Стасс Бабицкий

Шкура неубитого

I

Сыщик покачал головой.

– Нет, нет, нет. Я не поеду в Петербург, и не уговаривайте.

– Вот как? Вы прямо с порога распознали мои намерения? – насторожился Николай Игнатьев, дипломат из министерства иностранных дел.

– Нетрудно догадаться. Нас связывала всего одна история, да и та случилась больше года назад. За это время вы успели съездить в Константинополь, вернулись оттуда, избежав ареста по обвинению в шпионаже. Промчались галопом по Европам, посетив самых влиятельных монархов. Потом началась война с турками, вас назначили в Государственный совет, руководить комитетом по изобличению вражеских лазутчиков. И вдруг вы неожиданно появляетесь на пороге, говорите: «Здравствуйте, Родион Романович. Давненько не виделись!» При этом фальшиво улыбаетесь…

– Скажете тоже… Фальшиво, – насупился посетитель. – Я ведь могу и обидеться.

– Это вряд ли, Николай Павлович. Сотрудники вашего ведомства лишены эмоций, и обижаться не умеют. К тому же я не в упрек говорю. Вы просто не замечаете, как напряжено ваше лицо. Улыбка на нем смотрится так же нелепо, как шутовской колпак на похоронах.

– Не замечаете, – передразнил Игнатьев, поправляя пенсне. – А вы, выходит, все замечаете, г-н Мармеладов?!

– Может быть и не все, – пожал плечами сыщик, – но достаточно для того, чтобы сделать вывод. Я снова понадобился вам, чтобы изловить шпиона, а поскольку в Москве турецким засланцам делать нечего, вы пришли позвать меня в Петербург. Стало быть, давний сообщник Мехмет-бея[1] нанес новый удар. Как его называл торговец пряностями? Бейаз айы[2]?

– Именно так. Белый медведь вредит на всех фронтах, а вычислить предателя мы так и не сумели, Позвольте, я присяду, – дипломат кивнул на оттоманку в углу, – и расскажу все по порядку.

– Чувствуйте себя, как дома, – Мармеладов привычным жестом подвинул к себе чистый лист и обмакнул перо в чернильницу, чтобы делать пометки.

– Не нужно записывать, – вежливо, но твердо предупредил Игнатьев. – Сведения, которые я сообщу, хранятся в строжайшем секрете.

– Как прикажете, – сыщик откинулся в кресле, демонстративно скрестив руки на груди.

– Ну вот, теперь вы обиделись! Родион Романович, не поймите превратно. Вам я могу довериться, бумаге – никогда. Если враги Отечества завладеют хотя бы обрывками записей нашей беседы, случится страшное. Мы… – дипломат перекрестился, глядя в окно на купола церкви. – Не приведи Господь! Мы проиграем войну.

– Все газеты пишут о сражениях на Балканах и подвигах русской армии, – возразил Мармеладов, – причем так много и часто, что я совсем перестал их читать.

– Перестали? Вас что же, не волнует, выиграем мы войну или проиграем?

– Честно говоря, ни капельки не волнует, – признался сыщик. – Война – это жестокая схватка двух бездушных убийц. Какая разница, кто победит? Будь я судьей, отправил бы предводителей обеих армий на эшафот, причем триумфатора вперед проигравшего, ведь триумфатор погубил куда больше людей – и своих, и чужих.

– Не подозревал в вас подобного чистоплюйства. И наивной веры, что в газетах печатают одну только правду, тоже не ожидал. Газеты сообщают то, что им позволено. Каждая буква на каждой странице дотошно изучается цензорами. Народу нельзя знать, насколько скверно идут дела, – Игнатьев помолчал с минуту, перекатывая неприятное слово на языке. – Скверно… Скверно… Да, лучше и не скажешь. Изначально наш Генштаб строил весь план войны на внезапном вторжении. Тайно проводим армию по территории Румынии, молниеносно форсируем Дунай, переходим через Балканские горы, а там уже и до Константинополя рукой подать. Пока турки сообразят, что к чему и стянут войска на защиту столицы, мы схватим султана за горло, и этот трусливый щенок подпишет капитуляцию. А для того, чтобы запутать противника, первым должен был выступить Кавказский корпус – пошуметь, обстрелять пару крепостей и убедить военачальников Османской империи, что русские идут на Карс и Эрзурум. Идеальную кампанию замыслили, но вмешался Белый медведь и спутал все карты! Он сообщил Надир-паше[3], что основные силы русских двинутся в Болгарию, а на Кавказе мы готовим дымовую завесу. И что вы думаете? Османские агенты подняли мятеж в Абхазии. Пришлось спешно менять планы. Наши войска выдвинулись к Сухуму, отбили его малой кровью. А ночью подошли пять турецких броненосцев, обстреляли город из пушек, и кровь пролилась великая. Прозевали мы налет османской эскадры.

Дипломат вздохнул и закашлялся. Сыщик протянул стакан воды.

– Это лишнее… Кх-м! А, впрочем, благодарю.

Игнатьев пил медленно, поглядывая на собеседника из-под прикрытых век.

– Мы понадеялись, что на том злоключения кончатся… Пустые надежды, Родион Романович. Беды только начинались. Когда армия подошла к Дунаю, там ждала речная флотилия турок. Это был жестокий удар, ведь про неприметный брод у Зимницы османцы прежде не знали. Наша разведка доложила, что этим путем часто пользуются болгарские контрабандисты, именно потому, что он совершенно безопасен, – дипломат барабанил пальцами по донышку пустого стакана. – А тут вражеские мониторы[4] с пушками. Но отступать и искать другие пути – невозможно, это означало бы провал всей кампании. Решили прорываться на вражеский берег с боем. Дождались безлунной ночи, переодели солдат в зимние мундиры – они черные, в темноте не так приметны. Турки эту хитрость быстро раскрыли. Дали несколько залпов картечью. Тысяча убитых за полчаса, представьте себе… Но это еще не самое страшное.

– Что может быть страшнее гибели тысячи людей за раз? – бесцветным голосом спросил Мармеладов.

– Да я не о людях говорю, Родион Романович, ну как вы не поймете?! Судьба государства нашего на волоске. Ведь карту намеченной переправы через Дунай видели избранные офицеры Генерального штаба. Столпы Отечества. Герои былых сражений. До сих пор не верится, что турки завербовали кого-то из них… Ради чего генерал может предать империю? Даже если плюнуть на честь мундира и дворянскую кровь, – к сожалению, для многих это пустые слова… Но на армию сейчас льются миллионы казенных денег. Армейские начальники закормлены до состояния осоловевших свиней и почивают в лужах из чистого золота. Куда им еще?!

– Иуды, обычно, серебром берут, – пробормотал сыщик.

– А? Что? Какое серебро? – прищурился Игнатьев. – Не понимаю, о чем вы…

– Для предателя обычно не так важна ценность чеканной монеты, – пояснил Мармеладов. – Не думаю, что Иуда заявлял первосвященникам: “За тридцать сребреников продам Христа, а за двадцать девять – не стану, маловато платите”… Он хотел совершить деяние, а такие люди обычно не торгуются за каждый грош. Ваш предатель также вряд ли печется лишь о том, как набить карманы.

– Чего же он хочет?

– Это вам виднее. У вас ведь во дворце султана тоже полно доносчиков…

– Полегче, сударь! – Игнатьев вынул из кармана платок, чтобы протереть стеклышки пенсне. – Мне больше нравится называть их “корреспондентами”.

– Как угодно. Но вы не станете отрицать, что среди константинопольских корреспондентов не все продают секреты за золото. Кто-то обижен на султана или его приближенных и жаждет отомстить, других вы держите на крючке за какие-нибудь мерзкие делишки…

– Всякие есть, – согласился дипломат, – и обстоятельства разные.

– Наверняка есть и те, кто искренне верит, что Абдул-Гамид[5] тиран и если он проиграет войну, то это пойдет на пользу Османской империи. Эти люди мнят себя не предателями, а спасителями родной страны. Вот и наш генерал может пребывать в подобных заблуждениях.

– Ловко вы это вывернули, Родион Романович. Не зря я приехал именно к вам! – Игнатьев нацепил пенсне и встал с дивана. – Едемте в Петербург, сегодня же.

– Не поеду, – отрезал Мармеладов.

– Полноте, что за неслыханное упрямство! Разве вы откажетесь послужить государю и Отечеству? Во всей империи нет более важной задачи, чем охота на этого проклятущего Белого медведя. Что за дело удерживает вас в Москве?

– Вы не так поняли, Николай Павлович. Никаких дел у меня нет, но я поклялся, что больше никогда не появлюсь в столице, и не намерен отказываться от этого решения.

– Ах, вот как… За что же вы так ненавидите Петербург? – заинтересовался дипломат. – Или боитесь некстати встретить там кого-то?

– Долгая история, – отмахнулся сыщик.

– История у него! – вспылил Игнатьев, грохнув кулаком по столу. – История пишется на Балканах. Русской кровью пишется! – он отошел к приоткрытому окну, выглянул на улицу, плотно задвинул раму, щелкнул шпингалетом и заговорил уже гораздо спокойнее. – Понимая, что план нашего наступления известен туркам, мы разделили армию и пошли двумя разными путями – один отряд отправился штурмовать горный перевал, как и предполагалось изначально, а другой двинулся на Плевну. Сей неожиданный маневр должен был застать неприятеля врасплох. Мы бы захватили крепость, спустились в долину и окружили вражеское войско с двух сторон. Зажали бы их как орех в дверной щели, чтобы осталось лишь нажать посильнее и раздавить, – он хрустнул пальцами, вскочил с дивана и нервно прошелся по крохотной комнате. – Но предатель успел предупредить нечестивцев. Осман-паша[6] с большей частью своего войска двинулся к Плевне, укрепился там, и встретил нас во всеоружии.

– Зато турки оставили перевал, который охраняли с самого начала. Кажется, он называется Шипка? – Мармеладов достал из стопки бумаг на столе пожелтевший выпуск “Современных известий”. – Да, верно. Наши войска взяли Шипку без особого сопротивления.

Игнатьев медленно вытянул газету из его рук, скомкал и отшвырнул в угол.

– К черту газеты! Я скажу вам то, чего не сообщали никому из гражданских лиц, да и в армии не каждому дано это знать. Мы действительно сумели захватить Шипкинский перевал без больших потерь и разбили турков наголову. Но три дня спустя туда подошел резервный отряд Сулейман-паши[7]. Двадцать тысяч сабель! Отборное войско. Свирепые башибозуки, не ведающие страха и не чувствующие боли. Они бросались голой грудью на русские штыки, только чтобы прорвать защитный строй и дать возможность своим товарищам ворваться на наши позиции. Этих головорезов перебросили из Албании, потому что Белый медведь успел отправить депешу султану. Мы отбились чудом, да еще болгарское ополчение пособило. Но к тому времени османцы подтянули сотню пушек и заперли нас на перевале. И вот мы тратим время и силы на осаду Плевны и оборону Шипки. Не двигаемся с места. Оно и понятно: снимем осаду и перебросим войска к перевалу – турки в спину ударят и уже русская армия окажется в положении расколотого ореха. Оставим горные вершины и усилим натиск на крепость – потеряем проход через горы… Застыли враскорячку. Уже сентябрь наступил, а мы до сих пор не сдвинулись с места. А самое неприятное, мы ни на йоту не приблизились к разгадке – кто же скрывается под шкурой Белого медведя.

– А что говорит Мехмет-бей? – спросил сыщик. – Турецкий шпион в ваших руках, сидит в секретном каземате. Прижмите его хорошенько, может, выдаст имя подельника.

– Не получится, – посетовал Игнатьев. – Упустили мы старого плута.

– Сбежал?

– От нас разве сбежишь? Хотя, пытался. Много раз пытался применить этот свой чудо-гипноз, но после вашего предупреждения его на допросы водили с повязкой на глазах и связанными за спиной руками. И вот однажды зимней ночью он перегрыз себе вены и умер от кровопотери. Про Белого медведя так ни слова и не сказал. Зато мои… Км-м! Мои корреспонденты сообщили из стана вражеской армии, что там всерьез обеспокоены – русский генерал, продающий столь важные сведения, ранен. В связи с этим, он временно отправлен из театра военных действий на лечение в Петербург. Представляете? Коварный ублюдок здесь. Пьет вино, играет в карты и ходит по театрам, как ни в чем не бывало! А я гоняюсь за ним на всех фронтах, – дипломат тяжело оперся о столешницу обеими руками и устало договорил. – Я спешно прибыл в столицу и обнаружил в офицерском собрании дюжину генералов, которые поправляют здоровье и вскоре уедут обратно, к войскам. Один из них предатель, но как его вычислить?

– Арестуйте всех, чтобы уж точно не промахнуться, – посоветовал Мармеладов.

– Что вы, что вы! Скандал будет. Армия взбунтуется… Нет, если до конца недели не удастся вычислить предателя, то иного выхода не останется. Но эту головоломку еще можно решить без лишнего шума…

– Оставьте ваши дипломатические хитрости, Николай Павлович, – усмехнулся сыщик. – Вам не удастся меня завербовать.

– Не понимаю, о чем вы.

– Сперва вы пытались надавить на мои патриотические чувства, когда не сумели нащупать ничего подобного – подсунули головоломку.

– Сами же прежде обмолвились, что жить не можете без всевозможных загадок, – пробурчал в усы Игнатьев.

– Да, а вы запомнили! – одобрительно кивнул сыщик. – Уверен, по долгу службы вы постоянно развиваете свою память, и если потребуется, сумеете восстановить наши прошлые беседы с феноменальной точностью.

– И вы тоже, Родион Романович.

– И я тоже, Николай Павлович. Потому прошу вас запомнить и то, что твержу вам уже битый час: оставьте меня в покое. Я не намерен ехать в Петербург. Разве что вы арестуете меня и увезете в цепях.

– Зачем же сразу – в цепях? Есть еще один способ, вполне приятный для договаривающихся сторон, – подмигнул дипломат. – Я готов компенсировать ваши неудобства, связанные с поездкой в Петербург. Знаете, во время войны у нашего ведомства полномочия практически безграничны. Поэтому могу предложить тысячу рублей. А если мало – то две, пять, десять, сто – сколько попросите.

– На эти деньги вы сможете нанять сотни агентов, более искушенных в выслеживании шпионов.

– Толку-то с тех агентов… Они год ловили Белого медведя, но ничего не вышло. В нашем ведомстве все думают одинаково, а мне нужен тот, кто способен мыслить оригинально. Не по общей выкройке!

Сыщик поднялся со своего кресла и холодно произнес:

– Нет, увольте. Я лучше поеду с вами на передовую, в Балканские горы или к осажденной крепости, но в Петербург – ни ногой.

– Надеюсь, не слишком утомил вас пустяками, Родион Романович! – в тон ему ответил дипломат и вышел, но через секунду его лысина вновь блеснула в дверном проеме. – Буду ждать вашего окончательного ответа в столице, в гостинице «Знаменская». Не приедете сами, так уж не затруднитесь телеграмму отправить.

Мармеладов не ответил. Он поднял скомканную газету, развернул на подоконнике и стал перечитывать заметку про взятие Шипки.

II

Два часа спустя Мармеладов поднимался по скрипучей лестнице на этаж “Московских ведомостей”. В дверях он столкнулся с помощником редактора, г-ном Ганиным.

– А, многоуважаемый критик! – радушно приветствовал тот. – Ждем ваш памфлет, с нетерпением ждем, да-с. Давайте скорее! Хотя… Лучше оставьте у меня на столе. Видите ли, я собрался в трактир, а ваши критики перед обедом читать не рекомендуется. Язва разыграется!

С громким хохотом старик затопал по лестнице, но, не пройдя и трех шагов, обернулся:

– Дырявая голова! Вас же там дожидается… Э-э… Какая-то девица, не запомнил имя. Столичная штучка. Переводчица англицких романов, из тех, что в Европе называют беллетристикой. А по мне это сплошная белибердистика. Подобному хламу самое место в “Библиотеке для дач, пароходов и железных дорог”. Такие книжки барышни читают в парках от скуки, чтобы хоть как-то летний день скоротать, да и забывают на скамейках. Дворники находят, рвут страницы и прячут в кисет с махоркой, чтобы впоследствии накрутить “козьих ног”.

Он спустился еще на пару ступенек.

– Впрочем, оцените сами, вы ведь по этой части дока. Если перевод действительно хорош, то могу посоветовать издателя. Заплатит по грошу за строчку.

Мармеладов прошел через общую комнату, где за узкими столами газетчики сочиняли свои репортажи и фельетоны. Мельком заглянул в кабинет цензоров, равнодушно перечеркивающих крамольные слова и выражения, которые они неизменно – иначе кто кормить-то станет?! – находили в каждой заметке. Втиснулся в закуток г-на Ганина, бросил рукопись на конторку и скользнул взглядом по девушке, сидящей в углу. Простое платье таусинного[8] цвета, шляпка с широкими полями, но без модных цветов и пышных лент.

– Это вы? – робко спросила девушка, вставая со стула.

Темные глаза беспокойно вглядывались в лицо сыщика, словно пытаясь прочитать по морщинам на лбу его мысли.

– Давайте ваш перевод, – Мармеладов довольно резко выдернул тетрадь в коленкоровом переплете из ее болезненно-тонких рук, с чрезмерно бледной кожей, просвечивающей синевой разбегающихся вен. – Что за роман вы выбрали?

– “Дженни Эйр, записки гувернантки”, – пролепетала она, опустив глаза.

– Да? И зачем время тратили? – сыщик пролистал страницы, заполненные аккуратным почерком. – Честно говоря, из всех романов сестриц Бронте этот – наименее стоящий. Если хотите успеха у публики, переводите «Незнакомку». Вот где интриги, тайны и пороки. А историю сиротки, которая чудесным образом находит своего принца, в России читать не станут. В жизни так не бывает.

– Бывает, – горячо воскликнула переводчица. – То есть… Хотела сказать, – смутилась она, – что мне известна одна такая история.

– Вот и поведайте ее миру. Насколько можно судить по этим записям, у вас живой язык, встречаются оригинальные обороты. С таким талантом грех переводить чужие книги. Напишите свою.

Он протянул тетрадь, девушка вцепилась в нее, словно боясь упасть.

– Вы… Вы, что же, совсем не узнаете меня?

Сыщик наконец-то посмотрел на нее внимательно.

– А ведь я сдержала обещание, – девушка глотала внезапно набежавшие слезы. – С того самого дня – помните? – каждое утро молюсь за раба Божьего Родиона. И за мою несчастную Сонечку…

– Полина? – Мармеладов отступил на шаг и изумленно замолчал.

Он всматривался в ее лицо, пытаясь угадать в нем черты покойной жены, но не находил ничего общего. Полная противоположность! Глаза – черней сажи, мрачные и тревожные, каштановые кудри жесткие, топорщатся из-под шляпки беспорядочно, а подбородок разделен на две половины ямочкой и оттого кажется слишком широким. Да и откуда сестрам быть похожими, сводные ведь. Единственное, что роднило Соню и Полину – эти складки в уголках губ… Такие возникают у детей, которые с малых лет хлебнули горечи нищеты, страдали от голода, мерзли в дырявых обносках с чужого плеча, но из последних сил сдерживали рыдания, чтобы не расстраивать беспутного отца или вконец измученную мать. Эти трещинки – особая метка боли и стыда, – остаются на всю жизнь и с возрастом становятся лишь глубже.

Вот и сейчас девушка поджала губы, ощущая дикую неловкость. В ее угловатых движениях сквозило желание немедленно убежать и никогда не возвращаться. Сыщик почувствовал это и нарочито громко заговорил:

– К-какими судьбами в Москве? Вот уж неожиданность! Но отчего же ты выдумала столь странный повод? Перевод романа…

– Я ничего не выдумывала. Это мое новое увлечение – издаю книги для женщин. Знаете, в Петербурге они становятся все более популярными и растут в цене, – она снова смутилась и заговорила чуть быстрее, догоняя разлетающиеся мысли. – Когда зашла сюда и старик за конторкой строго спросил: “Зачем это вы разыскиваете г-на Мармеладова?” я не рискнула назвать истинную причину и стала размахивать тетрадью, которую всегда ношу с собой, чтобы не потерять.

– Вздор, Полечка! Забудь про свою Дженни Эйр. Как ты живешь? Как братец? Сестричка? Погоди, да что же мы вот так, на ногах? Присядем. А лучше пойдем в чайную, и поговорим обо всем.

Он потянул девушку к выходу, но та неожиданно отпрянула.

– Только не в чайную!

– Здорова ли ты? – забеспокоился сыщик. – Дрожишь, глаза блестят. Уж не лихорадка ли это?

– Не время рассиживаться, Родион Романович. Нам нужно ехать.

– Куда?

– В Петербург. Первым же поездом.

Мармеладов взъерошил волосы.

– Да, выдался денек… Все стараются затащить меня в столицу. Сговорились вы что ли?

– Сговорились? – недоумевала она. – С кем?

– Это не важно, Полина. Но… Я не поеду с тобой.

– Как, не поедете? Почему?

– Мне нельзя возвращаться в Петербург, понимаешь? Нельзя. Я стараюсь держаться подальше этого города и всего, что с ним связано. Если я вернусь туда, – он запнулся и поспешно оборвал фразу, – может случиться что-нибудь ужасное.

– Но если вы не поедете, то случится нечто еще более ужасное! – вскрикнула она, тяжело опустилась на стул и сказала потухшим голосом:

– Мой жених умрет.

– Жених? – переспросил сыщик.

– Вас удивляет, что кто-то согласился взять меня в жены?

– Полина, я совсем не то имел в виду. Просто годы пролетели незаметно. Так странно думать, что ты уже невеста…

– Будто вы много думали обо мне все эти годы! – вздохнула девушка. – Нет, вы не верите, что судьба сиротки может сложиться наилучшим образом. Но я теперь тоже в этом сомневаюсь, хотя неделю назад готовилась к свадьбе и была самой счастливой девушкой на белом свете, – она вздохнула еще горше. – Вы, наверное, не помните, а может, и не знаете, но когда умерла маменька, нас пристроили в сиротский приют. Один добрый человек, Аркадий Иванович. Он в Америку уехал… Жили хорошо, никто нас не обижал. Кормили вкусно, учили понемногу. А как сравнялось мне восемнадцать лет, выяснилось, что у нас еще и капитал имеется – по полторы тысячи рублей на каждого. Все тот же благодетель положил, не поскупился. На эти деньги я наняла квартиру, забрала брата и сестру к себе. Открыла артель – книжки издаю. Но я об этом уже говорила. А зимой на катке в Юсуповском саду я встретила молодого офицера и недавно он посватался…

– Узнал про капитал и сразу посватался? – уточнил Мармеладов.

– Что вы! Он до сих пор об этих деньгах не знает ничего, – чистосердечно, и как-то сама запутавшись, призналась Полина. – К тому же Александр из богатой семьи, для него мои капиталы просто смех. Недавно он певице из кафе-шантана пять тысяч рублей отдал без всякого сожаления.

– Похвальный жених! В ожидании свадьбы развлекается с шансонетками, – присвистнул сыщик. – Да еще и тебе об этом докладывает?!

– Нет, это не то! – вспыхнула девушка, вскакивая со стула. – Как вы могли вообразить такое?!

– Ты же сама сказала: отдал кучу денег девице из кафе-шантана. Разве не очевидно…

– А вот и нет! Александр просто пытался спасти бедняжку. Ах, если бы вы знали! Ее держат в том кафе насильно, на положении рабыни. Семья певицы задолжала десять тысяч нечистоплотному дельцу. Этот негодяй обманул их и подсунул фальшивые банковские билеты, но вексель за подписью отца несчастной девушки успел выкупить антрепренер, и заставляет каждый вечер исполнять куплеты, – она запнулась и покраснела. – Омерзительно фривольные куплеты. Я сама не слышала, но Александр, когда говорил об этом, покраснел… В его положении нельзя выглядеть излишне скромным и чувствительным. Армия не терпит сантиментов. Поэтому он и ходит по кабакам с полковыми кутилами, хохочет над всякими пошлостями, и вынужден даже пить водку! Но поверьте, он знает меру и никогда не напивается до бесчувствия. Простите, это лишние подробности. На чем я остановилась?

– Куплеты, – подсказал Мармеладов.

– Верно, куплеты… Страдалица вынуждена петь эту пошлость каждый вечер на публике, раздетая до белья. Жалования ей не платят, все деньги забирают в счет уплаты отцовского долга. Это ужасно! С таким кристально-чистым сопрано пристало в опере блистать… Мог ли благородный человек оставаться глухим к такому горю?! Александр, услышав ее историю, пообещал свернуть шею бездушному рабовладельцу. Но певица вздохнула – вексель-то никуда не денется.

– Можно прогнать мерзавца, – согласился сыщик, – но завтра появится новый кредитор и заставит отрабатывать оставшийся долг.

– Именно это она и объяснила. Тогда Александр предложил выкупить вексель и порвать его на мелкие кусочки. Певица испугалась, что он потребует взамен чего-то более фривольного, чем куплеты, – щеки Полины вновь запылали, – но мой жених уверил, что ничего подобного не случится. Показал фотопортрет с невестой… Мы, знаете, недавно ходили в ателье, Александр носит эту карточку у сердца… Втайне от остальных офицеров.

– Чтобы не выглядеть рохлей в их глазах, – хмыкнул Мармеладов. – Это я уже уяснил. Но что за опасность грозит жениху?

Она окончательно смутилась.

– Дослушайте, и все поймете. Александр поведал мне об этой встрече и сказал, что отнесет деньги певице при первой же возможности, поскольку не может поступить иначе. Я горячо поддержала его намерения.

– И что же, ты совсем не ревнуешь своего жениха?

– Могу ли я ревновать? Он святой! Много вы знаете людей, которые бескорыстно отдадут пять тысяч рублей, чтобы выручить из беды случайно встреченную девушку? На это способны люди с сердцем из чистого золота. А для меня его поступок дороже всего на свете! Вы ведь понимаете почему? Вы понимаете! Кто же сумеет понять, как не вы?!

Тоненькие, как спички, руки обхватили сыщика, голова склонилась к его плечу, и девушка тихо заплакала, прижимаясь лицом к нему все крепче и крепче. Он не сделал движения, чтобы обнять Полину, не стал нашептывать утешительные банальности, не провел рукой по ее волосам, выбившимся из-под съехавшей на бок шляпки. Просто стоял неподвижно, как скала в бушующем море, и лишь пламенеющие глаза выдавали ту бурю, что разыгралась у него в душе.

Спустя пять минут девушка успокоилась, вытерла слезы и заговорила.

– Простите… Я не хотела, но… Не важно… Через два дня Александр исчез. Без всякого предупреждения.

– Он офицер. Может быть, спешно отбыл на фронт?

– Его полк по-прежнему в городе. Я ходила на квартиру к жениху, но выяснила немного. Говорят, он черкнул небольшую записку, вложил в конверт, куда-то с ним ушел и уже не возвращался. Но это письмо он послал не мне! Во всяком случае, я ничего не получила, – она всхлипнула, но на этот раз удержала слезы. – Первое время я не обращалась в полицию, и к эскадронному начальству тоже. Боялась навредить жениху. Ведь идет война и если выяснится, что Александр по непонятным причинам оставил службу, его сочтут дезертиром, а это трибунал и смертный приговор. Выждала еще три дня, потом отчаялась и пошла в участок. Надо мной посмеялись. Сказали, что если у молодого офицера в руках окажутся пять тысяч рублей и певичка, то он вернется, только прокутив с ней все до копейки. Пристав посоветовал: “Сама поищи у шансонетки под юбками”. Это было так мерзко, что я…

– Надо было сходить к певице и задать прямой вопрос, – перебил сыщик, предчувствуя новые рыдания.

– Но я не знаю, как ее зовут! – с надрывом крикнула Полина и тут же зажала рот ладонью, испугавшись, что их кто-нибудь услышит. – Александр упомянул, что девица примерно моих лет, она брюнетка и чуть-чуть картавит.

– Не густо. А кафе-шантанов в столице полсотни наберется.

– Больше, гораздо больше. Но я бы обежала их все, по очереди, однако в такие места приличным девушкам входа нет. Меня попросту не пустили в два или три заведения… Потому я и поспешила к вам, Родион Романович, – она и вправду бросилась к нему, вцепилась в лацканы пиджака и умоляюще заглянула в глаза. – До столицы дошла молва, что вы довольно успешно занимаетесь сыском. Заклинаю, помогите! Больше надеяться не на кого.

Девушка попыталась встать перед ним на колени, но Мармеладов успел подхватить ее.

– Ну, зачем ты, Полечка! Разумеется, я помогу. Приложу все усилия, хотя для поисков одного имени маловато… Александров в России много, один даже на троне сидит.

– Ах да, я не назвала вам фамилии жениха, – стушевалась Полина. – Поручик гвардейской кавалерии Изместьев.

– Красивая фамилия будет у тебя после свадьбы, – улыбнулся Мармеладов и поцеловал девушку в лоб. – Запомни, в дни великих тревог важно не терять головы. И, вообще, ничего не терять, – сыщик поднял оброненную тетрадь в коленкоровом переплете и посмотрел на часы с кукушкой, висевшие на стене. – Мне нужно закончить дела в редакции, отправить пару телеграмм, собрать дорожный саквояж… Стало быть на вокзал я приеду часа через три. Как раз успеем сесть на курьерский поезд.

III

Мармеладов вышел на перрон и зябко поежился. Недавно прошел дождь. Солнечные лучи пробивались сквозь прорехи сизых туч, тщетно пытаясь высушить этот вечно промокший город. За десять лет на столицу изверглись три тысячи ливней, но даже им не удалось отмыть с улиц и домов въевшуюся копоть нищеты.

