Стасс Бабицкий

Окаянный дом

Восточный ветер

Сыщик прищурился и сунул левую руку в пасть дракона.

– Не боитесь? А вдруг цапнет?

В голосе звучала насмешка, впрочем, вполне дружелюбная.

– Нет, не боюсь. Он же каменный.

– Не судите по внешнему виду, господин Мармеладов. Здесь, на Востоке подобная доверчивость может стоить вам жизни! – сухощавый брюнет высунулся по пояс из окна второго этажа. – Китайцы, те еще хитрецы, им ничего не стоит намазать зубы статуи ядом или поместить в пасти дракона пресс для раздавливания пальцев. Вам повезло, что эти истуканы у входа отпугивают не людей, а злых духов… О, Господи! Что же я вас на пороге держу. Проходите, проходите скорее. Мы уже заждались!

Ворота, покрытые красным лаком, отворились с высокомерной медлительностью. Тягучий медный звон раскатился по пустому двору, возвещая о прибытии гостя. Давешний брюнет ждал на крыльце, чтобы троекратно облобызать сыщика.

– А я издалека приметил эту диковинку, – он кивнул на высокий головной убор из черного фетра.

– Десятигаллонный стэтсон[1], – Мармеладов снял шляпу, поля которой загибались кверху, и картинно поклонился. – Последний писк моды в Техасе. Уже больше года ношу только его, поскольку ни в Америке, ни тем более в этой вашей Азии, приличного цилиндра днем с огнем не отыщешь.

– Хотите, одолжу вам один из своих?

– Что вы, Максим Владимирович, потерплю до Москвы. А за опоздание извините. Честно признаться, вы застали меня врасплох. Я в Мукдене[2] проездом и уже намеревался следовать дальше, но тут принесли ваше приглашение…

– Конечно, конечно! Никаких упреков. Я ведь о вашем прибытии тоже узнал случайно. Только потому, что в городе нет русского консула или других чиновников, и все проезжие грамоты путешественников приходится заверять мне. Я давно привык куковать тут в одиночестве. Мои драгоценные земляки проезжают мимо, даже не подозревая, что в этой маньчжурской глуши за всю Российскую империю отдувается посланник железнодорожного ведомства с неблагозвучной для русского уха фамилией – Клейнмихель. Кстати сказать, китайцев такое созвучие и вовсе в ступор вгоняет, но тут уж ничего не могу поделать, фамилия мне от деда досталась.

– Как и склонность к строительству железных дорог, – улыбнулся сыщик.

– Ох, вы прямо соль на рану! Два года переговоров, взяток, скандалов, подделки подписей… А дорога существует только на бумаге, и похоже, при моей жизни этот воз с места не сдвинется… Но к чему говорить о грустном? Прошу к столу!

Внутренние покои напоминали деревенскую горницу – иконы в красном углу, стол и широкие лавки с резными спинками, сундук и прялка, даже всамделишная русская печь, из которой дородная баба доставала пирожки.

– Один мудрый человек говорил: «Чтобы стоять, я должен держаться корней». Вот и держимся, помаленьку, – хихикнул Клейнмихель, как показалось сыщику – нервно.

Гости чиновника сидели неподвижно, словно поспорили: кто первый шелохнется, тот и проиграл. Может, так оно и было.

Эти двое являли полную противоположность друг другу. Генерал Си Хайпэн, суровый маньчжур с кожей цвета промасленной бумаги, все время хмурился. Во всяком случае, такое впечатление производили кустистые седые брови. Они напоминали птичьи гнезда, прилепившиеся к его большой лысой голове, и если бы оттуда выпорхнул воробей, пожалуй, никто бы не удивился. Брови эти военачальник отрастил нарочно, чтобы отвлекать внимание собеседников от своих хищных и колючих глаз. Он кутался в длиннополый халат, расшитый красными и золотыми нитями, из наплечников торчали острые рога яка – отгонять проклятия, порчу и иную ворожбу. Для этой же цели на шее висела дюжина золотых и серебряных амулетов. На левом предплечье генерал носил три кисета: в самом маленьком – душистый табак, в среднем – важные бумаги, а в длинном, судя по очертаниям, спрятан кинжал.

– Рад знакомству! – пролаял маньчжур и нахмурился еще сильнее. – Очень рад!

Советник губернатора провинции, китаец Чэнь Вэньюй – низкорослый толстячок с лоснящимися щеками, – мелко закивал, выражая ту же мысль. Возраст его невозможно определить даже приблизительно. Лицо гладкое, без единой морщины. Пухлые пальцы украшены перстнями с дорогими каменьями. Волосы собраны в пучок. Халат совсем другого покроя, с широкими рукавами, весь белый с зеленым кушаком. На воротнике нефритовая брошь с драконьей головой.

– А это Родион Мармеладов, знаменитый путешественник, объехавший весь мир, – представил хозяин. – В России он не менее известен своими подвигами на поприще уголовного сыска. И я безмерно счастлив, что столь выдающийся сын Отечества составит нам сегодня компанию в большой игре. Не желаете, для начала, рюмочку? За встречу, так сказать…

Клейнмихель попытался силой увлечь сыщика, однако не преуспел в этом и, ничуть не смутившись, радушным жестом пригласил к столику, на котором стояли тарелки с закусками. Помимо привычных соленых огурцов, квашеной капусты и вареников в сметане, здесь были копченые свиные уши, фиолетовая мякоть какой-то диковинной рыбы, салат из водорослей со жгучим перцем, креветки и, конечно, пирожки с разной начинкой, все еще дышащие печным жаром. Посреди натюрморта высился запотевший графин.

– Саки?[3] – спросил Мармеладов. – Или байцзю?[4]

– Ни в коем случае, – возмутился чиновник. – Наша, русская водочка. Чистая, как слеза, пролитая от тоски по Родине. Иных напитков в этих краях я не употребляю и вам не советую.

Он налил две рюмки. Выпил свою залпом, шумно выдохнул и улыбнулся.

– Для маджонга[5] нам нужен четвертый партнер, а граф Уваров, который обычно составляет мне компанию против этих азиатских ловкачей… Сегодня отсутствует… Я вам невероятно благодарен. Вы спасли мою честь, а вместе с ней честь империи, от имени которой я веду здесь дела. Эти два яичных желтка никогда не упустят повода изобразить оскорбленное достоинство. Пока вас не было, подняли вой: мы столько ехали, бу-бу-бу, а ты нас не уважаешь, бу-бу-бу… Должен предупредить, господин Мармеладов, эти черти не слишком хорошо говорят по-русски, но понимают нас прекрасно. Так что воздержитесь от неосторожных замечаний.

От столика с закусками прошли к большому столу, на котором китаец и маньчжур возводили крепость из костяных фишек. Три стены выстроились строго по линейке, четвертую еще собирали. Клейнмихель зачерпнул горсть костяшек из общей кучки и показал сыщику.

– В маджонге есть три вида мастей – бамбуки, монеты и числа. Числа, правда, изображаются иероглифами, но вы быстро запомните. Их не так много – от одного до девяти. А еще есть драконы, вот смотрите, – красные, белые и зеленые.

Он показал закорючки, в которых Мармеладов никогда не угадал бы драконов. На его взгляд это были факел, открытое окно и раздавленная жаба.

– А вот эти синие иероглифы, – видите? – обозначают четыре разных ветра. Их собирать выгоднее всего, потому что ветра и драконы умножают вашу комбинацию.

– То есть игроки, шаг за шагом, собирают парные фишки? – уточнил сыщик.

– В самую точку! Только не пары, а тройки. Вы можете взять кость со стены или ту, что скинул другой игрок, и если собрали тройку, выкладываете на стол перед собой. Собственно, четыре такие комбинации и пара близнецов в придачу – это и есть маджонг.

Мармеладов задумчиво провел пальцем по стертым граням миниатюрных кирпичиков в крепостной стене.

– А если собрать последовательность? – спросил он. – Например, единицу, двойку и тройку в числах?

– Допустимо! Это вполне допустимо, – снова закивал китаец.

– Но подобная ерунда ничего не стоит, – возразил маньчжур.

Максим Владимирович снял сюртук и остался в крапчатом жилете. Уселся на лавку, подложив подушку-валик под поясницу.

– Игра сложная, но с вашими изумительными способностями к логическому мышлению… Придвигайте стул, господин Мармеладов. Да, вон тот, с резной спинкой, он самый удобный в комнате… Мы уже разыграли очередность ходов. Восточная стена досталась господину Хайпэну, человеку безмерно мудрому, как и весь Восток, – он привстал и поклонился маньчжуру, а тот вновь насупил брови. – На севере сяду я. Потому что я с севера, что ли? Юг мы отдали господину Вэньюю. Он родился в Дайляне, городе великих мужей, и приехал служить в здешнюю провинцию, поскольку на должности в свите губернатора запрещено назначать местных уроженцев. Золотая идея! Чиновники меньше переживают за свою родню и друзей, а все императорские приказы исполняют без предвзятости. Жаль, у нас в России такое не пройдет никогда-с… Но я отвлекся. Вам, дорогой гость, для игры достается запад.

Оба азиата перед началом игры подчеркнули, что не собираются мошенничать, но сделали это по-разному. Китаец подвернул длинные рукава до локтя и уложил широкими складками. Маньчжур наоборот, стянул манжеты кожаными шнурками.

– С Богом! – перекрестился Клейнмихель и бросил кубики.

Разобрали южную стену. У всех игроков на руках оказалось по тринадцать фишек, а у генерала – четырнадцать. Он сделал первый ход и объявил:

– Бамбуковая единица!

На стол легла крикливо-раскрашенная кость: цвета смешались в кособокое пятно, формой и расцветкой – вылитый попугай. Китаец в ответ пробормотал рифмованное заклинание, желая противнику неудачи, а себе – лучшего расклада. Потянулся к ярусу из фишек, но тут раздался голос хозяина дома:

– Я, пожалуй, заберу, – он перехватил «попугая» и выложил рядом двух таких же пташек. – Уж извините!

Советник губернатора скрипнул зубами. А игра-то, оказывается, азартная!

Вскоре Мармеладов разобрался в механике маджонга. Судьба, или, если хотите – вероятность, изрядно влияет на расклад костей в стене. Следовательно, играть новичку имеет смысл не против чужих комбинаций, а против самих игроков. Понимая их стратегии, можно угадать и дальнейшее развитие партии. Взять хотя бы Клейнмихеля: вот уже пять ходов снимает со стены и тут же сбрасывает, практически не глядя. У него уже есть хороший набор, и не хватает одной или двух нужных костей. Чиновник будет всю игру просеивать стену или ждать сброса нужной кости.

