Стасс Бабицкий

Театральный маньяк

Предисловие

Мы с Анной Литвиновой любим читать первые, начальные работы авторов, работающих в нашем жанре: детектива, авантюрного, приключенческого романа. Очень хочется, помимо прочего, почувствовать себя в шкуре Некрасова, который, как вы знаете, прибежал к Белинскому, прочитавши рукопись «Бедных людей», с восторженным криком: «Новый Гоголь явился!»

Конечно, мы далеко не Некрасовы и совсем не Белинские. Да и не очень понятно, ЧТО следует, в случае несомненной удачи прочитанной рукописи, кричать? Явился-то явился – но кто? Ведь в нашей литературе, безусловно богатой на имена великих прозаиков (больше того, ломящейся от них), ощущается явная нехватка писателей жанровых. И если у фантастов имеется хотя бы один маяк-идеал, в лице великолепных и прекрасных братьев Стругацких, то у детективщиков подобного светоча в отечественной литературе, увы (на наш скромный взгляд), не случилось. «Кортик» и «Бронзовая птица» – блистательные приключенческие романы, но Анатолий Рыбаков все-таки вошел в историю и массовое сознание своей эпопеей «Дети Арбата». И автор «Двух капитанов» Каверин тоже, скорее, проходит по ведомству большой литературы. А кто ещё? При всем громадном уважении, для крика «Новый такой-то явился!» – не дотягивают ни Николай Леонов, ни братья Вайнеры. Не случайно даже издатели, знающие толк в рекламе, когда им надо уподобить кому-то новую современную звезду жанра, выбирают всё больше иноземные критерии: «Новая Агата Кристи!» Или: «Русский Сидни Шелдон!»

Поэтому о Стассе Бабицком проще сказать, с несомненным восклицательным знаком, но безо всяких сравнений. Просто – явился. Явился новый мастер. И мастер именно нашего, приключенческого, авантюрного направления.

Ведь что важнее всего в остром жанре – да и в литературе вообще? Чтобы было интересно. Чтобы не хотелось откладывать книгу. Чтобы страницы так и листались, а ты забывал о времени. Произведения Бабицкого именно этим, безусловно, прекрасным свойством обладают.

Построить, завернуть острый и неожиданный сюжет – главная задача для детективщика, и Стасс его конструирует виртуозно. А умение развязать происходящее неожиданной концовкой – вообще высший пилотаж, но Бабицкому и это по силам. Даже нам, в чтении детективов искушенным, было непросто заранее угадать, чем у него кончится дело.

И ещё пара обстоятельств, невольно привлекающих внимание к книге Стасса. В мире (как и в литературе) в последнее время встречаются персоны, всё больше, неприятные – но не так с героями сборника, что предлагается вашему вниманию. Главные его персонажи – очень симпатичные (даже когда, бывает, творят они нечто незаконное). И автор любит своих героев, что важно для любого писателя, а для того, кто работает в приключенческом жанре, просто необходимо.

Автор книги, что предлагается вашему вниманию, – известный журналист. И это чувствуется – но не в смысле поспешности или верхоглядства, коими, порой, отличается «репортерская проза». Нет, в данном случае речь идет о том, что писатель знает жизнь, в разных её проявлениях. Ему внятны не только мысли, переживания и бэкграунд героя, который трудится в редакции (что естественно), но и, к примеру, артиста или работника полиции. Вовлеченность автора в жизнь и судьбу героев, а также в те перипетии, в которых они оказываются, невольно передаются читателю.

Словом, с чистым сердцем и от всей души мы можем порекомендовать вам первую книгу нового, интересного и интригующего писателя – Стасса Бабицкого. Новый автор явился!

Сергей Литвинов,

автор детективных романов

Театральный маньяк

Вот попадется стандартному обывателю в кроссворде задание по горизонтали (даже если по вертикали, не суть): «неожиданный крах, позорный провал, бывает также полным». Шесть букв, вторая – И. Сразу шок, недоумение: ох, какие слова в газетах печатают, совсем стыд потеряли…

Но люди из культурной среды, не нам чета, – музыканты, писатели и, в первую очередь, актеры, – те сразу догадаются: речь идет о фиаско. В их культурной среде это звучит обиднее, чем предполагаемое обывателем ругательство. Особенно, когда бывает полным.

А режиссер заявил:

– Это полное фиаско!

Три недели спокойно наблюдал за репетициями из седьмого ряда партера. Благодушно кивал. Глаза мечтательно закатывал от удовольствия. Все получалось, как он задумал. И вдруг…

– Коля, ну кто так душит?! – режиссер поскреб бородку. Плохой признак. Давно замечено, если Цукатов раздражен, то его охватывает какой-то непонятный зуд. Сначала он чешет свою претенциозную эспаньолку, дальше переходит на шею, потом на правое плечо, локоть, запястье. При этом так же, по нарастающей, заводится. Повышает голос. И, пожалуйста: истерика.

– У нас тут что, ярмарочный балаган? Курортная халтурка? Весь вечер поет и пляшет Коля Копейкин? Ты Николай Рублев! Актерище! Тебе дали шанс сыграть главную роль в лучшем театре Москвы! Шекспира сыграть!!! А ты даже бабу задушить не можешь.

Актер теребил завязки венецианского камзола и покрывался красными пятнами. Грим скрыл бы реакцию, но модный режиссер Цукатов любил театральные эксперименты. По его задумке Отелло – белый, а под мавра раскрасили Яго. С первых минут показать зрителю, кто главный злодей. Черная душа, типа. Однако в остальном от классики отходить запрещалось.

– В этой сцене нужен зверь! – все больше распалялся постановщик. – Отелло не в силах совладать со своими страстями. Он коктейль Б-52, в котором слоями гнев, ревность и обида. Горит. Пылает!!! А ты мне наливаешь кока-колу, да еще и диетическую. Пузырьки щекочут нос и все.

Цукатов взбежал на сцену по трем ступенькам. Рявкнул: «Шлюха!» на привставшую с ложа Дездемону – та аж расплакалась от неожиданности.

– Вот что ты должен показать, понял? Крик! Рев! Чтобы проснулось дикое, долго скрывавшееся внутри. С чем даже великий полководец Отелло не справился. Представляешь, насколько сильное чувство должно быть? Пробуди в себе мавра. Дай мне зверя. Льва! А то сошлю в ТЮЗ, будешь там Бонифация играть.

Дальше Рублев не слушал. Бубнеж и всхлипы слились в крутящийся водоворот, куда и ухнуло его сознание. Нет, он не упал – тело продолжало угодливо кивать там, на сцене. Но разум требовал перезагрузки.

Актером Коля был не сказать, чтоб известным. К тридцати годам за плечами пара дешевеньких фильмов, три ярких сериала: мистический, детективный и про войну, конечно. Очень уж ему шла форма – не важно, солдат, летчик, полицейский. Театральное амплуа давно обозначено: герой-любовник. И в этом спектакле Рублев хотел сыграть Кассио – самое то: загар, мускулы, легкая небритость, – но вмешалась супруга Лана и с высоты своего опыта (годами постарше, да и фильмография у нее солиднее) покрутила пальцем у виска. Дурачок, только Отелло. Главная роль, афиши, интервью на ТВ. Шанс! Вся Москва придет посмотреть на белого мавра. Цукатов, конечно, тиран и изверг, сама у него на двух постановках мучилась. Зато карьера в гору – деньги в семью!

В тот же вечер Лана пригласила режиссера к ним на ужин. Мило щебетала, смеялась над банальными остротами. Даже не обиделась, когда тиран и изверг назвал ее Светочкой. Хотя свое имя по паспорту ненавидела с детства. Под занавес – а вся жизнь театр, ведь так?! – использовала главный козырь: глубокий грудной голос. С придыханием. Пошла проводить гостя до машины. Вернулась, муж домывал посуду. Достала с книжной полки томик Шекспира:

– Учи текст, Колюня! Роль твоя.

Тут он был мастер. Запоминал самые сложные стихи если не с первого, то со второго прочтения. Важное свойство для актера. Помогало в театральном институте сдавать экзамены. Трудности возникали только на занятиях, где учили искусству переживания. Учили? Скорее ковыряли старые раны, бередили чувства. Выволакивали сокровенные воспоминания, как дворняжек на живодерню. Оголяли каждый нерв и припечатывали: а теперь зафиксируй состояние. Вот тебе красная кнопка: нажмешь на нее мысленно, когда потребуется на сцене слезы лить. А эта, зеленая – для смеха. Искренне рассмеяться по заказу не менее сложно, чем заплакать. Таких рычагов у любого актера десятки, а у великих мастеров – сотни, чтобы снова и снова эксплуатировать свои эмоции. Пережитое. Перемолотое. Система Станиславского похожа на пульт для запуска межконтинентальных боеголовок. Э, нет, слишком мрачно. Подберем мирное сравнение: диджейский пульт в ночном клубе. Там тоже рычаги, тумблеры и эти, как их… А, да, микшеры. Разноцветные…

Хотя при чем здесь клуб? При том, оказывается. Репетиция давно кончилась, а ночь только начинается. Коллеги затащили его сюда, отпаивают чем-то нереально крепким. Выбрось, брат, мрачные мысли из головы!

Не получается. Мало кнопок на его внутреннем пульте. На весь образ мавра не хватает. Воинственность? Пожалуйста. Достаточно вспомнить ту драку с хулиганами, когда один против троих и нельзя отступать. Глубину трагедии показать? Извольте. Похороны младшей сестрички. Врожденный порок сердца. Сколько тогда было Коле? Лет семь? Рыдал навзрыд, есть не мог неделю. До сих пор при воспоминании об угасающем ангелочке глаза превращаются в водопады. Возможно, со временем этот образ сотрется, перестанет эффективно выжимать слезу. Но пока работает.

А с ревностью не получается. Чтоб кипела и клокотала, доводя до убийства. Как у Вильяма нашего… «Восстань из бездны, ужас черной мести! Отдай, любовь, престол свой и венец слепой вражде! Распухни, грудь, от груза змеиных жал!»

Рублеву подобное чувство было не знакомо. Ревнуют те, кто боится потерять. Он не из таких. Фактурный, высокий. Карие глаза, пронзительные и страстные. В них, словно в бокалах коньяка (кстати, да, еще!) таилось что-то взрывоопасное. Девчонки падали к ногам спелыми яблочками. Актер же ни один из этих романов не воспринимал всерьез. Половина однокурсниц в качестве главного эмоционального раздражителя до сих пор вспоминали, как Коля их бросил. После чего могли достоверно сыграть гнев, тоску, отчаяние, ненависть и унижение. Собственно, все, что нужно женщинам-актрисам в современных «мыльных операх». Выходит, он открыл им дорогу к лучшим ролям… Практически, Рублевское шоссе!

Почему шоссе? А, просто он ушел из клуба и движется – относительно прямо, – по незнакомой улице. Фонари не горят, попутных машин нет. Видимо, по пути домой свернул не туда и забрел в какую-то промзону. На пентхаус в центре пока не накопил, увы. Хотя двушка в районе Останкинской телебашни, купленная на совместно заработанные деньги… Да-да, вы правы: в основном на деньги жены. Доходов Коли хватило бы только на полкухни и жалюзи из бамбука для лоджии. Но сейчас не это важно. Сейчас надо включить внутренний автопилот и добраться до дома. Тем более телефон давно разрядился: ни карту загрузить, ни такси вызвать. А вокруг темень, как у Отелло в…

Вот опять из подсознания лезет. И в пьяном полузабытьи не отдохнуть от мавра. Во время нападок режиссера рот Рублева стянула оскомина, будто от незрелой смородины. Поэтому он ничего не сказал. А в гримерке начал ругаться.

– Плюнь, Николя, – седовласый актер смыл сценический грим и накладывал новый, без которого не выходил на улицу. Вдруг там поклонницы или, еще лучше – папарацци. Нельзя выглядеть морщинистым динозавром, даже если ты такой и есть.

– Прав Цукатов, на двести процентов прав. Не потяну я мавританского льва, Василич! – Рублев метался и размахивал руками, преломляясь сразу в нескольких зеркалах. – Я лучше откажусь, пока не опозорился! Не по Хуану сомбреро!

– Глупости, – старик поправил узел галстука, на минуточку – двойной виндзорский! – и смахнул пылинку с лацкана пиджака. Привычно-простым и вместе с тем вполне изысканным жестом. Он так давно в театре, что вообще не выходит из образа. Но может, это единственно правильный путь? Играть всегда, играть везде. На то они и актеры. – Ты шикарно подаешь героя. Просто в нужный момент тебе не хватает…

– Опыта? – перебил Рублев. Он был на взводе, а беседа текла слишком неторопливо.

– Терпения, – Василич улыбнулся одними глазами. Причем исключительно ради того, чтобы проверить – не побегут ли вокруг «гусиные лапки». На Колю не смотрел. – Терпения и фантазии. Нет у тебя в жизни опыта, как правильно душить неверную жену? И слава Богу. Включи воображение! Залезь мысленно в шкуру своего героя, поглубже. Иначе придется пойти по пути Пестровича.

Старый актер вытянул губы «уточкой», посылая воздушный поцелуй своему отражению. Встретился с недоуменным взглядом Рублева.

– Неужто не помнишь? Эх, молодежь… Эммануил Пестрович лет сорок назад блистал в роли Отелло. Народного артиста получил за лучшую игру со времен Шекспира. А знаешь, в чем секрет?

Коля помотал головой. Василич снова улыбнулся – проверить, вспыхивают ли ямочки на щеках.

– Кошек он душил. Ловил на задворках театра и хвать за горло. Сам хрипит монолог мавра… Мы, юные статисты, робко наблюдали издали за тем, как рождается магия настоящего театра. Кошек не жалко, все равно подохнут на помойке. А нужная эмоция ловится на раз-два.

На пороге, обернувшись в три четверти, чтоб оказаться в идеальном ракурсе к собеседнику, Василич подмигнул:

– Но ты, Коля, попробуй сначала пофантазировать!

Минутой позже в дверь гримерки порхнула стайка молодых артистов и увлекла Рублева развеяться. В клуб. По дороге обсудили и пришли к выводу: история про кошек – байка, таких за кулисами любого театра расскажут сотни. А насчет фантазии совет дельный. Почему бы не попробовать?!

И теперь он в тупике. Причем, уже не в переносном смысле. Слева бетонный забор – непонятно где начало, где конец. Справа ямы и какие-то плиты грудой навалены. А за ними вроде сарай покосившийся. Кажется, кто-то мяукнул. Или померещилось? Не мудрено, в его-то состоянии.

Коля вдруг стал видеть звуки – обидные фразы режиссера, словно вырезанные из цветной бумаги, наклеивались на темный картон ночи. Фиолетовый квадрат, символ безнадежности: «Я тебя сошлю в ТЮЗ!» или презрительно-желтый овал, похожий на нос льва Бонифация. А еще красный треугольник с очень острыми углами: «Ты даже бабу задушить не можешь!»

Капли подсыхающего клея по краю – так воспринимается отчетливое мяу-мяу. Актер бросился на звук, раздирая всю эту аппликацию в клочья. Дверца сараюшки болталась на одной петле, изнутри выпирали бухты проводов и разодранный тюк стекловаты. Рядом закопошилась куча ветоши, оттуда высунулся бродяга. Едва различимый в тусклом свете луны, но легко узнаваемый по отвратительной смеси перегара и запаха давно немытых подмышек. А вот кошку у него на коленях Рублев разглядел четко: грязно-белая, с черным пятном вокруг левого уха. Судя по общей костлявости, мурка явно орала от голода. Ее глаза горели хищным огнем, как у маленького льва. Льва, которым должен стать он сам.

Но для этого надо овладеть магией театра.

Интересно, хватит ли духа придушить кошку? Сил-то точно в избытке, зря, что ли, по три раза в неделю штангу тягает. Осталось только набраться решимости. Разбудить в себе мавра. Верно говорил Василич… Ее не жалко. Правильная эмоция – великая ценность. Не очередная кнопочка на пульте управления, нет. Это сотни спектаклей, сыгранных на высочайшем уровне достоверности, которые осчастливят и воодушевят тысячи зрителей. Разве с этим сравнится по ценности жизнь помойной твари? Или, если уж на то пошло, жизнь самого бомжа. Будет такой в день премьеры околевать возле театра, никто из зрителей не проверит: дышит ли. Люди в вечерних платьях, дорогих костюмах и близко не подойдут – запачкаться же можно. И те, кто в джинсах, тоже. Максимум, полицию вызовут, чтоб те убрали «мусор». А на дохлую зверюшку и вовсе внимания не обратят…

Рублев сделал пару шагов, заставляя себя не дышать ужасной вонью и схватил кошку за загривок. Та предсказуемо зашипела и попыталась вывернуться. Бродяга же вцепился грязными пальцами в руку актера, провыл хрипловатым сопрано:

– Иииитыыыыынааааааааа!

Коля даже кошку выпустил от неожиданности. Хвостатая белой молнией шарахнулась в сторону, игнорируя дальнейшую судьбу хозяйки. Актер присмотрелся получше: точно. Бродяжка-то, выходит, женщина. Хотя нет, женщина – это которая в шелках да шанелях. А здесь… Бесформенная одежда. Опухшее лицо. Дикий смрад. Одно слово – бабища.

Красный треугольник вспорол мысли актера, оставляя пульсирующую полоску. Пульсировала она насмешливым голосом Цукатова: «Ты даже бабу задушить не можешь!»

Бабу.

Задушить.

Бабу задушить!

Бабузадушитьбабузадушитьбабузадушить!!!!!!

Коля в ужасе смотрел на грязные, слипшиеся кудри, неестественно повернутую голову бомжихи и тонкую струйку слюны, текущую по его руке. Но ужас почти сразу вытеснило ощущение непереносимой брезгливости. Актер сорвал несколько пыльных подорожников и принялся тереть ими руки, сдирая кожу наманикюренными ногтями. Потом зачесалось предплечье, локоть. Зуд через ключицу переполз к левой лопатке, словно подталкивая в спину и заставляя бежать. Не разбирая дороги. Выбираться из тупика, пока ноги не подкосились от шока. Бежать!

Хи-хи.

Рублев с трудом разлепил ресницы.

Хи-хи.

В окне кухни разливалось яркое солнце. Бабье лето, последние деньки в раю…

Хи-хи.

