечиста, – подытожил г-н Щербатов. – Хочет сбежать от правосудия. Как же нам догнать…

– Не беспокойтесь, я все придумал! – оборвал его Пузырев. – Здесь на железнодорожном вокзале обязательно должен быть телефон. Надо позвонить в… Какой там следующий большой город на гоночной трассе?

– Торжок, – подсказал я.

– Позвонить в Торжок и предупредить полицию. Я дождусь, когда господин Мармеладов закончит инструктировать городового, и мы рванем к телефону. Сыщик сумеет коротко объяснить, в чем состоит преступление. Полиция перехватит убийцу во время заправки! А вы, князь, поезжайте по шоссе как можно скорее, без остановок. Вдруг Луи застрянет где-то по дороге… Мы постараемся нагнать вас еще до Торжка.

– Ну, попробуй, Ванюша, попробуй! – ухмыльнулся г-н Щербатов. – Несмотря на все эти кровавые ужасы, пари на скорость никто не отменял.

IX

Торжок.

220 верст от Москвы.

21 час 12 минут

«Бенц» ворвался в городок, пугая редких прохожих запыленными боками и чихающим мотором. Пока мы метались по узким улицам, сгорели последние капли бензина. Автомобиль докатился до полицейского участка исключительно на честном слове.

Хотя язык не поворачивается назвать участком эту казенную избушку. Поверьте, господа, мне есть с чем сравнивать. Три года назад в Петербурге я вышел прогуляться по проспекту и столкнулся со студенческой демонстрацией. Толпа неожиданно вывернула с Лиговки, я оказался посреди живого моря, затопившего площадь. Распихивая бунтарей локтями, отталкиваясь от потных спин, я почти добрался до «Большой северной»[19]. Крыльцо гостиницы виделось мне спасительным берегом. Но тут нагрянули конные жандармы. Держиморды повязали меня за компанию с молодежью. Впоследствии стоило больших усилий доказать, что лично я никаких претензий к царю-батюшке не имею и свергать самодержавие не собираюсь… В тот злополучный день я поневоле изучил устройство полицейского участка. Меня таскали в дюжину различных комнат. Из застенка в допросную и обратно, потом снова на допрос, но уже к другому дознавателю. Завели к поручику, который обматерил меня пропитым голосом и посоветовал написать явку с повинной – «Дешевле выйдет, хех!» Попутно я успел осмотреть помещение, где сидели канцеляристы, выправлявшие паспорта и иные личные документы, а также отдельную каморку для жалобщиков. Еще там был кабинет квартального надзирателя, мимо которого полицейские старались ходить на цыпочках – выглядело это комично, с их-то сапожищами…

Здесь же в большом бревенчатом доме была всего одна комната, поделенная шатким барьером на две неравные части. В той, что побольше, расположились конторка писаря и стол для начальника – пристава с седыми усами и выбритой до блеска головой. Меньшую часть занимали городовые – здесь стоял клеенчатый диван и два кургузых столика. За одним, судя по чернильным пятнам, проводили дознания. На другом пыхтел самовар, и поблескивали недопитые стаканы с чаем. В открытом настежь окне виднелся путевой дворец, окутанный сумерками.

Все это я разглядел мельком, вбежав в дверь вслед за князем и его шоффером.

– Где он? Задержали? – крикнул с порога Николай Сергеевич.

– Вы князь Щербатов? – уточнил седоусый, поднимаясь с колченогого табурета.

– Да, да! Убийца схвачен?

– А это ваш шоффер Есу? – пристав вышел из-за стола нам навстречу.

– Ийезу, – поправил я.

– По телефону трудно разобрать… Господин Мармеладов предупредил, что нужно арестовать этого вашего Есу за убийство московского мещанина Осипа Денежного.

– Зденежного, – снова поправил я.

Но старик не слушал. Он обернулся к двум здоровякам, развалившимся на диване, и скомандовал:

– Упакуйте его, хлопцы!

Князь оторопело посмотрел на полицейских. Закудахтал, словно квочка:

– Как? Как? Как же?

Но дальше ничего выдавить не сумел. Мне удалось возмутиться чуть более осмысленно:

– Тут явная ошибка! Вы должны схватить гонщика Луи…

Меня прервало громкое рычание. Не звериное, нет. Дьявольское.