Маньчжур собирает драконов. Сыщик легко проверил это, щелчком отправив на центр стола раздавленную жабу. Генерал обрадовался, точнее впервые за вечер перестал хмуриться.

– Вы что же, вправду сбросили дракона? Опрометчиво. Похоже, вы не уловили суть игры. Такие фигуры нужно хранить у себя, – он подхватил кость с зеленой кляксой и предъявил полную тройку драконов.

– Да-а-а, подобных подарков в самом начале партии мы друг другу прежде не делали, – вздохнул Максим Владимирович, который к тому же лишился хода.

Китаец сбрасывал числа и бамбуки, очевидно, хотел собрать чистую масть на монетах. Понятное дело, кто же из чиновников не падок на золотые и серебряные кругляши?!

Сыщик подстроился под сносы Чэнь Вэньюя и собрал две последовательности на бамбуках.

– Похоже, господин Мармеладов хочет отыскать змею, сокрытую в листве, – пробормотал раздосадованный толстяк.

– Помилуйте! Я даже не представляю, какую комбинацию вы имеете ввиду, – откликнулся сыщик. – Более того, я единственный человек в этой комнате, у которого нет причин скрытничать. И я говорю совсем не об игре.

– Э-эм, тогда о чем вы? – Клейнмихель замялся и бросил взгляд на спасительный столик с закусками. – А, кстати, не желаете еще по рюмочке?

– Максим Владимирович, может, хватит?

– Вы про водку? Не-е-ет, мне определенно нужно выпить.

– Я про ту комедию, что вы здесь устроили, – Мармеладов встал и подошел к чиновнику железнодорожного ведомства.

– Комедию? – рука, наливающая рюмку, дрогнула, но голос оставался спокойным. – Я, признаться, не совсем понимаю…

– У вас в кармане не меньше пяти телеграмм, – объяснил сыщик. – Я со своего стула прекрасно разглядел их уголки. Стало быть, дело серьезное и оно еще не окончено – вы все время проглядываете то на часы, то на дверь. Ждете очередного курьера от телеграфиста? Ваши уважаемые соперники в курсе происходящего, поскольку только что поспешили спрятать свои телеграммы поглубже – один во внутренний кармашек халата, другой в бархатный кисет на левом запястье…

– Елури![6] – воскликнул маньчжур.

– У вас что же, глаза на затылке? – ахнул китаец.

– Ничего подобного. Я просто вижу ваши отражения в графине с водкой. Факт в том, господа, что вы обеспокоены какой-то общей проблемой. Пока мы играли, я обдумал и отбросил множество версий. Осталась одна: это связано с внезапным исчезновением графа Уварова. Он должен был вернуться из некоего опасного похода, но не прибыл вовремя. Это так?

Генерал снова насупил брови. Советник уважительно зацокал языком. Клейнмихель же посмотрел на них с улыбкой:

– Я же говорил, что Родион Романович лучший в своем деле!

Мармеладов расценил его слова как тост, отсалютовал рюмкой и немедленно выпил. Закусил соленым грибом, на вид незнакомым, но довольно вкусным.

– Вы хотите, чтобы я разыскал графа? Тогда расскажите, при каких обстоятельствах он пропал.

Китаец всплеснул пухлыми руками и заголосил:

– Правильно! Ах, как точно вы подметили. Пропал граф. Именно что пропал. Исчез прямо на глазах у свидетелей! Растворился в воздухе, не оставив следа.

– В каком смысле, не оставив следа? – переспросил сыщик.

Максим Владимирович выцедил свою рюмку, утер губы тыльной стороной ладони и вернулся к столу. Уставился в свои фишки, словно пытаясь отыскать в этой комбинации какой-то внятный ответ. Покачал головой, машинально сбросил какую-то бамбуковую мелочь, и только потом ответил:

– К сожалению, в самом прямом смысле. Давайте я изложу историю в хронологии… Позавчера, то есть это у нас было… – он сверился с телеграммами, – да-с, 11 мая 1895 года, граф Уваров возвращался из Муданьцзяна, где выполнял… Некую миссию, связанную со строительством железной дороги.

– И не терпящую огласки, – вставил китаец.

– Да-да, не перебивайте! – раздраженно отмахнулся Клейнмихель. – Графа сопровождали шесть стражников-китайцев и личный адъютант Бегичев. Когда они проехали Дуньхуа… Впрочем, для вас эти названия пустой звук.

– Я попросил бы не произносить столь неприятных слов, – улыбка китайца натянулась, как струна. – Название Дуньхуа взято из «Четверокнижия» Конфуция и означает…

– Означает, что вы бесцеремонно вторглись на священные земли манчьжуров! – рявкнул генерал, припечатывая фишку к столу. – Ваш народ нарушил вековой запрет! Проползли по одному, по двое. Хижины поставили, шалаши свои проклятые. А десять лет назад вызвали инспектора из столицы – тут у нас целый уезд, на картах не отмеченный…

Он убрал руку, и все увидели восточный ветер. Старик так разозлился, что снес важную для себя фигуру, даже не заметив этого.

– Ваши склоки не имеют никакого отношения к делу, – покачал головой Клейнмихель. – Вернемся к происшествию с господином Уваровым. В дороге у него опустела фляга, поэтому граф свернул к придорожному трактиру. Велел своим спутникам не спешиваться, поскольку он вернется через минуту-другую. Открыл дверь и исчез.

– Его забрали злые духи! – Си Хайпэн все никак не мог успокоиться.

– Бросьте свои шаманские штучки! Ну, какие духи? Это полный бред, – обозлился железнодорожник. – Граф выполнял… Весьма деликатные поручения. Через это нажил много врагов. Британская разведка назначила награду за его голову, а японцы во время недавней оккупации заочно приговорили Уварова к смерти. Я опасаюсь, что его похитили.

Сыщик взял пятерку в числах, сброшенную Чэнь Вэньюем, и соорудил очередную последовательность. Сам же отправил на центр стола южный ветер.

– Вы все время говорите «исчез», «пропал», – задумчиво произнес Мармеладов. – Но люди состоят из плоти и крови, а плоть и кровь не могут просто так раствориться в воздухе.

– А как еще назвать ситуацию? Семь свидетелей наблюдали, как граф входит в трактир, – Максим Владимирович выложил белого дракона, но никто из игроков не потянулся за щедрым подарком. – Однако внутри Уваров так и не появился. Два десятка посетителей заведения клянутся, что граф не переступал порога.

– Клянутся! – фыркнул китаец. – Эти бездельники пили дешевую бормотуху, были изрядно навеселе. Кроме того, все они – маньчжуры.

Последнее слово советник произнес, презрительно облизывая пухлые губы.

– Да! – прогремел генерал. – И это еще один повод им верить. Ведь маньчжур никогда не даст ложной клятвы.

Он кипел от возмущения, и взбесился еще больше, когда взял со стены кость и увидел, что это еще один восточный ветер. Господин Хайпэн выругался и сбросил синий иероглиф на стол.

– Еще один повод им верить… – нараспев протянул сыщик. – А были и другие поводы?

– Конечно. Но вы вряд ли поймете. Пятеро завсегдатаев трактира находятся друг с другом в состоянии… Трудно подобрать слова на вашем языке, – старый маньчжур помолчал, размышляя. – Ладно, скажу «кровная вражда», хотя это далеко от истинного положения дел. Трактир – единственное место, где у них относительное перемирие, поэтому там не рвут глотки. Но каждый из них непременно уличил бы соперника во лжи. Если бы Уваров зашел внутрь, и кто-то хотел сей факт скрыть, ему бы не удалось этого сделать.

– Кровная вражда… Дикий народ, – китаец снял со стены нужную кость и улыбнулся, а на кон, не скрывая злорадства, выложил восточный ветер. – Такие дикари вполне могли сговориться и похитить Уварова.

Генерал отвернулся, не желая вступать в дискуссию.

– И что же, стражники поверили на слово и не обыскали трактир снизу доверху? – сыщик сбросил восьмерку бамбуков, нарисованную в виде двух букв «М», сложенных валетом.

Кость эта никого не заинтересовала. А вот одинокую монету, положенную Клейнмихелем, тут же схватил советник.

– Безусловно, стража перевернула все вверх дном, – подтвердил он. – Но графа не нашли. Также не обнаружили следов борьбы, тайного выхода или, извините, трупа. Этот трактир – большой деревянный сруб. В нем нет окон. Единственная дверь ведет в тесные сени, а сразу за ними открывается большой зал с кое-как сбитыми столиками. Подпол и чердак также не имеют окон. Не обнаружено и потайных ходов…

Генерал пригладил длинным ногтем свои растрепанные «гнезда» и проворчал.

– Уверен, все было наоборот. Китайские стражники убили графа в этом проклятом Дуньхуа. А потом выдумали сказку про трактир, чтобы отвести от себя подозрения.

И даже не покосился на толстяка в белом халате, хотя чувствовал, что тот прожигает его взглядом.

– Такой поворот объяснил бы все с точки зрения здравого смысла, – согласился Мармеладов, перехватывая тройку бамбуков, сброшенную китайцем, и добавляя к ней четверку и пятерку. – Не было никакого исчезновения, обычный заговор и попытка пустить следствие по ложному следу.

– Так-то оно так, – Клейнмихель тяжело вздохнул, – да совсем не так. Бегичев сообщает, что своими глазами видел, как Уваров скрылся за дверью, потом раздался его громкий голос: «Сударыня, позвольте, я помогу вам. Обопритесь на мою руку. Осторожнее, здесь ступенька!» Граф выпустил из трактира старуху в заштопанном халате и грубом шерстяном платке. Бабка заковыляла по тропинке через поля, опираясь на клюку. Бегичев со стражниками подождали минут десять, теряя терпение, а потом вошли внутрь. Обнаружив пропажу графа, они допросили всех с пристрастием – подозреваю, что многих при этом крепко отдубасили, – и поскакали в Чаньчунь. Там адъютант отбил мне телеграммы и запил с горя, причем пил эту мутную рисовую водку… Потому сразу потерял ясность мысли, уже третий день валяется в беспамятстве. Говорил я ему, не употребляй, Христа ради, отраву местную! Хорошо еще, что перед запоем он успел подробно доложить о происшествии.