Похоже, он уснул не раздеваясь. Сел прямо на пол – между столом и подоконником, обхватил голову руками и баиньки. Верно Кассио говорил: «Как это люди берут себе в рот врага, чтобы он похищал у них разум?! Каждый лишний стакан – проклят, и его содержимое – дьявол».

Хи-хи.

А ведь думал, что не заснет. Страшный образ преследовал его всю дорогу. Но мозг, видимо, не выдержал напряжения. Отключился. Спасибо ему за это.

Хи-хи. Хи-хи. Хи-хи.

Достала, кукушка-хохотушка! Часы с миниатюрным клоуном им презентовали коллеги на новоселье. Каждый час он вылетал из домика верхом на традиционной птичке и веселым смехом отсчитывал время. А вместо гирь на цепях висели две театральные маски – улыбчивая и не очень. Режиссер Цукатов, который выбирал подарок от имени труппы, настаивал: чудо-часы нужно повесить в спальне. Но через пару дней клоун отправился в ссылку на кухню. Слишком громко веселился спозаранку, спать мешал.

Хи-хи.

Так может это был… сон? Фантазировал спьяну, вот кошмары в голову и полезли. Фуууух… Спасительная идея! Камень с души.

Хи-хи.

Сходить и проверить? Мысли снова начали обретать цвет и форму. Всплывали картинки, как брел он, покачиваясь, от монорельса. Мимо гаражей, разрисованных аршинно-буквенными матюками. Как упал, запнувшись о рельсы заброшенной заводской ветки… Найти тот тупик с забором и заброшенной стройкой не составит особого труда… Но зачем? Если это был сон, только время впустую тратить.

Хи-хи.

А если не сон? Предположим. Почти наверняка жертву обнаружил утренний дворник. Вызвал полицию… Спросят: а ты зачем сюда пришел, Коля?! Нет-нет. Все, что было в темноте не стоит тащить на свет. Важно другое: уникальный жизненный опыт. Эмоции, которые актер пропустил через себя и теперь вызовет в нужный момент на сцене! А со временем он сумеет убедить себя: это лишь фантазия. И перестанет терзаться.

Хи-хи.

– Ты встало, пьяное чудовище? – жена вышла из ванной, завернутая в полотенце. – С кем назюзюкался? Рискуешь, дружочек. До премьеры неделя, а у тебя не получается…

– Из-за того и пил… – начал было Коля. Но тут же похолодел от странного подозрения. – А ты откуда знаешь?

Лана не появлялась в театре уже дней пять: пропадала на съемках голливудского блокбастера. По счастливой случайности ей досталась роль дочки русского мафиози. Весь мир увидит ее поцелуй то ли с Томом Крузом, то ли с Брэдом Питтом…

Но откуда ей знать про фиаско мужа?

– Ревнуешь? – обезоруживающая улыбка. В такую можно верить. Хотя, не стоит забывать, жена – актриса.

– Нет, просто интересно, – сказал Коля. Соврал. Тот зверь, что поселился вчера в его душе, высунул свою морду и жадно втянул ноздрями воздух. Ничего, пусть принюхивается… Для роли Отелло это дополнительный плюс.

– Смешной. Мне вчера человек пять позвонили из театра. Переживают за тебя, Цукатов же если в кого вцепится – долго потом терзает… Собирайся, нельзя опаздывать.

– Подвезешь любимого мужа до театра? – машину водила исключительно Лана. Они договорились перед свадьбой: каждый покупает автомобиль на кровно заработанные. Жена и купила. У Рублева с тех пор нужного количества денег не было ни разу. Он очень рассчитывал на грядущий успех «Отелло», а пока ездил на общественном транспорте.

Кое-кто скажет: столь рациональный подход не к лицу семьям, где живет настоящая любовь. Знаете что? Кое-кому лучше заткнуться. Коля любил жену. Сильно. Вообще перестал смотреть на других женщин. Это с его донжуанским списком! Пять лет счастливого брака, ни одной измены. Ну, практически.

– Подвезу. Но сначала в душ! От тебя несет, как от бомжа, – сморщила носик супруга. – И надо в аптеку заехать. Аспирин купить. Голова-то болит?

«Несет, как от бомжа»…

Он снова и снова прокручивал в голове вчерашний кошмар. Прислушивался к внутренним ощущениям. Там, внутри, маленькое темное чудовище сыто похрапывало. Его присутствие пугало актера, но с каждой минутой все меньше.

– Не верю! – отчеканил режиссер.

Сам в жизни не сыграл ни единой роли. А других учит.

– Не верю, Коля! – Цукатов потянул руку к подбородку, но потом решил объяснить спокойно. – Ты ее душишь, а сам кривишься. Противно тебе. А должен быть фонтан ненависти. Нельзя на вытянутых руках держать ее шею. Навались, покажи припадок ярости. Чтоб аж руки дрожали!

Рублев мысленно давил на кнопку. Эмоции включались. Но не те. В момент «убийства» на сцене к горлу подкатывала тошнота. Руки дрожали, но совсем по другой причине: страх потерять роль, загубить карьеру и стать посмешищем всего театра перестал маячить далеким облачком на горизонте. Висел прямо над головой огромной тучей. Давил, давил… Но та самая тьма, что затопила его душу до краев прошлой ночью, все не приходила.

– Все свободны, кроме Отелло и Дездемоны, – режиссер уселся поудобнее в любимое кресло. – Будем пробовать, пока не получится!

И они пробовали. Три дня. Цукатов неожиданно гасил свет: требовал играть на ощупь. Заставлял актрису оскорблять партнера последними словами. Разбирал с Колей внутренние противоречия мавра. Кряхтел, сетовал: «Ради чего я это терплю?!»

– Получается. Есть проблески, – хотя голос режиссера вовсе не лучился оптимизмом. – Но, видишь ли, вы, молодые да ранние, торопитесь попасть в кино. А вас там портят. Дают ложную уверенность: если сразу не сыграл, переснимут. Второй дубль, третий. Десятый. Они потом при монтаже выбирают лучший. А в театре ты играешь в режиме нон-стоп. Причем пьесу, которой уже четыреста лет. Сюжет ее знают давным-давно, но смотреть все равно ходят. Деньги в кассу несут! Знаешь ради чего? Зритель хочет сопереживать. А для этого ты должен переживать. Страсть, эмоции… Эх!

Цукатов отмахнулся, как от назойливого комара. Хотя Рублев и не собирался возражать. Актер замер в предчувствии чего-то крайне неприятного. Тут оно и обрушилось.

– Я не имею права рисковать премьерой. Завтра ввожу на главную роль Васю Алмазова. Видел лет пять назад дипломный спектакль, он как раз Отелло играл. Такого зверя в финале выдал – загляденье! Сразу хотел позвать именно его, если бы не моя… В смысле, твоя Светка…

Режиссер смутился, закашлялся. Но Коля не реагировал. Внутреннее чудовище тонуло в океане жалости к самому себе. Барахталось, сучило лапами, но все-таки шло на дно. Возник шанс ухватиться за спасительную соломинку «моя… твоя…» Но Цукатов сломал ее с хрустом:

– Переходишь во второй состав. Ищи себя, наигрывай и докручивай. Буду выпускать на сцену, по возможности, чаще…

Ага. Раз в месяц. По понедельникам. Знаем мы эти вторые составы.

Домой идти не хотелось. Пить тоже. Рублев вышел из трамвая у Останкинского пруда. Купил на остановке пончиков, сел прямо на траву и затосковал. Он успел мысленно перебрать варианты, которые останутся без премьеры. Сериал о военной разведке, где герой погибнет в первой же серии. Два рекламных ролика для телевидения – про геморрой и выборы. Плюс звали озвучить аудиокнигу, но там вообще копейки…

Он решил стать актером, потому что с детства верил: это самый легкий путь к славе и успеху. Усы, шпага, тысяча чертей. Со стороны все кажется простым. Научился петь чисто, двигаться пластично. А потом – щелк! Ты вдруг понимаешь – этого мало. Сотни молодых дарований лезут на гору, толкаясь локтями и не оглядываясь на тех, кого попутно столкнули в пропасть. До вершины добираются единицы. Но даже если ты оседлал перевал – расслабляться рано. Следом карабкаются новые полчища собратьев по цеху. В детстве бывало, ватага мальчишек возится у ледяного склона. Вскинешь руки и закричишь в полный голос: «Я царь горы!» – потом и в сугроб лететь не так обидно.

А у него не получилось стать царем. Поскользнулся за пару шагов до триумфа. Наверное, потому, что всегда воспринимал актерство только как профессию. Работал от третьего звонка до последнего занавеса. Дальше – тишина. А театром надо жить, круглосуточно ощущая блеск огней рампы.

Вот Василич играет, не переставая, круглые сутки не снимает маску. Создал образ, который нравится и ему, и публике. Сам забыл, наверное, когда расслаблялся и жил по-настоящему. Без оглядки на зеркало. Если магия театра так затягивает, то может бросить все, пока не поздно?!

Или, зачем далеко за примерами ходить, – Лана. Она постоянно «держит зрителя». Паузы, вздохи, мимические этюды. Молоко в магазине покупает, будто сдает у кассы экзамен по актерскому мастерству. Ухаживания будущего мужа принимала лишь в достойных момента декорациях. Вензеля на скатерти, белые голуби… Вспомнилась лодочка на этом самом пруду. Коля тогда признался в любви. Бледнея и экая. А актриса в ответ начала читать стихи…

Имя себе искалечила, чтобы звучало необычно. Разрубила пополам. Свет выбросила, Лану оставила. Фыркала в лицо родной матери, если та вдруг называла ласково, как в детстве – Светуля. Даже мужу запретила подобные вольности. Только Цукатову прощается сей грех. Но он давний друг, помог дотянуться до звезд. Благодаря протекции режиссера и в голливудских титрах появится Lana…

– Дядя Коля!

Актер не обернулся. Не было у него племянниц, да и голос не знакомый. Но кто-то потрепал за плечо.

– Дядя Коля, вы меня не узнаете?

Блондинка. Что-то неуловимо знакомое в ее лице. Смешная щербинка между передними зубами. Он точно ее видел, но где? Когда?

– А так? – девушка стремительным движением собрала волосы в два смешных хвостика. Они топорщились, как луковые перья у мультяшного героя.

– Полинка-Чиполлинка! – актер, вскочил на ноги и сгреб ее в объятия.

Девочка из далекого прошлого. Дочь соседа по лестничной клетке в Новгороде, где родился и вырос корифей столичных театров Николай Рублев. Ладно-ладно, не время для мемориальных досок. Выросла малютка. Уезжал покорять Москву, Полине было лет семь или восемь. А сейчас почти девятнадцать.

– Летит же время!

Гуляли долго. Недоеденный пончик раскрошили и бросили вечно-голодным останкинским уткам. Побродили по парку, обсуждая новости родного городка. Попутно перешли «на ты», хотя Полина сильно смущалась поначалу, но вскоре осмелела и взяла Рублева под руку. Девушка приехала в Москву учиться на стоматолога. Профессия денежная, а выучить надо всего-то тридцать два зуба! Даже меньше, они же растут симметрично.

К дому, где Полина снимала угол у матроны преклонного возраста, подошли за полночь.

– Лифт не работает, а мне на десятый этаж топать, – она все еще держала Колю за локоть и не спешила прощаться.

Ох уж этот его внутренний магнит. Да, если играть только героев-любовников, напрягаться бы не пришлось. Почему ему достался Отелло, а не Ромео?! Было бы проще. Хотя не факт…

Опять задумался. Что там говорит юная красотка? Эй, говорит, о чем задумался… Дрожит на ветру, ночи-то все холоднее. А она в легком платьице. Рублеву не хотелось отпускать девушку. Никакого сексуального подтекста – актер цеплялся за нее, как за лучик из доброго прошлого. В котором не нужно было заставлять себя жить чужими эмоциями и страдать оттого, что ты недостаточно черен душой для роли мавра.

– Давай провожу до квартиры, – предложил он. – Мало ли, вдруг хулиганы на лестнице поджидают.

– У нас пенсионеры да семейные. Один подъезд. Почти всех знаю, – улыбнулась Полина. Но тут же посерьезнела. – Хозяйка запрещает гостей приводить, чаем угостить не смогу.

Рублев кивал в ответ, но думал совершенно о другом. Хотелось рассказать ей все, вывернуть душу наизнанку – пусть увидит те черные дыры, прожженные из любви к искусству. Пусть рассудит здравомыслящий, нормальный человек: стоит ли оно таких жертв…

Полина ткнула кнопку лифта. Наудачу. Ни гу-гу. Коля мельком прочитал объявление: «Открывайте двери в шахту лифта только убедившись, что кабина находится на вашем этаже!» Антиквариат, их почти не осталось в Москве. Меняют на новые, более надежные и безопасные. Чтобы не рисковать.

Как Цукатов с премьерой…

Почему нельзя выбросить эти мысли из головы?! Хоть на пять минут. Спокойно идти по лестнице, любоваться точеной фигуркой девушки. Которая мурлычет какую-то песенку и после каждого пролета оборачивается. Актер загадал, что Полина поцелует его на пятом этаже. Ошибся. Случилось это лишь на седьмом. Не доходя до площадки с квартирами, вдали от посторонних дверных глазков. Она прижалась всем телом, зажмурилась. Потом выдохнула прямо в ухо Рублева:

– Знаешь, а я ведь с детства в тебя влюблена!

Вот в этот момент Коля решился. Сжал ее руку в своей ладони и шепнул в ответ:

– Я убил человека!

Полина отшатнулась так резко, словно в лицо ударил прожектор. Хотя было наоборот: актер обрушил на нее всю тьму, накопившуюся за последнюю неделю. Сбивчиво, горстями сыпал мысли, страхи, амбиции и страшные факты. Заглядывал в глаза, надеясь обнаружить там намек на понимание или, хотя бы, снисхождение. Рублев верил, что обрел родственную душу, а она…

Отступила на шаг и прижалась спиной к перилам. Вытянула вперед обе руки в защитном жесте.

– Не подходи. Я закричу!

Жесткость, с которой это прозвучало, не оставила иного выхода. Зверь вырвался на волю. Мавританский лев. Эмоциональный переход произошел моментально – в лучших традициях театральной магии. Но актеру было плевать на сценический успех, систему Станиславского и другие иллюзии. Он боролся за собственную жизнь и свободу. Нельзя позволить, чтобы Полина раскрыла его страшную тайну.

Резким рывком Коля крутанул девушку, будто они танцуют танго. Развернул спиной к себе. Обхватил за талию, блокируя руки, сдавливая изо всех сил. Широкой ладонью другой руки закрыл ей рот и нос. Полина невнятно мычала, пыталась вырваться. Вцепилась зубами в его палец, прокусила до крови. Актер, почувствовав ту самую щербинку, чуть не дрогнул…

Она из последних сил боднула Рублева затылком в грудь. Затихла. Повисла на его руках тяжело и безжизненно. Как мокрый чехол от дивана, который ему приходилось выжимать – не было денег сдать в прачечную. Но теперь-то финансовые проблемы позади. Успех не за горами. Ведь не актер сейчас совершил убийство, нет. Это сделал его герой, с которым наконец-то удалось нащупать полный контакт!

В висках перестало гудеть, схлынул адреналин. Жуткое чудовище заползло в ту нору, которую выкопало глубоко в подсознании. Включился разум, у Коли началась вполне понятная паника. Что делать? Шекспир легко решал подобные проблемы. Пишет в конце пьесы: унесите трупы! И вся недолга. Если откроется дверь квартиры или кто-то выйдет из лифта… Дальше премьеры будут только в тюремном драмкружке.

Точно! Лифт. Не поедет до утра. А двери в шахту открываются на любом этаже. Рублев подтащил тело на несколько ступенек и оказался на площадке седьмого. Дернул серую ручку, потянул створку, – до чего противно скрипнуло, не услышал бы кто. Вроде тихо, никакого шевеления в квартирах. Ни шепотка! Скорее. Скорее…

Он ожидал дикого грохота, которые перебудит всю округу. Погони с собаками. Выстрела в затылок. Обошлось. Никто не заметил актера, когда тот уходил. Дом провожал его пустыми глазницами темных окон. Такая же тьма расползалась внутри – заполняя сердце, вливаясь в мозг. Поддавшись ее влиянию, Рублев написал жене СМС: «Уговори Цукатова дать мне последний шанс на генеральной репетиции».

А потом разрыдался.

– Не-не-не. Слишком рано, Коля! Слезы, раскаяние и прочая ботва должны быть несколько позже, – огласил Цукатов приговор из своего седьмого ряда. – Но в остальном гениально. У меня аж мороз по коже пробежал. Прекрасная идея – душить Дездемону в черных перчатках. Белый мавр, а его руки делают темное дело. Браво!

Он подкрепил свои слова аплодисментами. У актеров на сцене отпали челюсти: мэтр еще никого не награждал столь щедро. Миг триумфа. Дожили!

– Решено. На премьеру выходишь ты. Отрепетируй паузу между «ЫЫЫЫЫ», – боже, как ты рычал! – и слезами. А вообще… Не надо слез, это чересчур. Затумань взгляд. У тебя раньше хорошо получалось.

Режиссер подозвал к себе Алмазова, приобнял за плечи и начал что-то объяснять. Видимо, про второй состав и выходы на подмену. И вдруг повернулся к сцене, окликнул уходящего в кулисы Рублева:

– Ах, да. Над ревностью поработай. Надо супружницу не просто обвинять – клеймить. Глаголом жечь! Больше яда, Николай!

Лана встретила мужа в кимоно с драконами. Алый шелк, волнистые волосы до самой попы, – все в ней такое струящееся, колеблющееся. Мираж, дрожащий и переливающийся в жарком мареве пустыни. Изменчивый мираж.

Изменчивый…

– Ты на ночь помолилась, Дездемона? – строго спросил Коля. Да, именно он. Чудовище с повадками Отелло еще дремало внутри. Впрочем, чутко прислушиваясь к интонациям.

– Ты ж мое солнышко! – рассмеялась актриса. – Шикарный образ. Челюсть вперед, брови насупил.

«Больше яда, Николай!»

Или больше Яго?