Петербург засел глубоко в его памяти черной занозой, размером, пожалуй, с Адмиралтейскую иглу. Занозу уже не вынуть, не выбросить из головы, сколько ни пытайся. В Москве еще получалось ненадолго ускользать от этой изощренной пытки, но сейчас игла раскалилась и жгла нестерпимо. Каждый шаг давался тяжело, будто ноги снова заковали в кандалы. Вместо птичьего щебета сыщик слышал голоса – злобные, пропитые, вкрадчивые. Они напоминали о давно изжитом чувстве вины, о той непосильной ноше, что прежде давила на плечи, заставляя сутулиться и прятать глаза от прохожих. Он и теперь согнулся, не в силах поднять голову, переполненную тяжелыми мыслями. Все вокруг казалось исковерканным и безнадежно больным, величественные дворцы, приветливые люди и гарцующие лошади, отражались в темном омуте воспоминаний как уродливые кособокие призраки.

Призраки прошлого…

Полина выпорхнула из вагона и крепко сжала его руку, рассеивая наваждение.

– Слава Богу, мы добрались!

Проводник вынес саквояжи, отдал носильщику и замер с протянутой рукой в истрепанной перчатке. Мармеладов достал из кармана серебряный рубль.

– Доброго дня, ваш-ство! – улыбка железнодорожника засияла гораздо ярче унылого петербургского солнца.

– Какая расточительность! – шепнула Полина. – Вы отдали целый рубль?

– У проводника работа тяжелая, – бесцветным голосом заговорил сыщик. – Вагон в чистоте держать. За кипятком на каждой станции бегать и подавать чай капризным барышням. Открывать и закрывать оконца по первому требованию. Уверен, эти порыжевшие перчатки скрывают изрядные мозоли… К тому же у него двое малых детей и жена серьезно больна.

– Вам-то откуда известно? Разве вы знакомы с этим человеком?

– Я всю дорогу присматривался к его мундиру. Видите, на спине черные отпечатки ладошек? Одни повыше хлястика, другие гораздо ниже. Сыновья обнимали отца перед дорогой, вот и запачкали ненароком. А он за всю поездку так и не снял мундир, чтобы почистить – вечные хлопоты и суета.

– Ладно, про детей вы угадали, – согласилась девушка. – Но почему решили, что это непременно сыновья, а не дочки?

– Я не угадываю. Я изучаю фрагменты головоломки, а потом складываю их то так, то эдак, пока картинка не соберется полностью, – пояснил Мармеладов. – Отпечатки на мундире – это угольная пыль. Проводник живет бедно, потому пристроил своих детей помогать кочегарам, грузить уголь на паровозы во время стоянок. Это тяжкая работа, не для девочек. Зато мальчишки всегда на вокзале, вот и провожают отца.

Полина обернулась и чуть не упала, запнувшись о кованый сундук, оставленный посреди перрона.

– Ах ты ж… Понабросали! – возмутилась она, но мигом позабыла о досадной неприятности и задала сыщику новый вопрос. – Про больную жену как узнали?

– У проводника правый карман набит цитрусовой кожурой. Он лимон чистит, режет кольцами, чтобы пассажирам к чаю подать. А кожуру в карман собирает, чтоб дома отвар сделать. Добавит туда мед, вот и готово средство от кашля. Сам он по виду здоров, дети трудятся – тоже не хворые. Остается кто? Жена. Хотя, если кашель мучает ее в начале сентября, то это вряд ли простуда. Скорее чахотка, стало быть, уже ни отвар, ни доктор не спасут. Но на этот рубль проводник купит жене теплый платок из козьего пуха, да детишкам по прянику.

– Или пропьет от жизни такой, беспросветной, – вздохнула Полина.

– Не думаю. Он на все семь вагонов единственный из проводников, от которого поутру не пахнет водкой. Чего ты взъелась на меня за этот рубль? Я же не пять тысяч ему отдал, в самом деле.

Она залилась краской и отстала на два шага. Некоторое время шла по перрону не показывая виду, что знакома с Мармеладовым, но у самого входа в вокзал догнала сыщика и взяла за руку.

– Простите мою вспыльчивость. Рассердила категоричность ваших суждений, не люблю тех, кто строит из себя всезнайку, – Полина скорчила смешную гримасу. – Зато я убедилась, что вы настоящая ищейка! С таким чутьем нетрудно будет разыскать Александра.

– Для начала нужно напасть на след певички.

– Но как? Вы же не планируете обходить все эти вульгарные кафе…

– На это уйдет не меньше недели, а времени и так уже потеряно достаточно, – перебил сыщик. – К тому же в грязных кабаках, среди смрада, дешевого парфюма и табачного дыма, ищейке трудно взять след. Там ищейка бесполезна. Нужно нечто иное… Известно ли тебе, Полечка, как французы собирают трюфели? Они берут поросенка перигорской породы, который охоч до этого лакомства, и запускают в лес после дождя, когда грязи побольше. Сами просто крадутся следом, ждут, пока свиненок выкопает гриб из сырой земли, бьют по запачканному пятачку, отбирают деликатес и продают гурманам втридорога. Мы будем действовать также. Для того чтобы найти конкретную певицу в Петербурге, нам пригодится помощь специалиста по поиску шансонеток и иных талантов подобного рода.

– Лучшего специалиста?

– Напротив, худшего. Самого, что ни на есть, отвратительного. Обожающего копаться в грязи и обманывать своих нанимателей. Нам нужен не поросенок, а настоящий кабан!

– И вы нашли такого?

– Сразу двух. Я отправил им телеграммы и назначил встречу на Николаевском вокзале.

Полина огляделась по сторонам.

– Но как они узнают к кому подойти?

– Я сообщил, что буду стоять под императорским вензелем ровно в полдень, – сыщик кивнул на позолоченный барельеф. – Давай отойдем к стене, не то нас затолкают. Хочу предупредить, что телеграммы я подписал именем своего приятеля Ивана Кузьмина, известного в Париже антрепренера. Иначе этих жуликов не заманишь, а нам очень нужен трюфель.

– Понимаю вас и не осуждаю за этот обман. Готова подыграть по мере сил. Что я должна говорить?

– Ничего, Полечка. Ты должна молчать, что бы ни случилось.

Они стояли, разглядывая проходящих мимо пассажиров. В вагонах все разделялись по классам, но здесь, на вокзале, перемешались в одну суетливую толпу, напоминающую ежа – отовсюду топорщились удочки любителей рыбалки, зонтики от солнца и зонтики на случай дождя, белоснежные трости царскосельских ловеласов, длинные рукоятки крокетных молотков и не менее длинные черенки садовых лопат. Толпа сопела, шипела, возмущенно взвизгивала и ругалась на все лады. В один момент из нее кубарем выкатился прилично одетый мальчик, прижимающий к груди бело-зеленого воздушного змея с оторванным хвостом, но его тут же втянули обратно.

Часы пробили полдень.

– Первый прибыл, – Мармеладов тронул Полину за плечо и указал направо.

Через толкучку к ним пробирался высокий смуглый господин, одетый во все черное.

– Его зовут Долговязый Пьетро, – пояснил сыщик. – Выдает себя за итальянского импресарио, хотя приехал из Ростова, того, что на Дону. Насквозь фальшивый тип, прямо как брильянт в его булавке для галстуха.

– Откуда вам известно, что брильянт – подделка? – удивилась Полина. – Разве можно с такого расстояния распознать?

– Разумеется, нет. Но возле Пьетро крутились карманники – я насчитал как минимум трех, а на камушек не позарились. Стало быть, он не настоящий.

– Зачем же нам связываться с таким обманщиком?

– Он главный поставщик заграничных певиц в частные оперы и иные увеселительные балаганы. Правда, все итальянские примадонны на поверку оказываются румынками или осетинками, но надо признать, что под его крылом обитают девицы не без таланта. А вот и второй кабанчик!

Мармеладов повернулся налево и приветливо махнул рукой толстяку с идеально круглым лицом, в центре которого располагался огромный нос, покрытый ярко-красными прожилками. Мелкие глазки заплыли жиром до такой степени, что цвет их невозможно было определить – из щелочек проглядывали только черные точки зрачков.

– Погляди, как вырядился. Синий сюртук, белый цилиндр и голубой галстух. С каких это пор в столице вошла в моду столь вызывающая нелепица? – сыщик обратился к Полине, но та не ответила, завороженно глядя как толстячок пытается протиснуться боком между двух носильщиков с баулами на плечах. – К нам спешит сам Тарас Холодзяжко. Этот хлыщ привозит девиц для кафе-шантанов из Поволжья, причем не брезгует связываться с притонами и портовыми кабаками.

– Разве вы с ними знакомы?

– Нет. Но театральный критик “Московских ведомостей” прежде работал в столице и подробно описал мне этих двух субчиков. Исключительно для того, чтобы я держался от них подальше. Однако я считаю, что лишь подобные хитрованы способны отыскать певицу, которая нам интересна.

IV

Толстяк подкатился к ним на пару секунд раньше долговязого.

– Какая радость! Счастье и ликование! – причитал он, хлопая себя ладонями по широченным ляжкам. – Г-н Кузьмин, собственной, так сказать, персоной. Давно, давно мечтал познакомиться. Пожать вашу руку!

Он потряс ладонь сыщика своими пухлыми пальцами и попытался обнять Полину, но та отшвырнула его возмущенным воплем. Ничуть не смутившись, Холодзяжко продолжал рассыпаться в любезностях:

– Ох, батенька, что же вы устроили в Париже. Варьете а-ля рюс. Грандиозно! Божественно! Самому посетить не довелось, но наслышан, наслышан.

Недовольный Пьетро перебил его дребезжащим баритоном.

– Это как же понимать, Иван Яковлевич? Вы отправили телеграмму мне, а потом позвали конкурента?

– Ха! Конкурент? Будто бы нам есть, что делить, – тоненько завизжал толстяк. – Петербург – город большой, певичек на всех хватит. А мне вы написали, что ищете деву особенную. Или, может статься, уже отыскали?

Он покосился на Полину и панибратски подтолкнул Мармеладова локтем.

– Нет, сударь, это mademoiselle[9] Авелин, – сочинил на ходу сыщик. – Она почти не понимает по-русски, но весьма расторопно управляет труппой в моем варьете.

– Понимаю, пони-и-има-а-аю, – Холодзяжко облизнулся. – Я тоже люблю таких… Молоденьких, так сказать, и расторопных. Чую, мы с вами найдем общий язык.

Пьетро нахмурился еще сильнее.

– Я требую объяснений, г-н Кузьмин! Вы присылаете телеграмму, обещаете мне щедрый гонорар за то, что помогу отыскать певицу для осеннего сезона во Франции. Просите встретить вас на вокзале, и я бегу сюда, бросив все дела, из уважения к вашей…

– Щедрости, – толстяк захохотал, отчего его щеки задрожали, словно холодец на блюде. – Сто рублей-то на дороге не валяются.

– К вашей репутации, – сурово продолжил импресарио. – Но вижу, что вы затеяли какую-то сомнительную игру, допустив в наш тесный круг этого шарлатана.

– Шарлатана? Смеете меня оскорблять? Немедленно извинитесь или я вам губы откушу!

Мармеладов примирительно вскинул руки.

– Господа! Гос-по-да! Зачем же ссориться? Я призвал вас обоих потому, что крайне ограничен во времени. Завтра вечером я уезжаю, и, стало быть, завтра утром мне нужно послушать, как поют ваши пташечки.

– Завтра послушать? Но почему не сегодня? – все еще сомневался Пьетро.

– Сегодня я обещал mademoiselle Авелин ужин в лучшем ресторане Петербурга и балет в Мариинском театре. Она обожает балет, а я не могу ей ни в чем отказать. Но давайте же обсудим все детали нашего соглашения за обедом.

– Куда поедем? – оживился “итальянец”. – В «Лейнер»[10] или к братьям Пивато[11]?

– Видали идиота! – цыкнул Холодзяжко. – Сказано же: в лучший ресторан г-н Кузьмин собирается вечером. А пока и кухмистерская[12] сгодится. Я знаю пристойную, на Двенадцатой линии.

Он сноровисто подхватил саквояж сыщика и поволок к выходу, приговаривая:

– Вообразите, блюда высочайшего сорта по доступным ценам. Вообразили? Скоро сами убедитесь, что там именно такие и есть. Волшебство! Пир Валтасара! И не придется, так сказать, лишних денег тратить, – толстяк споткнулся о чей-то узелок, отшвырнул его ногой и обматерил незадачливого пассажира, кинувшегося за своими пожитками, после чего продолжил елейным тоном. – Если есть лишние деньги, лучше мне отдайте. Да вы все отдадите, батенька, когда певицу мою услышите. Соловей! Что там – райская птица и та не возьмет столь высоких нот…

Идущий позади всех Пьетро скрежетал зубами от злости.

Холодзяжко не умолкал всю дорогу, разглагольствуя о разных пустяках. Утомив всех собеседников, он перебрался на козлы извозчика и стал собачиться с ним.

– Здесь сверни! Ты что, дороги не знаешь? Через канаву-то быстрее.

Он выскочил из коляски, проявляя неожиданную прыть, и первым спустился по ступенькам в подвал.

– Извольте видеть, г-н Кузьмин, как и обещал вам – столовая фон Дервиза! За этой неказистой дверью ждет роскошный обед на любой вкус, лишь бы только этот вкус в организме присутствовал. А то ведь у некоторых, так сказать, нет ни вкуса, ни совести, – толстяк покосился на Пьетро.

– Мамма миа! Вы все не уйметесь? – взвился тот. – Я вам ребра пересчитаю! Если, конечно, доберусь до них через раздутый мамон.

Сыщик плавно вскинул руки, словно дирижер в опере.

– Господа, предлагаю перемирие. Давайте отложим острые стрелы на время обеда и делового разговора. Сегодня вы не конкуренты, а союзники. Ваши таланты будут прославлять Россию на парижской сцене. А чтобы никто не беспокоился по поводу вознаграждения, и того, кому именно оно достанется, – Мармеладов понизил голос до доверительного шепота, – я заплачу вам обоим.

– Великие слова! – восхитился Холодзяжко. – По таким словам постигаешь, что перед тобой поистине великий человек. Человечище!

– Но заплачу после прослушивания, – добавил сыщик.

– Само собой, – вздохнул Пьетро и шагнул вслед за ним в дверной проем, пригнувшись, чтобы не стукнуться о притолоку.

Кухмистерская разделялась на большую комнату с общим столом, где как раз сейчас обедали студенты и писари из окрестных контор, и четыре отдельных кабинета. Холодзяжко повел всех в дальний уголок.

– Ближе к кухне, – пояснил он, – а значит, суп не остынет, пока будут нести, и остальное, так сказать, тоже.

Мармеладов любил подобные трактиры с простой кухней и шумной компанией, в другой день он сел бы за длинным столом – побеседовать с незнакомцами, послушать байки и сплетни. Но приходилось изображать владельца варьете, приехавшего из Парижа, поэтому он придирчиво изучил меню, отказался от обеда из общего котла и заказал цыпленка, запеченного целиком, а для Полины – фрикасе из кролика. Девушка играла роль безукоризненно и с большим воодушевлением, она игнорировала сальные остроты толстяка и пристальный взгляд Пьетро, изредка перебрасываясь короткими фразами на французском языке со своим спутником.

– Вот вы, Иван Яковлевич, говорите: заплачу обоим, – подхватил разговор с нужного места Холодзяжко, когда заказы были сделаны и половой убрался восвояси. – Но ведь певица-то вам требуется одна, так сказать, в единственном экземпляре. За что же тогда второму платить?

– Опять началось?! – взревел Пьетро.

– Успокойтесь, мой дражайший друг! Я же спрашиваю, держа в уме наш совместный интерес. Ведь если второму платить, по сути, не за что, зачем обещать деньги? Г-н Кузьмин не из тех, кто сорит ассигнациями попусту. Вот я и подумал, – щелочки глаз подозрительно сощурились, сомкнувшись в тончайшую линию, – а нет ли здесь какого обмана?

Импресарио задумчиво теребил булавку с фальшивым брильянтом.

– Вы намекаете, что…

– Я не намекаю, а говорю прямо, никуда не сворачивая с пути истинного. Допустим, в парижском варьете появится певица, приехавшая из Петербурга. При хорошем репертуаре это может вызвать ажиотаж. Публика обожает все свежее и горячее, – толстяк прервался, чтобы попробовать грибной суп. – Да-с, горячее и свежее. Но подумайте, мой несчастный простачок Пьетро… Зачем для этого везти певицу из Петербурга? Ведь можно любую девку из кордебалета обрядить в сарафан, нахлобучить на темечко кокошник – вот вам и певица из Петербурга. Кто проверит? Публика – не жандарм, она документ спрашивать не станет. Верно я говорю, Иван Яковлевич?

Сыщик округлил глаза, изображая бескрайнее удивление.

Холодзяжко довольно хихикнул:

– Угадал, вижу, что угадал! Потому что все мы так делаем, и это вовсе не обман. В этом и заключается соль нашего искусства, так сказать, высочайшее мастерство перевоплощения. Заставить парижского буржуа поверить в сказку, которую ему показывают на сцене. Также и для нашей публики мы придумываем своим мармозеткам французские имена: очаровательная Козетта, проездом из Парижа в Берлин. Никто не задается вопросом, а за каким чертом эта краля делает крюк в две тысячи верст, чтобы спеть перед захмелевшими гусарами или матросами? На том и держатся все кафе-шантаны, что тамошняя публика пьет без удержу, что в Петербурге, что в Париже, да хоть бы и на острове Мадагаскар!

– Но если певица не нужна, – Пьетро заблудился в лабиринте рассуждений коллеги и никак не мог найти выход, – зачем же тогда г-н Кузьмин ехал в такую даль?

– Спросите меня «Ззачем?» и я отвечу! Мы соберем самых успешных певиц столицы, он послушает их лучшие песни и украдет весь репертуар наших кафе-шантанов.

Мармеладов шумно отодвинул тарелку с нетронутым цыпленком и потянулся к графину, чтобы налить воды. Толстяк истолковал этот жест по-своему, затараторил испуганно:

– Нет, нет, только не уходите! Вы уж простите меня, Иван Яковлевич, я не рискнул бы вас обидеть столь резким словом. Не смог подобрать ничего иного, по смыслу подходящего. Украдет – это я, так сказать, с глубочайшим почтением. Преклоняюсь перед вашим замыслом. Восхищен и раздавлен! Как же я сам ничего эдакого не придумал. Одним махом собрать все песни и уехать с ними в Париж. Гениально! Божественно!

Холодзяжко лил елей через край, умасливая парижского гостя. Сыщик притворно нахмурил брови, и поднес салфетку к губам, чтобы скрыть улыбку.

– Как же он запомнит столько всего? – изумился Пьетро. – Романсы, куплеты, водевильчики…

– Мой доверчивый недотепа! Скольких певиц вы хотели показать завтра нашему парижскому гостю? Дюжину?

– Вроде того. Всех, кто совпадает с приметами из телеграммы…

– Дюжину или вроде того. Поверьте, и я бы привел не меньше. Выходит, две дюжины, – толстяк умудрялся есть суп в перерывах между возгласами и стенаниями, тарелка его почти опустела. – Две дюжины, как вам это нравится?! Каждая споет по две песни, ведь любая из них мечтает уехать в Париж. А сколько он обещал заплатить?

– Сто рублей.

– Сто рублей вам, сто рублей мне. Выходит двести рублей. За эти крохотные деньги г-н Кузьмин услышит полсотни песен. Полсотни! Этот репертуар принесет ему многие тысячи! А запоминать уважаемому гостю не придется. Запоминать будет она, – пухлый палец устремился к лицу Полины, девушка брезгливо поморщилась и отвернулась. – Слыхал я, что есть такие уникумы. Память у них с секретом. Услышат раз песню – и могут повторить дословно. Причем на любом языке, даже когда языка этого совсем не знают.

– Возможно ли такое? – лицо Пьетро покрылось испариной.

– Еще бы невозможно! – Холодзяжко откинулся на спинку стула и сделал знак половому принести котлеты. – Заметьте, что г-н Кузьмин не спорит и не пытается оппонировать мне. Сей факт доказывает, что я категорически прав. Не правда ли? Признайте, что моя проницательность, так сказать, впечатлила вас и заставила отказаться от вероломных намерений.

Мармеладов покаянно опустил голову:

– Вы раскусили мой замысел.

– Замысел? Да это мошенничество! – Пьетро вскочил, возмущенно потрясая кулаками.

– Ну-ну-ну, мой славный мальчик, не нам с вами размахивать лилейным знаменем добродетели! – увещевал толстяк, пожирая котлеты. – Сами не без греха, но ведь на раскаявшихся, так сказать, грешниках весь мир стоит, и стоять будет. Ныне, присно и во веки веков. А в том, что г-н Кузьмин раскаивается, я уверен, как в том, что эти котлеты нарубили из телятины. Не желаете попробовать и убедиться? – он наколол кусочек на вилку и помахал перед лицом импресарио. – Нет? И прекрасно, мне же больше достанется. Но они из телятины, уж поверьте на слово.

– Что вы привязались со своей телятиной! – продолжал яриться долговязый. – Жрите хоть жабу болотную. Нам-то что теперь делать?

Сыщик не успел ничего сказать, Холодзяжко накинулся на него, размахивая вилкой, будто шпагой:

– Мы будем делать ровно то, для чего нас наняли, а вот г-ну Кузьмину придется раскошелиться. Да, да, вытрясайте все из своих карманов! Знаменитый петербургский репертуар стоит гораздо дороже двухсот рублей, слышите? Придется вам заплатить по тысяче каждому! И не станем обижать друг друга презренными векселёчками или банковскими билетиками – сами знаете, их легко подделать. Охота вам получить расчет, так сказать, фантиками от конфет, мой алчущий соратник? Ни Боже мой! Вы желаете забрать свою тысячу полновесным золотом. И я тоже желаю этого, всем сердцем желаю. А сердце у меня, осмелюсь доложить вам, огромное и страстное.

– Погодите, Тарас! – зашикал Пьетро. – Меня совсем запутали ваши езуитские выкрутасы! Вы предлагаете привести певиц на завтрашнее прослушивание, как мы и собирались сделать это с самого начала, и отдать наши песни этому парижскому франту. Так?

– Так, именно так и только так!

– Но вы же сами возмущались и клеймили г-на Кузьмина…

– Клеймил? Я? – фыркнул Холодзяжко в стакан с клюквенным морсом. – Ну, пусть клеймил, если вы так это расценили. Надеюсь, наш достопочтенный гость имеет на сей счет отличное от вашего мнение. Ибо, поверьте, Иван Яковлевич, я никогда не осмелился бы клеймить столь благородного представителя нашего круга. Я лишь смиренно умолял прислушаться к голосу справедливости, и если справедливость избрала, так сказать, мой голос – пусть будет именно так. Главное, что ни вы, ни я, ни г-н Кузьмин, – никто не останется внакладе. Видите, как замечательно я все уладил?

– Мамма миа, что за балабол! Я ни хрена не понял.

– Да что же тут понимать? Ступайте, мой непонятливый строптивец, и готовьте вашу дюжину к выступлению. А уж я позабочусь, чтобы нам выплатили все до последнего грошика.

Долговязый Пьетро кивнул и поспешно вышел из кухмистерской. Ему настолько опротивело словоблудие толстяка, что к горлу подкатила тошнота. Но уже на улице предвкушение щедрого вознаграждения, которое нежданно-негаданно выросло в десять раз, вызвало у него ощущение полнейшего счастья, и к стрелке Васильевского острова импресарио подходил, уже беззаботно насвистывая.

V

В это время у фон Дервиза подали чай с вареньем. Тарас Холодзяжко схватил с блюда самый большой крендель и сжевал его в полной тишине – чинно, неторопливо, будто на светском приеме. Стряхнул крошки с сюртука и горделиво изрек:

– Итак, я устранил подлого обманщика. Обсудим ваши интересы в более приязненном, так сказать, ключе.

– Обманщика? – Мармеладов изобразил изумление.

– Конечно! Этот Пьетро хочет выставить дюжину девиц, подходящих под приметы, описанные в телеграмме. Но половина его брюнеток – крашеные, уверяю вас, а картавить их можно научить за полчаса. Любая шансонетка со стажем сумеет обмануть и доверчивую публику, и такого разборчивого профессионала, как вы. Которая бы вам не приглянулась, не показалась той самой девицей – окажется l'imitation[13], а попросту говоря – фальшивкой.

– Почему вы так уверены в этом?

– Да потому что я знаю, какую именно барышню вы ищете!

Толстяк ухватил вазочку с вареньем и отхлебнул прямо через край. Затем достал из кармана телеграмму и прочитал ее, обильно сдабривая собственными комментариями:

– “Для парижского варьете мне нужна брюнетка возрастом до двадцати лет…” В петербургских кафе-шантанах столь юных певиц можно пересчитать по пальцам. Нашей публике по нраву красотки постарше, более искушенные в амурных делах, чтобы двигались соблазнительно и навевали сладость грез… Хотя иные девы уже с четырнадцати лет полноправно владеют секретами обольщения, но это редкость, да-с… Кх-м! “С чистым сопрано…” Здесь, доложу я вам, еще меньше вариантов. Отыщи-ка ты чистый голос в сигарном дыму! У нас ведь не опера, Иван Яковлевич, и даже не оперетта. Сцену окружают столики, публика курит беспрестанно, оттого мои соловушки сипнут и хрипят, но мужчинам-то как раз это нравится. Хриплый шепоток придает любой беседе пикантности. Посудите сами, когда барышня обвивает вас обнаженными руками, а свечи задуты, захочется ли вам оперных рулад? Сомнева-а-аюсь. Но для варьете, допустим… Допустим… Что вы там еще требовали? “И чтобы изящно картавила…” О, этот парижский шик! Елисейские поля, о-ля-ля… При таких запросах остается лишь одна подходящая певица. Казалось бы, все сладилось. Укажи которая и забирай сто рублей. Вчера, получив телеграмму, я так и намеревался поступить. Но утром, так сказать, на свежую голову, вдруг почуял неладное. А я, знаете ли, всегда доверяю своему чутью!

Холодзяжко щелкнул себя по кончику огромного носа и замолчал, буравя глазами сыщика. Тот ответил, добавив в открытую улыбку крохотное зернышко насмешки:

– Что же подсказывает ваше чутье?

– Подсказывает, г-н Кузьмин. Подск-а-а-азывает, уж будьте покойны… Мне известно, что в прошлом годе в Петербург приезжали князь Монако и герцог Савойский. Инкогнито и без объявления, но я умею слушать там и тут, а потому всегда в курсе визитов высокопоставленных особ, – толстяк надулся от гордости. – И князь, и герцог, как говорят, немалые выпивохи, любят шататься по увеселительным заведениям. Могли они забрести в один из наших кафе-шантанов? Конечно, могли. Туда пускают кого угодно, были бы денежки. Могли они увидеть там молоденькую певичку? Могли, и не только увидеть, а то и пощупать, при должной сноровке. И вот я спрашиваю вас, г-н Кузьмин… Прошу со всей серьезностью ответить на этот вопрос… Могли они влюбиться в эту милую девочку с фиалковыми глазами, роскошной косой до пояса и легкой картавинкой, столь уютно звучащей для утонченного французского слуха? О, не утруждайте себя ответом! Я все читаю по вашему лицу, будто это открытая книга. Кто же из них потерял голову? Кто не в силах забыть юную чаровницу? Князь? Или герцог? А если представить, что…

Он подпрыгнул на стуле, осененный внезапной догадкой.

– Оба! Ай, да девчоночка… Одним выстрелом уложила двух расфуфыренных фазанчиков! Ох, г-н Кузьмин, я знаю, что вы задумали… Гениально! Божественно! Хотите открыть новое варьете в Монте-Карло? Или в Савойе? Или сразу два… Ох-ох-ох, ну и аппетиты у вас! – пухлый палец погрозил сыщику, будто нашкодившему малышу. – Понимаю, понима-а-аю. Пусть девчоночка сегодня поет для князя, а завтра для герцога. Распалив их интерес до крайности, вы устроите аукцион. Кто заплатит больше, тому шансонетка и достанется. Что, разгадал я ваш секрет? Признавайтесь как на духу, иначе я сегодня же придушу эту девку, без всякого сожаления. Пусть не достанется никому!

– Постойте, не нужно горячиться! – Мармеладов притворно вздохнул. – Я поражен, что вы сумели так быстро разобраться в столь запутанной ситуации. Да, вы правы во всем. Почти во всем. Я не знаю, что думает герцог, но князь Монако до сих пор не может забыть colombe russe[14], а я давно уже хотел открыть варьете на Лазурном берегу… Однако ваша идея устроить аукцион нравится мне гораздо больше, чем собственная.

– Благодарите за это мое чутье! – Холодзяжко смотрел на сыщика с видом триумфатора. – Благодарите не скупясь. Ну, что такое сто рублей или тысяча. Курьез!

– Сколько же вы хотите?

– Пятнадцать тысяч рублей.

– Эвон как! – Мармеладов достоверно разыграл возмущение. – Это же грабеж средь бела дня.

– Но вы покупаете не просто певицу, г-н Кузьмин. Вы покупаете редчайшую жемчужину, так сказать, самую яркую звезду на небосклоне. Ценность ее возрастает с каждым днем, поскольку она нужна не вам лично, а кому-то другому, влиятельному и богатому. Поэтому послушайте мое окончательное слово: я не из тех, кто накручивает цену сверх всякой меры, но и торговать себе в ущерб не стану. Соберите к завтрему пятнадцать тысяч рублей. Золотом, слышите, и чтоб без изъяна. Я каждую монеточку проверю…

– Ох и мастак же вы, г-н Холодзяжко! – восхитился сыщик. – После сделки вам руку лучше не пожимать.

– Отчего же так?

– Боюсь не досчитаться пальцев.

Толстяк хохотал минуты две, утирая слезы, выступившие на круглом лице. Наконец, успокоился и поднялся со стула.

– В какой гостинице вы остановитесь?

– В “Знаменской”.

– Отличный выбор. Я приведу певицу к полудню.

– Только без фокусов, – Мармеладов добавил в голос стали. – Не пытайтесь надуть меня, как долговязый Пьетро! У меня есть надежный источник для проверки.