– А Бегичеву вы доверяете? – спросил сыщик, добавляя в кучу сыгранных фишек белого дракона.

– Как самому себе, – Максим Владимирович снял со стены девятку в числах и положил поверх дракона. – Но куда важнее, что Бегичеву безоговорочно доверяет граф Уваров. А он умеет разбираться в людях, уж поверьте.

Слуга в гороховой косоворотке неслышно вошел в комнату.

– Телеграмма для господина Хайпэна!

Голос его был лишен подобострастия, а протягивая золотой поднос генералу, он лишь обозначил поклон. Подобная хамоватая надменность появляется у всех лакеев, долго живущих на чужбине. Хоть в Париже, хоть в Нью-Йорке, хоть в китайской глуши. В Москве, положим, выгнали бы мерзавца взашей за такое отношение, а здесь ему сходят с рук любые выходки, поскольку русский мужик хоть и обнаглел до крайности, но все же родной человек. Умеет чай заварить «по-нашенски», да побелить молоком, как в детстве нянька делала. Умеет утихомирить хмельную удаль барина словцом хлестким, но честным, на которое и обижаться-то грех, зато потом дотащит до постели, снимет сапоги и накроет овечьим тулупом – утра нынче морозные. А иной раз, чувствуя грусть хозяина, запоет тихонечко: «Из-за острова на стрежень, на просто-о-ор…» Вышибет слезу, стервец, а сам уж чарку подает, до краев налитую. И вот они – господин и слуга, – уже рыдают в обнимку: «Волга, Волга, мать родна-а-ая…» А на душе от этого разливаются мир и покой, словно и впрямь качается она в рассохшейся лодчонке на волнах великой русской реки, как дитя в колыбели. За такое все простишь…

Старый маньчжур держал в руке кость, намереваясь сделать ход, но, вчитавшись в короткие строчки, пришел в ярость и зашвырнул фишку в дальний угол. Слуга не шелохнулся. Тянул паузу, пока настойчивое покашливание Максима Владимировича не сдвинуло его с места. Кряхтя и вздыхая напоказ, положил на угол стола кирпичик с восемью синими кругами.

– Забирайте свой виноград, ваша милость.

– Это монеты, – машинально поправил Клейнмихель, хотя мысли его сейчас были заняты совсем другим.

– Да где же тут монеты? – дерзко ответил слуга, но обжегшись о гневный взгляд хозяина, отступил на два шага. – А если даже и монеты… Нечего тут деньгами сорить!

Си Хайпэн, шевеля губами, снова и снова перечитывал телеграмму. Брови его сошлись на переносице, выражая крайнюю степень возмущения.

– Что там? – не выдержал китаец.

Генерал произнес несколько гортанных слов, опомнился и повторил по-русски:

– По моему настоянию всех посетителей трактира допросила военная разведка. Особо упрямым развязывали языки двое суток и вот, наконец, они сознались. Трое работали на японцев во время недавней войны и до сих пор сообщают им ценные сведения. Еще один оказался британским шпионом. А трактирщик регулярно отправляет доклады китайским чиновникам: о чем шепчутся маньчжуры во хмелю.

– И что же, эти люди изменили показания и сознались, что видели графа Уварова? – спросил Мармеладов.

– Нет. Никто не видел графа.

– Выходит, вы зря подвергли их пыткам, – хихикнул китаец. – Разве это метод? Средневековая дикость. Впрочем, чего еще от вас ждать… Поди не один бамбуковый шест обломали, а толку никакого.

Он выложил семерку бамбуков и снова хихикнул.

Старик залился краской.

– Мои люди выявили четверых злодеев, ежедневно вредящих империи! То, что они оказались маньчжурами – позор для моего народа. Для всех нас, от самого бедного пастуха до великой императрицы Цыси[7].

– О-о-о, нашей светлейшей Цыси к позору не привыкать, – голос советника сделался сладким, как мед, и таким же липким. – Она ведь была не законной супругой императора, а одной из сотен наложниц. И вознеслась так высоко лишь благодаря своему коварству. А теперь эта старая гадюка отравляет не только своих соперниц, но и весь Китай.

– Как вы смеете?! – взвился маньчжур.

– Разве я хоть в чем-то погрешил против истины? – Чэнь Вэньюй разыграл изумление. – Все знают, что императрица Цыси потратила миллионы лян[8] на празднование своего дня рождения, в то время, как японцы тащили пушки к столице. И потом ей пришлось занимать деньги на войну у проклятых британцев под кабальный процент.

– Мы сражались достойно, не думая о деньгах! Японские псы так и не смогли захватить Мукден, хотя ваш трусливый губернатор готов был сбежать из города куда глаза глядят. Неделю просидел на узлах с пожитками, да и вы вместе с ним, – Си Хайпэн презрительно сплюнул на пол. – А мы изгнали захватчиков со своей земли.

– Но прежде они разграбили несколько провинций, – хмыкнул советник. – К тому же Цыси подписала мирный договор с иностранными державами на невыгодных условиях. Теперь англичане, французы, немцы уничтожают Китай ради своей наживы.

– Спасибо, что не записали в перечень врагов империи меня, – попытался разрядить обстановку Максим Владимирович, – и господина Мармеладова.

– О, нет. Северные соседи несут нам великие культурные ценности, свет и благодать… – китаец скрипнул зубами.

– А на самом деле? – спросил сыщик. – Я убедился, что люди на Востоке удивительно вежливые и никогда не произнесут крамольного слова, чтобы не оскорбить хозяина гостеприимного дома. Но ведь вам ежедневно приносят доклады от трактирщиков, банщиков, извозчиков, уличных разносчиков и прочих агентов. И вы в курсе, кого костерят на улицах и площадях. Так что говорит народ о северных соседях?

– Народ глуп. Его не интересуют великие культурные ценности, свет и благодать. Народ думает только о том, как бы набить свое вечно голодное брюхо. А железная дорога, которую хочет строить господин Кли-михе-льин, – он споткнулся, набрал побольше воздуха и попробовал снова, – господин Киль-мей-хулин… Эта железная дорога пройдет по плодородным полям и многие деревни останутся без урожая. Извозчики, которые сейчас зарабатывают мелкие монеты в северных провинциях, с первым же паровозным гудком лишатся последних медяков…

– В России было то же самое, – отмахнулся чиновник железнодорожного ведомства. – Но сейчас у нас хватает работы и извозчикам, и паровозам.

– Значит, русский народ более терпелив. А у нас в деревнях уже появились странные проповедники, которые призывают убивать христиан… Они находят много симпатии в школах кулачных бойцов, которые уже готовы создавать отряды для наведения порядка. Так они это называют.

– Но вы же понимаете, что несколько выживших из ума кликуш не сумеют поднять целую провинцию на восстание, – Клейнмихель проигнорировал выложенный сыщиком северный ветер, сбросил в свою очередь семерку бамбуков. – Разве китайская пословица не учит оптимизму? Всегда смотри на вещи со светлой стороны, а если таковых нет – натирай темные, пока не заблестят.

– Хотелось бы верить. Но другая пословица гласит: несчастье входит лишь в ту дверь, которую ему открыли. А наша императрица распахнула ворота так широко, что…

– Хватит! – не выдержал маньчжур. – Произнесите еще хоть одно слово, порочащее светлейшую Цыси, и я…

Закончить угрозу он не успел. На пороге комнаты снова возник слуга в косоворотке и обьявил:

– Телеграмма для господина Веньюя!

Советник старался не выдать волнения, но пальцы дрожали слишком заметно. Он положил бумажный квадратик на стол, прочел дважды, трижды – нет ли какой ошибки, – и вздохнул.

– Как ни прискорбно, господа, но проверка с пристрастием выявила предателей среди китайских стражников.

– Хых! – генерал впервые за вечер улыбнулся. – С пристрастием? А еще говорили, что пытки – не метод.

– Увы, увы… Двое копьеносцев, сопровождавших графа, подрядились за щедрую мзду похитить господина Уварова той ночью и передать в руки британской разведки.

– Хых! – маньчжур сбросил западный ветер. – В горном Тибете шагу нельзя ступить, чтобы не вляпаться в дерьмо яка. А у нас тут куда ни ткнись, сплошные лазутчики!

– Ну а чего вы хотели? – пожал плечами Клейнмихель. – То, что пушки молчат, не должно никого вводить в заблуждение. Война теней продолжается и в мирное время.

Китаец мелко закивал, взял со стены кость и тут же позабыл о проблемах – насущных и грядущих. Показал всем одинокую монету, добавил фишку к трем таким же, давно открытым. От радости он готов был пуститься в пляс, ведь эта комбинация приносила много очков. Маньчжур снова нахмурился, а Максим Владимирович шепнул:

– Везет дураку!

Но сказал это в сторону, чтоб услышал только Мармеладов.

Советник тем временем взял дополнительную кость с самого дальнего края крепостной стены и сбросил на стол. Это была девятка бамбуков. Сыщик протянул к ней руку, но на полпути замер.

– Простите, господин Вэньюй, – повернулся он к китайцу, – а этот ваш копьеносец… Он что же, изменил показания и сознался в похищении графа?

– Нет. По-прежнему утверждает, что тот открыл дверь трактира и немедленно исчез.

– Тогда нам остается поверить в самое невероятное.

– В злых духов? – забренчал амулетами генерал.

– Нет. В то, что Уваров растворился в воздухе.

– Но это же невозможно, – побледнел Клейнмихель. – Родион Романович, вы сами отрицали… Плоть и кровь… Не могут исчезнуть бесследно… Господи, кто из нас сошел с ума?!

Сыщик отодвинул стул и прошелся по комнате. Три шага вперед и столько же назад.

– Успокойтесь, Максим Владимирович. Мы все в здравом уме, в твердой памяти. Но граф Уваров перехитрил нас, а заодно и шпионов всех снующих здесь разведок.

– Но как? Я не понимаю, как он это сделал?!