Именно этот лукавый персонаж раскрыл ему глаза на неверность жены. Да-да. На сегодняшней генеральной репетиции. Раньше на сцене Коля слушал, в основном, себя. Фразы партнеров были точками входа. Он включался в нужный момент, а остальное воспринимал как монотонное бу-бу-бу. И вдруг сегодня стал прислушиваться. Ай да Шекспир, ай да сукин сын! Каждая фраза прямо под дых.

Самодовольный дурачок. Как мог он раньше не замечать, что «целовал следы чужих лобзаний»? Сколько горечи! Рублев почувствовал, что рот наполняется ржавчиной. Мерзость… Будто любовник Ланы проник туда языком, засасывает его губы и колет подбородок своей дурацкой эспаньолкой.

Цукатов.

Не он один, конечно. Бизнесмены, депутаты и журналисты, которые вились вокруг нее. Голодные коты. Скольких из них одаривала ласками сексуальная кошечка? Поди, узнай. Но режиссер… О, проклятый! «Меж простыней моих несет мою же службу!»

Лана тянула актера к кровати. К тем самым простыням. Египетский хлопок. Чей-то подарок. Как и многие драгоценности. Милый, это за таланты от поклонников. За какие именно, дорогая? «Чтоб голой полежать с дружком в постели, часок-другой, без всяких грешных мыслей»?

Все это время переживал не о том. Роль – ерунда, несколько страниц из старой книги. Фиаско в другом. Весь театр смеется за спиной над ним, рогатым мужем. Цукатов и часы с клоуном просил повесить в спальне насмешки ради.

Хи-хи…

Чудовище вылезло из норы, потянулось, выгибая спину. В Коле пробуждался мавр. Лана ничего не заметила. Она тоже выгнулась, жмурясь в игривой неге. Склонила голову точно так же, как на своих самых удачных фотографиях. Накрасилась яркой помадой, приоткрыла губы призывно, высовывая кончик языка. Странно, что не по-змеиному раздвоенного. А ведь она и есть гадюка: хитрая, коварная.

– Обними меня, любимый! – протянула Лана театральным шепотом, который был бы прекрасно слышен в любой точке зрительного зала. Вплоть до галерки.

– То хитрость ада и издевка беса – на верном ложе, обнимая шлюху, считать ее святой…

На сей раз, Рублев сказал вслух. Рублев? Нет, Отелло. Ревнивец. Тот, кто догадался: только ради любовницы Цукатов предоставил сегодня актеру тот самый последний шанс. Только через постель она всегда имела влияние на эгоиста и самодура, который правил в их театре.

Актер понял: если даст жене сказать хоть слово, момент уйдет навсегда. Она будет оправдываться, обволакивая своим голосом, лишая воли и ярости. Или посмеется над ним и загонит зверя обратно в подсознание, оградив флажками старых страхов и комплексов.

Зеркало в изголовье кровати показывало мизансцену в самом выгодном ракурсе. Жаль, нельзя записать и показать публике этот шедевр. Отелло, обуреваемый ревностью, вдавил Дездемону в гору золотистых подушек, ломая ключицы, роняя ей на грудь пену… Только алое кимоно смотрелось совершенно неестественно. Наверное, из-за нелепых золотых драконов.

Через три минуты в Лане не осталось ничего сексуального. Ничего живого и яркого.

Вообще ничего.

Он встал, тяжело дыша. Поднял руку, чтобы вытереть пот со лба. Пальцы до сих пор были сведены судорогой, скрюченные как звериная лапа или орлиные когти.

Актер улыбнулся. Теперь он окончательно подобрал все нужные кнопки. Прожил роль, до последнего многоточия. Впитал каждую клеточку сознания мавра Отелло. Премьера будет триумфом. Звездным часом Николая Рублева!

А потом…

Так ли важно, что будет потом?!

Без предупреждения

1

Семь белых роз. Ровно столько удалось выменять у страшненькой тетки-цветочницы на последнюю купюру. Теперь до зарплаты придется сосать лапу и по большей части ходить пешком. Но Руслан просто не мог без цветов.

Год назад в очереди на регистрацию рейса из Петербурга в Москву он заметил загорелую красавицу в джинсовом сарафанчике, таком коротком, что сердце сбивалось с ритма. Стояла чуть впереди, в нетерпении притопывала ножкой. И пока Руслан придумывал, как лучше завести разговор, чтобы не выглядеть навязчивым хамом, – она исчезла.

Ничего, познакомимся в зале ожидания. Но девушки нигде не было. Зона досмотра, кафе, накопитель – там не то, что яблоку, даже вишенке негде было упасть. Обошел закоулки Пулково. Заглянул туда, где ждали посадки пассажиры бизнес-класса. Показал удостоверение журналиста, соврал охраннику про важное интервью. Пронесся взглядом по потным лысинам тюленей, развалившихся на кожаных диванах. Но нигде не мелькнул и лоскуток джинсового сарафана.

Мираж. Галлюцинация. Руслан почему-то расстроился. Как-то слишком близко к сердцу принял – в конце концов, не невеста же со свадьбы сбежала. Сто, плюс еще сто в ближайшем баре. И жизнь наладилась.

Уже просто из любопытства он зашел в самолет последним и прошел до самого хвоста. Нет, никаких следов девочки-виденья. Он вернулся к своему месту 9-а, щелкнул ремнем безопасности и заснул. Краем сознания уловил, что кто-то примостился в соседнем кресле. Но разве это повод просыпаться!? Особенно когда внутри коньяк, а рейс ночной. Хотя хороший журналист должен трое суток не спать, ради нескольких строчек в газете – учил их преподаватель на первом курсе, как бишь его звали… Да неважно как. Земля, прощай. В добрый путь!

Посадка получилась неожиданно жесткой, аж зубы лязгнули. Руслан недовольно заворчал и открыл глаза. Рядом сидела та самая красавица из аэропорта. Больше часа он мог бы говорить с прекрасной соседкой или хотя бы просто пялиться на нее. И все проспал. Последний шанс: надо спросить хотя бы имя. Но тут зазвонил ее телефон. Алло, такси. Да, заказывала. Знаете, эта трубка почти разрядилась, пусть водитель наберет другой номер. Записывайте…

Он запомнил цифры – профессионализм не пропьешь! Смотрел, как стройная фигурка удаляется по узкому проходу между кресел. Ждал: обернется. Может быть, даже подмигнет. Размечтался!

И все-таки позвонил. Соврал, что верит в судьбу – очень кстати оказалось, что девушку зовут Людмила. Гуляли по набережной, целовались в темном парке. Так и не стали любовниками, решили остаться друзьями. Видеться стали реже. У Люды появился какой-то жених, что дико злило. Сегодня был последний шанс объясниться – годовщина их встречи. Он никак не мог понять, почему такие даты, обычно, важны для женщин, это же лишь отметка в календаре… Но цветы взял, чтоб наверняка.

Руслан еще не знал, что именно скажет. Приехал на полчаса раньше – собраться с мыслями. Вышел из метро на станции «Баррикадная». Несмотря на раннее утро, было жарко. Уличный музыкант наяривал на огромной балалайке и орал дурным голосом: «а за окошком месяц май, месяц май, месяц май». Эх, если бы. Середина лета, самое пекло. Какой-то школьник снимал видео на мобильник: ясно, через пару минут будет в интернете. Цыганки приставали к прохожим: а дай погадаю. Продавец газет хмуро курил. И над всем этим нависала гнетущая громада сталинской высотки.

Побродил туда-сюда. Мыслей в голове по-прежнему не было. Народ разбежался, цыганки тоже куда-то исчезли. Балалаечник прислонил инструмент к киоску с шаурмой, пересчитал мелочь из футляра и купил минералки. Половину жадно выпил, остальное вылил на бритую голову и красную от солнца шею. Подошел к газетчику, угостился сигареткой. Мужики повернули головы к стеклянным дверям метрополитена. И застыли.

Людмила была в простом белом платье. Но каждый ее шаг привлекал внимание – медленная, грациозная походка хищной кошки. «Да по асфальту каблучки, каблучки, каблучки», – зазвучало в голове, хотя музыкант по-прежнему стоял с глупо открытым ртом. Вот она остановилась, помахала Руслану с улыбкой. Достала из сумочки сигареты. Да, единственный ее изъян. Хотя обещала, что непременно скоро бросит. После свадьбы.

Неужели он позволит ей выйти замуж за своего бизнесмена или депутата, да не важно, кого… Всего-то надо подойти и сказать: люблю тебя! Ведь любит?

Или нет?

Руслан еще не знал точного ответа, приближаясь к девушке. Она молча выдохнула тонкую струйку дыма. Он молча протянул букет.

– Это мне? – притворное удивление, хотя в глазах заискрилась неподдельная радость. – Спасибо.

Подалась вперед, чтобы поцеловать его в щеку. И тогда, нет, на секунду раньше, раздался странный звук. Как будто на той огромной балалайке лопнула струна. Людмила упала и от неожиданности, Руслан не удержал ее. Рухнул на колени, сжимая обмякшее тело, ломая розы, которые вдруг стали красными. А кровь продолжала заливать платье.

Следом грянули еще два выстрела. Дядька у газетного киоска скрючился, как сломанная марионетка. Музыкант упал на два шага дальше, он пытался убежать. Лежал, вытянув руки вперед – так обычно ныряют в бассейн.

Руслан ждал, что следующая пуля достанется ему. Мозг даже подбросил подходящее случаю заклинание: отче наш, иже еси… Но шептал совершенно другое:

– Люблю тебя. Люблю тебя!!!

А выстрела все не было.

2

– Значит, больше ничего не помнишь?

Руслан пересказал историю трижды, со всеми подробностями. Крепился, сдерживал слезы, но когда доходил до появления Людмилы… Он пытался взглянуть на ситуацию со стороны, как на сюжет для репортажа. Слишком больно…

– Тогда подпиши свидетельские показания, – следователь толкнул разлинованные листы через стол. – А потом свободен.

Журналист кивнул и завяз глазами в мелком, кособоком почерке протокола.

Майор Кольцов пил горячий чай. Он вырос в Бишкеке и точно знал: в самую адскую жару не спасут ледяная вода и прочие кондиционеры. Только простуду подхватишь. А на больничный сейчас не отпустят. Звонили из главка – дело резонансное, работать без выходных, достать из-под земли таинственного стрелка. Живым или мертвым.

В кабинет заглянул Славка Семенов, стажер из высшей школы полиции. Подмигнул майору и тут же дико смутился. Покраснел.

– Кирилл Аркадьевич, я от баллистика. Можно докладывать? При нем?..

Кольцов не любил журналистов, даже сильнее, чем многие его коллеги. Было за что. Пять лет назад перевез семью в Москву из Бишкека после очередной народно-погромной революции. Согласился на понижение в должности, куда деваться. Пахал землю носом, вытаскивал на своем горбу расследования преступлений особой тяжести. Наконец, заметили, оценили, продвинули по службе. Дали шанс. Когда он с успехом завершал громкое дело, а начальство уже интересовалось, в каком ресторане будем новые звезды на погонах обмывать…

Год прошел уже, да. А обидно до сих пор. Угораздило его дать интервью некой солидной газете. Думал, хоть здесь не переврут факты. Не бульварный листок же, не глянец какой. Да и сам шеф-редактор вопросы задавал. Кольцов не ждал подвоха. Он привык к другой жизни, ленивой и разомлевшей от постоянной жары. А здесь совсем другая столица – бодрая, агрессивная и (давайте называть вещи своими именами) хитрожопая. В итоге опубликовали даже то, что он озвучил не для печати. Олигарх, подозреваемый в жестоком убийстве жены, успел сбежать в Лондон. А с Темзы, как известно, выдачи нет.

Скандал грянул такой, что о новом звании и перспективной карьере пришлось забыть. Жена собрала вещи и ушла: надоело, говорит, жить с вечным неудачником. Возможно, просто повод ждала. С тех пор он ходил на службу в мятых рубашках, из-за чего приходилось даже в жару китель носить. И дико скучал по наваристому борщу. А сыновей теперь видел лишь два раза в месяц, когда оболтусы приезжали выпрашивать пару тысяч на карманные расходы. Бог с вами, рублей, конечно. Кольцова отстранили от руководства убойным отделом, сняли надбавки. Хорошо еще, в капитаны не разжаловали…

Разумеется, он звонил шеф-редактору, ругался – ну вы же обещали! Тот в ответ: «Покажи мою подпись, где я это обещал?» Да еще и глумливо добавил: выгонят из органов – приходи, возьму криминальную хронику писать. На полставки.

Теперь репортер из этой самой газеты сидит перед ним, распуская нюни. Майор покосился на Руслана. А ведь, похоже, искренне переживает парень. Не выглядит он как подлец, готовый на все, ради щедрого гонорара. Ладно, поживем – увидим.

– Давай. В виде исключения. Лучше пусть из достоверных источников узнают, чем слухи печатать будут…

– Но они и без нас узнают, – понизил голос стажер. – Помните, в прошлом месяце кто-то из наших слил на телевидение запись допроса инкассатора, который 20 миллионов украл? Его еще показали в ток-шоу. У этого, нетрадиционного…

Кольцов в гневе стукнул кулаком по столу. Даже чай расплескал. Ох, Славка. Вымахал – плечи в дверь не проходят. А мозгов с наперсток… Зато честный, таких сейчас мало.

– Давай ближе к делу, – майор выдохнул и дальше старался как можно спокойнее. – Что у экспертов?

Руслан сделал вид, что внимательно читает протокол, а сам навострил уши. Дело-то серьезное, тройное убийство, практически в центре Москвы, на Садовом кольце. Тянет на первую полосу газеты. Слезы высохли сами собой. Пальцы потянулись к нагрудному карману – незаметно включить диктофон. Профессия цинично брала свое, а образ любимой девушки потихоньку рассеивался, как туман на ветру. Работа не прогонит горе и тоску, зато отвлечет. Ненадолго. Потом боль вернется, потом будут горькие сны и километры хождений из угла в угол. Но сейчас надо собраться.

Славка, тем временем, бочком протиснулся в кабинет, закрыл дверь и вытянулся во фрунт. Только что каблуками не щелкнул. Кстати, а почему? Журналист с любопытством глянул вниз и ухмыльнулся: стажер, по случаю жары, был в шлепанцах.

– Баллистики говорят, – тут юноша еще больше понизил голос, до шепота, – снайпер!

– То, что это снайпер, было ясно с самого начала, – майор фыркнул горячим чаем, который как раз прихлебывал. – Все жертвы убиты выстрелом в шею, пуля рвет артерию, мгновенная смерть. Ты подробности давай.

– Винтовка Драгунова, специальные патроны. Их лишь в особых подразделениях применяют. Стреляли с высотки, там есть небольшая площадка с параболическими антеннами. Три гильзы нашли, отпечатков пальцев нет. Но главный вопрос, почему он живой?

Стажер ткнул пальцем в Руслана. Тот опешил. Майор тоже не понял.

– Я в интернете почитал кое-что. Насчет этого оружия. Магазин на десять патронов. Снайпер стрелял три раза. Ему еще несколько пуль выпустить, как чихнуть. Почему девушку завалил, а этого пожалел?

Кольцов допил чай, звякнув ложечкой – и пусть по правилам хорошего тона ее положено вынимать из стакана, но так вкуснее. Потом посмотрел подписанные показания. Пожевал губы в раздумье.

– А может быть, киллеру заплатили именно за троих? Вот он и не стал лишний выстрел делать, – предложил версию Руслан. В его глазах появились искорки азарта.

Следователь хмыкнул. Взял карандаш и подчеркнул две строчки в протоколе.

– Неплохая мысль. Хоть какая-то от вас, журналюг, польза. Говоришь, свадьба намечалась. А что если жених этой девушки не хотел жениться?! Но, допустим, выхода у него не было… Славка, узнай-ка у тех, кто вскрытие делал, вдруг жертва была в положении? Он ведь богатый человек, мог нанять стрелка, чтобы устранить проблему. А тот положил еще двоих для отвода глаз. Надо проверить. Сам поеду, все-таки солидный дядька – бизнесмен, депутат…

Кольцов встал из-за стола, набросил на плечи китель.

– Только ты это… Не пиши в своей газетенке, что у нас завелся маньяк. А то знаю я вас, фантазеров хреновых!

3

Через неделю про маньяка писали уже все газеты Москвы. А еще говорили по радио, сюжеты показывали в новостях на ТВ. Немудрено: за семь дней неизвестный стрелок убил девять человек. Трех офисных клерков поздним вечером у метро Таганка, потом подвыпившую парочку возле Чистых прудов и трех прохожих на Арбате. А в довершении – 12-летнего мальчишку, внука генерала контрразведки. Во дворе элитного дома на Ленинградском проспекте. Преступник стрелял с крыш многоэтажек, успевал уйти тихо и незаметно: никаких свидетелей.

Кольцов не спал третьи сутки. Как и еще сотня специалистов полиции и прокуратуры. Ах да, и ФСБ – безутешный дед сначала тряс следователя за грудки, затем долго рыдал на его плече. Потом приказал своим людям найти каждого снайпера, включая тех, что прошли обе чеченских кампании («Слышите, сукины дети? Каж-до-го!»). Узнать, у всех ли есть алиби.

Самое удивительное: алиби было у всех. Допросили бойцов действующей армии и тех, кто давно уволился. Проверили даже винтовки, которые изъяли после штурма Грозного в далеком уже году. Заглянули в каждый ствол – буквально. Ничего.

Никаких зацепок.

Следователь пил «энергетик». Мелкими глотками – ох, какая же мерзость, но сейчас нужно взбодриться. А кофе уже не помогает. Больше всего в данном деле раздражало то, что не понятен мотив преступника. Но ведь это самое важное, как утверждали авторитеты уголовного розыска, у которых он учился.

– И еще Эркюль Пуаро из старых детективов, – дружелюбно подсказал стажер.

Майор понял, что свои последние мысли произнес вслух. Потер виски – голова раскалывалась.

– Почему он выбирает именно этих людей? На Арбате была толпа. Человек тридцать. Убил троих. Что ему в них не понравилось? Носом не вышли?! Яркая одежда привлекла? Что у них общего – не могу понять.

Славка разлиновал лист на квадратики и кропотливо заносил в эту табличку данные жертв. Да уж… Более разных людей собрать вместе трудно. Высокие и низкие. В дизайнерских платьях и майках-алкоголичках. Брюнеты, блондинки и стриженный наголо пацан.