– Ах, ах, ах! – маленькие глазки Холодзяжко расширились, насколько это было возможно. – Mademoiselle Авелин… Вот оно что! Она видела певицу в Петербурге и должна подтвердить. Понимаю, пони-и-има-а-аю… Кстати, Иван Яковлевич, вы сказали, что не можете ей отказать, хотя не похоже, чтобы вас связывали амурные дела. Эта холодная недотрога не смотрит на вас, а я ведь давно живу на свете и знаю, что мужчины не сводят глаз с объекта желания до постели, а женщины – после… Да и балет в Мариинке – это не для управляющей парижской забегаловка. Балет – для благородных кровей. Признайтесь, она придворная дама? Или из княжеской семьи? Ах, вижу ваш взгляд! Все, все, уяснил, об этом нельзя говорить вслух… Извините, Бога ради. Виноват-с!

Он начал расшаркиваться, потрясая необъятным брюхом, и выглядело это до того комично, что Полина не выдержала и рассмеялась.

– Позвольте откланяться, княгиня. Остаюсь навеки вашим недостойным слугой…

– А за обед кто заплатит? – крикнул ему вслед Мармеладов.

– Вычтите из моего завтрашнего вознаграждения, г-н Кузьмин, – донеслось уже с лестницы.

Сыщик прошелся по кухмистерской, убеждаясь, что Холодзяжко и вправду ушел, а не подслушивает за углом. Когда вернулся, Полина в нетерпении схватила его за руку.

– Как вам это удалось?! Вы перехитрили плута, не сказав ни слова.

Мармеладов налил себе чаю и стал размешивать сахар в стакане.

– Чем опытнее мошенник, тем сложнее сочинить байку, в которую он поверит. Это как заштопать прореху на красном кафтане белыми нитками – накрепко сошьешь, а все же со стороны заметно будет. Но если дать один-два намека, а потом молчать с загадочным видом, тогда обманщик непременно почует подвох, но не уйдет, нет. Захочет разгадать, как именно его планируют объегорить, пораскинет мозгами так и эдак, по мерке собственной пронырливости, выдумает убедительную легенду, в которую непременно сам же и поверит.

– То есть, Холодзяжко обнаружил дыру в кафтане, и кинулся подбирать заплатки и нужные нитки? Но почему?

– Потому что страсть как хочет присвоить весь этот красный кафтан.

Полина пригубила чай, но допить не смогла.

– Мои нервы на пределе, Родион Романович! Насмотревшись на этого скользкого слизня и мрачного типа, одетого как гробовщик, я теперь еще больше переживаю за Александра. Где он? Что с ним? Я не дотерплю до завтрашнего полудня! Ах, если бы расспросить эту певицу сегодня же! Я могла бы уснуть спокойно…

– За чем же дело стало? Давайте навестим ее.

– Как… Возможно ли это?

– Что же вы думаете, Холодзяжко случайно выбрал эту кухмистерскую? Человек его комплекции, да еще и сытно отобедавший, с трудом сможет пробежать четверть версты. А то, что он прямо отсюда поспешил к певице – в этом нет сомнений. Стало быть, нужный нам адрес находится где-то рядом.

Он поймал за широкий рукав одного из половых, снующих по кухмистерской.

– Поблизости есть кафе-шантан?

– Так точно-с! В доме Неклюдова.

– С которого часа там представление?

– Как первые клиенты ломиться начнут, так и отворяют, – ухмыльнулся слуга. – А куролесят до двух ночи, пока соседи городового не кликнут.

Сыщик расплатился по счету и положил пару монет сверху. Юноша смахнул излишек в карман передника, и добавил, поглядывая то на Мармеладова, то на его спутницу.

– Дрянное место. Дым коромыслом, шум, гам, драки, а иной раз и стреляют. Юную деву в тот бардак я бы вести не советовал, уж простите за прямоту. Да и вам в одиночку идти опасно…

Половой выразительно чиркнул ногтем большого пальца по горлу, и начал собирать пустые тарелки, напрочь позабыв о гостях.

– Он прав, Полечка, тобой мы рисковать не станем. Поезжай домой и постарайся выспаться, – сыщик решительным жестом отмел ее протесты. – Сегодня и завтра весь день не выходи никуда, не то разминетесь с женихом.

– А может, еще раз попытаем счастья в полиции? – робко предложила девушка. – С городовым-то не страшно в притон идти. Вдруг этот Холодзяжко останется в кафе на весь вечер? Увидит вас, догадается, что его провели и…

Она повторила недавний жест полового.

– Не беспокойся за меня. Наш каверзный знакомец весь вечер будет бегать по Петербургу и узнавать, нет ли у кого знакомых в Монте-Карло, чтобы поскорее увезти туда шансонетку.

– Получается, он не собирается приезжать завтра в гостиницу?

– И не собирался. Говорю же, обманщику всегда нужен кафтан целиком. Холодзяжко смекнул, что раз я согласился на пятнадцать тысяч, стало быть, князь посулил намного больше.

– Но ведь никакого князя нет, – опешила Полина. – То есть, он есть, где-то там, в Монте-Карло. Но ничего не знает о нашей певице.

– Да уж, хотел бы я увидеть, как этот живчик вломится во дворец Гримальди[15] с криками: «Позовите князя! Я привез его русскую голубку!» У нашего колобка хватит энергии и упрямства на такую авантюру, – Мармеладов достал из саквояжа длинный шарф и намотал на шею, прежде чем выйти на улицу, моросящую мелким дождем. – Я отвезу свой багаж в «Знаменскую», на случай, если Холодзяжко затеет проверку. А ты возвращайся домой и жди. Как только я отыщу поручика Изместьева, сразу пришлю жениха к тебе.

VI

Кафе-шантан, против ожидания, располагался не в полуподвале, а во втором этаже неклюдовского дома. Кухня была внизу, поэтому расторопным слугам приходилось носиться с подносами туда-сюда, поминутно прижимаясь к стене, чтобы не столкнуться с посетителями на узкой лестнице. Мармеладов поднялся наверх.

Да-с, обстановочка…

Облака сизого дыма от папирос, колышущиеся в спертом воздухе, тщетно силились скрыть убогость этого места. Сыщик с первого взгляда подметил, что на столах нет скатертей, хотя, к примеру, в давешней кухмистерской были, пусть и из грубого льна, но чистенькие. Даже в трактирах на отшибе столы покрывают, хотя бы вощеной бумагой, а тут – голые стоят. Изрезанные ножами, прожженные в нескольких местах, в бурых пятнах, которые уже не оттираются. Возможно, это сделано нарочно, чтобы не бросалась в глаза разномастная посуда, тарелки с серым налетом и вилки с гнутыми зубьями. Бокалов к вину не подают, гусары пьют прямо из горлышка и, судя по громким развязным выкрикам, пьют много. Мармеладов обратил внимание, что на бутылках нет этикеток – нарочно соскоблили, чтобы завсегдатаи не догадались, какое мерзкое пойло им подсовывают по завышенной цене, и не набили хозяину морду. Папиросные окурки бросают прямо на грязный пол, а пожара от такой безалаберности не случается лишь потому, что их затаптывает совсем уж дрянная публика, снующая в проходах между столами – выпивохи последнего разбора, у которых не хватило денег, чтобы оплатить сидячее место и угощение. Эти весь вечер стоят, отхлебывая по глотку из кружки, покупаемой в складчину на троих или четверых.

Наперерез Мармеладову выкатился небритый тип во фраке с засаленными рукавами.

– Изволите развлечься, ваш-ство?

Сыщик осматривал заведение с видом человека, который еще не решил, стоит ли оставаться в этакой дыре. Небритый пригладил волосы, обильно смоченные вежеталем[16], переступил с ноги на ногу, и попробовал спросить иначе.

– Желаете отдельный столик?

– Разумеется, отдельный, – раздраженно ответил Мармеладов, изображая привередливого барина.

Это не потребовало особых усилий или актерского таланта – всего-то стоило денек подышать петербургским воздухом, провонявшим гнилью и речной тиной, чтобы окунуться в полузабытое юношеское отвращение ко всему на свете.

– От-дель-ный, – повторил по слогам. – Не с солдафонами же мне сидеть. От них лошадьми несет за версту!

– Сейчас устроим… Герасим! – засаленный рукав взмахнул, подзывая полового в рубахе из розовой ксандрейки[17]. – Проводи-ка господина к лучшему столику. Он прямо у сцены, ваш-ство. Самые пикантности разглядеть сможете-с.

– Еще не хватало! Ваши канашки[18] ногами топочут, пыль летит во все стороны, – сыщик оттопырил нижнюю губу. – Мне что же, пить коньяк со щепками прикажешь?!

– Никак нет-с!

– А раз так, веди меня в ложу. Вон у вас угол отгорожен. Там и диван удобный, как я погляжу.

– Эх-м… То место для генерала держим-с. Нельзя занимать, ваш-ство, – пролепетал небритый. – Не ровен час, нагрянут-с. Охота ли вам с генералом ссориться?

– Да что мне твой генерал? – притворно надулся Мармеладов. – Я генералов не боюсь и тебе, песий сын, не советую. В войну с генерала какая выгода? Завтра отправят на Кавказ, и поминай, как звали. А я в Петербург надолго приехал, и коль понравится мне ваше обхождение – каждый вечер приходить буду. Между прочим, не с пустыми руками.

Он подбросил на ладони полуимпериал[19] и швырнул его прилизанному. Тот захлопал руками в воздухе, пытаясь схватить золотой, но не удержал и вынужден был согнуться пополам, чтобы прихлопнуть монету, зазвеневшую на дощатом полу. И все же прохвост исхитрился превратить свою нелепую позу в вежливый поклон.

– Как прикажете, ваш-ство! – не разгибая спины, повернулся к слуге. – Герасим, сбегай к Жи-Жи. Пулей лети! Она-то наперед знает, в какие дни генерал приезжает. Спроси, ждать его сегодня, али нет. А вы проходите, ваш-ство. Осмотритесь, может, знакомцев встретите. У нас весь цвет Петербурга собирается.

– Это, что ли, цвет? – хохотнул сыщик. – Загнул ты, голуба. А может и впрямь измельчала столица? Я здесь десять лет не бывал.

– Осмелюсь возразить, ваш-ство, – засаленный фрак проводил Мармеладова к генеральскому столику, отодвинул стул – неожиданно удобный, с мягкой спинкой, – и зашептал на ухо, представляя именитых завсегдатаев. – Извольте взглянуть налево. Полковник Созинов, герой кавказской кампании.

– Артиллерист, судя по мундиру.

– Так точно-с. Ранение при осаде Карса получил, в армию больше не вернется. Вторую неделю отдыхает у нас с сослуживцами. А там молодые офицеры, видите? Все из дворян. Кирсанов, Татищев, Шереметев, Алсуфьев.

– Тоже с фронта вернулись?

– Еще не были-с. В резерве пребывают, ваш-ство, ждут своего часа послужить императору.

– Из дворян, говоришь? – прищурился сыщик. – Небось, богатые родители деньжат отсыпали, вот их недорослей и не посылают на передовую.

– Тише, ваш-ство, умоляю! – запричитал небритый. – Не ровен час, услышат, а мне неприятности ни к чему-с.

– Ладно, ври дальше. Что за суровый бородач развалился у окна?

– Купец Лопатников. Первая гильдия! Семь лавок в Гостином дворе.

– Семь лавок? Неплохо, неплохо… И чем же торгует твой купец?

– Перинами.

– Перинами? Я бы не отказался на перинке-то вытянуться, – Мармеладов и вправду потянулся, раскинув руки. – А что забыл почтенный купчина в этой дыре?

– Интересуется одной канканеткой, после выступления завсегда отвозит ее ужинать, – игриво подмигнул халдей. – А покамест приглядывает, чтоб его кралю никто не облапил. За соседним столом, еще одна знаменитость – литератор Панютин.

– Что за литератор? – на секунду в сыщике проснулся критик. – Не читал такого.

– Ну, как же-с! В “Голосе” печатается. Намедни прописал, что Достоевский сумасшедший и сочиняет галиматью.

– Если так, он редкостный чурбан. Достоевский сочиняет гениальные романы! А чего же этот ваш Панютин здесь делает?

– Дык то же, что и все прочие.

– Пьет и блудит, стало быть? Но я не осуждаю, а горячо приветствую! Я, может, тоже захочу одну из ваших бабенок на ужин свезти, – скабрезно усмехнулся Мармеладов, продолжая разыгрывать роль. – Принеси-ка, друг ситный, для начала… Коньяку! Хорошего коньяку, слышишь, а не бурды какой… Да пусть твой Герасим почаще в мою сторону поглядывает. Я ждать не люблю!

– Как прикажете, ваш-ство!

Засаленный фрак испарился, но вскоре появился на сцене и закричал, перекрывая гул голосов:

– Заскучали, гости дорогие?

Публика в ответ засвистела и затопала.

– Сию минуту исправим. Только сегодня и только для вас – галоп инфюрналь[20]!

Он подпрыгнул, выбрасывая колено вперед, сделал вид, что поскользнулся и завалился на бок с чрезмерно-трагическим воплем. За столиками засмеялись, а из задних рядов на сцену полетела пустая бутылка. Фигляр поймал ее на лету, приставил горлышко к правому глазу и осмотрел толпу, будто в подзорную трубу. Зрители засмеялись громче.

– Пришла пора начать веселье, – заявил конферансье и сел к старенькому фортепьяну в углу. О, так он на все руки мастер?! Нет, похоже, просто жаден до невозможности и не хочет делить выручку с пианистом. Играет отвратительно, мотивчик Оффенбаха почти не узнать, но в такие притоны публика приходит не музыку послушать. Этим болванам куда интереснее поглазеть.

На сцену выбежали три танцовщицы в коротеньких юбках из перьев и завертелись, подбрасывая голые ноги вверх. Плясали они долго, лица и плечи уже заблестели от пота, а засаленные рукава все порхали над клавишами.

– Дай жару, Сидор! – крикнули из толпы. – Больше жару!

Небритый запел:

– Трам! Та-та-та-та-там-там! Поднимайте выше, тра-та-та-та-там!

– Выше! Выше! Вы-ы-ыше-е-е! – подхватили молодые дворяне, расстегивая мундиры. – Давай, Лилька! Давай, егоза кудрявая! Не ленись!

Последние фразы гусары адресовали пухленькой танцовщице, которая крутилась в центре. По тому, как насупился купец, нетрудно было догадаться, что именно эта барышня завладела его сердцем, а возможно, и кошельком. Егоза замерла, грациозно выгибая спину, сделала сальто назад, села на шпагат и послала воздушный поцелуй почтенному торговцу перинами. Тот густо покраснел, но привстал и поклонился зазнобе.

Гусары вскочили со стульев, зааплодировали. В задних рядах одобрительно зашумели. Артиллеристы молча выпили. Литератор записал что-то на манжете и откинулся на стуле в ожидании нового танца.

– Раз все довольны, – воскликнул Сидор из-за фортепьяна, – то почему бы не повторить, а?

Под одобрительный рев вышла другая троица. Эти плясали в ряд, перекрестив руки за спиной. В остальном различия было мало – те же куцые юбчонки, те же голые ноги, шпагат в конце вышел точь-в-точь как у кудрявой Лильки. Но публика не роптала.

Конферансье утер пот со лба и заиграл озорную мелодию из старого водевиля.

– А сейчас появится та, кого вы с нетерпением ждете, – он выдержал драматическую паузу, – кокетка-шансонетка, – еще одна пауза для пущего эффекта, – несравненная Жи-Жи!

Все замолчали и уставились на освещенный круг в центре сцены, но мелодичный голосок зазвучал за спинами гуляк. Они резко оборачивались, сталкиваясь лбами и раздавая друг другу оплеухи, гости за столиками вывернули шеи, пытаясь разглядеть, что же там происходит. Певица шла сквозь толпу пьянчуг, которые расступались, отпрыгивали и пятились назад, и даже самые отпетые бузотеры не отваживались прикоснуться к Жи-жи. Она высоко поднимала подол длинной юбки из ярко-желтого шифона, чтобы не мешался под ногами. Тонкую талию облегал черный корсаж, несколько крючков на груди были расстегнуты вроде как небрежно, но это был точно выверенный ход, чтобы заинтересовать публику, но не показать при этом ничего лишнего. У самой сцены певица замешкалась, к ней одновременно бросились юный гусар и артиллерийский полковник.

– Я помогу, сударыня!

– В сторону, мальчишка!

– Что вы себе позволяете?

– Да я вас…

Мелодичный смех Жи-жи прервал их перебранку:

– Господа, не хватайтесь за оружие. Давайте хотя бы здесь отдохнем от этой ужасной войны. Я приму и вашу помощь, полковник, и вашу, граф.

Она оперлась на руки кавалеров и поднялась по грубо сколоченным ступенькам. Тонкий шифон просвечивал в огнях рампы и соблазнительно струился по стройным ногам при каждом движении.

– Как вы знаете, меня зовут Жи-Жи, и сегодня я расскажу вам правдивую историю из моей жизни, – сказала она и без всякого перехода запела:

– Я родилась в Париже,

В семье у парижан.

Жила, не зная горя,

Как роза южных стран…

Певица и вправду немного картавила, но публике это нравилось. “Нешто настоящая французка?” – галдели новички. “Ясен пень, оттудошняя,” – подтверждали завсегдатаи. – “Европу-то сразу видать!”

– Но вот в лесу Булонском,

Где старый рос каштан,

Мне встретился однажды

Лихой разбойник Жан.

Округляя глаза и прикрывая губы веером в притворном смущении, певица поведала во всех подробностях, чем они с разбойником занимались на солнцепеке. Жи-Жи изредка бросала взгляд в сторону генеральской ложи, Мармеладов кивал ей и делал вид, что упивается коньяком. На самом деле выпил он только первую рюмку, а все прочие выливал на пол.

Исповедь юной парижанки заняла двадцать пять куплетов, один похабнее другого. Отзвучал финальный аккорд, кокетка поклонилась, давая возможность зрителям заглянуть к ней за корсаж. Артиллерист и гусар вскочили, чтобы помочь певице спуститься со сцены, но та ушла за полинявшую занавеску в углу, бесстыже покачивая бедрами.

– Ох и фифа! – досадливо шепнул полковник и опрокинул рюмку, которую заботливо подали собутыльники.

– После столь жаркой песенки всем нам не помешает освежиться, – Сидор скатился в зал, кликнул половых и велел растормошить забулдыг, уснувших у стены, а сам поспешил к столику Мармеладова.

– Понравилась наша Жи-Жи, ваш-ство?

– Голосистая птичка, – сказал сыщик, изображая изрядное опьянение. – Этакой крале я бы перышки пощипал.

– Что вы, что вы! Никак не можно-с, – закатил глаза конферансье. – Одно дело покуситься на генеральский столик, это еще могут простить. Но покуситься на генеральскую…

– Ах, вот как?! Птичечку-то уже изловили, – захохотал Мармеладов.

– Угадали, ваш-ство. Надеюсь, вам придется по вкусу и следующее выступление.

Пока они беседовали, на сцене появилась старуха в шелковом платье. Следом за ней Герасим вынес птичью клетку и поставил на фортепьян. Старуха заиграла на флейте, две канарейки подхватили мелодию. Сначала зазвучали короткие “фьюить-фьюить”, а потом целые россыпи разнообразных звуков. Гусары хлопали в ладоши, подбадривая певчих птиц, но те в ужасе замолкали, заслышав гром ударов. Сделав нескольких попыток доиграть, флейтистка вздохнула и с кислой миной ушла.

Конферансье вздохнул и снова грянул Оффенбаха. Пока плясали очередной канкан, сыщик с интересом изучал публику. Все были пьяны донельзя. Полковник полез на сцену, но гусары стащили его и швырнули под стол. Приятели Созинова вскочили на ноги, сжимая кулаки и хватаясь за сабли. В задних рядах затеяли их подзуживать: танцовщицы уже порядком надоели, а мордобой – забавное развлечение, если тебе лично по сусалам не прилетает. Гусары и артиллеристы стояли, покачиваясь и шумно дыша, нападать никто не спешил. Будь они чуть менее пьяными, дурная кровь взяла бы свое, и дело кончилось бы увечьями, а может и смертоубийством, но все уже наклюкались до такой степени, что лень пересилила. Полковник тяжело поднялся, сел за стол и, зачерпнув горсть квашеной капусты, приложил к ушибленному виску.

– Жи-Жи! – выкрикнул он. – Верните Жи-Жи, сволочи.

Засаленный фрак, тонко чувствуя настроение гуляк, не стал спорить. Заиграл знакомый французский мотив. Гусары заулыбались, захлопали, засвистели, приветствуя свою любимицу.

– Жи-Жи, крошка! Спой нам. Спой еще.

На этот раз куплеты оказались еще более фривольными, и поведали публике о свидании певицы с апашем из трущоб по имени Поль.

К Мармеладову подбежал половой.

– Желаете еще коньяку?

– Да что мне твой коньяк? – взревел сыщик и тут же зашептал с видом заговорщика. – Мне бы кой-чего поинтереснее.

Он дернул головой в сторону сцены.

– Я эта… – растерялся слуга. – Позову Сидора Ивановича.

– На кой ляд он мне сдался? Нет, Герасим, ты позови мне Му-му! Или как ее, куплетистку эту сдобную? А, Жу-Жу! Позови ко мне на tête-à-tête[21].

– Жи-Жи? Никак не можно-с…

– Ты мне фигли не крути! Я ж не за просто так, – Мармеладов выловил из кармана золотую монету и положил на стол. – Я ж с пониманием.

– Все равно не можно-с.

– Что ты там бубнишь? Мало? – сыщик повысил голос, чтобы услышал засаленный фрак. – Еще бери.

Поверх первого полуимпериала лег второй.

– Мало? Я и трех не пожалею!

Привлеченный блеском золота, появился конферансье.

– Что у вас происходит?

– Вот этот господин требует провести с Жи-Жи тету-тет, – пролепетал слуга. – Буянить изволит.

– Нешто я не знаю, как в ваших кафе-шантанах дела обстряпывают? – упрямо повторял Мармеладов. – А ежели я с приятной барышней хочу поговорить вдали от ваших рыл? Что же я, права не имею? Не за спасибо же прошу!

Он положил еще одну монету.

Засаленный фрак затрясся всем телом, но сдаваться пока не собирался.

– Я же упреждал, ваш-ство… Генерал не позволит, чтобы кто-то иной…

– Тю! Что ты меня этим генералом весь вечер стращаешь? Скажи просто: добавить надо. Я добавлю. Вот, смотри, пять полуимпериалов, а? Двадцать пять рублей золотом! Разве кто даст тебе столько за то, чтобы поворковать с барышней вполголоса? А нет, так я заберу деньги и уйду. Что я не отыщу в Петербурге шансонеток посговорчивее?!

Он потянулся, чтобы смахнуть со стола сверкающую башенку, но Сидор вежливо придержал его руку.

– А чего бы и не поговорить, ваш-ство?! Герасим, проводи!

VII

В гримерке Жи-Жи не было зеркал или яркого света, как в театре. Только шкап для одежды, но все наряды в нем не помещались, полдюжины платьев беспорядочно громоздились на спинке стула. Туфли с широкими каблуками выстроились на круглом столике, несколько пар разного размера. Похоже, здесь раздевалась вся труппа – и канканетки, и старуха с флейтой, и карлица на ходулях, выходившая в зал в самом конце представления, чтобы продать публике фотографические открытки с обнаженными барышнями. Все девицы разъехались – кто с кавалерами, кто по домам, но куплетистка осталась. Очевидно, она жила прямо в этой каморке, за ширмой в углу угадывалась кровать, а на подоконнике стоял кувшин для умывания.

Мармеладов ввалился в этот будуар, тяжело опираясь на плечо Герасима.

– Что вам угодно, сударь? – равнодушно спросила певица, но фиалковые глаза ее в это время ощупывали навязчивого гостя с головы до ног с искренним любопытством. – Мне, право, не по душе пьяные визитеры в столь поздний час.

– Вы не подумайте, я не какой-нибудь там прощелыга! Эй, кулёма, ты цилиндру мою не потерял? – сыщик вяло шлепнул полового по щеке. – А, вот ты где! – нахлобучил шляпу, потом сдернул ее и поклонился, заваливаясь вперед. – Окажите честь, сударыня! У меня и деньги имеются, и намерения серьезные…

Он рухнул в кресло, сделал попытку привстать и сконфуженно пробормотал:

– Отдохну… С вашего позволения…

– Намерения? И прямо серьезные? – Жи-жи сбросила ворох платьев на пол, передвинула стул и села напротив Мармеладова, так, чтобы их разделял столик. – Что ж, поведайте о своих намерениях, господин…

– Родион Романович, – подсказал Мармеладов, все еще хмельным голосом. – Если вам так привычнее, то можете называть меня Ро-Ро. А что, разве не гожусь я для сцены?!

Сыщик попытался встать, но завалился назад, промахнулся мимо кресла и опрокинулся бы навзничь, если бы Герасим не успел подхватить его.

– Такой талант годится для цирка, – хихикнула певица. – Вам бы в клоуны податься.

– Мне все равно, страдать иль наслаждаться, – пропел Мармеладов и рявкнул на слугу, – Ишь, вцепился! Клещ треклятый! – и сразу переменился, заговорил плаксиво, – Отпусти меня, родимый. Дай с красавицей заморской пошуршур… Э-м… Пошушукаться доверительно, – он извернулся и снова похлопал Герасима по щеке, с каждым разом ударяя все сильнее.

– Что вы, барин! – проблеял половой. – Больно же.

– Больно! – взревел сыщик, переползая в кресло. – А мне, думаешь, не больно? Вот здесь! – он стукнул себя кулаком в грудь. – Сердце огнем пылает, жжет безбожно. Хочу признаться ей, а ты, ирод, подслушиваешь. Прочь, супостат! Сказано же тебе: tête-à-tête. Сгинь!

Жи-жи, наблюдавшая за ним с недоверием и, вместе с тем, с возрастающим интересом, отослала слугу.

– Выйди, раз просят, иначе он так и будет канючить.

– Но как же…

– Быстрее выговорится, а после уж вернешься, заберешь его и доведешь до извозчика.

Герасим уже взялся за ручку двери, но засомневался.

– А ну-как он приставать полезет?

– Эта пьянь? Он же на ногах не стоит, – певица сморщила носик. – Но если что, я уж крикну, не переживай за меня.

– Да я разве за вас переживаю? – увещевал половой. – Мне своя голова дорога. Что случится, так мне сперва Сидор шею намылит, а опосля и генерал ваш…

– Иди, иди, – фиалковые глаза вспыхнули. – Разболтался тут!

– Иди, – вторил Мармеладов, – и не вздумай подслушивать.

Жи-Жи подождала, пока стихнут шаги в коридоре, крадучись подошла к двери и задвинула щеколду. Также на цыпочках вернулась. Постояла с минуту, разглядывая задремавшего гостя, и осторожно опустилась на пол у ног сыщика.

– Я надеюсь, сударь, что ваши намерения действительно серьезны и чисты, если в этом ужасном месте можно отыскать хоть что-то чистое, – страстно прошептала она. – Поверьте, все, что вы видели на сцене – это мираж, созданный жестоким негодяем, который держит меня в плену. Да, я пленница здесь! Но если в вашем сердце и вправду проснулись чувства, то вы сумеете спасти меня. Уповаю на ваше великодушие…

– Забавно. Уповаете на великодушие, а сами под шумок мои карманы обшариваете, – сказал сыщик внезапно протрезвевшим голосом. – Да уж, вы времени зря не теряете.

Певица отпрянула. Жи-жи не выглядела испуганной, скорее ее заинтриговала столь разительная перемена в поведении гостя.

– Признаюсь, вы меня удивили, – продолжал тот. – Вот так сразу выкладывать сомнительную историю про жестокого антрепренера, который держит несчастную сиротку в заточении. Кто-то еще покупается на подобную чушь? А главное, столь дурно исполненную? Вы же актриса, где интонации? Где одинокая слеза, стекающая по щеке? Никакой тонкости, рубанули топором в лоб: «Спасите, добрый барин»… Хотя вы считали меня мертвецки пьяным, возможно потому и говорили без прикрас. И сколько хотели стрясти? Рублей триста? Полагаю, для купцов, дельцов и прочих прижимистых граждан, у вас отмерен именно такой тариф?

– Кто вы такой? – строго спросила певица.

– Это не имеет значения, – ответил Мармеладов. – Важнее, кто вы. А вы, ненаглядная Жи-Жи, мошенница. Не пытайтесь отрицать, я разгадал, как вы обстряпываете дела с пьяными ловеласами. Схемка слабенькая, но действенная. Сперва пытаетесь разжалобить: «Ах, я несчастная жертва, спасите меня, благородный рыцарь!» Если благородства в госте не обнаружится, вы давите на совесть: «И не стыдно пропивать такие деньжищи? Вы же двадцать пять рублей по ветру пустили, чтобы пробраться ко мне, в надежде пощупать…» Сидор ведь докладывает вам, сударыня, кто и сколько заплатил? Для ночного гуляки не нужно особой психологии. Просто дожидаетесь, пока он размякнет, зарыдает или начнут божиться, что все сделает для такой милашки… Дальше вы кладете свою прелестную головку к нему на колени и, глядя в глаза, говорите устали быть обманутой и уже не верите никому… Он отдает вам все, что найдется в карманах, а если повезет, то назавтра утром, не до конца протрезвев, привезет еще пару сотен. На выходе доброхота припугнут ваши подельники, и он уже никогда больше не осмелится приходить в этот кафе-шантан. А вы расставите шифоновые силки, чтобы поймать очередного простофилю.

– Уходите, сударь! – Жи-Жи указала на дверь. – Кто бы вы ни были, оставьте меня немедленно. Иначе я закричу, и сюда ворвутся слуги с дубинками. Тогда вам не поздоровится.

– Мне наплевать на пьянчуг, которых вы облапошили, – продолжал сыщик, не двигаясь с места. – Они сами пришли в ваш вертеп, напились до полного непотребства, за что и поплатились. Но один юный поручик проникся сказочкой о несчастной узнице жестокого антрепренера чересчур сильно, и вручил вам пять тысяч рублей.

– Ах, вот что, – ее голос дрогнул. – Вы родственник Изместьева?