– Гениально, а вместе с тем на удивление просто. Тем вечером граф заподозрил, что в его свите есть шпион, а может даже и не один. Не знаю, по каким признакам вычислил, но вы сами говорили: Уваров умеет разбираться в людях. Рисковать нельзя. Ночь надвигается. В любую минуту шпионы могут выкрасть донесение, а то и перебить всех – и графа, и верных ему стражников. Поэтому он принял решение спрятаться. Трактир использовал лишь как повод спешиться, вряд ли разумный человек вверит свою жизнь и безопасность в руки незнакомцев из придорожного кабака. Загляните в любой из них, там сплошь подозрительные рожи… Но трактир давал прекрасную возможность разыграть представление. Граф распахнул дверь, спрятался от стражи и Бегичева за тяжелой створкой, молниеносно переоделся – это не трудно при должной сноровке. Накинул заштопанный халат, повязал платок. И вышел из-за этой двери в образе сгорбленной бабки, ковыляя и опираясь на клюку. Не вы ли, господин Клейнмихель предупреждали, что на Востоке нельзя судить по внешнему виду?! Но никто из ваших дознавателей не удосужился спросить у завсегдатаев трактира: была ли среди них старуха? А ведь разгадка всегда маячила перед носом.

Три вопроса слились в один:

– Но откуда граф взял халат?

– И шерстяной платок?

– И клюку?

– Хороший разведчик… В смысле, человек, выполняющий поручения деликатного свойства, – Мармеладов подмигнул чиновнику железнодорожного ведомства, – всегда продумывает план побега заранее, на случай возможного провала. Не удивлюсь, если изнанка плаща Уварова нарочно сделана из грубой ткани с заплатками. Вывернешь – вот и халат. А платок он наматывал вокруг пояса, вместо кушака. С клюкой же просто повезло – забрал жердь, подпиравшую дверь трактира от ветра.

– Но если так… Почему граф не посвятил в свой план адъютанта? – недоумевал Клейнмихель. – Убивается ведь парнишка, горькую пьет. Неужели он и Бегичева подозревал?

– Ни в коем случае. Но графу было нужно, чтобы стражники-шпионы увидели истинную реакцию Бегичева – гнев, панику, неподдельное горе. Чтобы поверили в таинственное исчезновение и ломали головы, куда подевался Уваров. Иначе они могли бы помчаться в погоню за старушкой, верхом быстро бы настигли… Граф же хотел выиграть время. Пока китайцы переворачивали трактир, а потом толпы дознавателей рыскали по округе, заглядывая в каждую нору, мнимая старушка под покровом ночи шагала на юг.

– Но на юге только деревушка Яньцзи, – советник закрыл глаза, представляя карту провинции. – Зачем графу соваться в эту беспросветную глушь?

– По двум причинам, – сыщик загнул пальцы. – Во-первых, потому что беспросветная, и во-вторых, потому что глушь. В этом направлении искать беглеца никто бы не стал. А граф, скорее всего, утром купил там лошадь, или, еще вернее – поехал на перекладных, чтобы не привлекать к своей персоне излишнего внимания. Таким образом за сутки можно добраться до Владивостока. По моим расчетам граф уже передал донесение по штабным каналам, и прямо сейчас отправляет телеграмму в Мукден, чтобы всех вас успокоить… Однако, мы забыли про игру.

Мармеладов взял девятку бамбуков, сброшенную китайцем. Добавил к ней свою последнюю кость и положил поверх последовательностей.

– Маджонг, господа.

Брови старого генерала от постоянного изумления уползли уже на макушку.

– Но эти последовательности… Они ведь вообще ничего не стоят.

– Мы заплатим вам сущие гроши, – впервые за весь день, а может и за всю историю Азии, китаец согласился с маньчжуром. – Вы ничего не заработаете на такой победе.

– Кроме самой победы, – улыбнулся сыщик.

Генерал и советник встали со своих мест и низко поклонились.

– Похоже, нам преподали хороший урок, господа! – Максим Владимирович отошел к столу с закусками и захрустел огурцом. – Прежде всего, надлежит думать не о выгоде, а о победе. Пока мы с вами собирали красивые и богатые комбинации, господин Мармеладов обыграл нас на мизере. Не желаете выпить посошок, Родион Романович?

– Нет, благодарю покорно. Мне пора ехать дальше. Хочу поскорее добраться до Москвы.

Сыщик придержал створку двери, пропуская в комнату слугу в косоворотке. Тот потерял где-то на лестнице золотой поднос и все свое высокомерие, вбежал с горящими глазами, сжимая в кулаке казенный бланк.

– Телеграмма из Владивостока! – кричал он, не помня себя от счастья. – От графа Уварова! Живой! Живо-о-ой!

Мармеладов нахлобучил на голову черную шляпу, попытался отогнуть поля вниз – безуспешно, как и всегда, – и медленно закрыл за собой дверь.

Смерть под балдахином

Ветвь гранатового дерева склонялась к земле под тяжестью созревающих плодов. Они краснели как обиженные гимназисты – багровые пятна расползались по нежно-розовой кожуре надутых щек, конопатых от поцелуев раскаленного персидского солнца. Ветер потерся боками о ледяные вершины мазендаранских[9] гор, пролетел сотню верст за считанные минуты, чтобы успеть донести до Тегерана хоть чуточку прохлады, но все напрасно: в этот полуденный час он обжигал сильнее, чем дыхание злого демона Биварасба[10].

Двое солдат сели прямо на землю, привалившись спинами к шершавому стволу дерева. Пыльные мундиры давно нуждались в чистке, а стоптанные сапоги просили, и даже уже требовали каши. Бороды угрюмо топорщились из-под угольно-черных фесок, надвинутых до самых глаз. Третий с почтительным поклоном протянул флягу с водой командиру, стоящему поодаль. Тот отвернулся, вглядываясь в далекий горизонт, и наполовину вытащил саблю из ножен. Враг близко! Но офицеру храбрости не занимать, любой неприятель убедится в этом, увидев его гордо поднятую голову, обмотанную широким бинтом, и запекшуюся струйку крови на правом виске.

– Отлично! Вот так вполне естественно, – фотограф в белоснежном костюме вынырнул из-под шлейфа, приколотого к диковинному аппарату на треноге. – А ну-ка замрите… Раз, два, три!

Громкий щелчок расколдовал застывшие фигуры. Офицер, жадно ухая, выпустил из руки саблю и схватил фляжку. Тяжелый эфес тут же перевесил, клинок выскользнул из ножен, глухо звякнув в пыли, но никто не обратил на это внимания. Солдаты столпилось вокруг командира, складывая ладони лодочкой, умоляя оставить им хотя бы по глоточку солоновато-мутной воды. Фотограф хмыкнул и прикрыл седые кудри соломенной шляпой.

– Отчего же без привычного «Улыбнитесь, сейчас вылетит птичка»? – раздался насмешливый голос за его спиной. – А, господин Севрюгин?

Со стороны дворцовой площади неслышно подошел человек лет пятидесяти, одетый по западной моде – узкие брюки, рубаха из белого хлопка, строгий жилет с синей искрой. В таком наряде большинство прохожих на улицах Тегерана чувствовали бы себя неуютно сразу по двум причинам: из-за несусветной жары и неодобрительных взглядов. На Востоке долго помнят обиды, а последняя война с англичанами отгремела недавно, по здешним меркам. Всего-то сорок лет назад. Да и была ли та война последней? Британцы все время что-то затевают по соседству – в Индии, в Афганистане. За это их и не любят. А заодно и французов, и немцев, и вообще всех европейцев. К русским относятся получше, но ведь в паспорт заглядывать никто не станет, пырнут ножом в темном переулке, а кровь у всех народов одного цвета. Не спасет прохожего даже чалма, повязанная на бухарский манер, со свисающими до плеч хвостами.

Однако этого господина не смущали ни угрожающее шипение из подворотен, ни изнуряющий зной. Впрочем, в угоду последнему, он все же снял бархатный сюртук и нес на сгибе локтя.

– А вот и вы, мой друг! – фотограф поспешил навстречу, раскинув руки для радушных объятий. – С прибытием, господин Мармеладов. Насчет птички верно подмечено. На здешних басурманов наши московские уловки не действуют. Персы на всех портретах хмурятся, потому что улыбка здесь считается уделом дураков и неудачников. А солидным мужчинам она не к лицу.

– Колоритные персонажи, – Мармеладов с живейшим интересом наблюдал как солдаты, крича и пинаясь, отнимают друг у друга пустую фляжку, чтобы убедиться, что в ней больше не осталось ни капли. – Они что же, и впрямь побывали в бою? Я что-то не заметил неприятельских армий на подступах к городу.

– Что вы, что вы… Это провинившиеся, из пехотного корпуса. Всем назначили по тридцать плетей – один заснул на посту, двое других оскорбляли командира.

– Этого, что ли? – сыщик кивнул на офицера, который пытался вложить саблю в ножны дрожащими руками, но все никак не попадал.

– Нет, бригадного генерала. А этот молодчик из низших чинов, его прислали с гауптвахты. Подрался с приятелем, не поделив выигрыш в нарды. Потому, собственно, и голова перевязана. Ко мне их направляют по личному распоряжению садразама[11], да продлит Господь его жизнь.

– На исправление?

– На экзекуцию, – ухмыльнулся Севрюгин. – Я задумал серию фотографий для выставки в Брюсселе. С персидским колоритом. Но никто… Представляете? Никто не желает добровольно позировать, когда солнце в зените. А мне-то необходимо правильное освещение, чтобы лучи подчеркивали контуры и пронизывали листву… Посетовал во дворце на свою беду, и ко мне прислали этих негодников. Для них, ясное дело, провести час-другой на солнцепеке куда милее, чем хрипеть и дергаться под ударами палача, да потом еще месяцами раны залечивать. Я тоже свою выгоду получил: для композиции требовались как раз такие солдаты – усталые, помятые, изможденные.

– Снимаете батальную сцену?

Фотограф покачал головой.

– Напротив, я стремился запечатлеть мирную и спокойную красоту гранатового дерева. Мундиры – лишь для контраста… Все, голубчики! Расходитесь! Ох, да что же это я… Привык, что шах и придворные довольно сносно болтают по-нашему, ведь Россия осталась единственным союзником Персии. А эти по-русски ни бельмеса!

Севрюгин повторил то же самое на фарси, отпуская военных повелительным взмахом руки. Те низко поклонились и поспешили вниз по горбатой улочке.

– Сколько же мы не виделись, Родион Романович? Дайте подумать… Лет пятнадцать?