Скромный и тихий Ийезу в один миг преобразился, будто оборотень из грошовых книжонок, которыми торгуют на ярмарках. Он отшвырнул дюжих полицейских, ударил в живот пристава – тот согнулся пополам, хватая ртом воздух, – и бросился к выходу. Князь поднял руку, чтобы его задержать, но куда там. Попробуйте остановить бегущего слона или носорога! Бесполезно.

Абиссинец распахнул двери и замер. Отступил, медленно поднимая руки. Что за странные танцы? Шаг вперед, два назад…

Но тут я увидел, что прямо в черную переносицу упирается стальное острие. Я сморгнул дважды – не мерещится ли все это?! Или я схожу с ума? Что за рыцарь со шпагой вдруг появился в Торжке, дабы вершить правосудие?

Ийезу отступил еще на три шага, под напором невидимой руки, и на пороге возник г-н Мармеладов. Ох, ловкач! Оказывается, в его старой и потрепанной трости скрывался потайной клинок, который теперь весьма пригодился.

– Я же телефонировал, что убийца очень опасен и двух увальней будет недостаточно, чтобы скрутить его, – спокойно сказал сыщик.

– По этому проклятому аппарату хрен чего расслышишь! – оправдывался седоусый, поднимаясь. – Мне показалось, что двух достаточно. Я и отослал остальных патрулировать по кварталам.

– Недотепы! Надеюсь, африканец никому не успел причинить вреда? – г-н Мармеладов отвел глаза от лица убийцы, чтобы бросить взгляд на меня и князя. Отвлекся всего на секунду, но абиссинский демон этим воспользовался. Резко ударил руками по клинку, сразу с двух сторон. Шпага сломалась у основания, отлетела в сторону и вонзилась в дощатый пол.

– Сучий курдюк! – воскликнул пристав, бросаясь на шоффера. – Ужо я тебе…

Но тут же свалился, оглушенный ударом в ухо. Ийезу выпрыгнул в окно, мягко кувыркнулся в бурьяне и побежал к автомобилям.

– Стой, собака! – вопил князь, колотя кулаками по подоконнику. – Немедленно вернись!

Беглец вскочил в драндулет Пузырева, фыркающий мотором, но на кочковатой дороге – о, как же замечательно, что в России такие отвратительные дороги! – разогнаться ему не удалось. Этот небольшой гандикап решил исход дела.

Сыщик вышел на крыльцо, где Иван шептался с Луизой о чем-то приятном.

– Г-жа Гигельдорф, простите, что отвлекаю в столь неподходящий момент. Вы ведь не откажетесь еще раз продемонстрировать свою изумительную меткость?

– Хотите, чтобы я застрелила шоффера? – спросила девушка.

– Помилуйте, что вы такое говорите? Достаточно прострелить задние колеса.

– Извольте.

– Погодите! – возмутился Пузырев. – Это же мой драндулет.

Выстрелы заглушили его слова.

Сперва показалось, что г-жа Гигельдорф промахнулась – автомобиль продолжал движение по прямой, как ни в чем не бывало. Но через мгновение его занесло влево, бордовый нос врезался в каменную колонну Путевого дворца, сминаясь гармошкой. Шоффер ударился головой о руль и потерял сознание.

– Надеюсь, теперь вам ничто не помешает его арестовать? – бросил г-н Мармеладов приставу, наблюдавшему из окна участка.

– Твою в душу… Мать, – только и смог вымолвить старик.

Очевидно, за все годы службы в сонном городишке на его долю не выпадало столь ярких приключений.

Все устремились к Путевому дворцу. Мы с г-ном Щербатовым доковыляли последними. Князь еще не отошел от шока, дрожал и тряс головой, словно контуженный. К этому времени Ийезу уже сковали запястья железными наручнями, а на шею набросили скользящую петлю.

– Это чтоб не сбежал, – пояснил пристав. – Ежели бузить начнет, затянем потуже… Понял, уголек? Не в твоих интересах рыпаться!

Седоусый заискивающе улыбнулся сыщику.

– А, вот еще что… Сказать по правде, мне бы хотелось представить в рапорте, что полиция сама захватила убивца. Без помощи посторонних. В смысле, гражданских лиц. С вас ведь не убудет, господа? А мне пенсион выйдет чуток побогаче.

Г-н Мармеладов кивнул.

– Покорнейше благодарю! – поклонился пристав.

Пузырев ходил вокруг разбитого автомобиля с потерянным видом.

– Посмотрите, во что превратился мой драндулет, – вздохнул изобретатель. – Пропали труды, погибли надежды. Кому я теперь его покажу?