– Рад, что вы признали свое знакомство с Александром, – усмехнулся сыщик. – Я думал, что заставить вас сознаться будет гораздо сложнее.

Жи-Жи заскрипела зубами от досады.

– Не знаю кто вы – отец, дядя или кузен, хотя какая разница? Вам никогда этого не доказать. Расписку Александр не требовал, да еще и сам уговаривал меня принять деньги – я ведь отнекивалась, убеждала, что это слишком много, но пылкий юноша настаивал. Так что я не верну ни копейки, хоть полицию зовите, хоть судью. Не верну! К тому же семья ваша не обеднеет, я слышала, что ежегодный доход…

– Я не состою в родстве с г-ном Изместьевым, – сообщил Мармеладов. – Да и привычки считать чужие капиталы не имею. Вернуть деньги? Нет, расследование мое преследует иную цель.

– Какую же? – спросила она с вызовом.

– Я как раз перехожу к этому, и если вы соблаговолите выслушать, не притопывая ножкой…

– Говорите уже! – певица села на стул, распахнула веер и принялась им обмахиваться.

– Александр вручил вам деньги и резонно решил, что вы немедленно расплатитесь с антрепренером и заживете свободной жизнью, вдали от здешнего разврата. Но через два дня увидел вас в кафе-шантане с Жаном, Полем и другими французиками. Он заподозрил неладное, поговорил с повесами из эскадрона. Сослуживцы посмеялись над ним, ведь наверняка у каждого из них вы в свое время вытянули по паре сотен. Наверняка, если они нарочно приводят простодушных юнцов к кокетке-шансонетке, чтобы поскорее забыть свою обиду на вас. Смотри-ка, я отдал Жи-Жи копеечку, а этого на рубль обобрали! Так устроена людская натура, ничего не поделаешь.

Она сидела, не шелохнувшись, даже веер замер в левой руке. Воцарилась тишина, настолько прозрачная, что стало слышно, как на потолке жужжит муха.

– Молчите? – пожал плечами Мармеладов. – Тогда я продолжу. Изместьев не смирился с обманом. Попытался поговорить с вами, но слуги вытолкали его взашей. Поручик написал обличительную записку, которую передал вам с одним из приятелей. Он обещал раскрыть вашу затею всему Петербургу, уж не знаю как, может быть, сообщив все подробности в газетах. Этот ваш литератор, из завсегдатаев, наверняка ухватился бы за такой сюжет, как и любой другой – в газетах обожают писать о нравах полусвета! Но вам не хотелось терять золотоносную жилу, и вы устроили так, чтобы опасный свидетель исчез. Стало быть, за это преступление вы и ответите. В отличие от денежной аферы, это доказать легко. Вы ведь сохранили письмо Александра? Именно оно уличит вас в преступлении!

Ее встревоженный взгляд метнулся к платяному шкапу, но певица быстро поняла свою ошибку и сделала вид, что следит глазами за полетом мухи. Когда та уселась на столике, неспешно потирая лапки, Жи-Жи сложила веер и попыталась прихлопнуть насекомое, но промахнулась и вскрикнула:

– Чтоб тебя!

– Иных доказательств не потребуется, – с оттенком высокомерия сказал сыщик. – Мне понятно, почему все прочие лощеные юнцы в гусарских мундирах не рискнули предъявлять вам претензии. Боялись вашего покровителя. Он генерал, да? Судя по всему, человек не великого ума, раз посещает ваш притон, но скорый на расправу. Не зря же меня пугали: генерал, генерал, генерал… Аж в ушах зазвенело! Потому я и уверен, что письмо Изместьева вы сохранили. Прежде, когда аферы начинались, вы вздрагивали от каждого шороха на лестнице, спали одетой, чтобы в любую секунду сбежать. Тогда бы первым делом разорвали опасную бумажонку в мелкие клочки или сожгли в печке, но теперь расслабились. Разнежились в тени генеральских эполетов и оставили такое важное свидетельство против себя.

Она снова ударила веером по столу, вспугнув прилетевшую муху.

– Зачем вы пристали к этой мелюзге? – вскинулся Мармеладов. – А, понимаю. Вы и меня хотели бы вот так же прихлопнуть.

Он резким движением поймал пролетающую муху, и поднес кулак к уху.

– Ругается. Костерит меня по-мушиному, хотя понимает, что находится целиком и полностью в моей власти. Я ведь в любой миг могу раздавить тварь дрожащую… Но не стану, сударыня, не стану. Зачем губить безвинное создание, пусть себе летает.

Сыщик пересек комнату, открыл форточку и выпустил муху. Постоял немного, вглядываясь в ночное небо.

– Отдайте письмо и покончим с этим! – прервал он затянувшееся молчание.

– У меня его нет, – флегматично произнесла певица.

– Бросьте, Жи-Жи, вы же сами выдали, где оно лежит.

– Можете обыскать этот шкап, если желаете, но вы ничего не найдете.

– Разумеется, не найду. Ведь как только я отвернулся к окошку, вы метнулись к шкапу, достали смятую записку из кармана плаща и спрятали на груди. Не отрицайте, я это видел.

– Как вы могли это видеть, если даже головы не повернули! – в запальчивости воскликнула она.

– В оконном стекле, как в черном зеркале, отражается вся комната, – пояснил сыщик и добавил, подходя поближе. – Отдайте письмо, иначе я отниму его силой.

– Не посмеете! – прошипела певица. – Я наслышана о том, какими жестокими бывают иные полицейские, но все же они обязаны соблюдать приличия.

– Тогда мне вдвойне повезло, ведь я не полицейский, а преступник, отбывший срок за убийство, совершенное в этом городе много лет назад. Вам же, напротив, не повезло вдвойне.

Фиалки в ее глазах увяли от холода, сквозившего в голосе Мармеладова.

– Берите, и будьте прокляты! – дрожащей рукой Жи-Жи вынула из-за корсажа скомканный лист бумаги. – Ненавижу вас! Вы с мухой обошлись куда бережнее…

– Муха утомляет своим жужжанием, но вреда от нее никакого. Вы же напоминаете осу – тонкая талия, яркая раскраска и ядовитое жало, – сыщик пробежал глазами по строчкам, убедился, что это то самое письмо, и повернулся к певице. – Но я вырву ваше жало навсегда, уж будьте уверены!

– Что вы хотите за эту писульку? – она все еще не смирилась с поражением и попыталась отыграться. – Намекните или скажите прямо, я все исполню.

Мармеладов пытливо посмотрел на Жи-Жи.

– Денег хочу.

– Сколько? – обрадовалась она.

– Все, что отдал вам поручик Изместьев. Вы должны завтра же в моем присутствии передать ему пять тысяч рублей. Тогда письмо вернется к вам.

– Но я не представляю, где его удерживают…

Певица осеклась и вновь заметалась взглядом по комнате.

– Стало быть, его где-то удерживают. Вам известно где?

– Не скажу. Не могу сказать, – Жи-жи задумалась на мгновение, затем кокетливо надула губки. – Вот что, приходите завтра. Я договорюсь, чтобы вам устроили встречу с Александром. Приходите ко мне ближе к обеду, заодно и о деньгах потолкуем.

VII

Летние ночи в Петербурге куда более приспособлены для прогулок и сочинительства стихов, но для сыскного дела годятся именно такие – осенние, безлунные, когда даже газовым фонарям не хватает силенок, чтобы разогнать тьму.

Мармеладов обошел неклюдовский дом и притаился у соседнего особняка, в укромном месте между дровяным навесом и кряжистой старой липой. Отсюда просматривалась черная лестница и крыльцо, скудно освещенное лучами из двух плохо зашторенных окон.

Сыщик ждал около часа, прислушиваясь к поскрипываниям и покряхтываниям города.

Вот ведь странность: Петербург вчетверо моложе Москвы, и двухсот лет от роду не сравнялось, но все здесь уже прогнило, износилось и обветшало. Днем он выставляет напоказ изысканные фасады, сапфировые реки и изумрудные сады – так распутный жуир, прожигающий жизнь с юных лет, скрывает под яркими камзолами, что тело его изъедено снаружи язвами, а изнутри – сифилисом. По привычке пудрит лицо и помадит шевелюру, но уже не может распрямиться во весь рост и гордо посмотреть вокруг, как во времена великого императора. Он прежде времени состарился и скособочился, пригибаясь к земле, оттого и скрипит каждым ставнем да половицей, как замшелая деревушка. Оттого и люди здешние ходят сгорбившись, почасту оглядываясь, прижимая руки к груди, словно прячут украденное сердце и боятся, что его вот-вот отнимут.

Взять хотя бы Герасима. Выскочил на крыльцо, заполошно зыркнул по сторонам, спустился бочком – чисто балтийский краб. Вывернул из мостовой булыжник и торопливо спрятал под ним клочок бумаги. Письмо? Отсюда не разглядеть.

Сыщик дождался, пока спина в розовой ксандрейке скроется за дверью и скользнул к тайнику. Камень поддался легко, видимо, частенько переворачивают, под ним оказалась ямка, крохотная – с кулачок ребенка. Мармеладов развернул обрывок гербового листа, но никаких записей не обнаружил. В неярком свете, пробивающемся из-за штор, блеснула золотая монета. Да не одна! Шесть полуимпериалов, те самые, что достались небритому конферансье минувшим вечером. Ловок, половой! Стянул денежки у хозяина и поспешил спрятать снаружи, чует, шельмец, что тот, обнаружив пропажу, заставит слуг поснимать сапоги и карманы вывернуть, все пожитки перетрясет. Дом обыщет сверху донизу, а на улицу выглянуть не додумается. Золотишко отлежится, под камнем-то, неделю-другую…

Зажав монеты в кулаке, чтоб ненароком не звякнули, сыщик положил булыжник на прежнее место и, стараясь не шуметь, вернулся к темному навесу. Через четверть часа опять заскрипела дверь. Засаленный фрак выволок избитого слугу на крыльцо и пинком сбросил на землю.

– Доставай, гнида! Ты украл! Никто другой про то золото не ведал.

– Не губи, Сидор Иванович! – отнекивался юноша плаксивым голосом. – Я же не ради корысти окаянной, а токмо ради больной матушки.

– Брешешь! – конферансье размахнулся и влепил половому смачную затрещину. – Ты матери сроду не знал. Всю жизнь сиротой мыкался, пока я тебя не подобрал на свою голову.

– И не совестно вам над сиротинушкой измываться?! – голосил Герасим, прикрывая затылок обеими руками.

Небритый ухватил его за ухо, притянул голову поближе и заорал:

– Покажь, куда деньги спрятал, не то совсем пришибу!

– Все, все! Все отдам, пустите…

Пополз на карачках, сбивая колени, свернул камень и изумленно ахнул.

– Нету.

– Брешешь, паршивец! – орал Сидор. – Говори, куда спрятал! Говори, рванина!

– Тут были, Христом-богом клянусь, – половой рыл сырую землю, пытаясь увернуться от тумаков. – Все шесть тут лежали. А теперь одна бумажка скомканная. Видать, забрал кто-то. Подсмотрел, как я прячу, и забрал.

Он вскочил на ноги и завопил:

– Воры! Ограбили! Караул!

– Тише, погань! – Сидор зажал ему рот засаленным рукавом. – Нам что, городовых мало? С трудом улещиваем, когда они по чужому навету приходят, а коли сами позовем – не откупимся. Что ты там бормочешь, чувырла?

– Но деньги… Как же…

– Никак, – сплюнул Сидор. – Пришло махом – ушло прахом. Такова воровская доля. Ступай на кухню! – он подтолкнул Герасима к дверям, – тебе еще посуду мыть. Да смотри, чтоб не побил ничего, как в прошлый раз. А то космы повыдергаю!

Сам же прошелся по улице, приглядываясь к булыжникам, два или три попытался перевернуть, да ничего не вышло.

– Может и вправду бродит рядом какой-нибудь ушлый чужак? Нет, не верю гаденышу! Последить за ним надобно, глядишь, всплывут империальчики…

Ночь затихла и свернулась калачиком вокруг сыщика, навевая дремоту.

Мармеладов встряхнулся.

Нельзя засыпать! Не только потому, что можно упустить певичку, а с ней и надежду разыскать поручика Изместьева. Сыщик не признался бы даже самому себе, но он боялся уснуть в этом городе. А вдруг новая жизнь, все десять прожитых лет, привиделись ему в горячечном бреду? Вот сейчас он смежит веки, провалится в забытье, а проснется в клетушке со скошенным потолком, под самой кровлей дома в Столярном переулке. Поднимет голову с затасканной тощей подушки и увидит те желтые обои с неуклюжими белыми цветами, в грязно-коричневых черточках. Окажется запертым в комнатенке, где день за днем, ночь за ночью, вызревало страшное «предприятие».

Если бы оставался хоть малюсенький шанс, что он вернется в прошлое и сумеет остановится – обуздать свои мысли, удержать занесенную руку… Но в глубине души сыщик понимал, что это невозможно. Придется снова и снова переживать один и тот же кошмар: убийство, допросы Порфирия, суд, каторгу… Нет! Не спать!

Не спать!!!

Надо же было Герасиму вывернуть из земли булыжник… Этот камень разбередил воспоминания, оттого и лезет в голову всякая мерзость.

Мармеладову показалось, что кто-то смотрит на него, спрятавшись за деревом. Краем глаза он уловил движение, тень метнулась вправо, скрылась за домом. Сыщик мог бы поклясться, что промелькнул силуэт в черной накидке. Он крадучись пошел следом, выглянул из-за угла… Никого. Пустая улица убегает к реке, на набережной горят фонари и слышится посвист извозчика, а накидки нигде не видно. Как же так вышло? В один миг все изменилось, неуловимым образом. Он не мог этого объяснить, но кожей ощущал надвигающуюся опасность.

Скрипнула дверь.

Или почудилось?

«Зря я не взял трость, или другое оружие. Хоть это и не в моих правилах, но давно пора уже раздобыть пистолет…»

Мармеладов не успел закончить эту мысль. За его спиной, под дровяным навесом, послышалась негромкая возня. Кто-то то ли расшатывал сложенные поленья, то ли пытался взобраться на них. Сыщик пригляделся. Тень уже не пряталась, нет, она приближалась, размахивая неестественно-длинными руками. За ней следовала еще одна, а дальше, кажется, третья.

Грянула разухабистая музыка. Неужели, в кафе-шантане еще не угомонились? Да, похоже на то. Расстроенный фортепьян играет все громче. Тени с уханьем заплясали, кружась и вскидывая ноги в адском галопе. Они слились в некое подобие паука, противно шевеля многочисленными лапами, завертелись еще быстрее, раздуваясь и увеличиваясь в размерах. Мармеладов зажмурился и как раз вовремя, поскольку паук, похоже, лопнул. Во все стороны полетели сотни омерзительных брызг.

Сыщик вздрогнул и провел ладонью по мокрому лицу.

Дождь моросит.

А он и не заметил.

Все-таки задремал…

Мармеладов устало прислонился к стене. Он радовался дождю и холодному ветру, что подул от реки – эта парочка точно не даст ему уснуть.

Скрипнула дверь, на этот раз – наяву.

Жи-Жи, кутаясь в черную накидку, перебежала к дому напротив. Долго колотила в ставень закрытой лавки, пока изнутри не громыхнул рассерженный бас:

– Я вот тебе постучу! Кто там озорует ни свет, ни заря?

– Это я, Фролыч! – вполголоса откликнулась певица. – Узнал?

– Погоди, наброшу что-нибудь и отворю.

Лязгнул засов, верхняя половина двери открылась. Наружу высунулся огненно-рыжий дядька, недовольно потирая заспанные глаза.

– Чего надобно-то?

– Мальчонку твоего.

– Посередь ночи? Зачем это?

– Письмо снести, – Жи-жи взмахнула казенным конвертом. – Он знает куда.

– А до утра это не подождет? – засопел лавочник, подозрительно оглядывая темную промокшую улицу. – В такую погоду огольца гонять… Не по-божески.

Певица нетерпеливо топнула ножкой.

– Послание срочное! Плачу двойную цену, да еще и на извозчика добавлю.

– Извозчик, говоришь… Нет, этим пройдохам доверия нету. Сбросят моего Данилку в Неву и поминай, как звали, – дядька поскреб бороду и протяжно зевнул. – Ежели денег на извозчика не жаль, чего же сама не поедешь? Боязно? Вот то-то. К тому же адресант твой, которому письмецо шлешь, в ночи дверь не откроет. Все опасаются, а ну-как тать ворвется! Потому никакого резону гонца отправлять, подожди уж до рассвета.

– Может ты и прав, Фролыч, – задумчиво ответила Жи-Жи. – Ладно, пришли мальчонку, как рассветет. Пусть поскребется тихонечко, я и открою. Да смотри, не забудь.

– Спозаранок пришлю, – проворчал лавочник, закрывая дверь.

VIII

Мармеладов потуже намотал шарф и спрятал руки в карманы. До рассвета еще далеко, а под проливным дождем и околеть недолго. Он пробежал до угла и подозвал коляску.

– Куды ехать, соколик? – спросил извозчик.

– Никуда. Поставь бричку за третьим домом, чтоб ту дверь было видно. У тебя же козырек подымается? Вот и чудесно.

– Чегой-то ты мудришь, барин…

– А если и так? Не все ли тебе равно, если за стояние пять рублей заплатят? Только тс-с-с!

– Пять! – кучер выпучил глаза. – Тады ладно.

Он старательно молчал целых десять минут, но потом начал ерзать на облучке.

– Долго нам тута стоять?

– Часа два, а то и поболе.

– Агась.

Мармеладов разглядывал сгорбленную спину возницы. Этот явно не из лихачей, одет без особого шика в простой спинжак на вате да темный фартух. С другой стороны, он и не из ванек, что подаются в город из окрестных сел за большой деньгой, – у тех бороды косматые, а у этого причесанная. Стало быть, живейный извозчик. Живет где-то рядом, подбирает седоков в своем районе, где всех наперечет знает, а бубенцы на закате снимает, чтобы не будить соседей заливистым перезвоном.

– Ждем кого? – снова не выдержал кучер.

– Ждем.

– С добром ждем али с худом?

– А это как сложится, – усмехнулся сыщик.

– Ясненько. Значится, следишь, чтобы к твоей зазнобе полюбовник не залез… А ежели поймаешь, трепку устроишь?

– Факт.

– Ей али ему?

– Обоим.

– Агась, агась.

Помолчали еще немного.

– И чего энтим бабам надобно, барин? – извозчик повернулся к Мармеладову. – Вот есть у нее ты – одет прилично, вроде и не пьяный почти, при деньгах. Радуйся, дуреха! Так нет, другому окошко открывает. Залезай, миленок, покуролесим. А зачем другой-то нужон?

– Вот ты мне и скажи, раз такой грамотный.

Кучер подбоченился.

– А что, и скажу. Сдается мне, вся беда от тиятров, книжек, да журналов с модницами. Моя женка читать не обучена, в тиятры не ходит, а токмо в церкву по воскресеньям. Живем душевно, без скандалов, потому как простым людям скандалы ни к чему. А у вас, у господ, все какие-то романтики… Ветер в голове! А ежели ветер в голове, так оно и под юбкой ветер рано или поздно заведется… Верно говорю?

– Верно или не верно, а ты гляди, чтоб вон из тех дверей никто не шмыгнул.

– Не боись, у меня глаз зоркий. Да и лошаденка, чай, не мертвая, подскажет, ежели кто появится.

Сыщик притворился спящим, чтобы не болтать попусту, а сам наблюдал сквозь ресницы. Два окна в неклюдовском доме так и не погасли до утра. Одинокая свеча моргала в кухне, где Герасим, всхлипывая об утраченных золотых, драил кастрюли и котелки, а в комнате певицы горел целый канделябр. Изредка Жи-Жи раздвигала шторы и, опираясь на подоконник, вглядывалась в восточный горизонт – не проклюнулся ли первый луч солнца.

Ровно в пять утра дождь кончился, от реки поползла легкая дымка, а через четверть часа улицу укутал туман. Мармеладов засмотрелся на его причудливые изгибы и чуть не упустил гонца. Мелькнуло рыжее пятнышко в молочно-белой пелене. Сын лавочника спрыгнул с крыльца и припустил вниз по улице, приглаживая на бегу непослушные вихры.

– Просыпайся, зоркий глаз! – сыщик похлопал извозчика по плечу. – Ехать пора.

– Да я и не сплю, – всхрапнул живейный, натягивая вожжи. – Куды прикажешь.

– За мальчишкой поезжай, неспешно, чтоб не спугнуть. Проследим за ним издали.

– Вот что, барин, – насупился кучер, – ежели ты удумал ребенка забижать, то я в энтом не помощник.

– Да не то! – открестился сыщик. – Я конвертик у него в руке углядел. Записку несет малец.

– От твоей изменщицы? Чего же сразу не сказал. Догоним постреленка, не сумлевайся. Хоть он и резвый, да мы-то порезвее!

Уже через пару кварталов гонец перешел на шаг, тяжело дыша и отфыркиваясь, а у Николаевского моста остановился, согнувшись пополам.

– Подвезти? – дружелюбно спросил сыщик.

– Ехай мимо, господин хороший! – мальчишка шарахнулся и перебежал на другую сторону улицы.

– Дикой, – хмыкнул кучер. – Не журись, барин. К таким подход нужон. Доверься мне, разузнаем все про письмецо.

Извозчик подождал, пока посланец доковыляет до середины моста, нагнал его и поехал рядом, цокая языком.

– Ишь, какой ты, Данилка, пужливый.

– А может я не Данилка, – набычился тот, прижимаясь спиной к перилам.

– Как же, не Данилка! У нас в округе таких, рыжих, отродясь не водилось. Токмо ты да батька твой, Федор Фролыч. Нешто я лавочника не знаю, – повернулся он к Мармеладову. – Знаю, почитай, уж сорок лет. Завсегда к нему в лавку подгулявших отвожу, кому водочки не хватило. Садись, малец, не боись. Не желаешь в коляску, так ко мне залезай, на козелки.

Данилка уселся рядом с кучером, однако нет-нет, да и оглядывался на сыщика. Тот делал вид, что не замечает этого, смотрел в сторону и тяжело вздыхал.

– Чего это он? – шепнул мальчишка.

– Мается, – объяснил извозчик. – Баба у него гулящая.

– Зачем же он с такой связался? – округлил глаза Данилка.

– А ты что ж, малец, думаешь, любовь – энто завсегда праздник? Нет, бывает, конечно, кому свезло. А бывает, что горюшка нахлебаешься… Есть такая злая любовь, как сука бродячая. Вроде сама подползает, чтоб накормили али погладили, а стоит руку к ней протянуть – зубами тяпнет. Хоть ты с костью к ней, значится, хоть с лаской – тяпнет. Вот так оно бывает.

– Нешто прибить ее нельзя? – насупился парнишка.

– Кого? – переспросил возница.

– Так суку же. Чтоб не кусалась.

– Можно и прибить, да не у каждого рука подымется. Особливо ежели и впрямь полюбишь…

– Суку? – не понял Данилка.

– Бабу! – извозчик покосился на Мармеладова. – Жалко мне его. Невмоготу жить, ежели подозреваешь, что жёнка с полюбовником спуталась. Энтот барин ночами не спит. До утра паскудницу выслеживал, да не поймал. Увидел письмецо у тебя в руках и думает, что изменщица его написала и через тебя задумала передать.

– А, так это не то, – гонец обернулся к сыщику, но заробел и прошептал на ухо кучеру, – Письмо мне дала певица французская. У ей мужа нет и никогда не было, а кухажоров разных – пруд пруди.

– Кухажоры? Ты хоть знаешь, кто энто такие?

– Видать те, кто на кухне жрут.

Извозчик захохотал, тряся бородой.

– Эх, некумека! Рано тебе еще про такое знать. Подрасти сперва, – он приобнял надувшегося мальчишку и стал увещевать, тыча пальцем в стонущего седока.

– Ежели энто не от евойной женки письмецо, так и дал бы ты барину на конвекрт глянуть. Мабуть и успокоится чуток.

– Да как он поймет? – опешил мальчишка. – Письмо-жеть запечатанное.

– Адрес-то на ём имеется?

– Нету.

– А куды ж ты его везешь?

– В офицерское собрание. Там караульные мене уже козыряют, а я говорю, как велено: “Для енерала Ртищева от известной ему овцобы”. Караульный зовет абьютанта, передает конверт со словами: “Отдать в собственныя руки!” Абьютант щелкает каблуками и уходит за ворота. Так обычно и происходит.

– И что же, часто ты таскаешь энти депеши?

– Да уж сбился со счета, – Данилка рыжей молнией спрыгнул с облучка. – Спасибо, дядько, дальше мне пешком сподручнее, через канаву.

Мармеладов вздрогнул, глядя на хлипкий мост, и поспешно отвернулся. Кучер истолковал его реакцию по-своему.

– Слыхал, барин? Ежели твоя зазноба – певичка, то, выходит, она с генералом спуталась. Така вот заковыка, – он снял картуз и поскреб лысину. – Куды дальше-то?

– В “Знаменскую”. Да не спеши особо, подремлю еще чуток.

Сыщик закрыл глаза, чтобы не видеть улиц, по которым проезжала коляска, не заглядывать в беззубые рты проходных дворов, но это не помогло. Он узнавал каждый поворот – по крикам торговцев, по скрежету жестяных вывесок, по свисту ветра в подворотнях. Проклятый город вползал к нему под кожу, вздыбливая волосы на затылке.

Петербург снова заполонил все его мысли.

IX

Игнатьев заправил салфетку за воротник, срезал верхушку яйца, сваренного “в мешочек”, и только потом ответил сыщику:

– Это что же получается, Родион Романович… Со мной вы ехать в Петербург отказались наотрез. Ничем не сумел заманить – ни патриотическими чувствами, ни деньгами, ни головоломками. И вот, два дня спустя, вы врываетесь в мой гостиничный нумер, прерывая сладкий утренний сон. Кричите про какое-то семейное дело, про певицу и генерала. Я, конечно же, ничегошеньки не понимаю и мне это, признаться, изрядно действует на нервы. Но что раздражает больше всего – вы, черт побери, в Петербурге! Хотя позавчера клялись, что в столицу больше ни ногой… Я ведь могу и обидеться.

– Не можете, Николай Павлович. Вы дипломат и прекрасно осведомлены, насколько важны взаимные уступки для достижения согласия всех заинтересованных сторон.

– Вы говорите, как Цицерон! – Игнатьев добавил в кофе подогретых сливок, сахару, отхлебнул из чашки, сладко зажмурился. – Хотя, к дьяволу Цицерона и все его римское право. Я несказанно рад, что кто-то другой заставил вас пересмотреть свое решение. Вы приехали в столицу, г-н Мармеладов, и поможете мне отыскать предателя, а я взамен окажу любую посильную помощь в вашем семейном деле. Уговор?

Сыщик пожал протянутую руку.

– Сумеете провести меня в офицерское собрание?

– Безусловно! Я вхож туда по личной протекции г-на Милютина[22]. Принимают вполне дружелюбно, я ведь тоже генерал, хоть и забываю об этом во время дипломатической службы. Гостям моим тоже будут рады, а если кто посмеет встать на дыбы, то я напомню, что сейчас у моего ведомства неограниченные полномочия… Поедем туда после завтрака. Кстати, вы не желаете откушать? Нет? Воля ваша. Поедем, Родион Романович, я и сам лицо заинтересованное. Мне нужно, чтобы вы указали на Белого медведя. А он там, я уверен!

– Где находится собрание? – уточнил Мармеладов.

– В доме Гвардейского корпуса. Это недалеко, на Екатерингофском проспекте. Занимает два этажа. В первом располагаются столовая, фехтовальный зал, бильярдная и курительная комнаты. Во втором – библиотека, кабинеты для переговоров, не терпящих чужого вмешательства, и три спальни – на случай если кто-то из достопочтенных генералов напьется до положения риз и не сможет уехать домой.

– Много пьют?

– По армейским меркам – немного. В основном за обедом, его никто в здравом уме не пропустит, поскольку угощают там душевнее, чем в любой французской ресторации. Ежедневно собрание посещают около двадцати высших чинов. Еще дюжина, как я уже отмечал, гостит в столице по случаю, эти генералы восстанавливаются от ранений и через неделю разъедутся по своим фронтам. Все они чопорные, ходят исключительно в мундирах, от блеска орденов глазам больно, – Игнатьев прикрыл лицо ладонью, будто спасаясь от нестерпимого блеска. – Статус свой напоказ выставляют. И ладно бы только генералы. Каждый из них начинал в эстандарт-юнкерах, сражался, служил Отечеству, пользу приносил. Ладно, генеральши – эти тоже по временам заезжают в собрание, – все они вышли замуж за молодых офицеров, мыкались по гарнизонам на окраинах империи, терпели попойки и выхаживали супругов, подстреленных в неудачных баталиях. Но вот дочка генеральская – ей-то чем гордиться? Что родилась на золоте? Что благодаря отцовским деньгам и связям она удачно устроится в жизни? Так себе повод для гордости…

Дипломат расправился с завтраком, промокнул усы салфеткой.

– А любовницы генералов?! Этих приглашают в собрание чаще, чем жен. Казалось бы, стыд, позор, пятно на честном имени – молчали бы уж, да каялись. Нет, тоже ходят гоголем… Вот этого я не понимаю.

– Чего же здесь непонятного?! – возразил Мармеладов. – Генерал есть надежный столп, на котором держится наша империя. Так утверждает в газетах военный министр. А любой столп непременно стараются оплести – то вьюнок, то виноградная лоза, то ядовитый плющ. Тут уж как повезет.

Игнатьев захохотал.

– Пожалуй, по части яда вы не то, что плющу, даже кобре не уступите, а, Родион Романович?!

– Этот город действует на меня не лучшим образом, – пояснил сыщик. – Обостряет все слова и мысли до состояния бритвы. Могу ненароком порезать.

– Буду иметь ввиду… Так с кем из столпов империи вы хотите переговорить?

– С генералом Ртищевым.