– Двадцать. С тех самых пор, как летом 1875 года вы пытались убедить главного редактора «Московских ведомостей», что фотографии можно и нужно печатать на каждой газетной странице. А господин Катков говорил: «Дурная затея! На эту картинку надобно в три раза больше краски, чем на текст. Опять же, вы гонорар потребуете. А станет читатель платить лишние копейки за иллюстрированный нумер? Не станет. Вылетим в трубу…»

– Да-да! Я до сих пор помню его снисходительную ухмылку. А кто в итоге оказался прав? – Севрюгин ткнул себя пальцем в грудь. – Сейчас уже даже самые паршивые бульварные листки лепят портреты и фотохронику. Катков мог стать пионером, новатором, кабы не вечная прижимистость…

– Но с другой стороны, Антон Васильевич, не откажи вам Катков… Судьба могла сложиться не так удачно. Вы же сразу уехали в Персию?

– Уехал, мой друг, уехал. Не от досады, хотя многие именно так восприняли… Но нет. Один немецкий музей заказал мне фотографии куба Заратустры в Накше-Рустам. Я отправился к гробницам древних царей с верным товарищем, – он похлопал аппарат по лакированному боку, – меня тут же арестовали, обвинили в шпионаже и потащили в суд. Дело дошло до шаха Насреддина и он, увидев камеру, потребовал показать, как работает «бесовская штука». Я сделал три снимка владыки у подножия Павлиньего трона, и они были приняты благосклонно. С тех пор Его Величество буквально заболел фотографией. Выписал себе дюжину заграничных аппаратов, перещелкал всех придворных, стражников, конных гвардейцев, сокольничих, евнухов, сотню женщин из своего гарема… Правда, фотографии последних он не показывает, на то существует строгий запрет и даже друзьям, – а я, после стольких лет общения, смело могу называть себя другом шаха, – не положено видеть лиц наложниц. Зато портреты свои Насреддин доверяет снимать только мне. Фотоателье, которое я открыл на соседней улице, приносит неплохой доход. Я здесь женился, у меня семеро чудесных детей… Вы правы, грех роптать на судьбу.

Севрюгин схлопнул черную гармошку камеры, сложил треножник и прислонил аппарат к гранатовому дереву.

– Я сказал вам давеча «наши московские уловки», но знаете… Все московское уже давно не мое. Да, я прожил там долгие годы, но детство мое прошло на персидской земле, – в то время мой отец служил консулом в Тегеране. Я родился здесь, в этом самом доме. На следующий день посадили это гранатовое дерево. Оно чуть младше меня, а вон какое вымахало, – фотограф бережно погладил потрескавшуюся кору. – Это дерево, этот город, это жаркое солнце наполняют меня удивительной жизненной силой. Сумел бы я в Москве вот так, запросто, пройтись колесом?!

И кувыркнулся вбок, как заправский акробат или бесшабашный мальчишка, но этого показалось мало – он еще и стойку на руках сделал, подергав ногами на весу. Потом поднял шляпу, отряхнул и водрузил на макушку.

– Мне уже за шестьдесят, Родион Романович, – фотограф слегка запыхался от проделанных упражнений, – но здесь я молод душой и, пожалуй, смогу прожить до ста лет. Когда же закончится отмеренный мне Богом срок, я хочу умереть под этим самым деревом, в окружении внуков и правнуков… Ох, чего это я о смерти? Не накликать бы… Пойдемте-ка лучше в дом, я угощу вас соловьиными гнездами.

– Гнезда? В Китае мне довелось попробовать суп из ласточкиных гнезд, – Мармеладов вздрогнул, вспоминая странный деликатес. – Признаюсь вам как на духу: гадость редкостная, а дерут за нее втридорога.

– Нет, нет! Стал бы я предлагать нечто подобное дорогому гостю? Это пахлава так называется. Восточная сладость. Пойдемте, выпьем вина. Отдохнете с дороги. Вы ведь, наверняка, устали… Как добрались до наших мест? Без приключений?

– Совсем без приключений не получилось.

– Ну, вот обо всем и расскажете!

* * *

Душный день сменила душная ночь.

Мармеладов ворочался на шелковых подушках, но уснуть не удавалось. Коварный злодей украл покрывало крепкого и спокойного сна, оставив на месте преступления лишь россыпь тревожного забытья и пару мелких кошмаров. По этим уликам сыщик довольно быстро установил, что во всем виновато вино из турецких фиг, которое они с Севрюгиным пили за обедом. И за ужином. И в коротком промежутке между обедом и ужином. И еще немного, прежде чем разойтись по спальням. Сладкое и ароматное вино совсем не опьяняло. Даже после третьего кувшина голова оставалась ясной, язык не заплетался, потому они долго беседовали о чудесах и диковинках Востока. Но ровно в полночь ангельский нектар превратился в дурман, наполнил внутренности битым стеклом и ассамским перцем. Сквозь прикрытые веки пробивались всполохи костров, сжигающих разум. В ушах раздавался прерывистый стук.

А может вино ни при чем? Иной раз улики уводят по неверному пути… Мармеладов ненавидел, когда кто-либо обвинял невиновных и сам не собирался этого делать. Он попытался вспомнить, какие блюда подавали к столу, но не смог отыскать иных подозреваемых. Разве что… После ужина принесли странный десерт – сморщенные темно-коричневые плоды, покрытые едва заметным белесым налетом.

– Что это? – спросил он.

– Мед, – ответил Севрюгин.

– Мед?

– Даже лучше меда. Это хурма, вяленная на солнце.

Сыщик долго не решался укусить, но когда попробовал – ммммм! На вкус эти липкие, вязкие комочки и впрямь были лучше меда. Неужели в них таился яд? Вздор! Зачем фотографу травить старого приятеля? В этом нет никакого смысла. Просто не стоило объедаться…

Мармеладов поднялся с постели, тяжело дыша, налил в пиалу теплой воды и выпил. Жжение в животе утихло, но стук в ушах не прекратился. Вот, опять: тук-тук-тук.

Постойте, да ведь это в дверь стучат. Кого принесла нелегкая в столь поздний час?

На пороге стоял казак в красной черкеске и белой папахе. О-го-го! А вино-то, оказывается, занятные видения вызывает. Или это мираж, как в пустыне? Сыщик трижды сморгнул. Казак, вопреки ожиданиям, не исчез. Он затараторил, дыша чесноком и махоркой:

– Разрешите представиться, ваш-бродь! Ерофей Рудаков, урядник отдельной персидской казачьей бригады. Собирайтесь, требуется ваша помощь.

– Кому? Что стряслось? – недоумевал сыщик. – И откуда в Персии казачья бригада?

– Все вопросы потом. Вас ждут во дворце.

– Во дворце? – нет, это все-таки сон или бред. – У шаха Насреддина?

– Да, да! Дело не терпит промедления. Вы ездите верхом? Я привел скакуна, он хотя и быстрый, но с норовом. Справитесь?

– Разумеется, – Мармеладов уже застегивал пуговицы жилета. – Но мне надо предупредить хозяина дома о своем внезапном исчезновении.

– Господин Севрюгин уже во дворце. Там какая-то беда случилась, но нас в подробности не посвящают. Одно знаю: надо спешить!

Через четверть часа сумасшедшей гонки сыщик окончательно протрезвел. Стражники увидели всадников издали и распахнули перед ними ворота. Рудаков, не сбавляя скорости, свернул направо, поскакал мимо черного пруда, в котором тонули бессчетные алмазы звезд и лунный серп из чистого золота, мимо дворца с расписными колоннами, мимо кипарисовой рощи. Остановился возле узкой лестницы, змеей вползающей на вершину холма, к изящному дому с восьмиугольными башенками по углам. Здесь нетерпеливо прохаживались казаки в таких же красных черкесках, и с ними один в белом бешмете.

– Доставил, ваш-бродь! – отрапортовал урядник, повернулся к Мармеладову и зашептал. – Это полковник Ляхов, командующий отдельной…

– Быстрее не мог? – рявкнул полковник и, не слушая оправданий, набросился на сыщика. – А вы чего сидите? К седлу приросли? Хлопцы, ну-ка стащите его!

Мармеладов ловко увернулся от протянутых рук, спрыгнул на землю и двинулся на буяна, словно желая пройти сквозь него.

– Столь вопиющая грубость обычно присуща унтер-офицерам, а высшие чины совсем не красит. Но я прощаю вас, поскольку вижу, что эта грубость вызвана неуемным волнением. Во дворце произошло нечто ужасное. Убийство… Никак не меньше. Иначе, зачем бы посреди ночи внезапно понадобился сыщик?! Убийство в доме, который вам поручено охранять… Это серьезный удар по репутации, ведь вы давно мечтаете стать генералом, уже и кушак себе купили позолоченный. А за недосмотр могут в рядовые разжаловать. Ситуация вас одновременно злит и пугает. Повторяю: я могу это понять и простить, но прошу вас сменить тон и впредь держаться в рамках приличий.

Под напором сыщика полковнику пришлось отступить на пару шагов.

– Прошу извинить мою несдержанность, – процедил Ляхов и, не прибавив ни слова, зашагал вверх по ступенькам.

Догнать его удалось лишь на середине лестницы.

– Удовлетворите мое любопытство. Откуда в Персии взялись русские казаки?

– Долгая история, – все еще сквозь зубы.

– Я никуда не спешу, – Мармеладов остановился.

– Нет, вы спешите! Вы очень даже спешите! Там, – казак махнул рукой на особняк с башнями, – вас ждет человек, который сроду не привык никого ждать. И ежели я не доставлю вас как можно скорее, то наживу изрядные неприятности. Будто их и так мало!

– Тогда в ваших интересах ответить на один-единственный вопрос, – сыщик не допускал в голос презрения или бахвальства, но тон его оставался жестким. – После этого я помчусь наверх, перепрыгивая через две ступеньки. В противном случае вся королевская конница не сдвинет меня с места.

– Да чтоб вас…

Полковник задохнулся от гнева и потянулся, чтобы силой втащить упрямца наверх, но в последний момент передумал.