– Газетным репортерам, – подмигнул сыщик. – Они наверняка заинтересуются лихой погоней, распишут во всех красках, да еще и приврут изрядно. Зато фотографию вашего драндулета напечатают. Им разбитый автомобиль выгоднее целого – больше читателей привлечет.

Князь, не имея сил держаться на ногах, сел в шофферское кресло. Тронул руль, перепачканный кровью из разбитого носа абиссинца. Жалобно посмотрел на сыщика.

– До сих пор не укладывается в голове то, что здесь произошло. Чтобы мой Ийезу… Тихий и скромный Ийезу!

– Сами знаете, кто порой заводится в тихом омуте, – негромко произнес г-н Мармеладов.

– Но как… Выходит, злодей все это время ехал с нами в одной машине. А мы и не догадывались…

– Почему же? Я с первой минуты заподозрил Ийезу, – огорошил нас сыщик. – Ведь именно он нашел тело и имел достаточно времени, чтобы сломать шею Осипа. Только мотив был непонятен, поэтому я решил не торопиться с выводами.

– Но… Но… Но…

Князь снова превратился в наседку, и я поспешил ему на выручку:

– Когда вы окончательно убедились в виновности абиссинца?

– Когда он переменил перчатки.

– Что-о-о?!

Мы все оглянулись на шоффера. На руках у него были белые перчатки… Хотя я точно помню, что на старте Ийезу щеголял в голубых, под цвет фуражки.

– Ах ты… Боже мой! – пробормотал Николай Сергеевич. – Это ведь я взял запасные перчатки. Белые, да-да! Хотелось, чтобы этот олух эффектнее смотрелся на фотографиях в Петербурге, после финиша. Но я и не заметил, что изверг надел их раньше.

– Это случилось в Завидове, – подсказал г-н Мармеладов. – Я задумался: зачем? Ответ напрашивался только один: Ийезу порезался о модный уголок на воротнике жертвы. Тонкая, но острая сюрлекола распорола перчатку и ладонь. Сразу внимания на рану он не обратил, но позже ткань пропиталась кровью. Надо сказать, князь, нервы у вашего шоффера крепкие. Ийезу не стал паниковать. Дождался удобного момента, – пока мы допрашивали офицера, – незаметно удалился, вымыл руку, перевязал тряпицей и надел другие перчатки. Вуаля!

– Почему же вы не велели арестовать его прямо там же, в Завидове? – спросил я.

Сыщик покачал головой.

– От меня по-прежнему ускользал мотив убийства. Можно нафантазировать дюжину правдоподобных версий, но правда всегда одна. Она раскрылась позднее, когда Луиза, а вслед за ней и безутешный вдовец, поведали о бегстве Матильды, ее беременности и последующей смерти. Вы не задумывались, господа, кто был тот лекарь-недоучка, погубивший несчастную женщину?

Мы с князем пожали плечами, но Пузырев – смекалистый чертяка! – догадался:

– Неужели… Ийезу?!

– Без сомнений, – подтвердил сыщик. – В Твери Иван рассказал мне о чудодейственном эликсире, которым абиссинец лечит вашу мигрень, князь. Так я нашел недостающий фрагмент головоломки. Ийезу весной ездил к фельетонисту, в Рузу. Сварил зелье, чтобы вызвать преждевременные роды у Матильды, но что-то напутал с компонентами или с дозировкой. Так он невольно стал убийцей.

Мы помолчали, обдумывая сказанное.

– Выходит, Осип был единственным свидетелем того преступления и шантажировал Ийезу? Грозился разоблачить? – предположил я. – Потому тот и свернул ему шею, когда выпала удачная возможность?

– Осип был не свидетелем, а соучастником отравления Матильды. Стало быть, с этой историей он ни в газеты, ни в полицию никогда бы не сунулся. Но я по пути от Твери до Торжка раздумывал: а чем вообще можно шантажировать тихого и спокойного африканца? Ведь втянул же его Осип в скользкую авантюру. Заставил умертвить младенца в утробе! Какой христианин, будь он черен лицом или бел, пойдет на такое?

Не знаю, как остальным, но мне в этот миг стало зябко. Холодок пробежал по спине, словно тело мое уже заранее предчувствовало нечто ужасное. Хотя сыщик по-прежнему говорил спокойным, бесцветным голосом.

– Отгадку на этот вопрос подсказал мне господин Базальтов. Помните, в Городне вы случайно обмолвились, что Ийезу со злости плюнул в паромобиль?