– Ртищев? А, это который на хомяка похож, – дипломат надул щеки и рассмеялся. – Ртищева лучше отловить до обеда. После пятой перемены блюд он тайком уходит вздремнуть, и вряд ли будет склонен к разговорам. Но генерал и так не слишком общителен. Захочет ли он разговаривать с незнакомцем…

– Захочет, – кивнул Мармеладов, – если вы напишете небольшое рекомендательное письмецо.

– О, да вы все продумали! Что ж, похвально, похвально. В любом вопросе я ценю предусмотрительность, – Игнатьев посмотрел в окно. – Особенно это касается погоды. Как вам петербургская осень? Без зонта не выйдешь. Вчера добежал от крыльца до кареты, а уж и вымок насквозь.

– Сегодня с утра моросило, но к обеду, глядишь, высохнет.

– И то радость! – дипломат вздохнул, отодвинул поднос с остатками завтрака, нацепил пенсне и взялся за перо. – Ну-с, диктуйте ваше письмецо…

X

Генерал Ртищев ненавидел лестницы. Подняться на тридцать девять ступеней – и какой злодей придумал столь изнурительное испытание?! Для человека внушительной комплекции это сущий ад. Уф-ф…

Иной толстяк взлетит на второй этаж, пританцовывая, и не запыхается. Бывают, знаете ли, такие шустрые и жеманные пузанчики, вроде давешнего Холодзяжко, которые все время суетятся и колышутся, будто фруктовое желе. Генерал же относился к иной породе и напоминал шмат сала – причем не бело-розового, фырчащего свежестью, а плотного, с проступающей на срезе солью и уже слегка пожелтевшего.

В офицерском собрании ему обычно хватало первого этажа, где располагались столовая и курительная комната. Но в этот раз пришлось подниматься на второй, по треклятой лестнице, поскольку свидание назначено в библиотеке. На верхней ступеньке Ртищев остановился, отдышался и промокнул платком лоб, который истекал уже даже не потом, а чистым жиром. Растянул пухлые губы в самой любезной улыбке и толкнул тяжелую дверь.

– Доброго здоровья, Николай Пав…

Генерал поперхнулся, оглядел книжные полки, два столика, заваленные подшивками газет, и с неприязнью уставился на Мармеладова, сидящего в кресле.

– Хм, неужели я ошибся?! – пробормотал он.

Достал из кармана записку, пробежал глазами, щелкнул крышкой позолоченного хронометра, убедился, что время и место совпадают.

– Нет, все точно. Потрудитесь освободить кабинет, сударь. У меня здесь назначена встреча с г-ном Игнатьевым.

– Не совсем так, – бесстрастно ответил сыщик. – В записке, переданной вам, г-н Игнатьев просил прибыть в библиотеку к полудню для важного разговора.

– Именно, – подтвердил генерал.

– Но там не сказано, что сам г-н Игнатьев будет участвовать в разговоре.

– Что? Я не понимаю… Но разве это не очевидно?! – Ртищев подбоченился и добавил в голос надменности. – Кто вы такой? И с какой стати мне с вами разговаривать?

– Потому что вас об этом попросил г-н Игнатьев, разве это не очевидно?! – усмехнулся Мармеладов. – А кто я такой, вам сообщили еще утром. В первой записке.

– От г-на Игнатьева? Но он прислал одну…

– До чего же вы несообразительны, генерал! В вас так много жира, что и мозги заплыли… Я тот, о ком предупреждала Жи-Жи.

Ртищев побагровел, но пропустил намеренное оскорбление мимо ушей. Куда больше его встревожило упоминание имени певицы из кафе-шантана. Генерал сел в кресло напротив Мармеладова, достал портсигар с эмалевым портретом императора, закурил и уставился на тлеющий огонек сигареты.

– Откуда вы знаете про письмо от Жи-Жи? – самообладание вернулось к Ртищеву, и этот вопрос он задал спокойным тоном, впрочем, избегая смотреть на сыщика. – Вы что же, прочли его?

– Нет, но я могу пересказать его содержание почти дословно.

– Хм… А говорите, что не читали…

– Нетрудно угадать, о чем пишет шансонетка. Посреди ночи к ней в гримерку ввалился странный господин, который сначала выдавал себя за богатого пьянчугу, потом расспрашивал об исчезновении поручика Изместьева. Грозился разоблачить схему, по которой вы обдираете простофиль. Поди угадай, кто таков. То ли полицейский следователь, то ли проныра-газетчик, а может и бандит-шантажист.

Генерал раздавил окурок в пепельнице, его маленькие колючие глаза сверкнули из-под кустистых бровей.

– Ну, и который из них вы будете?

– Не стану скрывать, во мне понемногу от каждого, – признался сыщик. – Но это не важно. Певичка пообещала, что сегодня я увижу Александра. Хотя отпускать бедолагу вам не с руки, вы слишком боитесь огласки… Стало быть, Жи-Жи имела в виду нечто совсем другое. О чем вас попросила любовница? Прислать в кафе-шантан тех дюжих гренадеров, что избавили ее от навязчивого поручика в прошлый раз? И куда же они увели Изместьева?

– Могли бы и сами это узнать, – проворчал генерал, – если бы сунулись сегодня к Жи-Жи.

– Мог бы, – невозмутимо кивнул Мармеладов. – Потому и не сунулся. Бороться с крепышами в мундирах? Нет уж, увольте. Безнадежное занятие.

Ртищев чванливо надул губы.

– Думаете, меня побороть легче?

– О, гораздо легче. Вас можно опрокинуть одним щелчком.

– Что? Да стоит мне приказать, и вас немедленно скрутят!

– Приказать… А сами-то что же? Руки коротки?

Сыщик засмеялся, доводя генерала до белого каления.

– Мерзавец! – взбеленился Ртищев. – Тебе устроят трепку, понял? Выбьют всю эту дурь и отволокут в Трубецкой бастион! – он вскочил, задыхаясь от ярости. – Сейчас же! Немедленно!!!

– Видите? Стоило щелкнуть по уязвимому месту – вашему чрезмерно раздутому самолюбию, – и вы проболтались, – Мармеладов встал с кресла и посмотрел на невысокого соперника сверху вниз. – Стало быть, Изместьева заперли в Петропавловской крепости. Без суда и следствия. Хорошие у вас связи!

Генерал достал платок и вытер вспотевший затылок.

– Поручик ваш слишком громко возмущался. Подумаешь, борец за справедливость! Пускай посидит в каземате, ему на пользу пойдет. Остудит горячую голову, тогда выпущу и отправлю на передовую.

– Под турецкие пули? Хм… Так вы настолько трусливы.

– Да как вы смеете?!

Щеки Ртищева гневно запылали, но сыщик продолжал, как ни в чем не бывало.

– Вчера я еще мог усомниться в этом. Думал, вы человек больших страстей, влюбленный в певичку по уши, и набросились на юного поручика из ревности. Но этого оттого, что я не знал какого цвета ваш мундир. Генералы ведь тоже разные. Кавалерист вызвал бы поручика на дуэль, но вы всего-навсего интендант. Стало быть, вы жадны и жаждете лишь денег, которыми с вами делятся шансонетка и ее мошенник-антрепренер. К тому же для дуэли вы совершенно не пригодны. С таким мамоном! В вас легче целиться из пистолета, да и саблей….

– Ты!!! – генерал замахнулся, чтобы влепить пощечину, но обжегся о пламенеющий взгляд Мармеладова и не решился, отступил на шаг. – Да кем ты себя возомнил! Я с тобой говорил лишь потому, что об этом попросил г-н Игнатьев. А теперь и слова не скажу! Довольно с меня оскорблений! Убирайся к дьяволу!

Сыщик не двинулся с места.

– Если я выйду за эту дверь, вас ждут огромные неприятности.

– Ой, боюсь, боюсь… Чем пугаешь? Чем? Оглаской моей связи с певичкой? Пусть об этом станет известно. Скандал мне не страшен. Жена бросит? Скорей бы! Я уже устал от этой грымзы. Так что за такую услугу назову вас благодетелем и в ножки поклонюсь, – Ртищев понемногу успокаивался. – Или вы хотите связать мое имя с мошенниками из кафе-шантана? Не докажете. Никто не посмеет обвинить генерала без железных улик. Есть они у вас?

– Нет, – честно ответил Мармеладов.

– А на нет и суда нет! – хрюкнул интендант. – Остается одно обвинение: я запер в крепости поручика… Как там его фамилия? Хотя, без разницы. За это меня не только не осудят, а еще и медаль вручат. Я ведь не самодурствую, а креплю дисциплину. Юношу привезли из притона, где он буянил, дрался и, как показывают очевидцы, бегал без порток, позоря всю императорскую гвардию! Так что повторю свое прежнее напутствие, сударь. Убирайтесь прочь!

– Как угодно.

Сыщик взялся за ручку двери, но в последний момент обернулся.

– Вы, кажется, не ухватили самой сути: с какой радости сам г-н Игнатьев оказал мне услугу и вызвал вас сюда, на разговор? – он говорил тихо, Ртищеву пришлось вытянуть толстую шею, чтобы лучше слышать. – А все потому, что г-ну Игнатьеву требуется ответная услуга. Меня пригласили в это офицерское собрание, чтобы я указал турецкого шпиона. По одной мне ведомой примете.

– Шпиона? – побледнел генерал. – Но вы же не осмелитесь…

– Подставить вас вместо предателя? Разумеется, нет. Однако я могу указать на двух шпионов.

– Я буду все отрицать!

– Как и тот, другой. Но когда настоящего шпиона прижмут к стенке и он заговорит, г-н Игнатьев убедится, что я не ошибся. Тогда за вас возьмутся со всем рвением и пылом, на которые способны заплечных дел мастера. Неделя в каземате, на которую обрекли Изместьева, покажется вам раем… Подумайте, ваше превосходительство. Вы и вправду желаете, чтобы я убирался прочь?

– Всем сердцем желаю!

Мармеладов открыл дверь, но не успел сделать шаг.

– Постойте, – окликнул генерал. – К черту сердце… Разум подсказывает мне, что эта дешевая комедия слегка затянулась. Думаю, поручик уже осознал свою ошибку. Чего же на него казенные харчи переводить, а?

Ртищев деланно засмеялся, но сыщик не принял его развязный тон.

– Я укажу шпиона ровно через два часа. Стало быть, у вас есть время, чтобы привезти г-на Изместьева.

– Прямо сюда? – оторопел интендант. – Но… Но я не успею. Пока подпишут приказ, пока я отправлю курьера…

– А вы поезжайте сами. Отдадите все распоряжения на месте, сэкономите кучу времени, бумаги и чернил.

– Но тогда… Я останусь без обеда…

– Вам полезно иной раз поголодать, – поддел Мармеладов. – Иначе скоро мундир перешивать придется – он уже трещит по швам.

– Вы забываетесь, сударь!

– Бросьте разыгрывать оскорбленное достоинство, генерал. Эта карта давно уже бита. У вас два часа и ни секундой больше.

XI

Игнатьев перехватил сыщика у входа в офицерскую столовую.

– Родион Романович, отойдемте на несколько слов. Да хотя бы в ту нишу у окна. Господи, какие пыльные занавески… Пчхи! О-ох… Так вот, г-н Мармеладов, не знаю, как вам удается раздражать людей, но вам определенно это удается. Я видел, как г-н Ртищев выскочил из библиотеки весь в красных пятнах, сбежал по ступенькам, бурча себе под нос что-то нелестное про “полицейскую сволочь”, потребовал карету и умчался в неведомые мне дали. Предполагаю, вы нарочно довели почтенного генерала до состояния крайней ирритации[23], чтобы поскорее решить некое семейное дело, к коему я касательства не имею.

– Я давно понял, чтобы растормошить человека, который запирается, отнекивается или просто не хочет говорить, нужно вывести его из себя, – объяснил сыщик. – Выбьешь почву из-под ног, человек потеряет равновесие, зашатается, начнет размахивать руками, чтобы не упасть, и ненароком зацепит что-нибудь важное. Если повезет, то обрушит buffet[24] со своими секретами – а они ведь хрупкие, что хрустальные бокальчики или фарфоровые олени. Дребезги во все стороны полетят! На том и поймаешь обманщика.

– Воля ваша! Но с остальными, покорнейше прошу, умерьте свою язвительность. Мне важно изловить Белого медведя без малейшего намека на скандал.

– Опасаетесь, что шпион пожалуется императору на мое недостойное поведение? – уточнил Мармеладов.

– Боже упаси! Предатель никогда более не увидит императора, а жаловаться сможет лишь крысам в каземате. Но остальные штабные чины не должны ничего заподозрить. Вдруг вы ошибетесь и укажете не того, – дипломат подмигнул сыщику, но тон его оставался серьезным. – Мы арестуем невиновного, уведем на допрос, а вражеский лазутчик тем временем сбежит. Нет, нет, Белый медведь не должен догадаться, что охотники близко.

– Обещаю, что за обедом не стану ёрничать. Однако вы зря переживаете за невиновных, я укажу на шпиона, только если буду окончательно уверен, что он и есть Бейаз айы.

– Оставьте эту турецкую муть, – скривился Игнатьев. – До чего противный язык! Я уж наслушался его в Константинополе, хватит на всю жизнь.

– Экий вы стали чувствительный, Николай Павлович. Карьерой рискуете. В вашем ведомстве…

– Родион Романович! Обещали же, что не станете потешаться.

– Обещал не потешаться за обедом, – сыщик поискал глазами часы, – а до него еще двенадцать минут. Вы как раз успеете поделиться своими подозрениями. Кто из генералов кажется вам наиболее подходящим на роль предателя?

– Подозрения мои в расчет лучше не принимать, они вилами по воде писаны, – вздохнул дипломат. – Вот, скажем, Илья Андреевич Шишигин, генерал от инфантерии. Сам он родом из Новгорода, а там в гербе города – медведи.

– Насколько я помню, оба зверя – черные.

– Да, но все же они там есть! Кроме того, пехота Шишигина как раз и должна была форсировать Дунай в первую голову, но «свернула не туда из-за досадной ошибки румынских проводников…» Это он так в рапорте императору указал. А мог ведь нарочно заблудить, направив полки по другой дороге, если знал, что на переправе ждут турки. Поэтому Шишигин, на сей момент, мой главный подозреваемый.

– Но не единственный, – уточнил Мармеладов. – Иначе вы не стали бы так настойчиво зазывать меня в Петербург.

– Не единственный? Да у меня в глазах рябит от подозреваемых! – буркнул Игнатьев. – Далее по списку идет Герман Майдель, артиллерист. Вот уж кто настоящий медведь – огромного роста, и, представьте себе, блондин.

– По такому признаку многих арестовать придется. Вы тоже блондином были, пока не облысели, – сыщик не удержался от шпильки.

– Все насмехаетесь? А знаете, как Майдель ранение на Балканах получил? Мортиру спасал. Скатилась она с телеги в болото и начала тонуть. Тогда генерал спрыгнул с коня, ухватился покрепче за пушечное жерло и удерживал, пока солдаты не накинули ременные петли, чтобы вытащить орудие. Спину сорвал, в связи с чем и направлен на лечение в Петербург. Это опять же, из рапорта.

– Думаете, он выдумывает про больную спину?

– Нет, на этот счет сомнений быть не может, его осматривал сам Склифосовский. Но зачем Майдель полез в болото? – прищурился дипломат. – Видали вы, чтобы генерал кинулся помогать простым пушкарям? Полковник и тот в подобной ситуации не снизойдет до грязной работы. Будет материть служивых, на чем свет стоит, пинки раздавать и грозить трибуналом, но в болото не сунется. А уж генерал и подавно! Что ему мортира? У него таких сотни. Станет его превосходительство руки марать…

– У генералов тоже случаются душевные порывы, – заметил Мармеладов. – По мне так настоящий герой – тот, кто бросится в грязь, не раздумывая и не заботясь о золотом шитье на мундире. Суворов же не считал зазорным из одного котла с солдатами откушать, да и Денис Давыдов, говорят…

– Говорят! Вы больше слушайте эти байки, – Игнатьев отмахнулся, но все же задумался. – Хотя, может вы и правы. А может Майдель увидел в том возможность сбежать из-под Плевны и затеять интригу в столице. Потому я и взял его под наблюдение. Его и еще двоих – Белых и Медведева. Представьте себе – какое совпадение, что оба генерала со столь характерными фамилиями оказались в одно время в Петербурге, а? Что если вражеская разведка платит двоим?

– Может, и двоим, но точно не этим. Вспомните, Мехмет-бей ловко шифровался в переписке с предателем: стихи Пушкина, сплошные намеки. Вряд ли столь тонкие конспираторы запросто выдадут себя. Белых и Медведев! Нет, это слишком грубо. Шпиону просто повезло, что они оказались в офицерском собрании и отвлекают вас от истинного виновника. Стало быть, вы отрядили агентов следить за этой четверкой, но все без толку?

Игнатьев нервно жевал длинный ус.

– Я приставил агентов к каждому из здешних офицеров. Но к сожалению, у всех безупречная репутация.

– Так уж и у всех?!

– Вновь я слышу в вашем голосе эту ядовитую нотку, Родион Романович! Понимаю, в кого стрела направлена. Да, генералы играют в карты, пьют водку и волочатся за певичками… Но если вы про Ртищева, то этот жирдяй изначально вне подозрений. Он не из тех, кто допущен к секретным документам. Ни про Кавказ, ни про дунайскую переправу заранее не знал, а значит и туркам донести не мог. Да вы и сами не верите, что Ртищев – Белый медведь, иначе не отпустили бы его, – Игнатьев пристально смотрел на сыщика. – Не отпустили бы, верно?

Мармеладов выдержал его взгляд и переменил тему.

– Кто еще будет сегодня обедать в собрании?

– Дюжина чинов, но большинство штабные метелки, как этот ваш боров-интендант.

– Метелки?

– Ну да, метут рукавами пыль в архивах, – пояснил дипломат, – а на передовой сто лет не были. Предателя надо искать среди раненых генералов, таковых за столом будет еще четверо. Присмотритесь к Ивану Константиновичу Величко, он из тех баловней фортуны, кто обласкан при дворе. Хотя под его началом нет ни одного солдата, Величко постоянно пребывает в свите Его Императорского Величества, где в основном балагурит и рассказывает анекдоты. Постоянно переменяет мундиры! Заявлялся в собрание то в гусарском, в честь императора, то в кирасирском, в честь императрицы. А сегодня пришел в кабардинском, потому что в каком-то пехотном полку праздник. И все мундиры, представьте себе, с золотым прибором!

– Постойте-ка, вы говорите, что этот франт никем не командует, – перебил Мармеладов, – как же он получил ранение?

– Контузия под Плевной, – объяснил дипломат. – Случайный снаряд разорвался вблизи шатра, в котором хранились запасы шампанского для государя. Лопнули тридцать четыре бутылки и голова г-на Величко. На такого фигляра сразу и не подумаешь, что может с турками стакнуться.

– Именно поэтому он под подозрением?

– Именно поэтому, Родион Романович. Также как и кавалеристы: Красовцев из черных гусаров и Гукасов из Эриваньского отряда. Эти как раз побывали в самом пекле, сражались достойно, однако к секретным бумагам доступ имели…

– И сбрасывать их со счетов вы не торопитесь, – подхватил сыщик.

– Я чрезвычайно тороплюсь, – вспылил Игнатьев. – До конца недели почти все разъедутся к своим полкам, поэтому шпиона нужно вычислить немедленно, – он усилием воли взял себя в руки. – О, теперь я понимаю, почему вы так бесите людей, г-н Мармеладов. Играете словами, выбираете самое неуместное и бьете им наотмашь. Интересная тактика, нужно будет попробовать… Кто у нас остался? Ах, да. Леонид Николаевич Таубе, в его ведении вся армейская разведка. Этот человек заслуживает полного доверия императора и я почти уверен, что он не Белый медведь. Но сами понимаете, «почти» – шаткое словечко. Под ним все равно остаются пол шанса, четверть шанса, осьмушка… А рисковать в этом деле никак нельзя.

– Это все подозреваемые? – уточнил сыщик.

– Вам мало? Тогда присмотритесь еще к г-ну Лаврентьеву.

– Лаврентьев, Лаврентьев… Постойте-ка, это редактор “Русского инвалида”?

– Он самый, – подтвердил дипломат. – “Русского инвалида” и “Военного сборника”.

– Разве Александр Иванович еще служит? Мне помнится, он давно уж в отставке.

– Формально, да. Но в силу своей дружбы с военным министром, он до сих пор состоит в Комитете по устройству и образованию войск, является членом Военно-ученого комитета Главного штаба. К тому же ранен шальной пулей… Выезжал на Балканы, чтобы первым сообщить новости о сражениях русской армии. Утверждает, что это благотворно сказывается на подписке. Журналы расхватывают влет! Но вот, что странно: всю прибыль от подписки он раздал вдовам солдат, погибших при форсировании Дуная, и сиротам, оставшимся без кормильца.

– Что же такого странного вы обнаружили в добром поступке?

– А вы посмотрите под иным углом, – Игнатьев помолчал немного и добавил вполголоса. – Может это оттого, что совесть замучила? Ведь солдаты на переправе полегли из-за предательства Белого медведя.

– Эк вы вывернули, – поцокал языком Мармеладов. – Но разве Лаврентьев генерал?

– Представьте себе! Произведен в генерал-майоры два года назад, удостоен Святого Владимира за двадцать пять лет беспорочной службы. Но мундира не носит, оттого сразу и не подумаешь, что он из военных чинов. Именно поэтому он…

– …под подозрением, да. Понимаю вас, Николай Павлович, но если эдак перебирать каждого, то логика подскажет, что любой из них может оказаться турецким лазутчиком.

– Что же вы предлагаете? – насупился дипломат. – Послать логику ко всем чертям?

– Ни в коем случае. Нужно просто отбросить все общее и искать то, что отличает Белого медведя от остальных раненых генералов, побывавших на поле брани.

– Что же это? Только, заклинаю вас, не надо опять про стихи Пушкина.

– Его страсть, – улыбнулся сыщик. – То, чего генерал желает больше всего на свете, но не может получить. Ради этой страсти Белый медведь и пошел на предательство. Вы же не думаете, что османцы купили его деньгами?! Сами говорили, военные купаются в золоте. Стало быть, для него существует нечто более важное.

– Что же это? – озадаченно спросил Игнатьев.

– Вот это нам и предстоит выяснить.

XII

Офицеры рассаживались за длинным столом, нещадно царапая шпорами дорогущий наборный паркет.

– Давайте займем вот этот угол, – Игнатьев подтолкнул сыщика направо. – Черные сюртуки соберутся в одном месте. Вы ведь не станете возражать, г-н Лаврентьев?

– Конечно, не стану. Воронам привычнее сбиваться в стаю, – откликнулся редактор “Русского инвалида”, поглаживая поседевшую бороду. – Это златоперые павлины пусть красуются друг перед другом, а мы уж, скромненько, по-стариковски.

– Ну-ну, вам ли на возраст пенять! Знакомы вы с г-ном Мармеладовым? Литературный критик из Москвы.

Сыщик поклонился.

– О, нашего полку прибыло! – радушно кивнул редактор и вцепился в рукав Мармеладова. – Позвольте поинтересоваться, сколько вам платят в “Ведомостях”? Я как раз задумал литературное приложение и у меня…

– Какой же вы ворон? Вы прямо коршун, – ухмыльнулся Игнатьев. – Враз набросились, да все о делах.

– Вы правы, – смутился Лаврентьев. – Обеденное время свято, никаких разговоров о строчках и гонорарах. Хотя, подумайте, душа моя, – это уже вполголоса Мармеладову, – за критику в столице платят щедрее, чем в Москве.

Напротив троицы в сюртуках уселись трое в мундирах.

Красовцев, в пику собственной фамилии, природной красотой не отличался. С первого взгляда складывалось впечатление, что мелкие черты его лица, кривобокий нос и слишком тонкие губы нарисовал дрожащей рукой нерадивый ученик художника, а после скомкал испорченный портрет, чтобы не получить нагоняй от мастера. Положение еще могли бы спасти бездонные глаза генерала, цвета спелой черешни, если бы в них разгорелись огоньки бесшабашного азарта. Но сейчас там тлели угольки равнодушия. Наверняка, он из тех вояк, кто пробуждается к жизни лишь на поле брани. Гусарский век не долог, потому и высокие звания им раздают не по выслуге лет, а за подвиги и отчаянную храбрость в бою. Красовцев был самым молодым из генералов, сидевших за столом. Остальные уже перешагнули пятидесятилетний рубеж, многие отрастили окладистые бороды, но этот гладко брился, подчеркивая свою моложавость и бросая вызов седовласым: «Мне только сорок, вся жизнь впереди!»

Впрочем, равнодушие в черешневых глазах могло быть притворным. Долго ли тем уголькам вспыхнуть, если ветер дунет?! Сухощавый гусар скрывал досаду, поскольку чувствовал себя не слишком уютно, окруженный двумя великанами. Слева его подпирал широкоплечий блондин Майдель, с неподвижным, будто каменным, лицом. Справа нависал эриванец Гукасов, его черные усы безудержно расползались по всему лицу, сплетаясь с бакенбардами.

Суп ели молча, но когда подали дичь, завязалась беседа.

– Тощие нынче перепела, – Красовцев ухватил птицу за крыло и разорвал надвое. – Совсем как ваши новобранцы, Александр Иванович.

Он кивнул Лаврентьеву, словно предлагая продолжить недавний спор.

– А вы все о том же, Евгений Сергеевич! – редактор досадливо откашлялся. – Мне странно, что столь образованный человек цепляется за дремучие предрассудки. Реформа армии давно назрела, это факт. Ее успели провести до войны – слава тебе, Господи! – и, поверьте, тощие новобранцы себя еще проявят в балканских баталиях.

– Проявят они, как же, – протянул генерал. – Всеобщая воинская повинность – величайшая ошибка нашего века. Наша обновленная армия не способна устоять против турка, и это ничуть не удивляет, ведь в бой мы вынуждены посылать неоперившихся цыплят – вчерашних гимназистов.

– Их башибозуки тоже не служат постоянно, – огрызнулся Лаврентьев. – По сути половина османской армии – это ополчение.

– Ополчение… Да что вы знаете о башибозуках?! Видали вы их?! – повысил голос Красовцев. – А мне довелось однажды, и, поверьте, я не горю желанием встретиться с ними вновь. Это дикие племена, настоящие головорезы, для которых война – развлечение. Курды, албанцы, бошняки… Отчаянные головорезы. Одного разрубил до седла, так он, сползая на землю, пытался пронзить грудь моего коня. Изумительное зрелище, господа! Глаза уже мертвые, сердце остановилось, но рука все еще тычет пикой. Набрасываются как стая волков, со всех сторон, воют и рычат… А еще они не берут пленных. Помните, как в прошлом годе расправились с восставшими болгарами? Вся империя обливалась слезами, читая в вашем журнале про Батакскую резню. Нет, г-н Лаврентьев, желторотые птенцы не выстоят против этой орды. Сами турки побаиваются башибозуков, потому и гонят в передовые атаки, в надежде на то, что они либо прорвутся через вражеские цепи, либо погибнут, нанеся жестокий урон неприятелю.

– Кроме того, не забывайте, что в Османскую империю давно уж сбежали черкесы, которых мы прогнали с Кавказа, – подсказал Гукасов. – Их дети и внуки мечтают отомстить, и сражаются остервенело.

– Вот-вот! Эти проклятые черкесы – прирожденные охотники. Им раздали новенькие английские винтовки, у которых дальность стрельбы побольше, чем у наших берданок, – скрипнул зубами Красовцев. – Пока русская пехота выходит на позицию, черкесы успевают дать пять залпов, а по кавалерии – три.

– Это там вас подстрелили, генерал? – сочувственно спросил Игнатьев, сыщик не сумел определить, было это сочувствие наигранным или искренним.

– Стреляли подло, из засады. Пуля попала в плечо. Я не хотел уезжать, но доктор Боткин настоял, что в Петербурге заживет быстрее. Вздор! Я пока добрался до столицы, уже и рана затянулась. Надо было остаться у Плевны.

– Против башибозуков нет ничего лучше картечницы Барановского. Шарахнуть из шести стволов, – Майдель стукнул по столу ладонью, потемневшей от въевшегося пороха, – и выкосить под корень османскую нечисть!

– Артиллерия – это, конечно, бог войны, – согласился Лаврентьев. – Но ведь она не везде поможет. Взять хоть ту же Шипку. Сколько пушек вы сумели затащить на горный перевал? Дюжину? Два десятка? А толку с того? Нет, это все чепуха. Для того, чтобы победить Османскую империю, нам в первую голову нужен сильный флот на Черном море.

– Верно говорите, Александр Иванович, – поддержал Игнатьев. – Век назад Ушаков повел бы нашу эскадру прямиком к Константинополю, сметая все на своем пути. Мы были хозяевами южных морей.

– Да, но теперь и флоту требуется реформа! – редактор “Русского инвалида” взмахнул рукой и опрокинул соусник, но даже не заметил этого. – Нужны десятки броненосных крейсеров! А разве мы продвинулись в этом направлении? Допустим, на Галерном острове достроили “Петра Великого”. Броня, пушки, мортиры – настоящая крепость на воде. Но какая польза от этого корабля, если он не в Севастополе, а в Кронштадте?!

– Ничего, у нас найдется, чем пощекотать турков на Черном море, – Майдель поднял бокал с вином, словно произнося тост. – Известно вам о самодвижущихся минах?

– Ерунда! – отрезал Лаврентьев. – Я писал о торпедах Уайтхеда в июньском нумере журнала. Британцы запустили три снаряда, но противник успел увернуться. Да и наши минеры пробовали – не сработал взрыватель. Выходит, не годятся ваши самоходки для морского боя. Очередная утопия, вроде подводной лодки. Такие романтичные идеи обычно не воплощаются в реальность. В итоге мы имеем то, что имеем – русский флот на Черном море бессилен против османцев. Мы не в состоянии дать бой. Мы боимся послать на Балканы корабли с оружием и запасами провианта для армии. Обозы месяцами ползут по суше, поэтому снабжение все время запаздывает…

– Снабжение, хех! – ворвался в беседу генерал Шишигин, выглядывая из-за плеча кавказского великана. – Обозы запаздывают потому, что наши интенданты сперва заботятся о собственном брюхе, а потом уже о солдатах. Этот каналья Ртищев никогда не пропустит обед, а ужинает, я слышал, трижды! Странно, что его нет за столом, видимо, испугался, что я из него душу вытрясу.