– Ладно. К чертовой матери! Слушайте… Лет десять назад, шах Насреддин приезжал в гости к нашему императору. По этому случаю устроили смотр войск, а на плацу самое интересное что? – он горделиво приосанился. – Казачья джигитовка! Наши лучшие наездники показали высший класс. Перепрыгивали с одной лошади на другую. Поднимали с земли на всем скаку кисеты с табаком, платки и золотые червонцы. Причем не только руками, но и зубами, для пущего эффекта. А уж когда шашки засверкали, выписывая восьмерки, шах не выдержал. Он умолял императора прислать казачьих инструкторов, чтобы и его кавалерию выучили таким приемам. Через месяц мы прибыли в Тегеран. А потом сюда потянулись казаки с Кубани и Терека, наниматься на полное довольствие. Из них сформировали русскую сотню. Еще триста сабель в бригаде – местные наездники. Казаки патрулируют внутренний периметр дворца, охраняют резиденцию шаха – видите тот большой купол за деревьями? – дома наследного принца и великого визиря, а также банки, иностранные миссии, особняки остандаров[12]. Иногда приходится сопровождать караваны или доставлять особо важные депеши… Вот такие пироги. Идемте наверх! Тут до крыльца всего-то пять шагов осталось. А дальше вас проводит этот служивый.

Ляхов отдал короткий приказ на фарси высокому стражнику, одетому в черное, лицо которого скрывала полоска ткани, замотанная до самых глаз.

– Идите за ним. Позвольте предупредить: этому молодцу вопросы задавать бесполезно. Не ответит. Ассасины, личные телохранители шаха, присягают на верность, а после откусывают язык и выплевывают к ногам владыки. Поэтому беседовать с этими чертями не о чем. Да они, обычно, и не тратят время на разговоры, сразу…

Полковник чиркнул ногтем большого пальца по кадыку, засмеялся и направился вниз по лестнице.

* * *

Безмолвный ассасин выделялся черным пятном на фоне великолепного убранства дворцовых покоев. Мозаичный пол создавал иллюзию, будто под ногами проплывают облака, на которых растут цветы, а рядом летают сказочные жар-птицы. Посмотришь вниз хотя бы десять секунд, и голова закружится от ощущения немыслимой высоты. Стены украшены рубинами, изумрудами, аметистами и другими драгоценными камнями, названия которых Мармеладов попросту не знал. Даже сейчас они переливались и поблескивали, хотя света трех люстр не хватало для настоящего волшебства. Но когда в зал входит солнце, спотыкаясь о витражи в гигантских окнах, самоцветы наполняются неземным сиянием. В этом райском чертоге людям королевской крови легко поверить, что они во всем равны богам.

За одним важным исключением – боги бессмертны.

Фотограф поджидал на втором этаже.

– А вот и вы, мой друг! – воскликнул он.

Сыщик отметил, что приятель обрадовался их встрече гораздо сильнее, чем вчера, и не преминул высказать это вслух.

– Хотя прежде мы не виделись двадцать лет, а теперь – лишь пару часов. Стало быть, и впрямь случилось нечто ужасное. Убили кого-то из королевской семьи?

– Вы совершенно правы, Родион Романович! Наследный принц Али-Мирза… – Севрюгин глубоко вздохнул, чтобы не зарыдать, – отравлен в своей опочивальне.

Он толкнул дверь, скрытую за парчовой драпировкой, посторонился, пропуская Мармеладова. И это всего лишь спальня? Здесь с комфортом разместится на ночлег пресловутая казачья сотня, причем вместе со всеми лошадьми и походными кибитками. Да только кто же их пустит? Эти хамы потопчут роскошный ковер, нарочно постеленный на пол, чтобы скрадывать шаги слуг и не будить принца раньше полудня. А от дыма казачьих трубок потускнеет горный хрусталь на потолке. Нет уж, посторонним вход в эти покои заказан!

Сыщик огляделся по сторонам. Окон нет. Стены покрыты розовым мрамором, который дарит приятную прохладу даже в адскую жару. В центре спальни – ложе под золотым балдахином. Он и впрямь золотой, сплетен из миниатюрных колец, мелодично звякнувших, стоило Мармеладову откинуть полог.

У кровати стоял высокий мужчина в зеленом адрясе[13]. Сыщик на мгновенье задумался, вспоминая галерею в ателье – Севрюгин развесил портреты влиятельных лиц Персии, которых доводилось фотографировать. Таким образом, он одновременно повышал собственный статус – что на Востоке, зачастую, важнее любых богатств, – и цену снимков. «Ни один уважающий себя перс не пожалеет пары лишних туманов[14] за работу придворного мастера…» Большую часть похвальбы старика можно пропустить. А что он говорил дальше? Указывая на этого человека? «Коварный, как тысяча чертей, да к тому же пожрать не дурак…» Пожалуй, тоже опустим, хотя про коварство стоит принять к сведению. Ага, вот оно: «…великий визирь Азугар-хан».

По фотографии Мармеладов опознал и убитого. Али-Мирза носил усы. Не такие пышные, как у отца, но справедливости ради стоит отметить, что у Насреддина было больше тридцати лет форы. Пышные усы шаха занимали пол лица, вздымались как девятый вал на известной картине, они повергали в благоговейный трепет верноподданных и до одури пугали врагов персидского престола. У наследника же растительность была довольно хлипкой, хватало лишь на небольшие завитки, подкрученные вверх. Сейчас они безжизненно повисли, а в уголках губ принца скопилась лиловая пена.

– Его Высочество отравлен. Мой личный лекарь осмотрел тело и пришел к выводу, что яд вызвал затрудненное дыхание, спазмы в горле и паралич сердца, от которого умер принц, – садразам говорил по-русски бегло, но с таким гортанным акцентом, что половину слов невозможно было разобрать. – Джабар изучает еду и питье, чтобы установить, куда именно подмешали проклятое зелье.

Азугар-хан кивнул в дальний угол спальни. Против ожидания, доктор не был похож на сморщенный гриб с крючковатым носом, какими предстают придворные алхимики и звездочеты в «Тысяче и одной ночи». Дородный детина в шелковых перчатках разрезал пополам персики, груши и даже виноградины, обнюхивал их, а после бросал в фарфоровую вазу все, что не вызвало подозрений. Остальные фрукты протягивал слугам. Те покорно ели. Судя по раздражению лекаря, отыскать отраву пока не удалось.

– Обычно Его Высочество живет в собственном дворце в Табризе, – продолжал визирь, – но это лето выдалось слишком жарким, и Али-Мирза приехал к отцу, погостить. С ним приехали слуги, повара, любимые наложницы… Лишь охранников для принца подбирал я. Именно поэтому они первым делом поспешили ко мне. Шах Насреддин, да ниспошлет ему Аллах все блага земные, спит и не знает о гибели сына. К восходу солнца мы должны принести повелителю голову убийцы.

Он не стал добавлять «иначе» и многозначительно умолкать, как это сделал бы любой вельможа в Санкт-Петербурге. И не потому, что на Востоке не любят драматичных пауз, о нет – их любят и постоянно используют все: менялы на рынке, погонщики верблюдов, достопочтенные муллы и недостойные свахи, бедняки, богачи, дети и седые старцы, и даже сам великий визирь в иных ситуациях. Но сейчас никто даже помыслить не мог, что возможно какое-нибудь «иначе».

Лекарь разразился витиеватыми проклятиями, потом подполз на коленях к Азугар-хану и жалобно заголосил по-персидски.

– Что он говорит? – спросил сыщик у Севрюгина.

– Вкратце… Джабар ничего не нашел, вообще ни крупинки яда, – перевел фотограф, отбрасывая причудливые арабески, которыми жители Востока украшают свою речь. – Он проверил воду, гранатовый сок и апельсиновый щербет, проверил каждую ягодку и даже масло в светильниках. Хотя последнее, на мой взгляд, лишнее. Если бы принца убили отравленным дымом, то пострадали бы и все прочие, находившиеся в опочивальне.

– А здесь был кто-то еще? – удивился Мармеладов.

– Безусловно! Августейшим особам и в России, и в Европе редко удается остаться в полном одиночестве, что уж говорить о восточных правителях с их неистребимой подозрительностью. Али-Мирза требовал, чтобы его покой охраняли четверо ассасинов – по одному в каждом углу комнаты. Кроме того, в спальне постоянно дежурили слуги, ведь эти изнеженные корольки, – тут Севрюгин понизил голос до еле слышного шепота, – не умеют даже подтереть задницу самостоятельно…

– То есть в момент убийства в спальне ошивалась целая банда! Четверо телохранителей, плюс, – сыщик пересчитал пальцем, – трое слуг.

– А еще евнух и наложница, – добавил фотограф.

– Надо же… И как принц умудрялся засыпать посреди такой толпы?! Подозреваемых допросили?

– Вот в этом, мой друг, главная загвоздка. Мы установили совершенно точно, что за десять минут до полуночи к Али-Мирзе привели наложницу и в тот момент он был еще жив. Звуки, доносившиеся из-под балдахина – весьма характерные звуки, если вы меня понимаете, – не позволяют в этом усомниться. Примерно полчаса спустя евнух увел девушку обратно в гарем. Слуги наблюдали за балдахином, не шевельнется ли. Принц любил, чтобы к нему бросались со всех ног, стоит только рукой взмахнуть, а если сразу не прибегали, и приходилось звонить в колокольчик – дрожал от ярости. Тогда нерасторопных лакеев били палками… Но я отвлекся. Важно, что слуги клянутся: не видели даже малейшего движения. Еще через десять минут заволновались ассасины, поскольку принц не храпел.

– А обычно храпел? – уточнил сыщик.

– Обычно от его благословенного храпа дрожали стены и сотрясались колонны, – усмехнулся Севрюгин, но тут же посерьезнел вновь. – А тут – тишина. Охранники долго не решались заглянуть под балдахин. Оно и понятно, ведь если Али-Мирза не спит, то подобное любопытство граничит с оскорблением Его Высочества, и аукнется смертной казнью. Потом начальник караула принял гениальное решение и острием сабли подтолкнул к ложу одного из слуг. Тот осторожно потянул полог и тут же отпрыгнул с воплями… Двое ассасинов поспешили на женскую половину, чтобы скрутить наложницу – она подходила к принцу ближе всех, значит первая подозреваемая. Но по пути к гарему, в темном коридоре, нашли труп евнуха. Ему вонзили кинжал в спину. Тонкое лезвие, легко спрятать в рукаве или высокой прическе.

– А убийцы и след простыл, – подытожил Мармеладов.

– Да куда бы она сбежала? Здесь за каждой занавеской таится стражник, а выходы стерегут, как зеницу ока.

– Зеницу… Ока…

– Что с вами, Родион Романович?

– Ничего, мелькнула мысль… Продолжайте.

– Хитрая бестия зарезала единственного свидетеля, ведь кроме евнуха никто не мог опознать какую из наложниц велел привести Али-Мирза этой ночью. У них нет распорядка, все зависит от похоти… Простите, оговорился. Зависит от прихоти принца. А лицо девка прятала от посторонних глаз под чадрой, как велит обычай.