– А вдруг убийца мстит лично генералу? – предположил юноша. – Любимого и единственного внука застрелил. Чтоб дед страдал. А остальных – для отвода глаз.

– Вряд ли. Риск слишком большой. Взяли бы мы его после первых убийств, вот и не смог бы привести свой план в исполнение. Да и губить столько народу ради мести… Сомнительно.

– Если я прав, то стрелять он больше не будет. Кирилл Аркадьевич, я книжку читал про алфавитного убийцу. Там как раз одного завалили с мотивом, а еще три жертвы были дымовой завесой, чтобы запутать следствие.

Опять замаячил призрак смешного усатого сыщика из книг Агаты Кристи. Кольцов покачал головой: молодо-зелено, куда ты лезешь со своими сказками… Нельзя же быть таким наивным. Одиннадцать человек положить для отвлечения внимания – как-то чересчур. К тому же, личных врагов почтенного чекиста проверили вдоль и поперек, в первую очередь. А потом еще и друзей – на всякий случай.

Но сказать ничего не успел – зазвонил телефон. Стажер снял трубку, послушал квакающий голос и как-то сразу сник.

– Еще двое…

На этот раз снайпер занял позицию на крыше гостиницы «Космос». Разглядывал в оптический прицел традиционную вечернюю пробку, на мосту. Выбрал автомобиль, стоящий посреди затора. Двумя выстрелами уложил водителя и сидевшую рядом женщину. А когда люди в соседних машинах начали истошно орать и тыкать дрожащими пальцами в тревожные кнопки на айфонах, тихо скрылся.

– Не понимаю! Мы явно упускаем что-то важное, – и значит, предстоит очередной жесткий разговор в кабинете начальника («Ты даром ешь свой хлеб, Кольцов! Разыщи эту гниду или я тебя… С позором… Лично погоны сорву!»), а так хочется вздремнуть, хотя бы пару часов. – Должно, должно быть у жертв хоть что-то общее!

– Есть одно совпадение, – сказал вдруг Славка из своего угла. – Я изучил даты рождения жертв. Не знаю про двух убитых автомобилистов, но все остальные – огненные знаки по гороскопу. Шесть львов, пять стрельцов, а еще один был овном.

– Овном? – переспросил следователь, закипая. – Овном, значит?

Стажер опасности не заметил.

– Ну да! Я и говорю: может, убийца – астролог? Экстрасенс?!

Банка с недопитым «энергетиком» впечаталась в стену. В опасной близости от головы юного знатока Зодиака.

4

Руслан сидел в кабинете шеф-редактора и смотрел на стену. Точнее на обложки за прошедшую неделю, которые висели в специальных зажимах-прищепках. Броское название газеты – «Ничего, кроме правды», давно уже было сокращено до некрупного «НКП» и втиснуто в левый верхний угол. Лишь бы расчистить место для сенсационных заголовков. Аршинные буквы сбивали с ног: «Руслан и Людмила: пуля, укравшая их счастье», «Бесславный ублюдок наносит новый удар», «Кровь и ужас: еще три жертвы таинственного стрелка», «Маньяк-снайпер держит в страхе всю Москву» и далее, в том же духе.

– Мне нужна сенсация! Два часа до подписания номера, а ты сидишь тут и мямлишь, – распекал журналиста Алексей Николаевич, шеф-редактор газеты.

Он был уникальной личностью. В юности писал репортажи с крупных строек СССР, но теперь страшно стеснялся этих заметок. За что и отыгрывался на подчиненных: никогда не ставил статью в номер с первого раза. Заставлял переписывать. А вместо заголовков часто использовал цитаты из песен Высоцкого. Говорил: только здесь настоящие эмоции. Правда жизни! Вот и сейчас написал по диагонали на распечатанном тексте: «Идет охота на людей, идет охота». Немного подумав, добавил три восклицательных знака.

– Но мы же не можем передергивать факты, – начал было журналист.

– Дурак ты, Руслан. И не лечишься, – шеф-редактор приоткрыл огромное окно в своем угловом кабинете и снисходительно закурил.

Он выпускал дым через ноздри, а пепел стряхивал в бутылку из-под минералки. Руслан видел яркую этикетку «Бжни». Вообще-то курение в кабинетах редакции было запрещено, и Алексей Николаевич часто штрафовал нарушителей на половину оклада. Но от пагубной привычки избавляться не планировал. Да и зачем? Сам себя он же штрафовать не станет.

– Смотри, как все хорошо идет, – газетный начальник махнул рукой в сторону обложек. – Мы уже удвоили тираж на этой истории. Ты стал героем, как же – под пулями был, девушку схоронил любимую…

Сказано это было без тени сочувствия, но Руслан давно привык к подобному обращению. Первая СМС от шеф-редактора в день трагедии начиналась со слов: «Между прочим, это не повод опаздывать на работу!»

– Но подтянулись конкуренты, – продолжал Алексей Николаевич. – И нам нужно что-то особенное, уникальное. Мы должны взорвать этот город! А ты говоришь: полиция сама ничего не знает… Бла-бла-бла! Нет информации – придумай. Напишем: по одной из версий маньяк убивает людей, потому что…

Шеф-редактора в коллективе называли Бобром. За спиной, естественно. После обеда он ходил по коридору и грыз зубочистку, предполагая, что выглядит важно и круто. Но журналисты, конечно, посмеивались по углам.

Или, как сейчас, вызывал кого-нибудь к себе в кабинет и грыз, грыз, грыз. А ты себя чувствовал говорящим поленом.

– Нас и так не любят, называют желтой газетой, – канючил Руслан. – Соврем об этой истории, окончательно заклеймят.

Шеф-редактор сплюнул, в большую кадку с фикусом. Цветок стоял здесь еще с тех времен, когда издание было партийным рупором, и считался душой газеты.

– Всегда найдутся люди, которые ненавидят то, что мы пишем. Но газета – только зеркало того мира, того общества в котором мы живем. Нет желтой прессы. Есть страна наша, которая за последнее время изрядно пожелтела и стала совсем попсовой. А иногда сплошной шансон. Тыц-тыц-тыц! – Бобр покрутил перед лицом журналиста классической распальцовкой из девяностых. – Мы именно это и отражаем. Чтобы люди задумались. Чтобы попытались очистить общество от желтизны. Но ты же знаешь, уродам проще пенять на зеркало, хотя у самих рожа кривая… Мы сейчас приукрасим действительность не ради барышей – хотя, куда без них?! Но после этого полиция будет вынуждена делиться информацией, чтобы остановить поток нашей фантазии. А то сделаем обложку: «Генералы МВД крышуют маньяка-убийцу», будут знать!

– То есть, получается, как во времена инквизиции, – сделал последнюю попытку Руслан. – Цель оправдывает средства?

– Конечно! Особенно средства массовой информации, – Бобр ехидно ухмыльнулся. – Ты должен беспокоиться не о своем честном имени, а о суровой реальности: не придумаешь сенсацию прямо сейчас – уволю!

Руслан сжег уже половину клеток мозга, размышляя: по какой причине снайпер стрелял в людей? Почему не тронул его, здорового детину и отличную мишень. Но при этом хладнокровно убил хрупкую девушку. И мальчишку-подростка. А еще бомжеватого старичка на Арбате, на которого, по словам очевидцев, без слез не взглянешь – он весь дрожал и кашлял, но продолжал упрямо смолить вонючую самокрутку.

Вот оно! Руслан лихорадочно листал блокнот с записями. Таганка – офисный планктон устроил перекур у метро. Чистые пруды, та же история: парочка целовалась и тянула одну сигарету на двоих. Мальчонка тоже покуривал во дворе, хотя его воинственный дедуля обещал оторвать журналисту… Много чего оторвать, если эта информация попадет в газету. Несчастные автомобилисты у «Космоса» открыли окна, чтобы подымить в пробке. А Люда так и не успела бросить.

– Алексей Николаевич, знаю, это дико звучит, но, кажется, я понял, по какому принципу маньяк выбирает своих жертв!

5

Кольцову хотелось провалиться сквозь землю от стыда и обиды. Его даже не вызвали на ковер. Начальник прислал газету с издевательской резолюцией: смотри, кто умеет работать. На первой полосе – трудно не заметить! – «Минздрав предупреждает: снайпер убивает только тех, кто курит».

– Бред! – выругался майор. – Ну, бред же. Вроде твоих гороскопов!

Он бросил газету Славке, но заголовок с обложки впечатался в сетчатку глаз, и медленно сочился, капля за каплей, забирался внутрь его головы. Овладевая мозгом, вдалбливая в него одну мысль: да как же ты сам этого не заметил?!

– Сходится, – обрадовался стажер. – Теперь сходится.

– Не все. Нам бы еще понять, за что маньяк ненавидит курильщиков. Что они ему сделали?!

Славка поднял руку, как прилежный школьник, решивший пример раньше других.

– Так эта… Закон же вступил в силу. Запрещено курить в общественных местах. Особенно возле метро. А полиция никого не штрафует, не гоняет…

– И убийца решил нам помочь? – следователь засмеялся, задохнулся, закашлялся. – Тоже, выискался, юный друг полиции. Эх, святая простота.

– Вы ругаетесь, Кирилл Аркадьевич, а Госдума закон приняла. Он не работает, что наверняка очень злит депутатов. А вдруг тот самый жених Людмилы нанял киллера, чтобы две проблемы разом решить – невесту нелюбимую устранить и заодно страху нагнать на курильщиков. А? У них же тоже показатели, статистика, эффективность. Может вам еще разок этого… Ну, который жених… Допросить…

Последние слова Славка произносил уже со смущенными паузами. Потому что видел, как багровеет лицо майора. Заполняется пятнами, как в тетрисе, и потом – бац! – гейм овер. Он и раньше не отличался спокойным характером. А недосыпы, неудачи последних дней и вовсе расшатали нервишки, да. Какой-то островок спокойствия еще оставался глубоко внутри. Подсознание, как одинокий Робинзон взирало с островка, как следователь брызжет слюной и матерными словами. А когда устал орать, тяжело опустился на стул и вытер пот со лба, подсознание подкинуло правильный вопрос.

Зацепку!

Но Кольцов не сразу обратил на это внимание. Продолжал рассказывать, только теперь уже негромко и цензурно.

– Пришел я к депутату. Пообщался с помощником, скользкий тип, булавка для галстука дорогущая – три моих оклада. Говорит: занят господин Кнутов-Пряницкий, ждите. Пять минут посидел в приемной – тренькает мой сотовый. Генерал наш. Сразу, без здрасьте: «Из ума выжил? Ты к кому пришел удостоверением махать? От министра звонили уже – нечего тревожить человека. Он о стране думает, за невестой убивается. Какие допросы? Встал и вышел оттуда!»

– А вы что, Кирилл Аркадьевич? – с замиранием сердца спросил стажер.

Ему явно хотелось, чтоб майор послал начальника, ворвался в роскошный кабинет депутата и навел порядок. Может быть, даже еще и нос злодею сломал. Как Чак Норрис.

– А я что? Встал и вышел, – пожал плечами следователь. – Забудь про депутата. Нечего достойных граждан, – точнее, господ! – подозревать. В этом направлении больше не копаем. Ты лучше вот что…

Только сейчас ухватился за ту самую мысль, которую навязчиво подбрасывало подсознание.

– Надо выяснить, как снайпер…

– Минздрав, – перебил юноша. – Давайте называть его кодовым именем Минздрав. Был же когда-то известный убийца Мосгаз. Я передачу по телевизору видел. Следствие вели «Знатоки».

Славка опять сник. Кольцов покачал головой: нет, ну с кем приходится работать. Пуаро, «Знатоки» – сплошные фантазии. Надо будет позвонить тому журналисту, Руслану. Хоть и не особо приятно. Но надо признать: толковый парнишка, версии выдвигает интересные. А молодежь пусть ногами поработает, раз головой не получается.

– Обойди еще раз места преступления. Опроси всех, кто мог хоть что-то видеть. И выясни главное: как этот… Хорошо, пусть – Минздрав. Как он на крыши попадает. Ведь замки ни разу не взломаны.

– Немедленно доложу, Кирилл Аркадьевич!

– Не-не-не, – устало отмахнулся майор. – Пару часов не тревожь, а лучше три. Чапай думать будет.

Он откинулся в кресле, положил ноги на угол стола поверх толстой папки с делом маньяка. И заснул.

6

Славка терпел ровно три часа. Минута в минуту. А потом разбудил следователя звонком на сотовый.

– Я в высотке на Баррикадной, – отрапортовал стажер. – Попался тут один тип. Подозрительный. Застал его в центральном подъезде. Угадайте, что делал? На каждом этаже клеил табличку: НЕ КУРИТЬ! Однозначно, он. Минздрав наш.

– Это Крым наш, – буркнул следователь. – А маньяк, убийца – всегда чужой…

– Так я сразу и спросил: может, чужих видел? Ошивался кто поблизости? – никакого смущения в трубке. – А в ответ: здесь только свои ходят. Мол, ключи от люков на крышу есть только в ЖЭКе. Кто берет, в какой день – расписывается в журнале. А сам гаденько ухмыляется. Сволочь!

Кольцов остановил поток сознания решительным «кхе-кхе».

– Ближе к теме. В ЖЭК зашел? Журнал смотрел?

– Обижаете, товарищ майор! Первым делом проверил паспорт мужика с табличками, чтоб знать, где искать – мало ли что. А потом уже допросил коммунальщиков. Журнал у них, конечно, та еще филькина грамота. Иногда по много дней не заполняют. Проверил: незадолго до первой атаки Минздрава никто ключи от нужного подъезда не брал.

– Черт! – ругнулся следователь.

– Но записано, что в то утро кровельщики работали на крыше другого подъезда, – продолжал Славка и, судя по залихватским интонациям, у него было много интересных подробностей. – Там у одного крутого дядьки квартиру по весне затопило, ливень был. Плесень пошла по потолку. Он долго судился с ЖЭКом, чтоб крышу починили…

– Да не тяни ты! – не выдержал следователь.

– Короче, двое работяг сидели на крыше высотки. Помните, там центральная башня на 24 этажа, а две по бокам – ниже? Смотрели они сверху на крышу соседнего подъезда. И видели, – выдержал паузу, для драматизма, – снайпера! Точнее, незнакомого гражданина в форменной куртке с буквами на спине. Мужики не приглядывались, подумали, что тот антенну пришел настраивать – вроде, около «тарелки» копошился. Поговорил с ними, к сожалению, не помнят никаких деталей. Сами точно стрелять не могли – руки у обоих дрожат, мама не горюй. Пьют много. Эту неделю провели в шабашках и запое, потому раньше не говорили, что видели стрелка. Тот подозрительный тип, что таблички клеил – Смирнов его фамилия, – как раз подходит под описание, и имел доступ к ключам. Два месяца назад брал нужный, в журнале зафиксировано. Мог дубликат сделать, а потом уже не записываться. Давайте я его арестую?!

Кольцов ухватил главное слово – «дубликат». Но для начала полагалось возразить стажеру, чтоб не забывал, кто тут главный.

– Отставить аресты! Ты на людей вот так сразу не бросайся. Маньяк вряд ли будет нагло появляться на месте преступления. Это сказочки, что убийц все время тянет вернуться. Прячутся они, сидят тихо, как мыши. Да и потом, откуда у твоего подозрительного Смирнова ключи от остальных крыш. В других районах. Не подумал?

В трубке Славка тяжело вздохнул. Не подумал, да.

– Но про дубликаты – это ты молодец! – майор знал, что иногда подчиненных надо хвалить. – Проверь-ка журналы во всех ЖЭКах. И расспроси охрану в гостинице «Космос». Сравни данные: кто и когда брал ключи. Смотри с начала года. Если не найдешь совпадений, ищи журналы за прошлый год. Вот кто имел доступ к этим крышам – тот и есть Минздрав!

7

Руслан пересчитал пальцем нули на обложке. «Миллион за маньяка! Газета заплатит деньги тому, кто предоставит достоверную информацию о личности снайпера». Такое объявление напечатали в экстренном выпуске, который сейчас раздают бесплатно на станциях метро. А еще дали номер его личного мобильника, который теперь звонил непрерывно.

– Да-а-а-а, не любит тебя наш Бобр, – посочувствовал Шота Шалвович, сосед по кабинету. Мудрый человек. – Впрочем, он никого не любит. И денег не даст.

– Как не даст?

– Ну, может и даст, но точно не миллион. А чего ты удивляешься? Обычная замануха. Скажет потом, что информация была недостаточно полной. Или соврет, что его зять раньше позвонил, еще и семейный бюджет пополнит…

Первые двадцать звонков Руслан честно выслушал. Знаете, мой сосед вечно пьяный и бьет жену. Дзынь. Мужик у нас в подвале живет – точно убивец, страшный, подозрительный, а участковый не реагирует! Дзынь. Вот я курю уже сорок лет и не брошу из-за какого-то психа с ружьем! Дзынь. Грядет конец света, восславим, братия… Бред. Мусор. Белый шум.

Руслан поставил телефон на беззвучный режим. Нет никакого смысла в дурацком эксперименте. Просто влепили на обложку цифру покрупнее, чтоб перед конкурентами покрасоваться. Если уж полиция за столько дней ничего не нашла… Или нашла?

Возможно, денежная обложка – вообще не для читателей. Это хитрость такая, шикарная возможность устроить утечку. Купить факты! Улики, которые скрывают от журналистов. У полицейских ведь зарплата ну о-о-очень далека от миллиона.

Руслан проверил пропущенные вызовы. Среди кучи безымянных был один и от Кольцова. Ах ты, алчный гад! Неделю прятался, сбрасывал звонки или коротко рявкал: нет времени. А награду посулили – тут как тут. Но все-таки надо перезвонить.

– Здравия желаю, товарищ миллионер! – язвительно поприветствовал он следователя. – Видимо, правду говорят: время – деньги. Нашли, значит, время. И теперь хотите денег?

– Дурак ты, Руслан. И не лечишься! – отрезал майор. Они что, с шеф-редактором в одном дворе выросли?! Хотя когда-то СССР и вправду был одним двором, где у пацанов было вполне себе похожее детство. С одинаковыми присказками. – Шутки шутишь. А мне не до смеха. Снайпер только что двух наших парней положил на Гоголевском бульваре. Знаешь, где памятник кролику стоит?