– За что вы так невзлюбили нашего Фарлафа, позвольте спросить? – усмехнулся Красовцев.

– Вам не понять этого, господа. Гусары и пушкари в армии всегда устроены с комфортом, а на пехотинца все плюют. Да-да, плюют! Никто не замечает бед простого солдата. Не привезли лопат вовремя – пустяки, штыком окоп выроет. Пришел провиантский обоз с гнилой крупой – пустяки, лебеды пожует… Право же, твержу без устали в штабе о мракобесии интендантов, но там в ус не дуют. “Скажите Ртищеву, он все обеспечит!” Обеспечит, хех! Этот жирный каплун сейчас, в сентябре, носит портки, подбитые войлоком, и жалуется на петербургскую погоду. На дождичек жалуется! В Балканских горах по ночам лютый холод, но никто и не подумал заготовить побольше теплых портянок для нашей армии. Повезло, что мы захватили три османских склада, доверху набитых зимней одеждой и башлыками. А если бы и у врага были такие же бестолковые интенданты, как у нас? Замерзли бы насмерть.

– Ртищев ведь отправил сукно на портянки, – вступился за интенданта Майдель. – Божился, что лично закупал.

– Божился он, хех! Сукно прислали до того толстое, что обмотаешь ногу и в сапог она уже не лезет. Сорок четыре пуда такого вот безобразия!

– Как же вы вышли из положения? – заинтересовался Лаврентьев, предчувствуя хорошую историю для своего журнала.

– Пошили наспех нательные рубахи, – признался Шишигин. – Да еще ночные караульные вместо шарфов используют, шею обматывают. Все потеплее.

– Вот она русская смекалка! – просиял редактор и достал из кармана записную книжечку.

– Только ей и спасаемся, – подтвердил пехотный генерал. – Нам бы еще карты точные. А то ведь в тех горах сам черт ногу сломит. Болгары-охотники подсказывают тропинки, рисуем помаленьку…

– Карты, говорите? Хм-м! Картография – непростое ремесло, – Игнатьев отложил серебряную вилку и почесал подбородок. – Помню, лет двадцать назад возглавлял я экспедицию в Хивинское царство. Первую дипломатическую миссию поручили – подписать дружественный договор с тамошним ханом, а поскольку места те были почти неизведанными, то заодно и подробнейшую карту составить. Толпу специалистов мне навязали. Астрономы, метеорологи, ботаники, фотограф – хотя от него пользы было меньше всех, он свою камеру разбил еще на Каспийском берегу. Шли мы долго. От Оренбурга до Хивы больше двух тысяч верст и каждую из них отметили на бумаге.

– Ничего себе, прогулочка! – Лаврентьев торопливо сновал карандашом по бумаге. – И чем же закончился ваш поход?

– Полным фиаско. Общего языка с владыкой не нашли, мирный договор не подписали. А когда я обнаружил, что в Хиве больше тысячи русских невольников, захваченных во время ханских набегов, меня чуть было не обезглавили, и всю экспедицию заодно. Чудом спаслись от гибели, бежали посреди ночи… Но возвращаться с пустыми руками не хотелось, поэтому я отправился дальше на юг, в Бухару.

– Это же лишних триста верст! – присвистнул Майдель.

– Четыреста семьдесят, если быть абсолютно точным, – проговорил дипломат. – Не помню, сколько дней брели мы по пескам, выжженным солнцем, без провизии и почти без воды. Иногда на нас нападали кочевники-туркмены, приключений изведали столько, что на целый авантюрный роман наберется. В Бухаре меня приняли с распростертыми объятиями, отдохнул я у хана Насруллы и через полгода вернулся в Петербург. А меня, представьте себе, уже похоронили. Долго весточек не присылал… Но, главное, когда отправили кавалерийский полк в Хиву, чтобы освободить наших соотечественников, моя подробная карта весьма пригодилась.

– Назвали в свою честь гору или пустыню? – спросил Красовцев.

– Не возникло такого желания, там все слишком мелкое и невзрачное. К тому же все пустыни, горы и даже овраги названы давным-давно, только успевай записывать за местными проводниками. Лопочут эти бродяги диковинно, не по-нашему, однако лопочут беспрерывно. Не заткнешь!

В общем смехе потонул тост, который на другом конце стола произнес генерал Величко.

– А я ведь тоже составлял военно-топографическую карту Финляндии, – похвастался Лаврентьев, убирая записную книжку в карман сюртука. – Это было в шестьдесят втором году… Нет, в шестьдесят третьем! Тоже, знаете ли, всякие испытания пережил. В чащобах да буераках плутал, а однажды самогонки чухонской выпил – и три дня из памяти долой! Но мои мытарства не идут в сравнение с теми ужасами, что выпали на долю капитана Нэрса[25]. Год назад я с замиранием сердца следил за его полярной экспедицией. Представьте, господа, в северных морях стоит чуть подольше зажмуриться и ресницы смерзаются. А если не зажмуриться, то сами глаза превращаются в кусок льда!

– Вранье, – холодно парировал Майдель. – Сумели же австрияки доплыть до тех островов, что они назвали Землей Франца-Иосифа. Я читал записки в журнале Русского географического общества, и там подобной чуши не упоминали. Где это видано, чтоб глаза замерзли?!

– Мы в тех широтах не плавали, потому рассудить не можем, – примирительно заговорил Игнатьев. – Каждый волен выбирать, кому верить. Лично я бы не ставил слово британца выше слова австрияка. Насчет приврать о своих приключениях британцам равных нет. Вот если бы русская экспедиция сплавала в полярные моря, тогда мы доподлинно узнали бы, что там творится.

– Пытались уже, – насмешливо перебил Красовцев. – Барон Шиллинг и князь Кропоткин уже лет пятнадцать сочиняют прожекты и подают прошения императору. Они первыми предположили, что на север от Новой земли есть россыпь островов и хотели присоединить их к Российской империи. Но это никому не нужно. Император отказался выделять казенные деньги на экспедицию, собирали по подписке – жалкие крохи. Зато Франц-Иосиф не пожалел гульденов, вот почему архипелаг носит его имя. А мог бы называться Землей Романовых.

– На что сдались эти льды? – недоуменно вскинул брови Гукасов. – Нам бы Кавказ удержать. Слыхали вы про осаду Баязета?

– Слыхали. Но я не прочь узнать подробности, – Лаврентьев выудил из кармана записную книжку.

– Турки устроили там отменную западню. Сдали свой город без боя и отступили за дальний перевал. Мы оставили в цитадели небольшой гарнизон – три казачьих сотни, нахичеванский эскадрон и 2-й батальон Ставропольского пехотного полка. Дали им две пушки, на всякий случай. Основные силы двинулись вслед за отступающим противником. Две недели они играли с нами то в прятки, то в салочки, а когда увели достаточно далеко от Баязета, ловушка захлопнулась. Армия Фаик-паши окружила крепость. Тридцать тысяч сабель! Днем и ночью, волна за волной накатывали они на стены, но каждый раз защитникам удавалось их отбросить. Тогда турки решили взять измором. В крепости был запас продовольствия, скромный, конечно, по фунту сухарей в день на человека, но с водой дела обстояли еще хуже. Единственный колодец в цитадели наполнялся за счет ручьев, стекающих с гор. Турки забросали эти ручьи телами убитых и отравили колодец трупными ядами. Осталась дюжина бочонков с питьевой водой.

– У меня от ваших слов в горле пересохло, – Шишигин потянулся к графину с вобой, но передумал и сделал знак слуге налить вина. – Сколько же продержалась эта крепость?

– Двадцать два дня, – отчеканил Гукасов.

За столом раздались изумленные и восторженные возгласы.

– Но как? Как такое возможно?

– С Божьей помощью, господа, – эриванец пригладил роскошные усы, наслаждаясь общим вниманием. – Душной ночью, когда наши бойцы умирали от жажды и, казалось, что назавтра турки легко войдут в обессиленную крепость, с гор налетели тучи и пошел дождь. Настоящий ливень. Вселенский потоп! Бочки наполнились доверху, и котлы, и иная посуда. Солдаты сбрасывали сапоги и собирали в них воду про запас. Поразительно, как вели себя часовые на стенах – они не бросили своих постов, поддавшись безумному ликованию, по-прежнему зорко вглядывались в ночную мглу, изредка ловили струи дождя ртом или выжимали воду из рукавов своих промокших мундиров.

Стойкость дозорных встретили аплодисментами, все разговоры за столом стихли. Генералы прислушивались к рассказу Гукасова.

– А мы гонялись за призраками по горам и долинам, не подозревая о том, что творится в Баязете. Из крепости посылали гонцов, но турки всех перехватывали. Через две недели израненный казак добрался до нашего походного лагеря и рассказал о бедственном положении защитников цитадели. Мы пробивались с боями через турецкие редуты, выставленные в каждом ущелье, на любом направлении. Сабля покраснела от крови, я не считал поверженных врагов и собственных ран, а когда Эриваньский отряд прискакал к Баязету, турки трусливо разбежались, – Кавалерист надулся от гордости, но перед его глазами пронеслись печальные картины, увиденные на Кавказе, и голос зазвучал тише. – Господи, какими изможденными были наши солдаты, выходившие из ворот крепости. Они еле держались на ногах и не могли вымолвить ни слова. Поручик Томашевский отдал мне связку писем, которые каждый вечер писал своему отцу. Шепнул: “Прочтите!” и упал навзничь. Пока он беспробудно спал трое суток, я прочел эти письма. Эту исповедь. Этот дневник, в котором Томашевский описал со скрупулезной точностью не только происходившие события, но также свои страхи, отчаяние и надежду на скорое избавление от мучений. Я читал и не мог сдержать слез. Меня поразила жестокость мирного населения Баязета. Не диких башибозуков, а обычных османских мещан… Когда в первый день осады русские казаки пробивались к цитадели, преследуемые по пятам турецкой армией, горожане стреляли в них из окон, женщины бросали цветочные горшки, а дети выбегали из домов, чтобы добить раненых кинжалами или камнями. Представьте, господа! Голозадые звереныши – пять-шесть лет от роду, а уже переполнены ненавистью. Нет, что бы там не говорили, но жить с ними в мире не получится. Турки хотят уничтожить нас, выкосить под корень, – он залпом выпил бокал вина и яростно выдохнул, – а потому никакой пощады врагу!

Лаврентьев подождал, пока стихнут крики “Виват, Гукасов!” и аплодисменты, послюнил карандаш и вкрадчиво спросил:

– Но ведь это еще не вся история?

– Как вы угадали?! – простодушно спросил рассказчик. – Но угадали, не стану спорить. Я хотел добавить кое-что очень важное.

Генералы склонили головы, чтобы ловить каждое слово эриванца, а тот не торопился, вновь пригладил усы, выпил еще вина, и только потом огорошил собравшихся:

– Последней крепость покинула сестра милосердия.

– Мать честная! – ахнул Шишигин. – Там были женщины?

– Одна женщина. Жена подполковника Ковалевского. Она ухаживала за больными в ставропольском госпитале и все умоляла перевести ее в Баязет, чтобы быть поближе к мужу. Ей разрешили приехать, никто ведь не ожидал такого подвоха от османцев, – Гукасов помолчал, собираясь с мыслями. – Ковалевская прибыла за день до осады. Супруги провели вместе ночь, а утром подполковник уехал в разведку, осмотреть Ванскую дорогу. Он попросил жену приготовить обед, обещал не задерживаться. А через час налетело несметное войско, крепость взяли в кольцо. Ковалевский погиб у самых ворот, за шаг до спасения.

– Господь вседержитель! – перекрестился Лаврентьев.

– Бедная женщина, – прошептал Игнатьев.

– Она рыдала в лазарете над телом мужа, а враги уже наседали со всех сторон. Судьба крепости повисла на волоске, прорыва ждали с минуты на минуту. Тогда доктор протянул ей револьвер подполковника и сказал: “Сударыня, если турки ворвутся в крепость, вам лучше застрелиться. Так вы спасетесь от ужасной расправы, которую способны учинить эти изуверы”. Знаете, что ответила эта благородная женщина?

– Что? – Лаврентьев затаил дыхание, его карандаш замер над разлинованным листком.

– Она ответила: “В револьвере моего мужа осталось четыре патрона. Прежде, чем пустить пулю в висок, я пристрелю троих из этой своры бешеных псов”. Представляете, какое мужество? Крепость устояла и эта славная женщина с утра до ночи перевязывала раны солдат, отдавала свою еду тяжело больным, закрывала глаза отошедших в мир иной.

– Ангел Баязета! – восхищенно прошептал редактор “Русского инвалида”, уже примеряя заголовок для будущей статьи.

Красовцев встал, поднимая бокал.

– Я хочу провозгласить тост за…, – он повернулся к Гукасову, – Запомнили вы имя сестры милосердия?

– Александра Ефимовна, – подсказал эриванец.

– За Александру Ефимовну Ковалевскую!

– За всех павших героев, – подхватил Майдель, – и за тех, кто еще сражается с проклятыми турками.

– И за нашего императора-победоносца! – громыхнул Величко с другого конца стола.

Воздух взорвался от троекратного “Ура!”

Когда все выпили, застолье вновь разделилось на отдельные беседы.

– Победоносец, хех, – пробурчал Шишигин. – Крымская война еще свежа в памяти… Оставили все, что можно на поле брани. Мало нам? Пошли на Балканы и завязли – ни туда, ни сюда.

– Вот-вот, – подхватил Красовцев, – а кому доверили реформу армии и Главный штаб? Гейдену[26]!

– Что же вас не устраивает в Гейдене? – возмутился Лаврентьев. – Он достойнейший человек, сын наваринского героя[27]…

– И что же, что сын? – ощерился гусар. – Вечно все ахают: “сын, сын”. Вы же не станете отрицать, что и с самой расчудесной яблони иной раз падает гнилой плод?! Так и у героя войны может вырасти трусливый отпрыск. Сын наваринского героя женился на дочке графа Зубова. Выгодная партия, не спорю. Но Гейден робеет перед супругой. Боится ее прямо до трясучки. Сам-то он из вестфальских дворян, но ветвь коротенькая, всего сто лет, как графья. Где ему тягаться с Зубовыми! Загнали генерала под каблучок. Жена в семье заправляет, именно поэтому он старается как можно дольше не приходить домой. Председательствует в различных комитетах, лезет во все вопросы – от снабжения госпиталей до устройства отхожих мест.

Редактор “Русского инвалида” не сдавался:

– Так это же хорошо, что начальник зрит в корень и вчитывается…

– Если бы вчитывался, – вздохнул Шишигин. – Подписывает бумаги не глядя. Ассигнования утекают на сторону.

– Скажете тоже: на сторону. Утекают они в известные карманы придворных ловкачей, – Красовцев сардонически улыбнулся. – Гейден делится с нужными людьми. потому, что хочет сесть в кресло генерал-губернатора.

– Какой губернии? – с интересом спросил Лаврентьев.

– Господи, да любой! Тесть у него камергер, похлопотал при дворе. Как только война окончится, так сразу и осядет. Это ведь совсем другие доходы! В мирное время генерал получает жалования – две тысячи целковых в год. Плюс столовые деньги. Так?

– Так, – подтвердил Гукасов. – А за командование частями на передовой и десять заплатят.

– Может, заплатят, – на каменном лице Майделя не дрогнул ни один мускул, – а может, нет.

– Да как же, – оскорбился эриванец. – Сегодня утром казначей раздал всем по мешочку золота и ваш, готов поклясться, был ничуть не меньше моего.

– А хоть бы и десять, – перебил его Красовцев. – Но генерал-губернатор получает сорок! Плюс на содержание дома из казны выдают тысяч семь. Недурно? На эдакий кусок всяк разинет роток.

– Тише, тише! – осадил спорщиков генерал Таубе. – Опасный разговор вы затеяли в столь пестрой компании. Давайте лучше о приятном. Я пока раны залечивал, на рыбалку ездил. Недалеко от столицы есть дивные озера. Посидели на зорьке, клев отменный. Денщик мой сварил до того приятную уху… Я говорю: “Как же ты из ершей и окуня такую симфонию сотворил?” Отвечает: “Я в котел рюмку водки добавил, от нее и вкус!” Запомните сей простой секрет, господа. Ушица будет лучше, если опрокинуть в нее рюмку водки.

– Поверьте, мой дорогой, – расцвел Гукасов, – все становится лучше, после рюмки водки.

– Кстати, а не выпить ли нам? – Красовцев поднялся с места и воскликнул: – За здоровье императора!

Раздался скрип и шум, генералы поспешно вставали, повторяя тост. На этот раз стройного хора не получилось, да на ногах многие держались уже не так уверенно.

Лаврентьев неловко повернулся и вляпался рукавом сюртука в разлитый прежде соус. Всплеснул руками от досады. Жирные капли полетели во все стороны. Офицеры недовольно зарычали, отряхивая мундиры, кто-то крикнул слуге: “Воды неси, бестолочь!” Гукасов осыпал сконфуженного редактора отборными ругательствами, даже по безучастному лицу Майделя пробежала тень возмущения. Красовцев же хохотал, искренне радуясь посрамлению оппонента – пусть не в споре об армейском устройстве, а из-за нелепой бетизы[28] – это не менее сладостно.

Сыщик воспользовался всеобщей сумятицей и поспешно вышел из столовой.

XIII

Час спустя Игнатьев отыскал сыщика в библиотеке. Тот сбросил со стола подшивки газет, уселся прямо на них и с интересом перелистывал страницы толстенного фолианта. Дипломат понаблюдал за Мармеладовым от порога и негромко окликнул:

– Родион Романович! За обедом вы не сказали ни слова, что само по себе странно. Но еще больше меня удивило, что вы не притронулись к еде. А ведь вы и не позавтракали толком. Вам нездоровится? Или нарочно ходите голодным, чтобы голова лучше соображала?

– Благодарю за беспокойство, Николай Павлович, – откликнулся сыщик, не обернувшись, – я в добром здравии. Что касается еды… В этом городе мне кусок в горло не лезет, зато гложет голод иного рода. Я соткал теорию из обрывков застольных бесед и решил ее проверить.

– Неужели лазутчик проговорился? А я и не уловил этого, – пробормотал Игнатьев. – Разве что… Вам тоже показался излишне трогательным рассказ о Баязетском сидении? Этот исполин Гукасов чуть не рыдал! Глядя на столь бурные эмоции, трудно поверить, что он мог предать товарищей, обрекая гарнизон крепости на неминуемую гибель. Но с другой стороны, разыграть сочувствие к павшим бойцам, пустить слезу на публике – для этого большого таланта не требуется… Выходит, предатель – он?

– Нет, не он, – ответил сыщик, шурша страницами.

– Ох-ох-ох! Зачерствел я на службе, Родион Романович. Никому не доверяю… Господи, да зачем вам альманах Русского географического общества? Они из года в год печатают десятки сомнительных прожектов, редко хоть один из целой книги воплощается в жизнь.

– В том-то и дело, что большинство прожектов остаются лишь на бумаге. Этот сборник – гробница неисполненных мечтаний, растерзанных в пух и прах устремлений, как и все прочие, изученные мной ранее, – Мармеладов указал на стопку не менее толстых томов, притулившуюся к ножке стола.

– Вы потратили больше часа, чтобы убедиться в этом? Зря. Спросили бы меня, я бы сразу сказал.

– Николай Павлович, ну почему же зря… Я прочитал, что пять лет назад наши энтузиасты-полярники действительно снаряжали экспедицию, чтобы обнаружить землю Франца-Иосифа. Заметьте! Еще прежде австрияков. Запросили для этого путешествия три миллиона золотом.

– Ишь, заломили! – присвистнул Игнатьев.

– Разумеется, император отказал им в казенном финансировании, полярники денег не наскребли и никуда не поехали. В этом альманахе приведен полный список желающих отправиться к ледяному острову и среди них один из наших недавних сотрапезников, генерал…

Дверь с грохотом распахнулась и в библиотеку ворвался молодой ординарец.

– Тысяча извинений, г-н Мармеладов! Генерал Ртищев велел сообщить, что поручик, о судьбе которого вы переживали, уже прибыл. Он в курительном клубе. Извольте пройти со мной.

Сыщик встал и не говоря ни слова последовал за синим мундиром.

– Родион Романович, вы не назвали фамилию! – бросил ему вслед Игнатьев.

– Потом! Все потом! – крикнул Мармеладов. – Я скоро вернусь и мы продолжим.

XIV

Комната для курения располагалась за бильярдным залом, сквозь плотные шторы доносились звонкие поцелуи столкнувшихся шаров из слоновой кости, а по временам – громкий смех офицеров, невнятные крики “Дурака сыграли, ваше превосходительство!” или довольное ворчание “Ну-с, пошел умирать”.

Ртищев жадно затянулся, выпустил дым вместе с тяжелым вздохом и погасил сигарету, судя по окуркам в пепельнице, уже третью подряд. Взглянул на сыщика исподлобья, хмуро процедил:

– Вот ваш Изместьев. Забирайте!

Высокий молодой человек стоял у приоткрытого окна, тяжело опираясь на спинку кресла. Его курчавые волосы спутались в беспорядке, приятное лицо приобрело болезненно-серый оттенок, а на правой скуле расцветал маково-красный кровоподтек. Поручик выглядел донельзя изможденным, дышал с трудом, но глаза оставались ясными.

– Мало вам, что унизили меня и заперли в тюрьму, – Изместьев настороженно следил за каждым движением сыщика, но обращался при этом к генералу. – Вы хотите меня пытать? Кликнули палача?

– С чего вы решили, что это палач? – опешил Ртищев.

– Да кто же еще? – поручик попятился и вжался в стену. – С таким-то колючим взглядом…

– Напротив, это ваш заступник и благодетель, – интендант презрительно выпятил пухлые губы. – Хотя в чем-то вы правы. Мучить он мастак! Запугивал меня, оболгать грозился, и вынудил-таки освободить вас из-под стражи.

– Покорнейше бла… – юноша склонил голову и тут же закашлялся.

Несколько минут его грудь сотрясалась от надсадного кашля, лицо покраснело до такой степени, что след он жестокого удара стал почти незаметным. Изместьев согнулся в три погибели, чтобы унять лихорадочный озноб, вращал глазами и все никак не мог продышаться. Приступ закончился так же внезапно, как и начался. Поручик в изнеможении присел на подоконник.

– Покорнейше благодарю! – повторил он. – Я ваш должник до гроба. Не знаю вашего имени и не хочу знать, как вам удалось прищучить генерала, но, поверьте, не стал бы осуждать, даже если бы вы окунули его с головой в нужник у конюшенного двора.

– Вы забываетесь! – прикрикнул Ртищев.

– О, нет, я ничего не забуду… Я припомню вам все! – Изместьев не кричал, на это у него просто не осталось сил, но его слова были наполнены такой ненавистью, что хлестали генерала по лицу, будто пощечины. – Как вы трусливо спрятались за спинами гренадеров. Как эти мордовороты всемером пинали меня сапогами, а вы верещали: “Еще! Сильнее! Поделом ему!” Как я очнулся в каземате, узком и тесном, словно гроб, на каменном полу, где воздух до того пропах тиной, что дышать невмоготу, а окошко под потолком выбито махонькое, луч света промелькнет перед закатом – и все, в остальное время темень.

– Условия содержания продиктованы…

– Условия? – поручик сжал кулаки и шагнул вперед, собирая остатки сил. – Вы подлец! Тюремщик не скрывал, что вы обещали ему по золотому червонцу за каждый синяк на моем лице. Этот ублюдок завел скрижальку, чтобы царапать в ней крестики после каждого тумака.

Он сделал еще один шаг.

– Видит Бог, ваше превосходительство! Я ударю вас при свидетеле, и вы уже не сможете отказаться от вызова на дуэль, не запятнав своей части.

Генерал попятился, обливаясь потом.

– Остановитесь, Александр, – шепнул Мармеладов, придерживая поручика за плечо. – В этом бурдюке не осталось ни капли чести. Если вы ударите его, то вместо дуэли отправитесь под трибунал. Но мы не оставим его без справедливого наказания.

Изместьев пошатнулся. Сыщик усадил его в кресло.

– Вы что же, совсем не кормили пленника?

– Кормил как положено. Дважды в день, – отрапортовал Ртищев. – Рацион установлен высочайшим предписанием: каша, хлеб, вода…

– До чего же вы омерзительный человек, генерал, – оборвал его Мармеладов. – Прикрываете собственную низость императорскими указами.

– Будто бы вы лучше, – огрызнулся интендант. – Вы тоже без обеда меня оставили, будто нашкодившего карапуза.

– Вы сказали “пузо”? – ехидно переспросил сыщик, хотя расслышал все правильно. – Как раз вашему пузу не повредит рацион, установленный высочайшим предписанием.

– Что за пошлые намеки, сударь!

– Зачем же намеки, ваше превосходительство? С вас непременно спросят и за сукно для портянок, и за обозы с гнилой крупой, и за проданные на сторону лопаты…

– Откуда вам известно? – пролепетал Ртищев, заламывая пухлые руки.

– …словом, за каждую копейку, украденную у государя, – подытожил Мармеладов. – А вам, Александр, я бы посоветовал научиться отличать искренние слезы от крокодильих, чтобы не попадаться в другой раз на удочку мошенников… Впрочем, мы не в басне, а потому можно обойтись без финальных назиданий. Поезжайте к невесте.

– Ах, Полина! – поручик сокрушенно опустил голову. – В заточении я непрестанно думал о ней, а увидел этого… Ртищева… Гнев затуманил мои мысли, я позабыл о моей petit gâteau sucré[29] и ее нежных объятиях, – он встрепенулся и смущенно поднял глаза на сыщика. – Вы виделись с Полиной? Она… Сердится на меня?

– Нет, но ужасно переживает. Поспешите к ней.

– В этих арестантских обносках? Я у цирюльника не был уже неделю, – Изместьев поскреб щетину на подбородке и поморщился, дотронувшись до кровоподтека. – Мне бы сперва в баню.

– Нет, идите теперь же! – настаивал Мармеладов. – Полина места себе не находит. Успокойте ее и потом уже в баню.

– А как же быть с…

Поручик покосился на Ртищева.

– С деньгами? – по-своему истолковал этот взгляд сыщик. – Не беспокойтесь, генерал любезно возместит вам потраченное в полной мере, все пять тысяч рублей.

– Что? Вы, сударь, белены объелись? – взорвался генерал. – В полной мере… Скажете тоже!

– А ведь вы правы, – согласился Мармеладов. – За неделю в застенке и ежедневные побои обычного возмещения маловато. Стало быть, вы передадите поручику десять тысяч рублей.

– Десять тысяч плетей вы получите, вот что!

– Вы только что увеличили компенсацию до пятнадцати тысяч. Желаете продолжить торг?

– Подите прочь!

– Двадцать тысяч.

– Чтоб ты издох, крысья морда…

– Двадцать пять!

Ртищев еще мгновение хорохорился, раздувая ноздри, но, вспомнив недавние угрозы сыщика, сдался и запричитал:

– Помилуйте, голубчик, вы ведь не всерьез все это? Ну, где, по-вашему, я возьму столько денег?! Думаете, я чеканю золото по ночам?!

– Мне это не интересно, – отрезал сыщик. – Но если вы ждете подсказок, то для начала распорядитесь принести тот самый мешок с золотом, что получили сегодня от казначея.

– Ах, вы об этом, – горестно вздохнул генерал. – Но… Но… Но там и близко нет двадцати пяти тысяч!

– А на остальное пишите вексель. Вам подойдет вексель, поручик?

Изместьев растерянно моргал глазами.

– П-подойдет? Да, конечно…

Генерал начал было возражать, но смирился, выглянул из курительной комнаты и отдал короткий приказ ординарцу. Через три минуты тот вернулся с туго набитым кошельком. За это время Ртищев успел написать вексель и подтолкнул бумагу и деньги к поручику.

– Пусть будет по-вашему, г-н Мармеладов! – интендант скрипел зубами от ненависти. – Но впредь…

– Впредь вы больше не побеспокоите Александра и его очаровательную невесту, – перебил сыщик. – Что касается известной вам певички из кафе-шантана… В ближайшие дни она собирается укатить на Лазурный берег со своим антрепренером. Проследите, чтобы данная особа не возвращалась в Петербург. Это в ваших интересах.

– Чего? Куда? – вякнул Ртищев. – Что вы мелете, какой еще берег?

– Лазурный. Разве Жи-Жи не сообщила вам?

– Ах, лживая лиса! – задохнулся генерал. – Да еще и прохвост Тарас, что постоянно увивается…

Дальнейшую тираду приглушили плотные шторы. Сыщик вышел в бильярдную, поддерживая Изместьева под локоть. Игроки не взглянули на них, поглощенные спором о каком-то замысловатом ударе.

У гардероба, где сохли плащи и накидки, поручик вспомнил.

– Этот злодей назвал вас Мармеладовым. Такую же фамилию носит моя невеста, во всяком случае – до Покрова. Вряд ли это совпадением. Вы что же, родственник Полины?

– В двух словах не объяснишь, а вам нужно спешить. Непременно возьмите извозчика и не держите кошель с золотом на виду. Спрячьте… – сыщик поискал глазами и отдал поручику цилиндр, – да хотя бы в мою шляпу. А вексель положите во внутренний карман, не то намокнет.

– Вы заедете за цилиндром вечером? Или привезти его сюда?

– Оставьте себе, на память.

– А что мне сказать Полине? Зайдете вы к ней?

– У меня еще одно дело в офицерском собрании, а затем я хочу успеть на московский поезд… Скажите Полине, что я напишу ей письмо.

Изместьев на заплетающихся ногах направился к выходу, однако почти сразу вернулся.

– Но на свадьбу… На нашу свадьбу вы ведь приедете? Окажите честь.

– Этот город и так переполнен тенями прошлого. К чему вам еще один призрак? – горько усмехнулся сыщик.

– Но я настаиваю, – робко произнес поручик.