– Но разве соседки по гарему не могут на нее указать?

– Каждая из них с превеликой радостью оговорит всех остальных. Отправит на казнь любую из соперниц, да при том еще и расцелует на прощание, – старый фотограф прищурился и вытянул губы уточкой. – Они все – дочери Иуды! Клубок змей, ревнивых и жестоких. Верить им на слово нельзя. К тому же, общая спальня разделена ширмами на небольшие комнатки, так что видеть друг друга женщины не могут. Ассасины пересчитали наложниц – все девять на месте! – посадили под замок и разбудили великого визиря, чтобы тот разобрался, что к чему. Азугар-хан немедленно послал за мной. Он… Знаете, возможно, я скажу лишнее, но у него в последнее время не ладятся отношения с Насреддином. А тут такое… Садразам рассудил, что будет лучше заручиться поддержкой человека, которому шах всецело доверяет. В случае чего, я смогу подтвердить, что визирь сделал все возможное и невозможное для поимки преступницы.

– А вы, Антон Васильевич, в свою очередь, послали за мной.

– Конечно! Здесь явно видится перст судьбы. Само провидение привело лучшего московского сыщика в Тегеран в эту зловещую ночь. Вы должны их спасти!

– Кого? – недоуменно поднял брови Мармеладов.

– Наложниц. Хоть они и гадюки, однако, смерти не заслужили. А если к рассвету мы не опознаем убийцу, шах прикажет отрубить головы всему гарему, – Севрюгин утер пот со лба и этой же рукой перекрестился. – Погибнет и отравительница, и восемь неповинных женщин.

Услышав последние слова, великий визирь пинком отбросил в сторону скулящего доктора и, дрожа от возмущения, закричал:

– Вам жалко этих куриц?! А меня куда сильнее беспокоит обострение международной обстановки после казни. В мире и так неспокойно, мы сидим на пороховой бочке, одна искра – и полыхнет. А про этот случай непременно напишут газеты. Во-первых, массовых казней у нас не было давным-давно. Уже года три. Во-вторых, половина гарема – иностранки, и это очень неприятный момент.

– Иностранки? – присвистнул сыщик. – У вас что же, до сих пор торгуют рабынями на невольничьих рынках? И вы опасаетесь, что об этом станет известно?

Азугар-хан оскорбленно засопел:

– О, вечные предрассудки! Почему европейцы так уверены, что на Востоке живут дикари, увязшие по самые уши в верблюжьем навозе? Наша цивилизация на тысячи лет древнее Европы! – он выдохнул, вроде бы успокаиваясь, но на самом деле набирая воздух для новой тирады. – Нет, мы не торгуем людьми, в отличие от вас. Поглядите на публичные дома Парижа или Рима! Чем они лучше невольничьих рынков? Тем, что купленную рабыню через час возвращают обратно, к хозяину? В таких дешевых борделях принц и познакомился со своей убийцей. Его Высочество любил путешествовать по Европе и привозить из своих вояжей… сувениры. В гареме есть немка, итальянка, француженка и две близняшки из Турции. Подозреваю, что на родине все они были шлюхами. Кто еще соблазнится золотом и побрякушками, бросит дом и могилы предков, чтобы добровольно – я подчеркиваю! – уехать на чужбину и стать там одной из многих игрушек для постельных утех?! Никто не зарыдает об этих лахудрах, матери давно их забыли, а отцы умерли от стыда. Но если мы в один день обезглавим подданных четырех разных стран, то начнется… Шайтан знает что! Турция давно ищет повод отозвать своего посла. А кайзер Вильгельм? Вообще непонятно, какой реакции от него ждать. Этот безумный милитарист вполне способен нам войну объявить. И его тут же поддержат проклятущие англичане. Учитывая шаткое положение, я согласился допустить вас к расследованию гибели принца. Хотя это противоречит законам, но мы сумеем скрыть участие иностранца в столь щепетильном деле. Попробуйте отыскать виновницу за ближайший час, иначе…

На этот раз он оборвал свою речь на самом драматичном месте, и зловещая пауза наполнилась могильным холодом.

– Иначе придется казнить всех наложниц, – вздохнул Севрюгин. – Шах Насреддин не позволит убийце сына встретить рассвет.

* * *

Мармеладов осмотрел тело принца, внимательно изучил ворсинки ковра, заглянул под кровать. Встал с колен, подергал колечки балдахина – легко ли оторвать хоть одно? Крепко держатся. Взглянул на потолок, в котором отражалось место преступления.

– Спешу вас разочаровать… В комнате нет улик, указывающих на конкретного человека. Проводите меня в тот коридор, где нашли зарезанного евнуха.

Севрюгин кивнул и пошел вперед, визирь же зашагал вровень с сыщиком.

– Возможно, я дал излишне резкую характеристику и вы могли сделать неправильный вывод из этих слов. Поверьте, принц не был авантюристом или искателем низкопробных приключений. Ко всем своим избранницам Его Высочество относился с добротой и снисхождением. Никогда не бил женщин за строптивость или проявление излишних эмоций. Вот, скажем, пару месяцев назад его любимица, Аревик, узнала, что понесла ребенка. Расплакалась от счастья и принц прилюдно осушил ее слезы поцелуями. Хотя другие мужчины в подобной ситуации наказали бы наложницу за то, что позорит своего господина.

Что-то в тоне Азугар-хана подсказало: великий визирь как раз из тех, «других мужчин», и поступок принца считает глупым, а его самого – романтичным слюнтяем.

– Аревик… Она здесь? – уточнил Мармеладов.

– Нет, Али-Мирза оставил ее в Табризе. Путешествие в такую жару повредило бы будущему ребенку. А может принц хотел скрыть, что в Тегеране он проводит время, в основном, с «иностранным легионом».

Это прозвучало грубовато, и визирь снова начал плести кружева.

– Не подумайте плохого. Во дворце к заморским красавицам относятся с должным уважением, а принц в них души не чаял. Одаривал шелками и самоцветами, с каждой говорил на ее родном языке. Специально учил немецкий, французский и итальянский. К тому же он верил, что для будущего правителя крайне важно быть полиглотом. Иностранца легко обмануть, запутав неправильным переводом, на этом стоит вся международная политика. Но невозможно обмануть того, кто свободно говорит на твоем языке и понимает все тонкости… Однако, мы пришли. Коридор ведет на женскую половину, а в этом углу – видите кровавое пятно?! – нашли зарезанного евнуха. Тело унесли. Захотите взглянуть – вас проводят.

– Нет необходимости, – покачал головой сыщик. – Я уже знаю, как именно отравили принца и готов указать его убийцу. Где сейчас наложницы?

Визирь махнул рукой вглубь коридора.

– Рыдают в общей комнате. Оплакивают Али-Мирзу… Постойте! Вы действительно знаете, как его убили?

– Это несложно вычислить. Когда все иные варианты исключены, то правильным будет последний, пусть он и кажется невероятным, – Мармеладов ухватился за недавние слова. – Так, говорите, наложницы рыдают? Это вы сообщили им об убийстве?

– Я?! – Азугар-хан брезгливо поморщился. – Я с этими… Словом не обмолвился. Просто заглянул в комнату, убедиться, что все на месте.

– Отчего же они рыдают?

– Притворяются, что сильно любили принца. Впрочем, одна или две, наверное, плачут искренне.

– Но как наложницы узнали, с какой целью их всех пересчитали и заперли?

– Возможно, ассасины проговорились… О, я понимаю ваш намек! Стражи поневоле хранят молчание. Я ничего не сообщал. Севрюгин в гарем не заходил.

– Значит, слух пустила убийца! – подхватил фотограф. – Нужно спросить, от кого первого девицы узнали…

– Не выйдет, – перебил сыщик. – Вы же сами утверждали, Антон Васильевич, что в данном вопросе нельзя доверять их словам – оболгут любую. Нет, здесь куда важнее сам факт. Почему убийце выгодно пустить этот слух?

– В каком смысле – выгодно? – визирь не понимал, куда именно клонит Мармеладов и его это заметно бесило. – Выгодно, чтобы все заплакали?

– Разумеется! Только так злодейке удалось спрятаться.

– Как это? – фотограф тоже ничего не понимал.

– Пойдемте в гарем, я покажу.

– Нельзя! – взвился Азугар-хан. – Лица наложниц не может увидеть ни один чужак, а тем более иностранец. Это запрещено и даже за мимолетный взгляд сурово наказывают.

Сыщик всплеснул руками и картинно вздохнул.

– О, вечные предрассудки…

Великий визирь побагровел, – его укололи собственной шпилькой, – но моментально взял себя в руки.

– И, тем не менее, вы можете увидеть только их глаза!

– Этого вполне достаточно.

* * *

Гарем напоминал закатившееся на обочину колесо. От небольшого пятачка в центре круглого зала разбегались невысокие перегородки, отделяя каморки для наложниц. Дверей не было и, чтобы хоть как-то скрыться от чужих глаз, девушки заполняли пространство кадками с цветами и фигурно подстриженными кустиками, разворачивали кресла спинками наружу, городили целые башни из пуфиков, шкатулок и книг. За этими баррикадами они и рыдали, каждая в своем закутке.

Визирь прорычал что-то на фарси и по этому сигналу пять наложниц вышли к центру. Остальных через минуту выволокли неумолимые стражники.

– Которая из них? – спросил Азугар-хан.

Женщины были удивительно похожи. Все одного роста. Фигуры как на подбор – стройные, с небольшой грудью и широкими бедрами. Одеты в светлые однотипные платья. Волосы спрятаны под конические шляпы, а лица замотаны тончайшими шарфами, вроде бы прозрачными, но черты разглядеть невозможно. Безликие, как ассасины. Они и стояли вперемешку – белые рядом с черными, словно пешки на шахматной доске.

– Которая из них? – нетерпеливо повторил визирь.

Мармеладов вглядывался в глаза – заплаканные, припухшие, красные от слез. С расширенными от страха зрачками. Он схватил лампу с ближайшего стола – хрустальный шар с пляшущим на масляном фитиле огоньком, – и поднес к лицу одной из наложниц. Та отпрянула, но сыщик успел увидеть все, что хотел. Покачал головой и перешел к другой фигуре, закутанной с головы до ног. Потом к следующей, и к следующей… Дважды возвращался к глазам цвета бирюзы, но в итоге указал на янтарные.