– Кролику? – растерялся журналист.

– Ну да, недалеко от метро Кропоткинская. Стоит на задних лапах. Уши вверх торчат…

– На детской площадке? Да ведь это коза. У нее даже вымя есть, – фыркнул в трубку Руслан. Но тут же вспомнил, что повод для звонка был серьезный. – Говорите, двух полицейских убил?

Он уже бежал по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. На метро до места – минут двадцать.

– Да в том-то и дело, что не убил, – следователь даже не стал спорить насчет памятника. Кролик, коза, да хоть бегемот-дистрофик! Не важно. – Два выстрела, но наши ребята только ранены. Один в плечо, другой в грудь. Не могу понять: то ли побоялся убивать полицейских, то ли…

Кольцов помолчал. Мысль, которую теперь нашептывал ему внутренний голос, категорически майору не нравилась. Но все-таки озвучил.

– Боюсь, что появился подражатель, который стреляет не так метко, как Минздрав. И значит в Москве теперь два маньяка.

8

Стажер уже обошел пять ЖЭКов. Изъял журналы, тетрадки и даже одну флэшку – прогресс неумолим, ага. Теперь подходил к гостинице «Космос», изогнувшейся как гимнастка Кабаева на плакате в его комнате.

У входа стоял памятник: носатый мужик в смешной фуражке. «Генерал де Голль», написано на табличке. Подарок правительства Франции… Зачем здесь? Ну и поставили бы у французского посольства. А возле «Космоса» должен быть космонавт. Гагарин, например. Или Гречко. Он инопланетян видел… Сам рассказывал недавно, в телевизоре.

Славка в детстве никогда не мечтал о полетах в другие галактики. До семи лет его чуть не каждый вечер избивал вечно пьяный отец. Потом дебошира зарезали в кабацкой драке. Почти сразу мать стала приводить домой всяких незнакомых упырей. А чтобы сын не путался под ногами, запирала его в дальней комнате. Мальчик сначала рыдал от обиды. Но быстро убедился, что Москва слезам не верит. К счастью именно в дальней комнате стоял книжный шкаф с двумя сотнями детективов – дедушкино наследство. От нечего делать, стал читать. Кто знает, была бы там фантастика – может и пошел бы в космонавты. А так захотелось стать сыщиком.

– Где найти начальника охраны? – ткнул он в нос администратора удостоверение. Временное, правда. Мужчина за стойкой явно не впечатлился, продолжал спокойно щелкать по клавиатуре. Не глядя, кивнул головой в сторону дальнего угла вестибюля. Там, в кабинете с бронированной дверью, Славка обнаружил Супермена. Накачанный великан в дорогом костюме, с модным чубчиком. Голос, как у диктора по радио, который парады ведет. Наверняка языки иностранные знает и имеет черный пояс по карате.

– Чем могу помочь? – белозубо улыбнулся Супермен. Но глаза остались жесткими, колючими такими. – Излагайте.

Славка изложил. Улыбка померкла, охранник скрипнул зубами. И вдруг неожиданно выругался – по-народному так, без элитных понтов. Из-за того, что убийца проник на крышу гостиницы, Супермен чуть не вылетел с работы. И уже точно остался без новогоднего бонуса. Пришлось уволить двоих толковых парней, с которыми работал много лет – за недосмотр и пятно на репутации отеля.

– На самом деле эта история только на руку нашим капиталистам, – пожал он плечами. – Во всех газетах про «Космос» пишут. Народ валом валит. Скажу по секрету, портье водят экскурсии на крышу, за деньги. Пойдем, я тебе тоже покажу.

Маньяк выбрал правый подъезд. Как будто знал, что в левом, на самом верхнем этаже расположен пост охраны – сидят двое дежурных в окружении мониторов. С пистолетами. На лифте снайпер не поднимался – там камера. Еще одна снимает коридор к выходу на крышу. Про нее Минздрав тоже был в курсе: перекусил провод.

– Как перекусил? – Славка уже рисовал в голове чудовищного монстра с клыкастой пастью.

– Плоскогубцами, – развеял страхи главный охранник.

Осмотрели ту самую камеру. Стажер поцокал языком и прошел на крышу. Вот здесь, небольшой пятачок между двумя большими белыми антеннами – торчат, как уши у слона. Здесь-то и залег человек с ружьем.

– Неужели охрана сразу не увидела, что камера накрылась? У них же явно экран погас!

Супермен грустно кивнул. Заметили, конечно. Сообщили по рации на пост в вестибюле – поднимитесь, проверьте. Но в это время один из охранников флиртовал с продавщицей в киоске сувениров. Не отреагировал. А второй застрял в туалете со сканвордом. Решил, что не выйдет, пока все не разгадает. А там попалось сложное слово – «скафандр».

– Этих двоих и уволили?

Супермен снова кивнул и еще больше погрустнел. Только через полчаса дежурные у мониторов раскачались, один из них спустился на лифте вниз, устроил разнос двум лентяям. Погнал чуть ли не пинками наверх, на другом лифте – со всеми остановками. Вечер же, туристы в номера возвращаются. Маньяка и след простыл.

– Но дверь-то на крышу у вас запирается? – с досадой спросил Славка.

– Однозначно! – отчеканил великан. – Сюда редко кто поднимается. Человек 10–15 в год – кровельщики, мойщики окон, потом еще настройщики антенн…

Что-то щелкнуло – нет, вот реально, будто кто-то за спиной пальцами хрустнул. Славка даже обернулся и посмотрел, нет ли кого сзади… Озарение! Как у сыщиков в книжках. Итак, в высотке на Баррикадной ему рассказали, что снайпер тоже крутился возле «тарелки». Может, заранее знал, какой оттуда открывается обзор?! Потому что бывал там раньше!

– Мне нужны точные данные, – стажер махнул рукой на пластиковые кругляши, – кто и когда устанавливал эти штуки.

9

Майор тяжело опустился на скамейку. Раненых полицейских уже увезли в больницу. Врачи скорой помощи сказали, что сделают все возможное. Но как-то дежурно, не излучали они уверенности.

А вокруг – как на картине художника Ярошенко, – жизнь текла своим чередом. Дворник сыпал песок из ведра, маскировал темно-красные пятна на асфальте. Прохожие, что шли от метро, вполне предсказуемо шарахались от оцепления. Ускоряли шаг – быстрее, бежим, подальше отсюда.

Кстати, почти никто не курил. Вот один мужичонка вытянул из кармана смятую пачку, вздохнул и сунул обратно. Девушка щелкнула зажигалкой… Тут же заозиралась, завертела красивой головой. Страх и ужас! Как будто раньше не замечали предупреждение: «курение убивает». Хотя люди так устроены, что начинают креститься, только когда гром грянет. Или выстрел. Ведь одно дело – читать буквы. Кого сейчас надписями напугаешь? Совсем другой расклад – получить пулю… А пока ни разу не было, чтоб Минздрав стрелял в людей без сигареты.

Следователь до сих пор не разгадал: почему. За что маньяк ненавидит курильщиков? Предположим, в детстве его поймал дед на огороде и больно высек. За то, что петрушку воровал – зажевать первый никотиновый опыт. Психическая травма на всю жизнь, ненависть и маниакальное желание убивать. Возможно? Чушь. Это самого Кольцова в возрасте 9 лет так отучали от курения. Дед лупил портупеей, а был он замполит, рука тяжелая…

Ладно, допустим маньяк – сумасшедший врач. Или и впрямь, чиновник министерства здравоохранения. Заработался. Сбрендил. Пошел убивать. Но нет, тоже ерунда. А снайперская подготовка? Профи ведь стреляет.

– Он больной!

Майор поднял голову.

– Меня по дороге осенило, – взахлеб объяснял Руслан. – У него рак легких. И если этот факт, пусть даже не слишком реалистичный, принять – картинка сложится.

Вот досада. Второй раз его обыгрывает мальчишка-газетчик!

– Докурился, значит?! – вздохнул майор. – А теперь и остальных вот таким странным образом предупреждает о вреде этой привычки?

– Ну, к проблеме-то внимание привлек, согласитесь. Посильнее, чем картинки на сигаретных пачках. Многие паникуют, вот даже наш шеф-редактор на днях бросил курить.

– Да? Жаль, жаль…

Руслан возбужденно расхаживал вокруг скамейки. Когда захватывала идея, он становился похожим на спаниеля: нос по ветру, лапы беспокойно подергиваются. А глаза грустные.

– То есть благое дело затеял Минздрав, по-твоему? – Кольцов зашел с козыря, хотя и понимал, что это жестоко. Но очень хотелось уесть этого умника. – А Людмилу твою и остальных, получается, не жалко. Если вся Москва бросит курить в один день… Значит, убийство женщин, стариков, детей – все не зря?!

Журналист нервно сглотнул. Но нашел в себе силы продолжать.

– Маньяк, скорее всего, неизлечим. А значит и остальных курильщиков тоже записал в смертники. Автоматически. Считает, раз связались с сигаретами – подписали себе приговор. А он приводит в исполнение, по ускоренной программе. Мозг обреченного хватается за соломинку: успеть сделать что-то важное, чтоб помирать не зря. Этот придумал себе миссию, избавить мир от табака. Может, думал так: застрелю пару десятков людей, а остальные резко бросят и спасутся. А может, решил, что ему дали знак свыше и надеется таким образом исцелиться. Кто знает, что у психа в голове, – Руслан пожал плечами. – Тут важно другое. Если маньяк болен и ему стало хуже… Онкология же страшная штука. Боль так скручивает, что…

– Мог начать промахиваться, – согласился Кольцов. – Потому и ребята наши живы.

Через десять минут подошел сержант. Подтвердил: на крыше те же гильзы, что и на прежних точках Минздрава. Замок опять не взломан, а открыт ключом. Правда, на этот раз не удалось уйти бесследно. Нянечка, которая присматривала за малышом в угловой квартире на последнем этаже, слышала не только выстрелы, но и хриплый кашель. Да-да, как раз стояла у открытого окна. Еще удивилась – вот, кто-то же простудился в самую жару…

– Значит, надо проверять не алиби, – подытожил майор, – а диагноз.

10

Славка сидел на газоне, поджав ноги. Как йог какой-нибудь. Хотя, скорее, как пьяный хулиган – волосы всклокоченные, бормочет что-то несвязное, Вокруг разбросаны тетрадки и журналы из ЖЭКов. А на коленях, придерживая рукой, держал самую главную улику.

За нее пришлось сразиться с самой Нинель Юрьевной, кадровичкой солидной фирмы «Антенны премиум». С мегерой в кольчуге из «не положено», «категорически» и «сейчас вам не 37-й год!». Это была эпическая битва, но стажер ее выиграл. Получил список бригад, занимавшихся установкой, настройкой и обслуживанием спутниковых антенн на тех самых крышах.

Пофамильный!

Сложность была в том, что таких – аж сорок человек. И даже если все были разбойниками, как найти среди них Али-Бабу? Только методом просеивания. Берем первую фамилию из списка и ищем в журналах учета. За два года. Если нет совпадений, берем вторую фамилию…

Согласен, проще мешок гороха от чечевицы отделить. Тут вам не Яндекс с поисковыми запросами за долю секунды. И не гениальные умозаключения Пуаро. Тупая, нудная работа. Совсем не то, на что ты, Славка, рассчитывал.

Но другой дороги нет. Возможно, сейчас маньяк как раз смотрит в оптический прицел на очередную беззащитную жертву. Лучше выбросить эти мысли из головы. Отвлекают. Изучаем список дальше – номер семь. Сазанов Евгений Александрович…

– Кольцов, слушаю, – ответил хмурый голос майора. Он только что соскреб с ковра в генеральском кабинете остатки своего достоинства. И готовился засунуть их, по совету все того же генерала, в «сам-знаешь-куда». Если к утру преступник не будет взят под стражу – позорное увольнение перед строем. Хорошо еще, сослуживцев не заставят плевать ему в лицо или бить по щекам, как в корейской армии. Или заставят? Судя по настроению начальства, очень может быть…

– Кирилл Аркадьевич, я нашел Минздрава, – у Славки не осталось сил и эмоций, чтобы радоваться. Голос звучал буднично, как будто таблицу умножения повторял. – Три раза проверил, не может быть ошибки. Записывайте адрес, берите ордер и группу захвата.

Следователь черкнул в блокноте – ехать далеко, в Отрадное.

– Точно он?

– Единственный, кто работал на всех объектах и имел доступ к ключам. Я сижу напротив подъезда, на кухне у него горит свет. Окно нараспашку, видно как он там ходит и…

Кольцов только хотел сказать стажеру, чтоб не лез на рожон – но связь неожиданно оборвалась.

11

Всю дорогу майор матерился. Не переставая. Популярный в полицейских кругах музыкант Сергей Шнуров насобирал бы тут идей на два новых альбома. Даже на три. А все потому, что время от времени, набирая славкин номер, слышал в трубке: абонент временно недоступен.

В одну из пауз пробился вызов от Егора Басова. Толковый опер, умеет работать быстро.

– Кир, ты просил пробить по базе. Но у нас тут практически ничего нет. Зуйко Роман Григорьевич, 49 лет от роду. Холостяк. Позвонил участковому, говорит – хороший мужик, не пьющий, не дебошир. Каждую весну во дворе скворечник вешает. Ветеран войны в Афганистане, между прочим.

– Мы снайперов тех лет не проверяли, – задумчиво протянул Кольцов. – Решили, что «афганский синдром» уже давно никого не мучает, живут спокойно.

– А-а-а, ты своего маньяка поехал брать? Удачи.

– Спасибо, Егор, буду должен. Вот доведется тебе ловить…

– Тьфу-тьфу-тьфу! – заворчал Басов. – Накаркаешь еще.

Майор дал отбой. Попросил остановить машину за углом дома и во двор вошел пешком. Цепким глазом пробежался по окнам девятиэтажки. Металлического блеска нигде не заметил. Но стрелков в армии первым делом учат как раз не стрелять, а маскироваться.

От второго подъезда кто-то тихо свистнул. Славка. Живой и здоровый. Держит дверь, машет рукой.

– Ты почему на звонки не отвечаешь? – набросился Кольцов на стажера. Но ругаться шепотом – это совсем не так грозно и внушительно, как в полный голос.

– Батарейка села, – ответил тот голосом настоящего героя, уставшим и чуть снисходительным. – Я тут помог одной старушке дверь открыть, заодно код узнал. Вот, караулю… ОМОН привезли?

Следователь кивнул, вызвал по рации командира группы захвата. Скомандовал: поехали!

– Кирилл Аркадьевич, вы как Гагарин!

Суровые великаны появились бесшумно. В момент блокировали лифт, отрезали путь на крышу и взяли нужную дверь под прицел.

– Кстати, вот милицию же переименовали в полицию. Значит, ОМОН теперь надо называть ОПОН? – ерунда приходит в голову в самые неподходящие минуты, майор давно это заметил. Но только Славка подобные мысли озвучивает.

Бум! Дверь вышибли с одного удара. Дальше зазвучала привычная мантра: «Никому не двигаться! Лечь на пол! Руки за голову!» И еще целая охапка восклицательных знаков.

Через 27 секунд, – стандартная двушка, чего ее долго обшаривать?! – командир спецназа вышел на площадку.

– Клиента можно упаковывать, – омоновец увидел непонимание в глазах следователя и пояснил. – В полиэтилен. Вам нужен был маньяк живым или мертвым. Тут второй вариант.

Стажер испуганно поежился, но не удержался от вопроса:

– Это вы… его?

Кольцов покачал головой. Выстрелов же не было слышно. Хотя эти парни могли и шею свернуть. Да он и сам, возможно, не удержался бы – разрядил обойму в киллера, погубившего столько народу. Без жалости убил бы гада, а потом списал на самооборону. Потому что тюрьма или психбольница для таких не наказание. Курорт. Но времени прошло слишком мало, даже спецназ бы не успел.

Командир ОМОНа хлопнул Славку по плечу – тот аж присел, хотя и сам был шкаф не маленький.

– Мы свою задачу выполнили. Дальше сами.

Квартира Минздрава была такой… Обычной. Светлые обои, ламинат под канадский дуб. Мебель старенькая, но крепкая. Никаких тайных кладовок, увешанных фотографиями жертв, и прочих признаков безумия. Даже паутины в углах нет. Все, как у нормальных людей.

Маньяк оказался невысоким, но крепким дяденькой. В штанах от спортивного костюма. С голым торсом. Сидел на кухне, прислонившись к стене. Глаза закрыты, вроде бы спит. Только шприц и закопченная ложка на столе намекали: не сон это вовсе.

– Передозировка, – констатировал Кольцов.

Видимо, легальные препараты уже не помогали. Когда каждый вздох режет легкие, как ножом, причем раскаленным ножом, – ты готов пуститься во все тяжкие, лишь бы унять эту безумную боль. А вот нарочно гражданин Зуйко ввел себе смертельную дозу наркотика, или не рассчитал – кто же теперь скажет…

Длинный серый футляр стоял в углу, рядом с ящиком для инструментов. Майор точно знал, что внутри, но щелкнул замочком для проверки – вот она, винтовка Драгунова, лучший друг стрелка. Следователь был уверен на сто процентов, что в шкафу найдется форменная спецовка с фирменной надписью через всю спину: «Антенны премиум». Да неважно, какие там буквы. Именно такая одежда делает человека незаметным. Никто не обращает внимания на подобных специалистов, с вечно-печальными глазами и дежурной полуулыбкой. Никто не замечает их в упор. Даже полицейские.

– Смотрите, Кирилл Аркадьевич! Здесь письмо.

Славка поднял с пола несколько тетрадных страниц. Похоже, их сбросило со стола сквозняком, когда спецназ выбил дверь. Вот, даже отпечаток рифленой подошвы на обороте. Кольцов подошел поближе к свету, из шести лампочек в кухонной люстре горели только две. Пробежал глазами первые строчки.

– Что там? Признание? – жадно спросил стажер.