Мармеладов приобнял юношу за плечи.

– Пожалейте вашу невесту, Александр! Она уже неделю сходит с ума от волнения. Спешите к ней и не оглядывайтесь на то, что осталось позади.

XV

Сыщик вернулся к Игнатьеву, который в нетерпении мерил шагами библиотеку.

– Мое семейное дело улажено.

– Так чего же мы ждем?! – дипломат резко повернулся к Мармеладову и одернул сюртук. – Назовите фамилию предателя, и я немедленно арестую этого алчного негодяя.

– Отнюдь не алчного, – возразил сыщик. – Шпион продает секреты не ради наживы. Им движет мечта, я бы даже сказал, болезненная страсть. О, вы не представляете, Николай Павлович, с какой тонкой натурой играете в кошки-мышки. Все иудины деньги Белый медведь пожертвует, чтобы увековечить себя в глазах потомков.

– На памятник, что ли, отдаст? – почесал лысеющий затылок Игнатьев.

– Угадали. Но памятник этот будет нерукотворный!

– Предупреждаю, Родион Романович, еще одна цитата из Пушкина и я вас возненавижу! Объясните-ка лучше, что за болезненная страсть у перебежчика, и как вам удалось ее нащупать?

– Он сам проболтался. Разве не помните? Вы рассказывали про посольство в Хиву, а генерал затаил дыхание и спросил: “Назвали пустыню или гору своим именем?”

– Красовцев?!

– Разумеется. Он бредит полярными морями и записался в северную экспедицию, чтобы увековечить свою фамилию на географической карте. Мыс Красовцева, звучит? А может быть остров…

– Остров, конечно, монументальнее. Если окажется достаточно большим, чтобы вместить все его самомнение, – хмыкнул Игнатьев. – Вот почему генерал назвался Белым медведем. Эти зверюги на северных льдинах водятся. Вы как услышали про экспедицию, так сразу и догадались?

– Нет, догадался я чуть раньше. Когда он сравнил интенданта с пушкинским Фарлафом.

– Да? А я, признаться, пропустил мимо ушей… Выходит, Красовцев задумал снарядить экспедицию на деньги османцев?

– Он также добавит жалование, что получает от Его Императорского Величества. Благодаря депешам Белого медведя в Константинополь, война затянулась. А генералу это особенно выгодно, ведь каждый месяц он получает кошель с золотом.

– Хите-е-ер! – невольно восхитился дипломат. – Стрижет шерсть с двух овечек. Но война не может длиться вечно, рано или поздно подпишут мирное соглашение. Оба золотых источника иссякнут.

– Здесь у него тоже все продумано до мелочей.

– Почем вы знаете? – подозрительно спросил Игнатьев.

– А вы поставьте себя на место предателя, – предложил сыщик.

– Избави Бог! Чтобы я помыслил об измене…

– Напрасно ершитесь, Николай Павлович. Поймать шпиона за руку, скрутить, связать и бросить в темницу – много ума не надо. А вот заглянуть в его мысли, предугадать следующий ход в большой игре… Разве вам не интересно?

– Интересно. Только вы уж лучше сами на его место становитесь. А я со стороны понаблюдаю, да подожду ваших объяснений.

– Так я же вам и объясняю: два года Белый медведь действовал в самом сердце империи, но при этом оставался неуловимым. Стало быть, он крайне осторожен и не станет рисковать попусту, – поделился размышлениями Мармеладов. – Предателю опасно оставаться после войны в Петербурге. Рано или поздно станет известно, кто шпионил в пользу Османской империи. Поэтому я, на месте Красовцева, отправился бы в экспедицию к полюсу, а оттуда – прямиком к султану. В качестве подарка я бы привез карту, на которой самый большой из открытых островов в северных морях называется Землей Абдул-Гамида. Это потрафит владыке, а кроме того ужасно разозлит нашего недальновидного государя, который отказался дать денег полярным исследователям.

– Про свое имя этот червяк тоже, небось, не забудет, – проворчал Игнатьев.

– Разумеется. Ради этого вся авантюра и затевалась. Предателю выделят дворец в далекой провинции Порты, пожизненную ренту и гарем с наложницами. Там он засядет за мемуары о полярном походе, которые с радостью напечатают в Европе, а спустя десять лет, глядишь, и в России почитают. Примерно такой план он себе нарисовал.

– Но клеймо предателя… Это ведь на всю оставшуюся жизнь!

– Во-первых, Красовцев уверен, что вы ничего не докажете. Не пойман – не вор, не убийца, не изменник. Так мыслят преступники. Во-вторых, если и сообразите впоследствии, что именно он – Белый медведь, то огласке этот факт предавать не станете. Его Императорское Величество не захочет сообщать всему миру, что в его главном штабе два года не могли изловить генерала, продающего секреты вражеской разведке. Нет, выставлять себя тупицей никому не выгодно. Репутация дороже.

– Репутация! Я уж не побоюсь замарать свое честное имя, лишь бы все узнали о гнилом поступке Красовцева, – прищурился дипломат. – Дурная слава настигнет его и в Константинополе, и в отдаленной провинции, да хоть бы и на необитаемом полярном острове!

– Думаю, он это предвидел. Сегодня за обедом рисовал перед мысленным взором картины, как вы кипятитесь, слюной брызжете, а след Белого медведя давно простыл. Такие сюжеты весьма лестны для шпионов. Он уверен, что обыграет вас. Какая разница, останется клеймо на всю жизнь или нет, если эта жизнь удалась? Если его мечта исполнилась?

Игнатьев присел на стопку газетных подшивок, сжал виски ладонями и заново прокрутил в голове аргументы сыщика. По всему выходило, что Мармеладов прав, в его объяснениях оставалась лишь одна малюсенькая брешь.

– Позвольте! Но сколь бы самоуверенным ни был предатель, он ведь может проколоться на какой-нибудь мелочи… Случайно выдаст себя, а? Тогда мы посадим злодея в равелин и его экспедиции, дворцы, гаремы а, главное, мечта о собственном имени на карте, – все это растает, словно масло на солнцепеке. Что вы на это скажете?

– Красовцев – черный гусар. Он привык ходить по краю и рисковать головой. Для него одинаково легко выпить бутылку коньяку, балансируя на карнизе третьего этажа, или стреляться через платок. Знаю я эту породу! Таким на опасность плевать, ощущение близкой смерти лишь будоражит кровь.

– Уж я сволоку его с карниза! – прошипел дипломат. – Припугну так, что проберет до самых потрохов, и лично провожу до эшафота. Спасибо, Родион Романович, ваша помощь в поимке предателя поистине неоценима! Сегодня же вечером генерала Красовцева арестуют.

– Не торопитесь, Николай Павлович. У нас нет доказательств.

– А ваша теория? Вы ведь так прекрасно все объяснили. Полярные моря, Белый медведь, пушкинский Фарлаф, наконец.

– Никому в Российской империи не возбраняется мечтать о далеких горизонтах и читать “Руслана и Людмилу”. Наоборот, я горячо рекомендовал бы всем почаще перечитывать Пушкина, – ввернул сыщик. – Но без подтверждения фактов моя теория ничуть не лучше ваших прежних, про генерала Шишигина или редактора Лаврентьева. А вы ведь не хотите скандала.

– Верно, не хочу. И что же прикажете делать?

– Позвольте мне провести небольшой эксперимент.

– Какой же?

– Пусть это будет сюрпризом для всех.

– Ох, как же вы меня бесите, Родион Романович! Эти ваши недомолвки…

Игнатьев выглянул в коридор, перехватил слугу с подносом и сорвался на нем:

– Где Красовцев сейчас? Отвечай, дурошлеп!

– Его п-превосходство в фехтовальном зале-с.

– П-превосходство, – передразнил дипломат, отвесив лакею подзатыльник. – Поговори мне, ёлупень! Поди прочь… Превосходство… Недолго превосходством-то наслаждаться, свилась уже веревочка для его шеи.

Немного успокоившись, повернулся к сыщику.

– Фехтовальный зал в другом крыле, я покажу дорогу.

XVI

Зеркала на стене фехтовального зала отражали схватку двух медведей – белого и черного. Генерал Красовцев с трудом сдерживал натиск эриванца Гукасова. Усатый великан широко размахивал саблей, обрушивал на противника удары неимоверной силы и постепенно оттеснял гусара в угол, где и собирался прихлопнуть. Он приметил вошедших и обрадовался появлению новых зрителей, нарочно зарычал, скаля белые зубы. Рванул полотняную рубаху, обнажил косматую грудь. Ударил чуть наискось, чтобы клинки встретились под углом, высекая искры. У столика с закусками одобрительно зашептались, а генерал Величко взорвал напряженную тишину очередным виватом. Гукасов тщеславно усмехнулся и скосил глаза, чтобы полюбоваться на своего зеркального двойника. Благородный профиль, широкие плечи, горделивая осанка, а сабля сверкает, словно молния и разит без промаха. Истинный громовержец! Триумфатор!

Он отвлекся лишь на миг, и тут же почувствовал холодную сталь у своего горла.

– По четыре, – озвучил счет Майдель. – Пятый удар решает все.

– Эриванец-то посильнее будет, – сказал Игнатьев вполголоса.

– Желаете пари? – откликнулся Лаврентьев. – Я поставлю на Красовцева.

– Империал, – предложил дипломат.

– Годится, – просиял редактор “Русского инвалида” и переключился на иную тему. – Так что, г-н Мармеладов, не хотели бы писать для моего журнала? Я задумал бесплатное литературное прибавление. Раз в месяц, по подписке… Нет-нет, вы не подумайте, бесплатное для читателей. Для хорошего автора я деньги всегда найду!

– Выиграете на спор? – едко спросил сыщик.

– А хоть бы и так, – просиял Лаврентьев. – Я ставлю заклад без риска. Смотрите, Гукасов уже слабеет.

Кавалерист и вправду зашатался, теряя равновесие. Красовцев наносил обманные удары то слева, то справа, постоянно меняя направление атаки. Эриванец парировал выпады с трудом, ему не хватало скорости, чтобы поспевать за более ловким соперником. Грудь, видневшаяся под рубахой, ходила ходуном, исполину не хватало воздуха. Он отпрыгнул назад, чтобы утереть пот рукавом и отдышаться. Хохот зрителей оглушал сильнее вражеской канонады. Гукасов потряс головой и рванулся вперед, занося саблю для ошеломительного удара – таким можно разрубить надвое не только всадника, но и лошадь. Лицо эриванца побагровело, из горла вырвалось хриплое “Аррач!”

Гусар ждал именно этого. Он ловко увернулся, позволяя Гукасову по инерции завалиться вперед, прямо на подставленный клинок, а после резко рванул саблю вверх, будто вспарывая сопернику живот.

– Пять, – подвел итог Майдель. – Кончено, господа.

– Мясник, – проворчал Игнатьев. – Он будто говяжью тушу распластал пополам.

– В бою с врагом все средства хороши, – заявил Лаврентьев. – Да вы и сами это понимаете, а негодуете потому, что проиграли заклад. Позвольте предостеречь вас на будущее: никогда не ставьте против Красовцева. Он чемпион по фехтованию, трижды подряд выигрывал императорский приз – золотой темляк[30].

– Так ведь он щуплый, – оправдывался дипломат. – Кто бы мог подумать, что в сабельной рубке сумеет эдакого гиганта одолеть.

– Тот, кто помнит библейскую историю, – Мармеладов вышел на середину зала и продекламировал:

– Певец-Давид был ростом мал,

Но повалил же Голиафа,

Который был и генерал,

И, побожусь, не ниже графа.

Красовцев приветливо кивнул сыщику.

– Вы любите Пушкина? – спросил он, вытирая лицо полотенцем, которое подал слуга. – Я так просто обожаю его эпиграммы. Изящные, колкие. Вот уж кто умел пронзить соперника насквозь! Нынешние поэты все больше правдорубы, орудуют…

– Турецкими ятаганами? – перебил сыщик.

– Зачем же турецкими? У нашей кавалерии клинки не хуже, – Красовцев подбросил саблю правой рукой и ловко перехватил эфес левой. – Видите, ближе к концу лезвие слегка расширяется? Эта штука называется елмань, помогает усилить рубящий удар, – генерал со свистом рассек воздух, – но при этом никаких уколов, никакого изящества. Шмяк! В лоб и насмерть. Так пишут все поэты-современники – Некрасов, Минаев и этот… Как бишь? Курочкин!

– Полноте, вам ли сетовать на г-на Минаева? – притворно удивился Мармеладов. – Он ведь вывел формулу идеальной жизни в Российской империи: жизнь наша вроде плац-парада. Терпи муштру да вытягивай носок. Разве не о таком народе мечтают все генералы?

– Toucher![31] – осклабился Красовцев. – А вы разбираетесь в поэзии.

– Г-н Мармеладов литературный критик, – вклинился в разговор Лаврентьев.

– Это какой же критик? Мастер душевного фельетона, как безвременно ушедший Панаев[32]? Или упертый публицист, вроде Скабичевского[33]?

– Сами скоро прочтете. Родион Романович обещал мне дюжину публикаций в год.

– Очаровательно, – генерал отшвырнул полотенце в угол. – Но каким же ветром вас занесло в офицерское собрание?

– Улаживал семейное дело, – уклончиво ответил сыщик.

– Уладили?

– В том же стиле, каким вы победили г-на Гукасова. Хитростью и обманными ударами.

– Ну что же, давайте выпьем вина, – Красовцев поднял бокал, – за наши победы!

Сыщик отрицательно покачал головой.

– Хотите оскорбить меня? – нахмурился генерал.

– Нет, – спокойно произнес Мармеладов. – Просто не желаю пить вино.

– Водки? Коньяку? У нас имеется, недурственный.

– Воды, с вашего позволения.

– Все-таки оскорбляете… Ну, как вам будет угодно, – Красовцев осушил бокал и перекинул через плечо, слуга еле успел его поймать. – Вы отлично фехтуете словами, г-н критик. А на шпагах не пробовали?

Сыщик пожал плечами.

– В Париже я учился фехтовать тростью в школе для буржуа. Иногда нас заставляли упражняться со шпагой, но мне это не нравилось.

– Достигли определенных успехов?

– Пару раз хороший удар тростью спас мне жизнь… Парижские улицы по ночам полны опасностей.

– Зачем же бродить по ночам? Гуляйте днем, пока безопасно…

Красовцев поклонился и развернулся на каблуках, чтобы уйти, но сыщик бросил ему вслед:

– Жизнь без риска сродни гусару без усов.

Лаврентьев ахнул.

– Родион Романович, да ведь это поношение! – горячо зашептал он. – Зачем вы упомянули распроклятые усы?

– Что вы наделали?! – шипел дипломат в другое ухо Мармеладова. – Если эксперимент заключался в том, чтобы умереть от руки предателя, то поздравляю. Вы добились своего!

Гукасов засмеялся, пересказывая слова сыщика тем, кто их не расслышал. Остальные молча подвинулись ближе, предвкушая грандиозную трепку – генерал не из тех, кто спустит подобную дерзость.

Красовцев повернулся, нарочито медленно провел пальцем по гладко выбритой верхней губе и с вызовом посмотрел на сыщика. Тот кивнул и повторил жест гусара.

– Все, теперь примирение невозможно, – махнул рукой Игнатьев. – Он разорвет вас как давешнюю перепелку…

– Г-н критик, ваш язык не в меру колюч, – процедил сквозь зубы Красовцев. – Но ставлю сотню против вашего рубля, что вы не сможете не то, что уколоть, а даже коснуться меня шпагой. Осмелитесь принять такое пари?

Вместо ответа сыщик снял сюртук и аккуратно повесил его на спинку стула.

– Остановитесь, господа! – попытался урезонить Лаврентьев. – Вы не можете сражаться.

– Почему же? Мы деремся не до смерти, на шпагах защитные колпачки накручены. С этим оружием и дамочка справится, при должной сноровке. Так, позабавимся слегка. А то ведь мне безумно скучно в этом собрании. Я победил всех здешних офицеров, многих не по одному разу. Финты их могу предсказать наперед. И вдруг такой подарок – новый соперник, с шустрыми глазами, которые каждую мелочь подмечают, – пальцы генерала вновь скользнули по верхней губе. – Вы же не станете отрицать, г-н Лаврентьев, что в фехтовании все решает быстрота реакции и точность уколов. Всем этим г-н критик обладает сполна. Во всяком случае, на словах.

– Но вы же известный мастер клинка! – не унимался редактор “Русского инвалида”. – Это будет избиение.

– Понимаю ваше беспокойство. Не хотите лишиться автора и его искрометных сатир? Полноте, я ведь не убийца. Да и критику вашему полезно размяться, а то многовато в нем желчи, – Красовцев усмехнулся. – К тому же я фору дам. Мы, изволите видеть, сражаемся до пяти ударов, так я уступлю три г-ну критику.

Сыщик надел стеганую безрукавку и застегнул крючки.

– Je suis prêt![34]

– Петруша, шпаги неси! – крикнул генерал, радостно потирая руки.

Денщик выскочил из-за ширмы с двумя клинками подмышкой и протянул соперникам маски. Красовцев послал его к черту, смеясь нараспашку. Мармеладов повертел защитную сетку в руках и отдал Игнатьеву.

– Родион Романович, что за ребячество? Наденьте маску.

– Она будет ограничивать обзор, а у Белого медведя и так полно преимуществ в этом поединке.

– Но это опасно! Я втянул вас в эту историю и потому настаиваю…

– Вздор! Сказано же вам: на шпагах защитные колпачки.

– Что не помешает генералу выколоть вам глаз, – возразил дипломат. – За свое унижение он захочет получить сполна.

– Разумеется, сполна, – согласился сыщик. – Я на том и строю свой расчет. Он захочет растянуть удовольствие, станет куражиться, расправляться со мной напоказ. Ударит по самым болезненным местам, чтобы причинить мне как можно больше страданий. Может, и на глаз покусится, но в самом конце. Верю, что мастер клинка сумеет удержать свою руку до последнего удара.

– Расчет, говорите вы? Я говорю: безумие! – Игнатьев сложил руки на груди и отвернулся. – Отказываюсь быть вашим секундантом.

– Тогда вы? – обратился Мармеладов к редактору.

– О, почту за честь! – Лаврентьев перешел на левую сторону. – Мне не привыкать оппонировать его превосходительству.

Красовцев окликнул артиллериста:

– Герман, вы со мной?

Каменное лицо не выразило никаких эмоций, но Майдель отошел от столика с закусками и встал справа от соперников.

– Сходитесь! – скомандовал он.

XVII

Мармеладов дважды вытянул руку со шпагой, коснулся земли, потом начертил овал на уровне груди соперника, согнул колени и принял оборонительную стойку.

– Судя по этому танцу, вы учились в фехтовальном зале, что у Чертова моста, – высокомерно ухмыльнулся Красовцев.

– Верно, – сыщик постарался скрыть удивление. В том, что его соперник угадал, не было ничего сверхъестественного, столь опытный боец должен разбираться в подобных тонкостях. – Я посещал школу monsieur[35] де Труиля, это напротив собора Нотр-Дамм.

– Куда бы еще занесла нелегкая литературного критика. Я бывал там, и не раз. Этот monsieur де Труиль первостатейный шарлатан. Из всех его приемов вам может пригодиться лишь фланконада[36]. Остальные курам на смех. Так он теперь учит драться на тросточках? Какой стыд. Ну что же, начнем… En garde![37]

Зазвенела сталь. Сыщик неожиданно легко отбил выпад и атаковал из высокой позиции. Атаковал неуклюже, слишком медленно, но все же шпага продвинулась вперед, заскользила с противным скрежетом, от которого заныли зубы, и в ушах гулко застучала кровь. Неужели удача на его стороне? Все, что нужно, нажать посильнее и защитный колпачок на острие уткнется в перламутровую пуговицу на сорочке генерала. Нажать посильнее! Еще чуть-чуть…

Красовцев поднял локоть вверх и отбил удар эфесом своей шпаги.

– Вы ведь не ожидали легкой победы, г-н критик, – изогнул бровь генерал. – Или вы вообще не надеетесь победить? Никогда не сдавайтесь. Фехтование – это ведь не столкновение двух железок, это поединок двух разумов.

Он широко замахнулся шпагой, словно дровосек, рубящий елку под корень. Сыщик отбил клинок соперника и вспомнил недавнюю подсказку Красовцева. Фланконада! Хитрый поворот руки, чтобы шпага скользнула вниз и пронзила бок противника. Пусть monsieur де Труиль и не является авторитетом для генерала, но этот прием француз называл безотказным. Как там он учил… Переводим клинок направо, затем нужно надавить сверху и направить удар под руку соперника. Чуть вывернуть кисть, так, так…

И снова генерал предугадал ход Мармеладова. Вздернул локоть – тот же самый жест, что и в прошлый раз, подставил эфес и захохотал.

– На те же грабли! Куда делась вся ваша колкость? Занервничали, г-н критик?

– С чего бы мне нервничать? – сыщик старался сохранять хладнокровие, хотя ему хотелось ударить кулаком по этим тонким губам, чтобы стереть с них глумливую усмешку. – Я рискую рублем, вы – сотней.

– Пф-ф-ф! Я ничем не рискую. А вам будет больно, – пригрозил Красовцев. – В третий раз я вас не пощажу.

Шпаги соприкоснулись нежно и трепетно, как танцующая парочка, закружились в диковинном вальсе – клинок Красовцева подчинял себе оружие сыщика. Подталкивал и отбрасывал, ловил, скользя то вперед, то назад, играя и забавляясь, понимая, что рано или поздно возьмет свое.

Сыщик посмотрел в глаза противника. Желаете поединок разумов? Извольте. Вы, генерал, не торопитесь нанести удар, поскольку хотите унизить меня. Выставить неловким идиотом в глазах собравшихся здесь искушенных фехтовальщиков. Тогда моя дерзость сотрется из памяти людей, чьим мнением вы дорожите. Кто же воспримет всерьез слова шута? Шутом вы меня и выставляете! Стало быть, в третий раз примените тот же прием – поднимите локоть. А после хлестнете по щеке наотмашь, чтобы вышло побольнее. Но прежде поднимите локоть. Не пропустить бы этот момент! Нужно прервать вращение в самой нижней точке и потянуть шпагу назад. Вот так… Направить клинок в противоход. Вам придется ускориться, чтобы воплотить задуманное. А я в ответ разыграю неловкость, оступлюсь и вздерну острие как можно выше. В потолок! Вот так… Дальше вы поднимаете локоть и voila[38].

– Укол в руку! – Лаврентьев присел, чтобы лучше видеть поединок, и азартно хлопнул ладонью по коленке. – Есть укол! Получите-с!

– Засчитано, – нехотя согласился секундант генерала.

Мармеладов бросил шпагу на пол и припечатал:

– С вас сто рублей.

– Но наша дуэль еще не окончена, – вскипел Красовцев.

– Но пари-то я выиграл, – пожал плечами сыщик. – Извольте расплатиться.

Глаза генерала забегали по лицам присутствующих. Все старательно прятали улыбки.

– Повысим ставку! Моя тысяча против вашей сотни.

– Ну, не знаю, – протянул Мармеладов.

– Да что такое?! Я требую продолжения поединка, – Белый медведь подтолкнул носком сапога шпагу к сыщику. – Можете использовать любые уловки, но клянусь, что не позволю вам уколоть меня!

От снисходительного тона не осталось и следа.

– Вы, журнальные писаки, без устали восхищаетесь романами Дюма, наверное, потому и уверены, что лучшие фехтовальщики мира живут в Париже. В реальности же все эти атосы, портосы, монтекристы и д’армантали, тайком ездили в Венецию и подсматривали финты у тамошних мастеров. Французская школа фехтования – бледная тень венецианской. Вот почему я считаю monsieur де Труиля шарлатаном, равно как и других парижских бретеров. Любому из них я бы доказал свои слова на деле.

– Да вы уж доказали, – прыснул в кулак Гукасов, подливая масла в огонь.

Красовцев не обернулся в его сторону, он продолжал сверлить глазами сыщика.

– Хотя и венецианская школа – не предел совершенства. Двести лет назад сицилийцы научились побеждать их одним точным выпадом. Великий Джузеппе Вилардита написал трактат… Но вы вряд ли его прочтете. Поднимите шпагу! Я покажу вам этот разящий удар.

На этот раз генерал не стал затягивать схватку. Налетел как ураган, только успевай отбиваться. Резким финтом выбил оружие из руки соперника. Его клинок продолжил движение и клюнул Мармеладова в лоб.

– А я предупреждал, – подскочил Игнатьев. – Больно?

– Очень, – сыщик потер место ушиба и посмотрел на пальцы, нет ли крови.

– Вы безрассудны! Совсем не бережете себя. Наденьте маску.

– Маска вряд ли понадобится. Красовцев не захочет повторяться. Он уже придумал, куда поразит меня в следующий раз.

– Куда же?

– Хотел бы я знать, – пробормотал Мармеладов.

Генерал сделал несколько шагов, обходя противника по кругу и, словно бы, не замечая его. Он пропел пару строк из старинного гусарского марша: “В мирных днях не унывай, а в бою – качай, валяй!”, перемолвился о чем-то с секундантом. Потом уставился на сыщика, будто не веря, что тот все еще здесь и не собирается убегать. Спросил, посмеиваясь:

– Что же вы, г-н критик… Привыкли хулить безответных литераторов, а как получили отпор, так и растеряли свою язвительность?

– Напротив, я как раз сочинил отменную загадку.

– Что ж, развлеките нас, – предложил Красовцев.

– Охотно, господа, – теперь Мармеладов игнорировал оппонента, заигрывая со зрителями. – Кто ходит вразвалочку, бьет со всей силы и не умеет петь?

У стола с закусками на мгновение замолчали, а Гукасов задорно воскликнул:

– Кто же это? Кто? Выкладывайте скорее!

Сыщик поднял шпагу с паркета и отсалютовал эриванцу.

– Медведь, который сам себе на ухо наступил.

В громком хохоте утонул вздох Игнатьева:

– Вы с ума сошли…

Генерал сбился с шага. Ничем иным своей обиды не выдал, но щеки побледнели еще сильнее, превращая лицо в театральную маску, посыпанную мукой.

– Забавно, – улыбнулся он через силу, – забавно. Но почему вы решили сравнить меня с этим зверем?

– Будто сами не догадываетесь, – Мармеладов поворачивался вслед за противником, чтобы не терять его из виду.

– Представьте себе, не догадываюсь.

– Вы поменяли тактику. Пока сражались за сто рублей, стояли расслабленно, не напрягая ног, а сейчас на кону тысяча и вы двигаетесь, словно хищник на мягких лапах.

– Ах, вот вы о чем… Хищник, хм-м… Неаполитанские мастера меча любили подражать атакам диких зверей. Я не говорю про современных фехтовальщиков, те выплясывают тарантеллу и хитрят, делая дюжину обманных выпадов, чтобы приблизиться к сопернику. Кривляки! Но двадцать лет назад в Неаполе еще можно было встретить мастера-тигра или носорога. Меня учил старик, перенявший повадки орла – смертельные удары он наносил сверху вниз, чуть под углом. Знали вы, что орел, низвергаясь с небес, способен острыми когтями убить оленя?!

Он держал кисть руки вроде бы расслабленной, шпага порхала как беспечная бабочка, выводя причудливые узоры сверкающим острием, но уже через секунду запястье генерала окаменело, и на сыщика обрушился удар невероятной силы. Красовцев, как и обещал, ударил сверху вниз, нарочно целясь под край стеганой безрукавки, в незащищенный живот.

Мармеладов скрючился и со свистом выдохнул воздух.

– Второй укол! – констатировал Майдель.

– Собачья кожа! – в сердцах выругался Лаврентьев. – Я уж поверил, что чудеса возможны, а удача от вас отвернулась, Родион Романович.

– Удача любит дураков и пиратов, я же уповаю на точный расчет, – сыщик с трудом распрямился и смахнул с глаз набежавшие слезы.

– Не плачьте, г-н критик. Это разве боль? То ли еще будет, – глумливо откликнулся Красовцев. – Или, может быть, хотите прекратить поединок? Я согласен не мучить вас более и отпустить восвояси, скажем, за ту самую сотню, что вы поставили на кон.

– Ту самую сотню, что вы до сих пор не отдали? – презрительно выпятил губу Мармеладов. – Не ожидал подобной мелочности.

Некрасивое лицо генерала перекосила гримаса ярости.

– Видит Бог, вы сами напросились!

Шпаги звенели быстро и часто, как колокола на Сретение. Красовцев нападал слева, закручивая удары по широкой дуге. Сыщику удавалось отбиваться, но об ответной атаке он и не помышлял. Еле-еле успевал подставить клинок под очередную траверзу[39]. Понемногу отступая назад, Мармеладов споткнулся и расставил руки в стороны, чтобы не упасть. Зажмурился, ожидая болезненного укола, но генерал не воспользовался его оплошностью.

– Нет-нет, г-н критик, ударить беззащитного – это вопиющая подлость. Не стану же я уподобляться вашей братии, в самом-то деле. Отдышитесь и мы продолжим, – Красовцев пришел в восторг от собственного великодушия и ждал оваций, но их не последовало. Разобиженный генерал поспешил сменить тему. – Вы недавно упомянули пиратов. Хотите узнать, как эти бестии фехтовали? Возьмем для примера моряков из Генуи. Они гоняли алжирских корсаров по всему Средиземному морю, но и сами никогда не упускали выгоды. Нет-нет, да и возьмут на абордаж мавританского торговца пряностями. А то и своего, генуэзского… Веселый народ! Они придумали собственную школу фехтования – корабельную. Чтобы каждый моряк на судне учился сражаться, не отвлекаясь от ежедневной работы. Крутишь штурвал туда-сюда – запоминаешь вот это движение, – острие шпаги описало сверкающий полукруг. – Тянешь канат, чтобы развернуть парус, учишься ставить защиту, – клинок в руке генерала повернулся под неожиданным углом. – Даже когда драишь палубу, можно научиться смертельному удару! Но если ты никогда не крутил штурвал, не тянул канатов, не драил палубу, то эти приемы запросто не переймешь. Вы готовы продолжать поединок? Нападайте!