– Да. Вы еще тогда уделили этому живейшее внимание и даже уточняли, где именно он стоял. А я, признаться, до сих пор не вижу особой разницы – слева, справа, спереди.

Г-н Мармеладов щелкнул пальцами.

– Не казнитесь, друг мой. Большинство людей имеют глаза, да не видят. Но я сразу догадался, что Ийезу плюнул не в машину, а в икону. Вспомните, у Луизы на стекле закреплен Спас Нерукотворный. Кстати, отличная идея. Не удивлюсь, если в скором времени у каждого шоффера появится в автомобиле такой оберег для защиты в пути. Африканец плевал в лик Христа. Видите ли, князь, ваш шоффер не просто безбожник. Ийезу люто ненавидит православную веру и все, что с ней связано.

– П-позвольте, но ведь Абиссиния – христианская страна! – оторопел князь. – Неоспоримый факт. Мне говорили надежные очевидцы. Да и принц их во время поездок по Москве всегда крестился на купола соборов.

– Это доказывает лишь, что в Абиссинии правят христиане, – сыщик выделил слово «правят» особой интонацией. – Но кроме них там проживают десятки племен. Мне известна история народа оромо – язычников, сынов пустыни и непревзойденных наездников. Именно их конница предопределила победу в войне с Италией. Но большинство воинов этого народа погибли на полях сражений, и хитрые абиссинцы силой заставили оромо принять православие. А теперь представьте, что мальчика из дикого племени, сына шамана – отсюда знание трав, – забрали из родного дома. Назвали Ийезу, в честь чуждого ему бога. Увезли в далекую холодную страну, где и бросили… Не в положение раба или крепостного, но близко к этому.

– Да что вы, господин Мармеладов! Я ведь его… Как родного сына, – сетовал Николай Сергеевич. – Выучил вождению автомобиля. Кормил, поил, деньги платил ежемесячно!

– Но при этом не отпускали уехать обратно, в родные земли. Хотя он наверняка просился, – сыщик посмотрел в глаза Ийезу и тот чуть заметно кивнул.

Или мне показалось?

– Я решил, что в Москве ему будет лучше, – оправдывался князь. – Зачем человеку пустыня и пляски у костра, когда здесь у нас такая красота и прогресс?

– А нужен ли прогресс тому, кто любит плясать у костра? Имеем ли мы право насильно тащить дикарей в цивилизацию? Впрочем, этот спор может затянуться надолго, а времени у меня почти не осталось, – г-н Мармеладов посмотрел на часы и торопливо продолжил. – Вы, князь, безусловно, хотели как лучше. Таскали Ийезу в церковь, заставляли креститься и водили к причастию. А для него это было невыносимо. Вы ведь заставляли юношу раз за разом предавать родных языческих богов. Он притворялся, поскольку другого выхода не было, но если никто не видел – давал волю чувствам. Плевал в иконы. За подобным занятием его и застал однажды Осип Зденежный. Рассказал, что в Российской империи хулителей святынь весьма строго наказывают. Именно этим потом и шантажировал: не хочешь в каторгу – плати.

Ийезу закатил глаза и это, как всегда, выглядело жутковато.

– Ваш шоффер, князь, может и не слишком бойко говорит по-русски, но все понимает, – усмехнулся сыщик. – Из слов Осипа он уяснил, что за убийство нерожденного младенца грозит лишь полгода в исправительном доме, а за оскорбление Богородицы с Младенцем, нарисованных на доске – пять лет каторжных работ. Да, такие неожиданные у нас законы, господа… Ийезу выбрал меньшее зло, но скорее всего, поставил условием, что после этого премерзкого дела Осип оставит его в покое. Однако шантажист, однажды поймавший человека на крючок, уже не отпустит свою жертву. Он затаился после весенней трагедии на пару месяцев, а недавно снова пошел собирать дань. За что и поплатился. Четверо покушались на жизнь Осипа…

Пузырев, уже переставший страдать по поводу разбитого драндулета, при этих словах поморщился, но не возразил, а только сильнее сжал руку Луизы, стоявшей рядом. Это не ускользнуло от цепкого взгляда г-на Мармеладова, – не удивительно, от него сегодня вообще ничто не ускользало. Сыщик поспешил исправиться:

– Трое покушались на жизнь Осипа, но не сильно в том преуспели, а Ийезу сломал ему шею. Вилась беспутная веревочка, вилась… Да и завязалась на конце сразу несколькими узлами.