– Больше похоже на исповедь…

12

Настоящие исповеди бессвязны и обрывочны. Если человек кается в грехах, как по писанному, – значит врет. Большинство людей вину признают, но не верят, что заслужили наказание. Всегда стараются придумать оправдание. Самовлюбленное, трусливое. Черт возьми, даже Бога готовы обмануть – да, грешил, но из лучших побуждений. Не корысти ради! Не мы такие, жизнь такая… Как будто Господь и все его ангелы не видят насквозь их изворотливые душонки. Да что там, любой, кто проработал в угрозыске пару лет, сможет моментально уловить эту нотку.

Кольцов складывал характер Минздрава, как пазл. Отбрасывал лишние слова – в основном, ругательства. Вылузгивал факты из скорлупы боли, злобы и ненависти.

Роман Зуйко вернулся из афганской мясорубки целым и невредимым. Строил планы на будущее, отучился на инженера, собрался жениться. Но тут рухнул Союз, начался полный рынок. Кому нужны инженеры в лихие девяностые?! Работы нет, любимая девушка бросила. По заветам Цоя последние деньги тратил на сигареты – чтобы все было не так уж плохо. Но лучше не становилось.

В какой-то особенно голодный день армейский приятель затащил к бандитам – срочно требовался снайпер. На «стрелку», для прикрытия. В тот момент было по фигу, кого убивать. Дико хотелось выжить, а за стрельбу дали полный чемодан денег – как в кино. Еще и винтовку подогнали с засекреченного завода. И нечего удивляться, там работягам зарплату не платили по полгода. А у них семьи, кормить-то надо…

На следующий день после «стрелки» главаря бригады и его телохранителя, того самого армейского дружка, подорвали в автомобиле. Лихие времена, что ж вы хотите. Зуйко спрятал винтовку на антресолях и начал новую жизнь. В достатке, хотя и в одиночестве. Нет, конечно, женщины появлялись рядом, но никто не оставался надолго. А он и не удерживал. За пару десятков лет сменил несколько работ, кондиционеры вешал, антенны настраивал…

И вдруг в один день все стало не важно. Да, врачи говорят, что диагноз – еще не приговор. Но приговоренным виднее. Операция не помогла. Вторая тоже. Дали полгода – от силы. Однажды слонялся по городу до темноты, не видя вокруг ничего и никого. И вдруг заметил вдалеке вспыхивающие огоньки – студенты курили в сквере. Тут же вспомнилось, как инструктор в школе снайперов учил: если увидишь на вражеской территории такие сигаретные вспышки, целься на пару сантиметров выше…

Кольцов открыл кран и умыл лицо холодной водой. Но ощущение прилипчивой мерзости не отпускало. Это было единственное, что он не любил в своей работе – момент, когда нужно сунуть руку по локоть в зловонную жижу, чтобы выудить недостающие детали головоломки. Или, вот как сейчас, нырнуть с головой.

Гражданин Зуйко не сошел с ума. Что бы там не говорил Руслан со своей журналистской колокольни про «мозг обреченного», ни в какую высшую миссию не верил. Минздрав просто мстил. Людям с сигаретой в руке. Тем, кто еще мог строить планы на будущее. У кого еще были впереди долгие годы, несмотря на вредные привычки. Мстил за то, что сам не доживет до пятидесяти. За то, что его – пусть и совершенно бесцельная, никчемная жизнь закончится слишком быстро.

Минздрав готовился к убийствам долго, методично – искал выгодные точки, делал дубликаты ключей, изучал графики работы мастеров ЖЭКов и дежурства охранников. Даже выбирал время дня, когда солнце не будет бить в глаза. В здравом уме и твердой памяти. Убил бы и больше народу, но из-за болезни после третьего выстрела начинали сильно дрожать руки. Поэтому никогда не расстреливал все десять патронов за раз…

Письмо было адресовано шеф-редактору газеты «Ничего, кроме правды». Следователь задумался на минутку. Потом заметил коробок спичек у кухонной плиты.

– Славка, дай огня.

Запалил страницы с одного угла, повертел – чтобы лучше разгорелись. Швырнул в раковину и смотрел до тех пор, пока пламя не выжрало буквы, превратив бумагу в пепел.

Стажер шумно вздохнул.

– Все-таки улика…

– Улик нам хватит, – кивнул Кольцов на винтовку в углу. – Но, поверь, так лучше. Если письмо напечатают в газете, кто-то может посочувствовать этой сволочи. Или, что еще страшнее – попытаться понять его, начать оправдывать. У нас ведь много таких, сердобольных. Получится, что Минздрав затеял убийства не зря. Что имел право… А меня тошнит от подобной мысли, выворачивает наизнанку.

Следователь направился к двери. Обернулся на пороге.

– Ты давай тут, опись улик по всем правилам, понятых – вон, соседи уже на лестничной клетке шушукаются. Я пришлю перевозку, чтоб тело забрали.

– А вы куда, Кирилл Аркадьевич? К генералу?

– Еще не хватало, – ухмыльнулся майор. – Этот пусть меня завтра перед строем поцелует… В обе щеки.

Похлопал он себя отнюдь не по щекам. Но потом снова стал серьезным.

– Заеду к Руслану, он вроде нормальный парень. Расскажу про снайпера. Не для печати, конечно. Но, ты понимаешь…

– Конечно, понимаю, – Славка подошел к старшему товарищу, посмотрел прямо в глаза. – Читал протоколы. Страшная картина, спать ночью не мог. Хотя я, чужой человек. А он ведь и вправду любил эту девушку, Людмилу… Кстати, пока вас ждал, видел на углу ларек. Они точно продают водку, даже после 22 часов. Хотя и запрещено…

Кольцов молча пожал ему руку.

Повод для драки

1

Москва видела всякое. Соляные бунты. Военные парады. Купеческие свадьбы. В стены домов и камни мостовых, под кожу большого города, давным-давно впрыснули прививку – подумаешь, эка невидаль! Настоящий москвич если и удивляется, так разве что в раннем детстве. Когда узнает, чем мальчики от девочек отличаются. У коренных врожденный иммунитет к чудесам белокаменной. Понаехавшие покорители столицы – да, эти поначалу головой вертят, ресницами хлопают: гляди-ка! Примерно полгода. А потом переболеют и перестанут обращать внимание. Вольются в скучную толпу горожан, бредущих к метро. Туристы – те, конечно, пусть охают, пусть глаза пучат и лопочут смешно, не по-нашенски. Но и эти ахи-вздохи не способны поколебать стойкий московский снобизм…

Но в данном случае иммунитет подвел и коренных: на Константина прохожие все же оглядывались. Поправка: на отца Константина. Не каждый день увидишь, как по Страстному бульвару священник рассекает на серебристом самокате. С серебряным же крестом на груди. Клочковатая черная борода скорее подошла бы пирату, настолько недружелюбно она смотрелась. Но румяные щеки и добродушный взгляд все компенсировали. Именно таких, чуть наивных, но искренних, народ называет ласково и старорежимно – «батюшка». Не нужны им золотые часы, лимузины служебные. Зато они точно знают: Бог не строгий, он всех нас любит. И за все простит…

Батюшка рванул на мигающий желтый, пересек оживленную трассу под гудки и матерок водителей. Он явно спешил. Туда, где ненадолго перестанет быть и Константином, и – тем более, – отцом. А станет просто Костиком. В компанию друзей детства, которых много лет не видел.

Вот и один из них. Генка ждал у фонтана. Пижонский клетчатый пиджак и очки в золотой оправе выдавали в нем рекламщика. Причем из той породы, что стараются вклеить полуголую красотку в любой плакат или видеоролик. Даже в рекламу школьных глобусов.

– Привет, продавец воздуха! – заорал Костик.

– Сам такой, – улыбнулся Генка, обнимая приятеля. – Мы первые?

– Да, остальные подтянутся.

– Где приземлимся? «Елки-палки» на Тверской? Мы встречались с тобой года три назад…

– Опоздал. Там теперь салон парфюмерии.

– Типа, нам одеколон пить придется?

– Нет. Я тут рядышком одно местечко нашел – закачаешься. Волшебная свинина!

– А сан позволяет?

– Конечно. Это у иудеев и мусульман к свиньям претензии. А мы толерантные к любому мясу. Если не в пост.

Неспешно подкрались к зеленовато-медному Пушкину со спины. Но сукин сын не обернулся, не вздрогнул плечами. Проигнорировал. Памятник – он и в Африке памятник.

– Я же удачную мысль подкинул своему человеку из МИДа, – Генка округлил глаза для пущей важности, он всегда так делал, хвастаясь идеями, контактами или девчонками. – Пусть во всех наших посольствах от Алжира до ЮАР поставят такого же Александра Сергеевича. У него же корни…

– И крона кучерявая, – вставил Костик.

Генка не заметил реплики: токующий глухарь продолжал заливаться.

– Представляешь, мою идею одобрили в Кремле! Выделили миллионы денег на 50 бронзовых памятников. А также на курсы русского языка для местной детворы. Потом подумали… Блин, куча денег. Отпилили часть и решили ставить памятники из гипса – они дешевле. Потом еще отпилили, и еще. В итоге повесили большие плакаты с Пушкиным. А мне дали толстенький конверт, с премией. Ее, родимую, и пропьем…

– В моем случае, скорее, прожуем, – ухмыльнулся Костик.

Яркая вывеска обещала ностальгическое путешествие «Назад в СССР» сразу на нескольких языках. Логично. Они же все перезнакомились при советской власти, когда вода была мокрее, трава зеленее, а квартира в Москве могла достаться бесплатно, по очереди. Их семьи получили стандартные клетушки в новостройке на юге столицы. Мальчишки в первый же вечер подрались с ватагой хулиганов из соседнего двора. После чего, прикладывая подорожник к ссадинам, поклялись: отныне один за всех и все за одного…

В полушаге от двери Генка замер, как вкопанный:

– Слушай, зря мы затеяли эту встречу. Не к добру. Подерутся…

– Да брось, мы же верные друзья, мушкетеры.

– А сложилось не как у Дюма. Священником стал Портос, – приятель ткнул Костика в круглое брюшко, – Атос подался в полицию.

– Значит, Эдик у нас Атос?

– Конечно, он же выпить любит. А под мухой проповедей нам задвигал побольше тебя.

– Да-да. Про торжество закона. Вор должен сидеть в тюрьме.

– Так и я про это. Он же Жорку посадил. А мы их сейчас за один стол!

– Кто старое помянет… Жорка год на свободе, с чистой совестью. Хотел бы счеты свести, уже давно бы, – Костик толкнул дверь ресторана, обернулся на пороге. – Постой-ка, Генка, а ты, получается, д'Артаньян?! Кстати, ты никогда не задумывался, в «Звездных войнах» его записали бы в злые персонажи – Дарт Аньян…

– Не, я вообще не задумываюсь. И тебе не советую. Вредно. А я, безусловно, Арамис. Потому что бабник. Пусть Жорка д'артаньянствует. Хотя он, получается, граф Монте-Кристо.

2

По залу бегал поросенок. Живой. Обнюхал блестящие туфли Генки, оставив влажный след от пятачка. Рекламщик нагнулся и почесал кабанчика за ухом. Тот довольно захрюкал.

– Столик у нас заказан. Святой отец плюс три, – подмигнул Костя официанту. Рыжий-рыжий-конопатый, он носил пионерский галстук и красную пилотку с эмблемой «Артека». И идеально вписывался в антураж заведения, половина которого была оформлена под столовую в летнем лагере. Друзья, однако же, выбрали противоположную часть зала – здесь все напоминало парк культуры и отдыха: отдельные кабинки, увитые плющом, автоматы с газировкой и скамейки вокруг столиков. Классические такие скамейки, с табличками «Осторожно, окрашено!»

Поросенок вился у ног, как собачонка, в надежде на щедрые подачки со стола.

– У вас раньше другая свинка бегала. Пожирнее, – уточнил Костик. – Куда делась?

– Убежала, – юноша отогнал животное изящным пинком. – Ребрышки будете заказывать?

– Буду. А к ним разных соусов. Побольше!

Генка даже меню открывать не стал. Смысл? Во всех ресторанах еда одинаковая. Кроме фирменного блюда.

– Вот его давай и салат «Цезарь».

– У нас он называется «ЦК», – гордость за родной общепит горела на конопатых щеках. – Мы придумали привычным блюдам названия с советским уклоном.

– ЦК – не ЧК, – хмыкнул рекламщик. – Неси, пионер!

– Надо же, ты перестал считать калории? – изумился Костик. – Раньше от этого салата уклонялся. Называл абсолютным злом.

– Просто не знал, насколько это вкусно, – Генка вздохнул, но было заметно, что притворяется. – Теперь Цезаря ем по три раза в неделю. Посчитать в килограммах, так я за два года, пожалуй, целиком римского императора сожрал!

– Диктатора, друг мой, – поправил приятель. – Но как же фигура? Уже пиджак не застегиваешь, и второй подбородок появился…

– У Грегори Пека тоже был второй подбородок. Это не помешало ему стать кумиром миллионов женщин по обе стороны Атлантики, – на сей раз вздохнул по-настоящему. Но тут же перевел в шутку. – Да, я с каждым годом становлюсь объемнее. Но голодовку объявлять не планирую. Я сделал открытие: это не жир, а годовые кольца!

«Пионер» угодливо рассмеялся, явно надеясь увеличить чаевые. И предложил принести по такому случаю лимонад «Буратино». Генка юмор не оценил и выбрал пиво.

– А мне молока принесите.

– С молоком быстро не получится. Пока я схожу и подою корову, – снова попытался сострить «артековец», но Костик не дал ему ни единого шанса.

– Лучше подоите помидоры. Буду пить томатный сок.

– Я бы тоже выпил!

Голос раздался из-за плеча. Официант почувствовал холодок между лопатками и понял: а с этим человеком лучше не шутить. Совсем. Слышались в голосе интонации, которые присущи лишь специалистам с Лубянки или Петровки. Когда новый гость шагнул к столу и явил миру рост два метра с фуражкой, нос с интересной горбинкой и глаза цвета мокрый асфальт, – стало окончательно ясно: вопросы здесь будет задавать именно он.

3

– Эдик, дружище! – клетчатое облако заколыхалось над столом – Генка вцепился в широченную ладонь и энергично ее тряс. – Ты, мил человек, неси скорее еды побольше, кубок полный до краев. А то чудо-богатырь наш осерчает, пальнет из табельного.

Эдик сложил из пальцев пистолетик и сделал карикатурный «пиф-паф».

– Я сегодня без оружия. Но если понадобится, – ты же знаешь, Генка, – и голыми руками башку откручу. За дурацкие шутки. «Отвертку» неси! – велел он побледневшему юноше в галстуке. – Самый большой стакан.

Генка подвинулся, освобождая место на скамейке. Эдик сел к столу и расстегнул верхнюю пуговицу.

– Недавно в Египет съездил. Отель был хороший, но местный бармен не понимал мой вариант английского языка. А я забыл, как будет «отвертка». Ничего другого не хотелось. Уже и пантомимой изображал: смотри, бестолочь басурманская, шурупы кручу – не вариант. Лыбится, зараза, и головой вертит. Донтандэстэнд. Тогда пошел к себе в номер, сорвал дверь с петель. Стал орать – хэлп, ай нид сомбади хэлп – спасибо битлам, подготовили. Прибежали халдеи, долго что-то лопотали. Потом пришел мужик с отверткой. Купил у него инструмент за 10 долларов и понес в бар.

– Откуда же у честного полицейского деньги на отпуск в Египте, – не удержался от шпильки Генка. – Уж не оборотень ли ты часом?

– Неужели нельзя решить проблему без разрушений и хаоса? – включился в беседу Костик. – Дверь ломать ради водки с соком… Силен. А ума, значит, не надо?!

Эдик расхохотался.

– Ох, вы даете! Стали такими моралистами? Чуть было не поверил… Думайте, как хотите. Моя совесть спит спокойно. Да и вообще, офицер полиции в огне не горит и в воде не тонет!

– Сомнительная характеристика. Знаешь, что еще в воде не тонет?!

А это Жорка. Подошел неслышно. Крепко сбитый, загорелый, волосы жестким ежиком. Хотя, судя по длине, скорее – дикобразом. Его зеленые глаза смотрели на Эдика цепко, не мигая. А у того моментально заиграли желваки.

Ситуацию разрядил подоспевший официант.

– Буратино? – с наивным видом спросил он.

Повторенная шутка обычно вызывает раздражение, но на этот раз все засмеялись. Жорка одобрительно похлопал паренька по спине.

– Молодец! Мне виски со льдом и побольше мяса!

Официант ушел. Неловкость осталась. Ни мальчишки, ни взрослые мужчины не умеют разговаривать. Только вести монологи и красоваться друг перед другом. А я! А у меня!! От этого непонимания, обиды. Один нюанс: шестилетним пацанам в песочнице обиды кажутся смертельными, но они заживают вместе с синяками. После тридцати поводов для конфликта куда меньше. Но и забыть быстро не получается. Они душат, терзают ночными кошмарами и всячески отравляют существование. Психологи советуют не думать о мести, простить и выбросить из головы. Но кто, скажите, будет всерьез прислушиваться к советам психологов?! Особенно когда те ломят пять тысяч в час… Поэтому для обиженных взрослых мужчин придумали алкоголь. Приятели уткнулись в свои бокалы и ждали, когда же зелье подействует. Отец Константин читал про себя молитву. На всякий случай.

– Кстати, насчет этого… А кто-нибудь знает, почему лед не тонет? – спросил вдруг Жорка.

Застолье сразу оживилось.

– Плотность виски выше, чем плотность льда, – начал умничать Генка. Потом сдвинул очки на кончик носа и сгнусавил голос, как у их школьной учительницы Алисы Наумовны. – Записывайте, двоечники! Жидкость – особая субстанция, которая обладает свойством сопротивляться давлению во всех направлениях и потому выталкивает любые предметы, чья масса это позволяет.

Пародию наградили одобрительными ухмылками. Эдик карикатурно захлопал в ладоши.

– Я в физику никогда не врубался, – признался он. – Думал, раз лед из воды, а в воде есть кислород – видимо, он и тянет лед вверх.

– На меня не смотрите, – отмахнулся Костик. – Я стою за божий промысел. В конце концов, наш Спаситель ходил по морю и не тонул.

– Ох, вы и зануды, – восхитился Жорка. – На самом деле кубики льда тоже хотят жить!

Генка пожевал губы и изрек. Обычно он просто говорил, но тут пришла в голову действительно важная мысль, а их положено изрекать.