Сыщик решил огорошить соперника самым коварным уколом из всех известных ему – наискосок в бедро, и почти достал генерала, но тот отбил генуэзским полукругом и вонзил свою шпагу в правое плечо Мармеладова.

Публика наградила генерала аплодисментами, надо заметить, довольно прохладными. Гукасов так и вовсе отвернулся.

– Петруша, подай вина! – крикнул Красовцев слуге. – Ах да, и стакан воды для г-на критика.

– Я бы предпочел целебный отвар из семян волошского укропа, – отозвался сыщик, массируя плечо. – Не найдется у вас такого?

– Не держим-с…

Генерал взял бокал и отошел перемолвиться о чем-то с секундантом.

– Мало вам шутки про медведя, вы еще и тот треклятый укроп приплели, – зашипел Игнатьев. – Что вы такое творите?!

– Я просто действую в излюбленной манере. Раздражаю соперника, чтобы вывести его из равновесия.

– Ждете, что он совершит ошибку? Забудьте! Предатель хладнокровно отправил на верную смерть тысячи солдат. Белый медведь скорее заколет вас, если поймет, что вам известна его тайна, – дипломат вцепился в локоть сыщика железной хваткой. – Постойте! Вы ведь не этого добиваетесь?! Если так, то я остановлю поединок немедленно.

– Не вздумайте! – жестко сказал Мармеладов, стряхивая его руку. – Продолжим, ваше превосходительство?

– Продолжим, г-н критик, – согласился Красовцев. – Продолжим. На страницах газет и журналов вы сражаетесь с писателями и поэтами заочно, и почти всегда – с позиции силы. Ведь найти изъян можно в любой повести, хоть у Толстого, хоть у самого Тургенева. Но теперь сила на моей стороне, а вы… Вы обречены.

Он встал вполоборота, поднимая оружие на уровень плеча.

– Самая хитрая фехтовальная школа, доложу я вам, в Испании. Благородные идальго с древних времен выходят на бой с быком. Предугадать поведение el torro[40] невозможно, ведь он ведет себя вопреки человеческой логике. Схватка разумов? Пф-ф-ф! Вам противостоит безмозглый бык, у которого нет ничего, кроме рогов и свирепости. Поэтому тореадоры придумали особую походку – они шагают по диагонали, а меч направляют под углом к своему телу. И как бы ни ударил бык…

– Да что вы лекции читаете?! – не выдержал Гукасов. – Право, господа, это самый скучный поединок из всех, что мне доводилось видеть.

– Вы бы послушали мои лекции. Пригодится! – огрызнулся Красовцев. – Впрочем, если публика настаивает…

Он сделал выпад, целясь в горло Мармеладову, но сыщик, по счастливой случайности, умудрился поймать острие его шпаги и закрутил финт, выбивая оружие из руки генерала. Зрителям показалось, что клинок и вправду полетит в сторону, но Красовцев исхитрился перехватить эфес другой рукой. Двинул от души и вонзил защитный колпачок под левую ключицу соперника.

– Ыш-ш-ш! – скрипнул зубами Мармеладов.

– Поровну, – сухо сказал Майдель. – Пятый удар решает все.

Генерал улыбнулся, глядя на перекошенное от боли лицо сыщика.

– А ведь вы слукавили, г-н критик. Слукавили! Отрицали, что любили занятия со шпагой и на тебе! Такой красивый финт! Обезоружить меня хотели? Почти получилось. Долго приемчик тренировали?

– У меня хорошая память, вот, поневоле, и запомнились все финты, что показывал monsieur де Труиль, – Мармеладов покрутил левой рукой, прислушиваясь к тягучей боли в плече. – А год назад в Москве я ударил турка потайным клинком, спрятанным в трости. Представьте, господа, какая жалость – метил в сердце, а попал в плечо. С тех пор упражняюсь по часу в день, на случай, если повезет встретить еще одного.

– Турка? – переспросил Гукасов.

– Или османского шпиона, – ответил сыщик. – Невелика разница.

– Потайной клинок? Турецкий шпион? – ошарашенно повторял Лаврентьев. – Вот как вы развлекаетесь в перерывах между сочинением критик!

Остальные загалдели наперебой – изумленно, взволнованно, – всем хотелось услышать историю про турецкого шпиона. Мармеладова окружили и засыпали вопросами, на которые он лишь вежливо кивал. Игнатьев пробился к сыщику, выдернул его из толпы и отвел к зеркалам.

– Родион Романович, я требую объяснений. Вы даже не представляете, сколько секретных предписаний нарушили за четверть часа. Знаете, что грозит за разглашение подробностей поимки Мехмет-бея? Смертная казнь!

– С этим, уважаемый Николай Павлович, становитесь в очередь, – иронично сказал Мармеладов.

– Что-с?

– Наш дуэлянт не случайно отошел в тот темный угол, где нет зеркал, – пояснил сыщик. – Он уверен, что сделает это незаметно…

– Что сделает? Что? – шептал Игнатьев. – Скажите вы толком!

– Отсюда не видно, но я уверен, что генерал отвинчивает защитный колпачок на острие, чтобы тот держался на честном слове.

– Но зачем?

– Правда, не догадались? И как же вам удается распутывать дипломатические интриги? Генерал решил заколоть меня. Я дразню его с самого начала. Пушкин, турецкий ятаган, волошский укроп… Деревенский простак, и тот сообразил бы, что к чему, а Красовцев смекалистый тип. Сейчас он свинтил колпачок, оставив его на самом краешке. Пара крепких ударов и тот отлетит в сторону, а когда генерал пронзит мое сердце, он горько зарыдает и станет обвинять во всем проклятую случайность или злодейку-судьбу.

– Но как же… Почему вы решили, что именно в сердце?

– А вы заметили, как он крестил меня шпагой? Лоб, живот, плечи… Пятый удар он заранее замыслил в грудь. В центр креста, чтобы заколоть наверняка.

– Родион Романович, я не могу этого допустить!

– Удивительный вы человек, Николай Павлович! Минуту назад грозили мне казнью, а теперь не пускаете под смертельный удар, – саркастически промурлыкал Мармеладов и тут же взял деловой тон. – Доверьтесь мне, я знаю, что делаю. Генерал хочет не просто убить меня, а сделать это с особым шиком. Он любит поговорить о фехтовании, и наверняка заготовил самую напыщенную речь на финал. Но в этот раз я не дам ему рта раскрыть.

Мармеладов вышел на центр зала. Руки его слегка дрожали, но спина оставалась прямой, как струна.

– Поторопитесь, ваше превосходительство!

– Вам не терпится проиграть? – насмешливо спросил Красовцев, подходя к нему. – Как угодно. На сладкое я приготовил нечто необычное, ловкий удар, от которого невозможно защититься. Так сражаются берберы в северной Африке. Наблюдайте, господа, – обратился генерал к собравшимся, – это просто, как все гениальное.

Не глядя на соперника, он начал поднимать свое оружие, чтобы занять позицию, но Мармеладов не дал ему этого сделать. Левой рукой перехватил шпагу за клинок, а правой ударил Красовцева в челюсть, приложив тяжелой гардой. Белый медведь опрокинулся навзничь, и тогда сыщик легонько ткнул его шпагой в горло.

– Pas compter![41] – возмущенно крикнул Майдель. – Укол не присуждается никому.

– Родион Романович, я на вашей стороне, однако, – Лаврентьев нахмурился, – признаю, что правила здесь нарушены. Поединок придется аннулировать.

– Но свои деньги я выиграл, – сыщик обращался исключительно к генералу. – Когда заключали пари, вы сказали: «Можете использовать любые уловки, но вам не удастся уколоть меня». Моя уловка сработала. Я вас уколол. Стало быть, с вас тысяча сто рублей. Вы готовы расплатиться или, – он презрительно скривил губы, – подпишете вексель?

Генерал побагровел, оттолкнул протянутую руку Майделя и поднялся сам, с ненавистью глядя на Мармеладова.

– Вексель? – прошипел он. – Вам недостаточно прошлых оскорблений?! Да я вас в порошок сотру.

– Успеется, – гнул свое сыщик. – Но сначала расплатитесь по счету.

Красовцев закатил глаза.

– И вы еще пытались шутить по поводу моей мелочности?! Ничтожный человечишко! Идемте, вы получите сполна, все, что вам причитается.

XVIII

Игнатьев схватил салфетку со стола с закусками, отряхнул налипшие крошки и нагнал сыщика в коридоре.

– Родион Романович, перевяжите руку! У вас кровь.

– Потом, потом, – отмахнулся тот, широко шагая вслед за генералом. – Мы должны спешить.

– Насчет Красовцева не переживайте, не упустим. За этим домом постоянно наблюдают полдюжины лучших агентов.

– Он и сам это понимает, – подтвердил Мармеладов. – Не хотелось бы, чтобы Белый медведь придумал простой выход и застрелился.

– Да и что вам с того? – гаркнул дипломат. – Подумаешь, предатель застрелится, не велика потеря.

– Нет уж! Тогда я останусь без денег.

– Вы ведь не всерьез говорите? – опешил Игнатьев. – Про эту тысячу?

– Тысячу и еще сто рублей, – уточнил сыщик.

– Подождите…

Дипломат остановился, будто громом пораженный.

– Нельзя брать деньги у предателя!

– Почему же нет? – обернулся к нему Мармеладов, не сбавляя шага.

– Родион Романович, вы нарочно дразните меня?! Это и ребенку понятно! Негодяй заработал свои капиталы бесчестным способом. Если вы возьмете грязные деньги, обагренные кровью наших солдат…

– Бросьте, Николай Павлович! В честности моей победы над генералом тоже многие усомнились, а я ведь жизнью рискнул. Золото – это мой трофей, как шкура убитого медведя для охотника, – сыщик вернулся к Игнатьеву и потянул его за рукав. – И потом, генерал получает деньги не только от султана, но и от нашего императора. Давайте считать, что Красовцев расплатится со мной исключительно честной монетой.

– Воля ваша, – буркнул дипломат. – Но хотя бы зажмите салфетку в кулаке, чтобы кровь остановить.

– Давайте, давайте! А теперь поспешим. Предатель скрылся за поворотом и мне это совсем не нравится.

Красовцев ждал в библиотеке. Он высыпал золотые монеты прямо на раскрытый альманах Русского географического общества, начал пересчитывать, но потом сгреб в одну кучу.

– Считайте сами, г-н критик! Если не хватит – возьмите в кошельке и убирай… – он запнулся на полуслове, увидев Игнатьева, и побледнел. – Ах вот что… Вы тоже здесь…

Дипломат молча поклонился.

– И что дальше? – заносчиво спросил генерал. – Арестуете меня и на допрос? Или сразу в крепость?

– А вы бы предпочли пустить себе пулю в висок, ваше превосходительство?

Белый медведь дернул головой, будто его ударили в подбородок.

– Моя честь…

– Оставьте, Евгений Сергеевич! – поморщился Игнатьев. – О какой чести вы говорите? Вы изменили присяге и предали Отечество.

– Но у меня есть гордость, – уже тише сказал шпион.

– Это да, причем в избытке, – съязвил Мармеладов, не переставая считать монеты.

Генерал вспыхнул, но промолчал. Игнатьев усмехнулся в усы.

– Не судите строго г-на критика, он слишком привык критиковать и уже не может разглядеть каплю меда в бочке дегтя.

– А вы можете? – огрызнулся Красовцев.

– А я могу, – с нажимом произнес дипломат. – Гордость туманит разум, подталкивая нас к неразумным поступкам. Вот вы сейчас думаете, что застрелиться – наилучший выход. Но это не так. У меня есть более интересное предложение.

Он снял пенсне, подышал на стекла и стал тщательно протирать их платочком. Молчание затянулось, за закрытой дверью слышались торопливые шаги, приглушенные ворсистым ковром, далекие голоса, в самом кабинете тикали часы, отмеряя секунды, но больше не раздавалось никаких звуков. Казалось, все трое затаили дыхание на спор – кто дольше продержится. Первым сдался генерал.

– Вы упомянули… предложение.

Дипломат спрятал платок, посмотрел сквозь стекла на свет и, удовлетворенный результатом, водрузил пенсне на переносицу.

– Не просто предложение. Интересное предложение.

Нет, все-таки осталась налипшая соринка! Игнатьев снова снял пенсне и достал платок. Генерал в раздражении вскочил с кресла:

– Что за балаган вы устроили?! Говорите уже!

Хладнокровной выдержке дипломата позавидовал бы и Медный всадник. Рука не дрогнула, платок старательно шлифовал стеклышко, изредка цепляясь за трещину на черепаховой оправе. Красовцев рухнул обратно в кресло с протяжным стоном.

– Говорите… Пожалуйста…

– Знаете, Евгений Сергеевич, вы зря ополчились на г-на Мармеладова, – заметил Игнатьев вроде бы некстати. – Хоть он не в меру ехиден, а все же прекрасно понимает психологию тех, кто преступил закон. Это важное умение, а лучше сказать – дар, которого нам, законопослушным гражданам, верным сынам империи, порой не хватает. Да что там, всегда не хватает. Если бы я рассуждал о вашем предательстве, то пришел бы к единственному выводу: нечего миндальничать со шпионом. В кандалы да на эшафот! Но г-н критик подсказал, что все не так однозначно. Вы ведь не корыстный скопидом, который думает только о том, как потуже набить мошну, нет. Вы пошли на преступление ради мечты о полярной экспедиции, ведь так?

Генерал неохотно кивнул.

– Сначала вы думали, что поступаете правильно. Год назад пытались сорвать переговоры с ненавистными вам австрийцами и предотвратить войну. Если бы это удалось, вы снарядили бы экспедицию на деньги султана и уплыли бы к Северному полюсу, позабыли шпионские игры как страшный сон. Но благодаря г-ну Мармеладову мы поймали Мехмет-бея, сорвать переговоры не удалось и турки отказались платить. А вы уже поверили в мечту. Крепко поверили! Чувствовали соленые брызги на губах, а северный ветер морозил ваши щеки. По ночам вам снились белые медведи на льдинах. Русская Арктика! Вы грезили о ней днем и ночью, не зная покоя. Мечта превратилась в болезненную страсть. А денег на экспедицию вам опять не дали.

Игнатьев вздохнул, вроде бы сочувственно, но сыщик не был уверен в его искренности, а генерал – тем более. Он судорожно сглотнул, на скулах заходили желваки.

– Тут к вам постучался очередной лазутчик от султана. Предложил вдвое больше, за военные тайны. Вы согласились, но потребовали оплату вперед. Вы не думали о солдатах, которые погибнут. Вы были ослеплены сияньем полярных льдов, – дипломат прищурился, словно и впрямь увидел яркие отблески. – Это нисколько не умаляет ваших прегрешений, но…

Он замолчал, на этот раз, чтобы подчеркнуть важность своих слов.

– Вы можете постараться их искупить.

– Что мы как гимназисты, право, – взорвался генерал. – Искупить! Будто я в инспектора из рогатки жеваной бумагой стрелял. Не смешите… Предательства мне не простят.

– Не простят, – согласился Игнатьев. – Но о вашем предательстве никто не узнает, если вы поможете привести нашу армию к победе.

Красовцев недоверчиво хмыкнул. Это не смутило дипломата.

– Так уж вышло, Евгений Сергеевич, что наши враги безоговорочно доверяют Белому медведю. И вы продолжите исправно передавать султану военные секреты.

– Смеетесь надо мной? – побагровел генерал.

– Ни в коем разе! Вы будете поставлять ему секреты… тщательно подготовленные министерством иностранных дел.

– Дезинформация? – догадался Красовцев.

– Она самая, – подтвердил Игнатьев. – Вы предадите султана, и тогда ваше первое предательство мы назовем военной хитростью. Понимаете, ваше превосходительство? Вы полезнее в качестве двойного агента. Ведь если вас арестовать, лишить всех званий и привилегий, казнить на Дворцовой площади в назидание прочим… Турки смогут завербовать нового шпиона, и вычислить его будет непросто. А во время войны одна-две депеши решают многое.

Генерал надолго задумался, то сжимая, то разжимая кулаки. Дипломат вновь начал полировать пенсне, всем своим видом показывая, что его мало заботит затянувшееся молчание. Мармеладов отсчитал причитающуюся ему сумму, остальные деньги ссыпал в кошель и, улучив момент, вложил в ладонь предателя. Тот вздрогнул и очнулся.

– За новые секреты запросите с османцев двойную цену, – посоветовал сыщик. – А еще лучше – тройную. Так вы гораздо быстрее соберете деньги на полярную экспедицию.

– Почему вы так уверены, что я соглашусь?! – выдавил из себя Красовцев.

– Человек, однажды предавший ради мечты, будет предавать и дальше, до тех пор, пока эта мечта не осуществится, – пояснил Мармеладов, на этот раз без всякой язвительности.

– Но если турки получат неверные сведения, если попадут в засаду или потеряют пару кораблей на Черном море… Или их крепость падет под неожиданным штурмом русских полков… Мне перестанут верить!

– Нет, нет. Ваши сведения будут безупречны, – успокоил Игнатьев. – Османцы захватят пару обозов с испорченным провиантом, рассеют отряд-другой пехотинцев, и будут уверены, что вы на их стороне, как прежде. В октябре вы подскажете Сулейман-паше, что нужно срочно укрепить крепости вниз по Дунаю. Завидев на горизонте наши эскадроны, турки закроют ворота и охотно заплатят вам за то, что вовремя предупредили. Мы осадим эти крепости, лишь для вида. А ближе к ноябрю вы отправите в Константинополь послание о том, что русские полностью поменяли планы и перебрасывают войска на Кавказ, чтобы основной удар нанести именно там. Это послание будет фальшивым, как медяк на Хитровке. Но чтобы создать некую видимость правды, мы даже временно отступим с Шипки, оставив на перевале небольшой гарнизон и болгарских ополченцев. А когда враги начнут суетиться и поспешат на Кавказ, мы стремительно захватим Балканы.

– После этого турки откажутся от моих услуг, – генерал кусал тонкие губы. – И вам я стану бесполезен. Что тогда?

– Тогда… Тогда… – Игнатьев подышал на стекла пенсне. – Тогда вы возглавите атаку, вдохновляя своим примером солдат. Броситесь в самую гущу сражения, – саблей вы машете изрядно – и если Бог пощадит вас, выведет из сечи живым, будем считать, что вы искупили свою вину. А если нет… Лучше погибнуть героем, чем застрелиться.

– Для кого лучше? – всхлипнул Красовцев.

– Для Отечества, – спокойно сказал дипломат. – Вот как мы поступим, ваше превосходительство. Я вижу, здесь есть удобное бюро. Берите перо и чернила, напишите о ваших способах связи с вражеской разведкой, не упуская ни единой детали. Этот документ останется у меня, и если вы не станете делать глупостей, то я сожгу его в вашем присутствии в день победы над Османской империей.

Глаза генерала остекленели, он покорно направился к бюро, обмакнул перо в чернильницу.

– А если меня убьют? – рука Красовцева дрогнула и на бумаге расплылась чернильная клякса.

– В таком случае, я похороню этот документ вместе с вами, – Игнатьев скомкал испорченный лист и положил новый. – Пишите, Евгений Сергеевич. Пишите!

XIX

Сыщик смотрел с высокого крыльца на каурого коня. Тот гарцевал, вырывая поводья из рук денщика Красовцева. Бока жеребца блестели от мелкого дождя.

– Хорош, чертяка! – восхитился дипломат, выходя из парадной двери. – Вас подвезти, Родион Романович? Могу на вокзал, а могу и в ресторацию. Отметим успешное завершение нашей охоты!

– Вы не охотник, Николай Павлович. Вы циркач, – нахохлился Мармеладов. – Врали, что хотите уничтожить Белого медведя, но ловили его лишь для того, чтобы выдрессировать и заставить ходить по канату. Вы изначально задумали сделать генерала двойным агентом? Или сия мысль пришла к вам спонтанно?

– Пусть это останется моим маленьким секретом, – невозмутимо ответил Игнатьев. – Так куда прикажете? В “Аврору”[42] или к Дюссо[43]? Пропустим по стаканчику. А не хотите, так чаю выпьем. С крендельком, а? Позор мне, если снова не сумею вас уговорить! Придется подать рапорт об оставлении службы по причине полной негодности к оной.

– Вам к позору не привыкать, – сухо произнес сыщик.

– Оскорбляете…

Дипломат присел на перила крыльца, задумчиво глядя на баловливого коня.

– Но я не так вспыльчив, как другие генералы, до дуэли у нас не дойдет. Не пойму, из-за чего вы так разозлились, Родион Романович… Неприятно чувствовать себя пешкой в чужой игре? Так вы были не пешкой, а ферзем! Это же совсем другой поворот. Или вас беспокоит, что предатель, виновный в гибели тысяч людей избегнет наказания? Паскудно звучит, не спорю. Но посмотрите на это с такой стороны: теперь г-н Красовцев спасет тысячи других жизней. А уже потом, после победы над османами, он ответит за свое преступление.

– Николай Павлович, вы хоть кому-нибудь говорите правду?

– Его Императорскому Величеству. Но не всю правду, а лишь ту, которую ему следует знать… Позвольте все же подвезти вас до вокзала. Дождь накрапывает, а вы без цилиндра.

Он обернулся к сыщику, но того на крыльце уже не было. Дипломат пожал плечами и махнул рукой кучеру, чтобы подкатил поближе.

ХХ

Полина вздрогнула, услышав за спиной пронзительный свисток паровоза. Она нервно прохаживалась по перрону, вглядывалась в лица снующих мимо пассажиров. Мужчины выворачивали шеи ей вслед или подмигивали с озорным видом. Женщины одергивали своих спутников и шепотом бранили взбалмошную особу.

«Смотри-ка, забыла надеть благопристойную шляпку, а в руках теребит черный цилиндр. Завлекает, развратница!»

«Зачем же сразу – развратница? Может, она потеряла кого?»

«Потеряла. Всякий стыд потеряла!»

На шипение и злобные взгляды Полина не реагировала, разве что временами зябко поводила плечами. Подбежал запыхавшийся Изместьев. Поручик переоделся в чистый костюм, но побриться не успел и волосы его беспорядочно торчали в разные стороны.

– Нигде нет! Я заглянул в каждое окно, расспросил проводников. Похоже, г-н Мармеладов здесь не появлялся. А поезд последний, сегодня на Москву больше не отправляют.

– Он придет, я верю, – упрямо твердила Полина.

– А если нет?

– Тогда я вернусь сюда с рассветом и буду караулить до заката. Если потребуется, то и третий день на этом перроне простою.

Жених утешительно заворковал:

– Душа моя, зачем же так мучить себя? Г-н Мармеладов выразился весьма недвусмысленно. Вы лишь тень из прошлого, а к прошлому он возвращаться не намерен, – Изместьев слегка напрягся и шумно задышал. – Почему же вы вдруг бросили недопитый чай и помчались на вокзал? Честно говоря, я не понимаю…

– Конечно, не понимаете! – вздохнула Полина. – При взгляде на меня, он вспоминает ту, в которой для него заключался весь мир. Ту, которой больше нет…

Полина сморгнула слезы и тут же широко распахнула глаза, опасаясь пропустить появление сыщика.

– Пусть он избегает меня сейчас, и в будущем мы никогда не увидимся, пусть. Но я должна попрощаться. Попрощаться и попросить прощения за то, что заставила приехать в этот город, где каждый шаг, каждый вдох причиняют ему невыносимую боль.

– Да кто он вообще такой? – пробормотал молодой офицер. – Вы ведь так и не объяснили, а я, признаться, слегка обескуражен той близостью…

– Александр, если вы осмелитесь ревновать…

– Нет-нет! И в мыслях не было, – поручик поскреб щетину на подбородке и поспешно вернулся к прежней теме. – Может быть, г-н Мармеладов заранее догадался, что вы приедете на вокзал, несмотря на все протесты, а потому выбрал другой путь?

– Это какой же? – забеспокоилась Полина.

– Да мало ли здесь закоулков?! Мог пробраться в обход, мимо угольных сараев. Или вышел через дальние пути к водонапорной башне и шмыгнул в первый вагон.

– Шмыгнул! Скажете тоже, – поморщилась девушка. – Стал бы он красться и таиться? Не такой у него характер. Пять минут назад, готова поклясться, его профиль мелькнул под золотым вензелем, где мы вчера стояли. Я поспешила на перрон, чтобы перехватить… Сейчас он появится, вот увидите.

Но и Полина, и ее жених ошибались.

Мармеладов даже близко не подходил к вокзалу, более того, он так и не забрал саквояж из гостиницы. Бесцельно бродил по улицам, заново узнавая скверы и набережные, измеренные стоптанными подметками много лет назад. Как раз в этот миг он поднялся на горбатый мостик через Екатерининский канал и зажмурился на заходящее солнце. Крепко зажмурился. Под веками проступили бесформенные пятна, они хаотично пульсировали, постепенно выравниваясь и обретая четкие очертания преогромнейшего дома.

Он надеялся, что этот проклятый дом снесли, или его сожрал до основания один из петербургских пожаров, но нет. Муравейник стоял на прежнем месте, в чем сыщик убедился, открыв глаза.

Ту стену, что выходила на канаву, перебелили, вот и все изменение, а вдоль по улице фасад оставался прежним, серо-желтым с темными пятнами, проступавшими от постоянной влажности. Все так же шмыгали под обоими воротами мелкие чины в худых шинельках, портные, кухарки, и прочий работный люд, торопившийся дотемна возвратиться в свои тесные, душные, унылые квартиры. Бородатые дворники все так же лениво гремели ключами, покрикивая на пьянчуг из питейного заведения, пытавшихся проскользнуть во двор, чтобы справить нужду. Дом этот тянул свою длинную тень к Мармеладову, наполняя его душу отчаянием и ужасом.

Сыщик простоял на мосту больше часа. Холодные струи дождя стекали за шиворот, но он не замечал этого. Не вздрагивал на оклики прохожих. Не думал про упущенный поезд, про забытый в гостинице саквояж или про полные карманы золота, с которыми в этих кварталах не только на закате, но и днем гулять опасно. Темная громада дома, постепенно скрадываемая наползающей ночью, опрокидывала его в омут воспоминаний. Давила на грудь тяжелым камнем, не давая вздохнуть. Высасывала годы, мысли, чувства. Он отгородился от всего мира, как тогда, в молодости, и замерзал в льдистой пустыни одиночества. Вновь и вновь проживал тот роковой день, час, миг, разделивший жизнь на “до” и “после”. Видел лица, искаженные временем, словно кривым зеркалом, слышал сдавленные шепоты и крики, уже не отделяя реальности от забытья. Он падал в бездну липкой петербургской безнадеги, не представляя, как сумеет оттуда выбраться.

В кромешной тьме зажегся крохотный огонек.

Искорка разгоралась все сильнее и сильнее, скользя по пропитанному маслом фитилю. Фонарщик закрыл стеклянную створку, дернул рычаг и шар, наполненный светом, вознесся над землей, разгоняя призраков. Через полминуты запылал еще один фонарь, потом следующий, потом еще два. Сыщик стряхнул оцепенение и пошел по освещенной набережной, навсегда выбрасывая Петербург из своих мыслей.

Примечания

1

О поимке этого шпиона читайте в романе «Волошский укроп».

2

Белый медведь (турецк.)

3

Маршал Османской империи, командующий турецкими войсками на Дунае.

4

Броненосный корабль с низкими бортами и большим количеством пушек.

5

Султан Османской империи, вступил на престол летом 1876-го, за год до войны с Россией.

6

Маршал Османской империи, командовавший обороной Плевны.

7

Турецкий генерал, командовал Балканской армией в 1877 году.

8

Темно-синий цвет с лиловым отливом.

9

Мадемуазель (французск.)

10

Популярный в те годы ресторан на Невском проспекте.

11

Ресторан на Большой Морской улице.

12

Столовая для самой разношерстной публики, где подавали комплексные обеды, вроде современного бизнес-ланча.

13

Подделка, имитация (французск.)

14

Русская голубка (французск.)

15

Княжеская семья, правящая Монако более 700 лет.

16

Зеленоватый лосьон для укладки волос с приятным ароматом.

17

Хлопчатобумажная ткань, которая производилась на Александровской мануфактуре под Петербургом, в народе ее называли «александрейка», зачастую сокращая до более простого варианта «ксандрейка».

18

Канашка, канканетка – артистка, исполняющая кан-кан, популярный французский танец.

19

Золотая монета в 5 рублей.

20

«Адский галоп» – самый известный танец из оперетты Жака Оффенбаха «Орфей в аду».

21

Свидание наедине (французск.)

22

Дмитрий Алексеевич Милютин, генерал-фельдмаршал, военный министр Российской империи в 1861-1881 годах.

23

Нервное возбуждение, истерика (устар.)

24

Сервант, шкафчик с посудой (французск.)

25

Джордж Стронг Нэрс – английский капитан, позднее – адмирал, исследователь северных морей.

26

Федор Логинович Гейден, генерал от инфантерии, начальник Главного штаба в 1866-1881 годах. Был одним из руководителей реформирования армии при Александре Втором.

27

Логин Петрович Гейден, русский флотоводец голландского происхождения. Командовал русскими кораблями в Наваринском сражении 8 октября 1827 года, когда объединенная эскадра России, Франции и Англии наголову разбила турецкий флот.

28

Глупость, чепуха (устар.)

29

Сладкая булочка (французск.)

30

Шнур на эфесе холодного оружия.

31

Укол! (французск.)

32

Иван Иванович Панаев, писатель и литературный критик.

33

Александр Михайлович Скабичевский, критик и историк русской литературы.

34

Я готов! (французск.)

35

Мсье, господин (французск.)

36

Фехтовальный прием, боковой удар.

37

Защищайтесь! (французск.)

38

Вот (французск.)

39

Фехтовальный прием, рубящий удар наискосок.

40

Бык (испанск.)

41

Не засчитано! (французск.)

42

Ресторан у Московских ворот.

43

Популярный в XIX веке ресторан на Большой Морской улице в Петербурге.

Content

Стасс Бабицкий
Шкура неубитого

I

II

III

IV

V

VI

VII

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

ХХ

Примечания