Вечер душного дня не радовал прохладой, воздуха не хватало. На меня будто навалилась могильная плита – не вздохнуть. Перед глазами поплыли круги, и возникло странное видение: мертвый Осип со свернутой на бок головой и, отчего-то, в шофферском кепи, бьет меня по лицу, приговаривая: «Я и до твоих постыдных секретов доберусь, Жорж!»

– Жорж… Жорж!

Оказывается, это не видения. Меня и впрямь хлопали по щекам. Видимо, я все-таки потерял сознание. Не думайте, господа, это вовсе не от нервного напряжения. Скорее, от голода – я ведь так и не удосужился за весь день нормально пообедать.

Пока я лежал без чувств, Ийезу успели увести в арестантскую. Г-н Мармеладов тоже исчез. Князь высказал предположение, что его отвлекли полицейские, чтобы подписать свидетельские показания, необходимые для передачи дела в суд. Пузырев же утверждал, что появился дьячок в заштопанной рясе и шепнул на ухо короткое слово, после чего сыщик сорвался с места и поспешил вслед за посланником. В любом случае, он не попрощался и больше мы уже никогда не виделись.

Усаживаясь на переднее сиденье «Бенца», который взялся вести Иван, я вновь окунулся в жаркий спор моего приятеля и г-на Щербатова.

– Однако ваш шоффер выбрал для бегства мой автомобиль. Тем самым признал, что он быстрее «Бенца».

– Ерунда, просто у нас бензин на исходе, к тому же вы не заглушили двигатель, вот драндулет и показался Ийезу подходящим вариантом.

– То есть мы так и не сумеем установить, кто выиграл пари? – спросил изобретатель.

– К черту пари! Такие дела творятся, – князь обернулся на полицейскую избу и вздохнул. – В следующем году продолжим состязание, а пока, Ванюша, включай фары. Постараемся доехать до Петербурга без новых приключений.

Так и вышло.

Эпилог

Всем, кто читал эти путевые заметки только лишь из интереса к результатам гонки, спешу сообщить, что заезд для автомобилей выиграл г-н Луи Мази на моторе «Клеман» за 26 часов 57 минут. Среди циклистов первым стал г-н Тыминский на велосипеде «Гладиатор» за 30 часов 4 минуты.

В завершении раскрою вам еще один секрет: в столице мы с г-ном Щербатовым ударили по рукам и договорились об издании журнала для автомобилистов Российской империи, поэтому мои последующие корреспонденции читайте в новом издании. Первый номер «Автомобилиста» выйдет уже скоро, в двадцатом веке. И знаете, господа, проведя один день среди моторов, ревущих на все лады, я окончательно убедился, что век этот не будет таким уж скучным и дремотным, как мне казалось прежде.

Сноски

1

Циклистами в конце XIX – начале ХХ веков называли велосипедистов. Причем слово это было куда более популярным, чем, собственно, велосипедист.

2

Велосипедной. Да, еще одно старинное словечко, которое часто употреблялось в дореволюционной прессе.

3

Популярная в те годы марка велосипеда.

4

В дореволюционных газетах использовалось именно такое написание, через двойную Ф.

5

Мера длины, равная 1066 м.

6

Мера веса, равная 16,3 кг.

7

Прозвище одноконной коляски, в которой кучерское место было не впереди, а позади экипажа.

8

Устаревшее название Эфиопии.

9

Со времен Петра Первого так называлась дорога из Москвы в Петербург, ныне – Ленинградское шоссе.

10

Любовная лихорадка (латинск.)

11

Будем веселиться, пока мы молоды (латинск.) – начало легендарной песни вагантов из Парижского университета, ставшей международным гимном студентов.

12

Цитата из Первого послания апостола Петра (глава 5, стих 8).

13

Евгений Сандофф, он же Юджин Сэндоу – псевдоним немецкого спортсмена и циркового атлета Фридриха Мюллера. Он разработал собственную систему упражнений с гантелями и гирями. Считается одним из первых бодибилдеров мира.

14

Металлические уголки на воротнике рубашки. В России часто перевирали французские слова на свой манер, вот и «sur le collier» (на воротнике) закрепилось в народе именно в таком виде.

15

Порочащие факты (франц.)

16

Толстяке (устар.)

17

Дождь (устар.)

18

Повеса и гуляка, ищущий от жизни только удовольствий.

19

Сейчас это гостиница «Октябрьская» на Площади Восстания.

Content

Стасс Бабицкий
Аки лев рыкающий

Пролог

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

Эпилог

Сноски