– Иногда понимаешь, что всю жизнь делал только кубики льда. А сейчас они медленно тают в чужих бокалах…

4

После второй рюмки в столичных барах-ресторанах заводят разговор про работу. Причем, чаще всего врут. Кто-то про зарплату прихвастнет, чтобы не выглядеть неудачником. Другие покатят бочку на злого начальника, хотя знают: шеф – сволочь, да, но бывают и хуже. Обязательный стандартный стон офисного планктона: как же мы устаем! На минуточку, это с кондиционером и бизнес-ланчем. Шахтеры и сталевары рассмеялись бы «трудягам» прямо в белые воротнички. Но по странному стечению обстоятельств, шахтеры и сталевары редко заходят в столичные бары-рестораны.

– Всегда считал: если буду работать больше, то работы станет меньше. К вечеру. Или к пятнице. К концу месяца, – размахивал пустой кружкой Генка. – Ерунда! Работы меньше не станет. Но трудиться придется больше.

– Замкнутый круг, получается, – почесал затылок Эдик. – И что же делать?

– Надо работать меньше, – Генка принял из рук официанта новую порцию пива. – Раньше я получал заказ и придумывал десять слоганов, чтобы заказчику понравилось. Напрягал мозг. Ночами не спал. Кофе выпил столько, аж глаза стали карими. А теперь придумываю один слоган. Первый попавшийся. И убеждаю клиента, этот – самый лучший. Вот сегодня пришел директор магазина «Планета детства» для беременных мам и грудничков: коляски, пинетки и прочие соски. Я написал девиз: «Залетай – не пожалеешь!» и сэкономил себе прекрасный летний вечер.

– А клиенту понравится? – уточнил Жорка. – Грубовато…

– Пффф! На то и вирус. Запомнится на раз-два и по интернету пойдет гулять. Клиенты приходят к нам не за качеством. Им число заказов важнее. Нажива! А главное, у них альтернативы нет: открытие скоро, рекламную компанию надо срочно запускать…

– Но это же шантаж, – удивился Костик.

– Он самый, – подтвердил Эдик. – Статья 163 Уголовного кодекса Российский федерации.

– И меня в тюрьму посадишь? – неожиданно окрысился Генка. – Я же профи. Знаю, как им будет лучше. Не первый год рекламу сочиняю. Надоело свой мозг за копейки продавать.

– Ты за копейки, а некоторые и вовсе за идею, – Эдик посмотрел на священника, – свой крест несут.

– Не за идею, а за веру. Хотя и у нас все не слава Богу. Недавно, на Троицу, служба. Поднялся на колокольню, и накатила на меня красота. Облака, синева, солнце и золото. Мир будто импрессионисты рисовали – пальцами краску зачерпывали, а потом точками, точками… Короче, заиграл «Лестницу в небо».

– Ничего себе! Плант и Пэйдж в колокольной обработке, – восхитился Жорка. – Вот бы послушать!

– Ходи в церковь чаще, там еще и не такие чудеса бывают, – хитро прищурился Костик. – Или в Ютубе посмотри. Японский турист снял видео, выложил.

Естественно, полезли смотреть. Генка потыкал в экран айфона, сделал погромче…

– Миллионы лайков, – присвистнул он. – Братишка, ты суперзвезда!

– Не-не-не, Суперзвездой был только один, – Костик перекрестился. – А настоятель собора музыкой не проникся. Он в молодости слушал Эдиту Пьеху. Сослал меня в пресс-службу, смирять гордыню. Сижу целыми днями на сайте, чищу богомерзкие комментарии. Народ в этом вашем интернете злой, хуже цепных псов.

– В реальности люди ничуть не лучше. Давно со всех цепей сорвались, – Эдик мрачно водил по столу вилкой. – Столько жестоких и бессмысленных преступлений – растет статистика. Тонем, братцы. У меня в отделе на каждом сотруднике по дюжине дел висит. Не могу же я, как Генка со слоганами. Одного бандита посадить, а десятерых игнорировать.

– Но ты можешь выбить признание из одиннадцати невиновных, – тихо сказал Жорка, рассматривая на свет свой стакан.

Эдик хотел было ответить, но задохнулся на полуслове.

5

Посидели молча.

– Жорка, ты-то сам как? – спохватился батюшка, – На работу устроился?

– Да, нормально. Я в колонии научился чинить все, что ездит. Работаю автомехаником. Оказалось, у меня руки золотые, – улыбка у бывшего зэка вышла чуть смущенной. – А на досуге мастерю сувенирчики.

Он достал из заднего кармана джинсов складной нож. Нажал кнопку, лезвие выскочило бесшумно.

– Даже в Швейцарии таких не делают, – и легким, скользящим движением разрезал стейк в своей тарелке. Мясной кус, толщиной почти в три сантиметра. Как бумагу.

Генка и Костик переглянулись и невольно поежились, словно от сквозняка. Эдик потянулся – дай посмотреть. Вытер салфеткой, сложил нож и сунул в карман.

– Извини, вынужден конфисковать. Лезвие длиннее ладони. С этой игрушкой ходить опасно, могут арестовать. Тебе оно надо?!

– Спасибо за заботу, – пробурчал Жорка с набитым ртом.

– Зато у тебя нормальная профессия, – вклинился Генка. – А то был бы как я, инвалидом умственного труда. Или учителем русского языка…

– Стоп! А какие претензии к русскому языку? – не понял Костик. – Он могуч и богат!

– Богат-то он богат, да денег у него не займешь, – хохотнул рекламщик. – Но учить современных оболтусов правилам грамматики – гиблое дело. Ты видел, как они язык коверкают? И ладно бы только в СМС. Мне в договоре секретарша написала «сто тыщ». В документе! Зачем цифровое поколение учить правильно писать слово «кокошник»? Они не знают, как эта штука выглядела и куда надевалась.

– Наоборот! Старинному слову стоит дать новое прочтение, – Жорка щелкнул ногтем по бокалу, подавая знак официанту повторить. – Да. Да! Нужно придумать кучу современных значений. Кокошник – отличное название для птицефабрики. Нет, лучше! Киосков с курицами-гриль.

– Или бутик Коко Шанель в Москве, – включился в игру Генка. Достал блокнот: записать идею – а пригодится.

Эдик перестал хмуриться.

– А у нас в полиции кокошниками можно называть, к примеру, наркопритоны!

– Ага, кокаин же многие называют «кокошей», – шокировал приятелей своей осведомленностью отец Константин. – И нечего так смотреть. Я с малолетними преступниками почаще твоего беседую. Недавно цитировал им Чуковского, а они ржут и носами шмыгают.

– Точно, крокодил выгуливал сыновей, Тотошу и Кокошу, – Эдик совсем расслабился. Он давно перешел на чистую водку (слышь, пионер, графинчик – триста!) и наколол на вилку маринованный гриб. – Постойте-ка, если «Кокоша» – кокаин, что же тогда «Тотоша»?

– Дурень ты, а еще майор! – засмеялся Костик. – До революции в дворянской среде были популярны детские прозвища на французский манер. Имя Николай сокращали до Коко. Антон же превращался в Тото. Надо тебе иногда читать не одного лишь Чуковского, но и Льва Толстого.

6

Генка опять достал свой навороченный телефон.

– О! А давайте пока мы трезвые… Ладно, не сильно пьяные… Селфи сделаем. Поближе рожи и улыбочку. Замерли, снимаю! Отлично.

– Какой ты двуличный. Минуту назад за русский язык целое поколение готов был растерзать. И тут же – «селфи», – забрюзжал Эдик.

– Каюсь, грешен. По-нашенски это будет «самострел». Модная штука.

– В детстве мы делали самострелы из доски от ящика, прищепки и резинового жгута, – оживился Жорка. – Стреляли зеленой алычой, шпульками проволочными. Повезло, никто не пострадал от наших игрищ. Но было… зыкински.

Словечко из детства, как яркий луч солнца, заставило всех приятно зажмуриться. Каждый вспоминал что-то свое, близкое только ему. Но эти осколочки складывались в большой ностальгический пазл.

– А в третьем классе мы строили конуру для дворовых собак и подхватили стригущий лишай, – Костик почесал бороду. – В школу два месяца не ходили. Карантин, мультики и Жюль Верн.

– Помнится, сижу я на подоконнике, звоню тебе по телефону, – еще были дисковые аппараты, у всех почему-то на кухнях стояли. А по двору идет несчастный Генка. В школу, на вторую смену, – чертики в глазах Жорки водили хороводы и, кажется, прыгали через костер. – Завидовал нам, болящим?

– А то! В школе-то изучали дроби. И проценты. Я в них ничего не понимал, – Генка вздохнул. – До сих пор путаюсь, когда надо чаевые оставлять.

Официант услышал заклинание и появился буквально из ниоткуда. Правда, эффектный выход подпортил поросенка. Он снова крутился поблизости, в надежде на дармовщинку. «Пионер» споткнулся, пробормотал что-то типа: погоди у меня, свинтус. Потом вернулся к дружелюбному тону.

– Талисман ресторана, что с ним поделаешь… Повторить напитки?

Друзья одобрительно зашумели. Стали наперебой обсуждать, какие тайные талисманы и амулетики носили в детстве. Особой популярностью пользовались камни с дырочкой, привезенные с отдыха у моря. На контрольные с собой брали, чтобы удачу приманить. Впрочем, мало кому помогало. В старших классах лучшим оберегом были нунчаки – неожиданная мода, навеянная видеосалонами. Самодельные, разумеется, из палок и веревки. Мало кому удавалось достать настоящую цепь. Нунчаки носили на дискотеку в городском парке. Культовое место: здесь сходились углом три района, как на эмблеме «Мерседеса». А в самом центре – танцплощадка, обнесенная высоченным железным забором. Редкий вечер обходился без массовой драки. Так что экзотическое оружие мальчишки крутили постоянно, задевая при этом, по большей части, своих. Кричали, напрягая связки, по-брюслиному, тягучее «ийяяяя». А потом, по неписаному кодексу чести, бросали палки на землю и дрались исключительно на кулачках.

– Причем мы-то приходили именно подраться с гопниками, – Жорка нанес несколько быстрых ударов по воздуху. – Зачем на эту же дискотеку приходили девочки мне до сих пор не понятно.

– А в ножички как играли! – Эдик достал из кармана отнятую выкидуху, поставил острое лезвие на кончик указательного пальца. – С локтя, с коленки… Челочка у меня редко получалась.

– Да, поэтому тебя обыгрывали даже девчонки, – съязвил Генка. – Помните Эльвиру?

Костик пнул приятеля ногой под столом. Тот намека не понял.

– Неужели не помните? Через два дома от нас жила. Девочка-чингачгук. По деревьям карабкалась, как кошка. Вот вам интереснейший феномен. В детстве мы играли в казаки-разбойники или в прятки. Прятались с девочками в одних кустах. Самым страшным оскорблением для любого пацана было подозрительное: «А, вы там что, целовались?» За эти слова хотелось дать в морду. Но с возрастом подобные подозрения становятся гораздо приятнее… Интересно, кем Элька стала? Чем занимается?

Священник продолжал подавать знаки, но поздно: такого джинна обратно в бутылку не загонишь. Вернулась неловкость. Жорка сверлил глазами Эдика, в его взгляде читалась угроза. И в голосе тоже:

– Да, интересно узнать, как сложилась судьба Эльки.

Первая кровь. Заалела капля – слишком сильно Эдик надавил, дернулся…

– Ее больше нет, – залпом допил водку и сунул в рот порезанный палец. Потом встал, буркнув: покурю на улице. Нож остался лежать на столе. Генка незаметно подтянул опасную игрушку к себе, сложил и спрятал в карман пиджака. Мало ли что, вон как градус беседы растет…

– Грустная история. Очень болезненная для нашего друга. Не надо его расспрашивать, – Костик нахмурил брови. – Года три назад Элька связалась с дурной компанией: то ли киношники, то ли музыканты. Богема, одним словом, гулянки до утра. Вроде они ее подсадили на героин. Умерла от передозировки. Царство небесное заблудшей душе.

– А Эдик тут при чем? – не врубился Генка.

– Они жили вместе, ты разве не знал? Эдик в Эльвиру влюблен был с детства.

– Не он один, – вздохнул Жорка.

7

Верная примета: если в мужской компании вспомнили одну женщину, то и другим придется икать в этот вечер. От Памелы Андерсон до «моей бывшей, ты ее не знаешь». Когда Эдик вернулся к столу, там вовсю обсуждали: за что мужчины любят женщин.

– Хотите страшную правду? – заговорщицки понизил голос Генка. – Альтернативы нет! Мужиков любить противно, а марки – тупо…

– То есть ты женщин собираешь, как филателист коллекцию? – уточнил Жорка.

– Конечно! Никто же не берет первую встречную в жены. Или в любовницы. Долго выбираем. Хвастаемся самыми удачными экземплярами перед друзьями. Мы все коллекционеры, нет?!

– Скучно рассказываешь, – усмехнулся Эдик. – Типичный потребитель: нашел, купил, положил в сундук… Мужчина – завоеватель. Должен осаждать женщину, как неприступную крепость. Или брать штурмом с наскока. Она должна почувствовать силу и выбросить белый флаг. А дальше три дня на разграбление и прочие бесчинства. До победного конца.

– Вот ты Генку потребителем обозвал. Но сам-то не лучше, – укорил Костик. – Завоеватели – эгоисты. Тебе важна победа, а не любовь.

– А что такое любовь? – Эдик изобразил брутальную ухмылку Конана-варвара и развернулся к священнику.

Но ответил ему, неожиданно, Жорка.

– Любовь, это когда ты не владеешь объектом своего счастья. Это как выйти из пустыни в оазис, а там прохладный ручей. Или как слушать пенье птиц, – не тех, которые в клетке, а свободных…

Жорка в третий раз за вечер скрестил взгляды с Эдиком – будто шпаги в поединке. Тот не выдержал, отвел глаза.

– Не надо завоевывать женщину! Подари ей счастье. Тогда она сама захочет быть рядом. Не растает, подобно миражу в пустыне и будет петь для тебя.

Откровение слушали, затаив дыхание. Застыл и официант, принесший очередную перемену напитков. Боялся спугнуть. Эдик первым стряхнул оцепенение и цинично фыркнул.

– Верно говорят, кто семь лет живет без баб, у того крыша едет.

Напряжение снова зазвенело натянутой тетивой.

– Будете смеяться, мужики. У меня обнаружилась аллергия на презервативы, – это Генка вовремя вынырнул из пивной пены. – Точнее на латекс.

– И как же она обнаружилась?

– Как-как… Методом тыка.

8

– Я про женщин много рассказать не могу, сами понимаете. Но… – батюшка изогнул брови самым озорным образом. – Поехал на днях в монастырь один, под Ярославлем. Там поблизости, в лесу, есть камень заповедный, к которому стоит женщине прикоснуться – враз забеременеет.

– Правда?! – изумленным хором спросили трое приятелей.

– Ну-ну. Взрослые люди! Должны понимать, что от сидения на камне детей не бывает. По-другому зачатие происходит. Однако каждое воскресенье едут к камешку толпами. Заодно и в монастырь заходят – помолиться. Что гораздо полезнее. За последние лет пять стала обитель модной, сделали ремонт, ворота резные навесили…

– Грех стяжательства? – ввернул Эдик.

– Отчасти, – легко согласился Костик. – У нас оборотней не меньше, чем в полиции. Но речь не о том. Построили в монастыре туалет для мирян. Солидный, добротный. Двери сделали опять же резные. Но вместо традиционных «М» и «Ж» нарисовали буквы «Б» и «С».

– Да уж, загадка покруче Тотоши будет, – заметил Жорка. – Особенно если невтерпеж!

– Церковный люд понимает: братья и сестры. Но туристки попадают впросак. Ломятся в дверь «Б». Кто думает, это «барышни», кто-то – «бабы». А одна заявила: прочитала как нецензурное словцо, ведь для церкви все женщины – сплошные б… И что, спрашиваю, не обидно?! Нет, отвечает, я же и правда постоянно грешу…

– Живете дремуче, в средневековье: братья, сестры, – Генка встал в позу «Ильич на броневике». – Нужна хор-р-р-рошая рекламная кампания. Послушай профессионала. А то ведь конкуренты стараются… Посмотрите, как дьявола рекламируют. Сколько фильмов про него сняли! И, главное, всегда шикарно показывают. Мой любимый образ – брюнетка в красном кожаном комбинезоне. Или рыженькая, в коротком черном платье с декольте. Обязательно с классными сиськами и яркой помадой. А у Феллини? Маленькая девочка с золотистыми волосами, в белом пиджачке и плиссированной юбке. С нереально чистыми для ее возраста коленками. Красный шарик. Хочешь-не хочешь, но не только я потребитель. Общество у нас такое. Важно привлечь внимание. Иначе никто не будет слушать, что ты там предлагаешь – исполнение желаний, вечная жизнь. Пфффф! Еще докричаться надо, через сотни похожих реклам.

– Или в литературе, – добавил копеечку Эдик. – Уставший от суетного мира вальяжный старик. Черная трость, с набалдашником в виде головы пуделя. Золотой портсигар!

– Да-да, это же основной принцип в нашем деле: показать успех за счет внешних атрибутов. Костюм дорогущий, туфли начищены до блеска. Перстенек подороже, чем у всяких Борджиа. «Роллс-Ройс» на заднем плане… Очевидно же, дьявол не может выглядеть, как работяга, по локоть в мазуте. Иначе никто не поверит в его силу, могущество и в те сокровища, которые предлагаются в обмен на наши души.

– Вот что мы за люди?! – вздохнул Жорка. – Даже дьявола встречаем по одежке.

– А я так скажу: нет никакого дьявола. Его придумали слабаки и трусы, когда хотели убежать от ответственности, – лицо Костика оставалось спокойным, но стакан в его руке бился в припадке. – В древности жили дикари. Боялись молнии, грома, огня… Молились повелителям стихий и всего непознанного, как богам. Античные греки тоже своего Аида не записывали во враги рода человеческого. Такой же олимпийский бог, как и остальные. Должность ему досталась мрачная – командовать загробным миром, наказывать грешников. Начальник колонии строгого режима. Все было просто. За примерное поведение могут и на Олимп забрать. Плохо поступаешь – Харон обратно не перевозит. Выбор оставался за человеком. А Князя Тьмы придумали для отмазки. Якобы по его наущению крали, убивали, насиловали соседских дочерей. Потом каялись принародно: «Лукавый попутал!» Так удобно свалить все свои грехи на кого-то.

– Радуйся, что этот твой, любитель Пьехи, не слышит, – поскреб подбородок Жорка. – Он бы тебя, еретика, не в пресс-службу… В Сибирь бы сослал, или вообще в Бразилию.

– То есть ты думаешь, никто за нашими душами охоту не ведет? – Эдик напротив, отреагировал предельно серьезно. – Не сбивает с пути истинного?

Костик качнул головой, словно бодаясь. Плеснул водки в стакан из-под томатного сока. Выпил, закашлялся. Посмотрел на друзей.

– Человек грешит потому, что слаб. А не потому, что некий Чувак-с-рогами-и-копытами подталкивает его к запретным плодам. Давайте уж себе-то не врать…

9

В любом застолье наступает этот опасный момент. Точка кипения. Мертвая петля. Настроение, подогретое алкоголем и разговорами, достигает какой-то высшей точки и дальше два варианта. Либо душа летит дальше вверх, весело бултыхаться среди облаков и розовых слоников. Либо кубарем катиться вниз, провоцируя камнепады и прочие лавины. В таких случаях спасает песня. Эх, грянул бы сейчас вокально-инструментальный ансамбль про «неба утреннего стяг». Или кто-то дурным голосом караоке спел…

Но друзья остались в тишине. Напряженной. Каждый прятался за своими мыслями, а в них не было ничего хорошего.

Поэтому заказали еще водки.

– Жизнь, братишки, напоминает мой пиджак, – Генка давно скинул импортную вещицу, перебросил через спинку скамейки и тыкал в него вилкой, как в наглядное пособие на школьной доске. – Сплошная клетка…

– Почему не полоса? – вынырнул из задумчивости Костик. – Обычно вы, миряне: ох-ох-ох, черная полоса началась.

– Просто в нашем возрасте у всех есть клетки, из которых нет выхода. Работа. Семья. Дети… Уже не сорвешься, ничего не поменяешь. Мы все в заточении. Без разницы какого цвета прутья – черные, белые, золотые… Главное: выхода нет.

– А я сразу подумал про шахматную клетку, – Эдик налил всем по стопочке. – Обрадовался. Там же четко, по клеточкам. Количество черных и белых заранее определено – поровну. И если знать, что в жизни будет 32 беды на 32 счастья, то в принципе, не так уж обидно.

– С другой стороны, получается, не стоит сильно радоваться, когда начался позитивный период, – продолжал гнуть свою линию Генка. – Ты движешься по белой диагонали и загоняешь себя в угол. Безвыходный!

– И люди вокруг тоже, как фигуры шахматные – либо черные, либо белые? – уточнил Жорка.

– Хуже. Мы серые. И становимся серее год от года…

– Эх, надо было тебе в детстве набор фломастеров подарить, – подытожил Костик. – Двенадцать цветов. Глядишь, заиграла бы жизнь новыми красками.

За это и выпили.

10

– Знаете, мы все время живем, будто черновик пишем, – не унимался Генка. – Помните, на выпускном экзамене сочинение писали – я со страху столько ошибок наделал. Потом переписал заново, получил пять. С минусом, правда. Вот я и думаю: может, хорошо, что мы в жизни ошибки совершали? Теперь пишем начисто, без помарок и клякс.

– А шпаргалками пользоваться разрешается?! – настроение Эдика резко менялось, от горькой тоски и задумчивости до истеричной веселости. – У тебя же огромная коллекция блондинок, брюнеток и каштанок.

– Ты осторожнее, – поддержал друга Костик, но совершенно серьезным тоном. – А то, не приведи Господи, узнает жена и конец твоему сочинению. Придется и впрямь с чистого листа начинать.

Генка плеснул себе водки. Выпил, не поморщившись. Сбил набежавшую слезу мизинцем.

– А она уже узнала…, – и снова потянулся к графинчику. – Приехала от мамы – неделю гостила, – и с порога: здесь ночевала другая женщина. Я в панике озираюсь по сторонам. И ведь вроде никаких улик. Собрал волосы с расчески, пропылесосил, запахи чужих духов перебил своим одеколоном. Отнекиваюсь. Жена стоит на своем и показывает на зеркало в прихожей. О, ужас: помада. Красная. Видимо, одна из моих макияж подправляла, пальцем помаду тронула. А потом пыль с зеркала смахнула, чтобы лучше видеть… Бросился в ноги – прости. Жена повернулась и ушла. Удачно, говорит, что вещи не успела распаковать. Месяц живет у подруги. Со мной не разговаривает. На развод подавать будет. А мы ведь с ней десять лет вместе… Были.

Генка уже не стесняясь размазывал кулаком пьяные слезы. Друзья сочувственно смотрели в стол.

– Все ошибки, которые мы совершаем – из-за женщин, – начал Эдик утешительно.

– Ну, нет, – перебил Жорка. – Все наши ошибки от глупости. Прав Костик, мы сами привозим себе неприятности. И незачем винить женщин, мужчин, партию и правительство или инопланетян. Я, например, как сел в тюрьму? Однажды зимой, за полночь звонит девушка, которую я любил – тайно и безнадежно. Бьется в истерике, кричит: я человека сбила! В двух шагах от моего дома. Оделся наспех, выскочил на улицу. Зима, холодина лютая… Она у машины мечется, как птица с перебитым крылом. Обнимаю, чтоб утешить и понимаю – пьяная. Не в стельку, конечно, так, на пару коктейлей. Смотрю: мама родная, сбила-то двоих – парочка дорогу переходила. В положенном месте – все есть: и знак, и «зебра». Судя по крови на снегу, врачи уже не помогут. Виновата, со всех сторон виновата… И пришла мне в голову идея: спасу любимую. Сунул ей ключи, отправил к себе в квартиру – рыдать и прятаться. Сам думаю – спишу на метель, видимость плохую и скользкую дорогу. Дадут пару лет условно. У меня же характеристики идеальные: не был, не состоял, не привлекался… Собрался звонить гаишникам, а тут машины с мигалками. Видимо, кто-то из окна увидел, вызвал. Скрутили меня, особо не слушали. Повезли в участок. И тогда вспомнил – вот в чем глупость-то: я тоже вечером выпил водки. Из головы вылетело, стресс же, а экспертизу не обманешь… Дальше вы знаете, в газетах читали: пьяный отморозок на чужой машине сбил Ромео и Джульетту, которые только-только поженились. За особый цинизм получил восемь лет. Никогда бы и самым близким друзьям не рассказал. Но девушку защищать больше нет смысла…

11

Первым догадался Костик. Не мудрено, он ведь был самым трезвым.

– Элька?

Жорка кивнул. Приятели смотрели на него с раскрытыми ртами. Один Эдик не выглядел удивленным.

– Ты знал? – спросил его Генка.

– А ты как думаешь?! – отгрызнулся Эдик. – Только устроился в полицию – молодой, борзый, до самых корней докапывался. Мне поручили допросы проводить. Конечно, знал. Но не мог посадить любимую девушку…

– Зато посадил лучшего друга, – печально подвел итог батюшка.

– Он сам выбрал свою судьбу, – жестко сказал Эдик. – Никто не заставлял.

Резко встал и пошел к выходу. Вернулся.

– Генка, я накину твой пиджак. А то стоит полицейский на улице, курит. Я же должен пример подавать. Пусть и в жопу пьяный… Честь мундира, мать ее!

Рекламщик махнул рукой, впрочем, сейчас он думал о другом. Даже не думал. Мозг бился в конвульсиях. Отказывался вмещать всю эту историю.

– Он прав, – не стал спорить Жорка. – Каждый выбирает по себе. Не знаю про религию, но женщину и дорогу – однозначно. Я сам ввязался в это дело. Элька меня ни о чем не просила.

– Почему она набрала твой номер, а не Эдика? – с подозрением спросил Костик. – Да, вы оба были в нее влюблены, но Элька-то отвечала взаимностью не тебе. Да и в той ситуации звонок полицейскому, пусть и начинающему, был бы куда полезнее.

– Прямо отец Браун из старых детективов, везде тайны видишь. А реальность скучна и банальна: вы к тому времени разъехались кто куда. Ты в монастырь, Эдик в общагу на другой конец города. Генка квартиру снимал, чтоб родители меньше пилили… Так что в нашем многоквартирном муравейнике только я и остался. Ближе всех к месту аварии, – Жорка жестом подозвал официанта. – Посчитай-ка нам, любезный.

– Любой каприз, – молодой человек вытянулся по стойке смирно. – Один, два, три, четыре…

«Пионер» подмигнул, причем сразу двумя глазами – как у него получилось?! – и положил на стол красную кожанку с чеком. Опытный работник заранее чувствует, когда компании пора расходиться.

Генка полез в карман пиджака за конвертом с премией. Хлопнул себя по бокам. Подозрительно уставился на пустой графинчик.

– А, да! Эдик вернется, пиджак мой принесет и я счет закрою. Не спорьте! – он тяжело поднялся со скамейки. – Если хотите, чаевых побольше оставьте. А я пока пойду… Надо того… Душу излить.

И нетвердой походкой зашагал к туалету. Костя проследил взглядом его хаотичную траекторию.

– Помнишь, Жорка, мы в пятом классе ходили в зоопарк. У тебя был мячик прыгучий. Ярко-синий. От него еще пальцы красились, не отмоешь. Эдик его медведю в клетку кинул. А тот в секунду сожрал, не разжевывая.

– Еще бы, – улыбнулся Жорка. Искренне улыбнулся, впервые за вечер. А может и за все эти годы. – Мы потом неделю спорили: переваривают ли медведи каучук. Потом про то, совпадает ли диаметр попы хищника и шарика. И главное, какого цвета будут у мишки… Отходы. Синие или нет. И эти вопросы казались нам такими важными!

– Да я о другом, – вздохнул Костик. – Ты ведь совсем не обижался на Эдика, который отнял игрушку. Причем исключительно из зависти, что у него такой не было…

– Тогда все было легко и просто: мирись, мирись, больше не дерись… Костик, зачем мы повзрослели?

– В том-то и беда… Мы не повзрослели. Не только мы, целое поколение. Так хорошо было в детстве, что мы решили в нем задержаться на подольше. Да, обросли мышцами, бородами и проблемами. А в душе остались мальчишками. Обиженными, злыми, напуганными… Надеемся, придет кто-то и за нас решит. Позовет добрым голосом из форточки: ужинать пора! Но ведь и здесь мы эгоисты – хотим перекладывать на других свои косяки. На маму, жену, друзей, шефа, дьявола в конечном итоге… Не замечая, что все зло мы творим сами. Заигрываемся, оголтело и увлеченно. А кто вазу разбил? Это не я. Ее неудачно поставили. Никто не спешит признать вину, потому что не понимает, как жить с ней дальше. С каменюкой неподъемной, которая давит, и давит, и давит… Знаешь, почему я в церковь-то ушел? Хотел сбежать от ответственности. Крутил в институте сразу с двумя девчонками и так получилось, они в одну неделю объявили, что ждут ребенка. Детей. Моих детей, понимаешь? Я представил, что дальше начнется: разборки, метания, с кем остаться, кого бросить и прочее. Среди ночи отправился в ближайший монастырь. Наплел чего-то, уже и не помню. Думал, Бог простит и успокоюсь. Но нет… Одна подруга сделала аборт. Вторая родила девочку. Катюшей назвала. Сколько ей? Лет десять. А я с ней ни разу не разговаривал, видел издали.

– Отчего же не подошел?

– Зачем? Ее воспитывает другой человек, которого она называет «папа». И все эти годы я живу в одном режиме: пытаюсь научиться любить и прощать. Всех. Как в детстве. Мы, недовзрослевшие мальчики, как назло не смогли сохранить в себе именно это. Самое важное. Только ты сумел. Завидую. Хотя и грех… Что-то Генки долго нет, – он оглянулся на темный угол. – Пойду, проверю.

12

Генка предсказуемо рыдал. Ему было жалко. Жорку, который отсидел семь лет за чужую вину. Эдика – он ведь потерял и любимую, и друга. Жену-красавицу, которая прожила столько лет с лживым изменщиком. А больше всех, конечно же, себя. Дурака. Гниду пьяную.

– У вас ведь жизнь. Страсти. Эмоции. По-настоящему, – обрушил он на Костю цунами из слез и соплей. – А я как в дешевом сериале, где все насквозь фальшивое. И нет никаких шансов это изменить. Еще вру, что пишу на чистовик… Костик, я ведь сейчас понял, насколько низок и жалок. Ведь если бы Элька сбила людей возле моего дома и набрала мой номер, я бы не вышел к ней. Я ведь трус. И бездарь. Думаешь, почему на самом деле пишу один слоган, а не десять?! Да потому что не в силах придумать больше одного. Скажи, что делать, Костя? Что мне делать?!

– Для начала, давай-ка, умойся, – утешать священник умел. – Нашел место, чтобы важные вопросы задавать! Да и вообще, лучше поговорим на свежую голову. Давай, приходи завтра в храм. А пока нужно решить, как разъезжаться будем… Я-то на самокате. А вас, алкоголиков и тунеядцев, не в метро же грузить?!

Приглушенный крик раздался в зале ресторана. Потом заголосили на полную громкость: «Уби-и-и-или!!!»

Генка перестал рыдать и почти протрезвел. Друзья столкнулись в дверях, замешкались на пару мгновений. Но к столику первым добежал Костик. Он гнал от себя страшную картинку, не хотел верить, а подсознание рисовало скрюченного, окровавленного полицейского и яростный оскал бывшего зэка. Но лицо Жорки было умиротворенным. В глазах ни тоски, ни боли, которые раньше нет-нет, да проскальзывали. А по груди расползалось рубиновое пятно, так бывает, когда бокал бордо на себя опрокинешь…

Но вино в тот вечер друзья не заказывали.

Жорка лежал на полу. Шебутной поросенок бегал вокруг, повизгивая, толкая пятачком то в бок, то в колени – поднимайся, чего же ты… Официант сидел на корточках и пытался нащупать пульс. Истеричная блондинка за соседним столиком нервно кричала что-то в мобильник по-французски. «Забери меня отсюда», – машинально перевел Костя, вспомнив школьные уроки. Администратор тоже звонил по телефону, но четко и собрано. Вызывал полицию.

– Ваш друг, чудо-богатырь… Пришел с улицы. Заспорили. Выхватил из кармана нож, ударил… Я даже движения не заметил, – рыжий-конопатый говорил извиняющимся тоном, как будто мог остановить трагедию.

– Где… – хрипнул Генка, – где Эдик?

Администратор, не отрываясь от телефонной трубки, показал на выход.

13

Фонари горели ярко, как церковные свечи. Народу на тротуарах было много, все возбужденно галдели. Иммунитет опять подвел: не каждый день увидишь майора при полной форме и в пижонском клетчатом пиджаке. С окровавленным ножом.

– Смотри, вот он! – Костя потянул Генку в соседний двор. На детскую площадку. Там в песочнице сидел Эдик. Сгорбившись. Руки его хаотично двигались, и когда друзья подошли ближе, стало понятно почему. Эдик играл в ножички – сам с собой. Выкидуха, испачканная кровью, раз за разом втыкалась в рыхлый песок.

– Смотрите, все получается. А челочка – нет, – Эдик поднял глаза. Священник попытался разглядеть в них признаки раскаяния или безуминку. Но серые колодцы поразили своей пустотой.

– Я ведь боялся сегодняшней встречи. Ждал конфликта. Упреков. Драки, – Эдик сжал огромные кулаки, аж костяшки побелели. – Ненависти ждал. Я бы понял. А он…

– Простил, – прошептал Костик.

– Вернулся с перекура. Вас нет. Жорка мне и рассказал то, что не хотел при всех… Элька к нему в колонию приезжала. Мне соврала, про фестиваль какой-то музыкальный. Всю правду ему и выплакала. Это ведь не она в ту ночь за рулем сидела, а я…

– Как… ты… мог… – задохнулся от возмущения Генка.

– А что было делать? – взревел Эдик раненым зверем. – Мы тогда крепко выпили. Отмечали с Элькой мой первый успех в полиции. Начало большой карьеры… Я сразу просчитал, Жорка захочет прикрыть любимую девушку. Эльвире пообещал: обязательно отмажу, тюрьма ему не грозит.

– Соврал, тварь! – продолжал яриться Генка.

– Кто же знал, что Жорка тоже пил в тот вечер… Но я сегодня ждал от него как раз такой, агрессивной реакции. Обматерит. Ударит. Я бы понял. На колени перед ним бухнулся и умолял простить… А он молчал, – Эдик продолжал втыкать нож в песок, и стало заметно, насколько сильно у него дрожат пальцы. – Потом спросил: Элька из-за этой истории с наркотиками связалась? Вину пыталась заглушить? А я ведь сам ее погубил. Сначала заставил соврать из любви ко мне. Потом застукал со шприцом… Надо было отправить лечиться. Но стал ей героин со склада вещдоков таскать. Боялся, вдруг в клинике проговорится в беспамятстве о моем преступлении… Бедная девочка. Угасла за год. Я Жорке как на духу страшные факты выложил. А он в ответ: ты сам себя наказал. Страшнее никто не накажет. Но мне не нужно его снисхождения. Я ждал суда, приговора. Очиститься хотел. А тут… Нащупал в кармане пиджака этот проклятый нож…

Вдали послышался вой полицейских сирен. Собаки, бегущие по следу волка, подумал Генка. А вслух выдал совсем другой образ:

– Ты хуже паука, который своим ядом отравляет все вокруг. Ты столько людей погубил. Дружбу нашу растоптал. Тебе нужна ненависть? Я тебя ненавижу. Жалею, что смертную казнь отменили. Ничего, будешь сидеть в тюрьме, пока не сдохнешь. Сволочь!

«А я жалею о том, что мы так и не научились прощать. Не только ближнего, но и самих себя», – хотел сказать Костик. Но не сказал. Молча обнял Генку за плечи и повел прочь.

Сирены выли все ближе.

Content

Стасс Бабицкий
Театральный маньяк

Предисловие

Театральный маньяк

Без предупреждения

Повод для драки