– Вы можете сами убедиться, господа. У всех барышень зрачки сужаются от яркого света, а у этой – нет. Она отравила принца. Но, к сожалению, я не говорю по-итальянски и не смогу задать главный вопрос…

– Зрачки доказывают, кто убийца? Почему? – требовательно спросил садразам. – Как все это связано?

– А мне гораздо интереснее, как вы угадали, что именно эта – итальянка? – изумился Севрюгин. – Они же все одинаковые!

– Помните, Антон Васильевич, вы упомянули зеницу ока. В тот момент мысль и мелькнула. Дикая, невероятная, но в итоге – правильная… Давайте уйдем отсюда? Вокруг слишком много ушей, а я сообщу деликатные сведения.

Визирь сделал едва заметный знак бровями. Ассасины подхватили брыкающуюся итальянку и поволокли в коридор. Увидев пятно крови на мозаичном полу, наложница перестала сопротивляться, и устало прислонилась к стене. Азугар-хан щелкнул пальцами. По его сигналу охранники вернулись обратно в гарем, чтобы отогнать от тонкой двери любительниц подслушивать.

– По описанным симптомам я заподозрил, что принца отравили белладонной. У нас в России она известна как ведьмина трава. Но каким образом яд проник в организм? Я долго не мог этого понять…

– Я и сейчас не понимаю, – проворчал визирь.

– А все потому, что расследование подобных преступлений сродни склеиванию разбитой вазы. Сначала нужно собрать все осколки. Потом повертеть в руках, чтобы увидеть, где они лучше совмещаются, а заодно убедиться, что вам не подкинули лишние фрагменты. И лишь в самом конце хватать пузырек с гуммиарабиком, – Мармеладов говорил в сторону, но при этом смотрел на итальянку. – Кокетки в Риме и Флоренции с древних времен используют настойку из белладонны, капают в глаза по капле, чтобы расширились зрачки и появился особый блеск. По капле за раз яд не опасен. Но эта женщина влила в каждый глаз не меньше чайной ложки, а потом пошла к принцу и заплакала. Уж не знаю, что она наплела – про тоску по родине или про то, что у нее тоже будет ребенок. Расчет убийцы строился на привычке Али-Мирзы целовать заплаканные девичьи щеки, и расчет этот оказался верным. Впрочем, такое количество яда в глазах – смертельная доза.

Неожиданно для всех сыщик повторил последнюю фразу по-английски и добавил на том же языке:

– Эта женщина умрет задолго до рассвета.

Наложница побледнела. Не только видимая часть лица, но и шея, плечи, кисти рук – все стало мертвенно-белым.

– О, вы испугались. Я знал, что вы говорите по-английски, иначе не сумели бы изначально общаться с принцем. Фарси без подготовки понять нереально, имей вы даже феноменальную склонность к языкам. Я много дней колесил по Персии, вслушиваясь в эти тягучие звуки, а все равно могу разобрать не больше пяти слов. Али-Мирза не знал итальянского до встречи с вами. Стало быть, остается английский. Он, как это ни прискорбно, сейчас становится главным мировым языком – на нем свободно общаются в Старом и Новом свете, вся Азия поневоле вызубрила.

Итальянка кивнула, подтверждая правоту сыщика.

– Тогда скажите… Тот, кто подговорил на это преступление, обещал что белладонна вам не навредит? И еще, что вас утром попросту вышлют в родную Италию, поскольку вы иностранная подданная? – наложница опять кивнула. – Он обманул дважды. Яд действует медленнее, но погубит вас, также как и Али-Мирзу. Умирать вы будете страшно. Помните, принц хрипел и бился в конвульсиях? Охрана приняла эти звуки за проявление страсти и не спешила на помощь. Ваш тайный наниматель просчитал это заранее. Придумал, как совершить идеальное убийство и тут же избавиться от соучастницы – да, ваш труп должны были обнаружить на рассвете, одновременно с телом в опочивальне. Задумка почти удалась, но вы допустили промах. Не сообщили подельнику, что принц жутко храпит. Вы и не могли знать об этой особенности. Евнух уводит наложницу до того, как Его Высочество уснет… Эта деталь смешала все планы. Ассасины подняли тревогу. Пришлось выкручиваться и заставлять весь гарем обливаться слезами, чтобы отвести от себя подозрения. Вы считали, что победа близка. Однако ваш проигрыш был предрешен преступным гением, затеявшим эту рискованную игру. И что же, вы будете и дальше его покрывать? Это глупо. Назовите имя своего убийцы. Иначе…

Сыщик использовал сей прием, не испытывая угрызений совести. Итальянка попыталась что-то сказать, но запнулась на полуслове и зарыдала.

– Только не пытайтесь вызвать сочувствие. Персы не станут жалеть убийцу их любимого наследника престола. Это я мог бы поверить в то, что хитроумный шпион заморочил вам голову и обманом втянул в смертельную авантюру… Но вы хладнокровно убили евнуха. Ударили в спину безвинного человека, заметая следы. Это подло. И все же я готов подарить вам…

– Жизнь? – спросила она без всякой надежды.

– Жизнь ваша в любом случае скоро оборвется. Противоядия не существует. Очень скоро вы начнете задыхаться, потом сердце сдавит невидимый обруч… Начнутся судороги. И все это время вас будут пытать палачи шаха. Но если вы, назовете имя своего сообщника, я обещаю вам быструю смерть.

– Без пыток и мучений? Вы… Вы гарантируете?

– Да, – ответил сыщик без колебаний.

Он оглянулся на визиря, но Азугар-хан сделал вид, что не понимает о чем идет речь.

– Тогда я скажу… Скажу… Ампулу с ядом мне передал сэр Лоуренс Гилгуд.

– Командор британской разведки? Я наслышан о нем. Легендарная личность. Мастер выдумывать оригинальные способы умерщвления, что он, собственно, и доказал… Где сейчас Гилгуд? Сбежал из города? Или ждет подтверждения об успехе вашей миссии?

– Больше я ничего не знаю. Надеюсь, вы человек чести и выполните свое обещание, – от страха зрачки наложницы расширились еще сильнее. – Не отдавайте меня в руки палачей!

Мармеладов снова оглянулся на садразама. На этот раз тот важно кивнул.

Парчовая занавеска чуть заметно шелохнулась – арбалетная стрела вылетела из ловко замаскированной прорехи. Итальянка не успела вскрикнуть или даже охнуть. Острое древко пришпилило ее к стене, словно красивую бабочку.

– Уберите падаль, – приказал визирь человеку, вышедшему из ниши в стене.

– Постойте. Сперва я должен сфотографировать труп, – возразил Севрюгин, на которого молниеносная расправа над девушкой не произвела никакого впечатления. – Шах Насреддин захочет посмотреть на преступницу.

– Фотографии не настолько совершенны, чтобы передать боль и ужас, застывшие в глазах этой гадины, – возразил визирь. – Я велю отрубить ей голову и лично принесу на золотом подносе к ногам шаха.

* * *

В коридоре вдруг стало очень светло. Бесшумно появилась дюжина слуг с лампами. Азугар-хан и Севрюгин сразу догадались о причинах иллюминации и застыли в поклоне, сыщик же чуть промедлил и тем самым невольно оскорбил Его Величество. Насреддин, впрочем, этого не заметил. Он явился во фланелевом колпаке с кисточкой и в мундире с орденами, накинутом поверх пижамы. Шах едва передвигал ноги, казачий полковник бережно поддерживал его под руку. Сил у старика уже почти не осталось, но усы по-прежнему гневно топорщились, а глаза горели яростным огнем.

– Я опоздал, – прохрипел он по-русски. – Полковник… Нет, с сегодняшней ночи – генерал Ляхов разбудил меня и сообщил скорбную новость. А ты… Ты ничего не сказал мне, Азу… Но я не виню… Нет, я не виню тебя за это. Ты хотел прежде отыскать… Убийцу моего сына. Похвально. Но ты поторопился и лишил меня радости – а сколько еще радостей у меня осталось в жизни? – лично свернуть шею этой мерзавке… Кроме того…

Шах пошатнулся. Двое прислужников возникли, будто из-под земли, принесли трон с невысокой спинкой и пали ниц перед Насреддином. Тот поднялся по живым ступеням и тяжело опустился на мягкие подушки.

– Кроме того, мы не узнаем, как английский шпион проникал во дворец… Как они поддерживали связь и как этот… Гилгуд? Как он переслал яд. А ведь тебе, дорогой мой Азу, крайне важно все это узнать. Ты отвечаешь за охрану дворца. Сегодня ты не уберег моего сына… А завтра допустишь, чтобы британские свиньи вонзили гнилые клыки в мое сердце?

– Простите, Ваше Величество, это моя вина, – произнес Мармеладов без единой нотки раскаяния. – Я пообещал итальянке быструю смерть в обмен на имя сообщника. Но я же смогу исправить промашку, поскольку знаю, как они общались. Британский шпион приходил во дворец под видом торговца…

– Невозможно! – воскликнул Азугар-хан. – Гарем – закрытая территория. Сюда даже купцов не пускают. Они оставляют товар на ступенях дворца, евнухи несут вещи на женскую половину, а потом возвращаются с золотом или отдают товар обратно. Неужели этот англичанин прикинулся евнухом? Но для этого ему пришлось бы отрезать свои…

Шах вдруг захохотал. Громко и заливисто, как маленький мальчик. Шутка визиря показалась ему донельзя смешной. Мармеладов решил, что старик потерял рассудок от горя, но счел неуместным и даже опасным высказывать подобные подозрения.

– Британская разведка завербовала девицу еще на родине, – терпеливо объяснил он. – С принцем она закрутила роман по их приказу. Стало быть, командор Гилгуд заранее знал, что его не пропустят в гарем, а сообщницу не выпустят из дворца без охраны. Поэтому он придумал метод общения у всех на виду. Итальянка покупала томики стихов Петрарки и Алигьери, чтобы учить Али-Мирзу родному языку. Сэр Лоуренс приходил во дворцы – и в Табризе, и в Тегеране, – под видом торговца, передавал книги евнуху и тот, пыхтя под тяжестью позолоченных переплетов, тащил их на женскую половину. Вместе с записками на полях. А может быть, Гилгуд подчеркивал буквы на определенных страницах. У шпионов много тайных способов зашифровать сообщение, чтобы никто из посторонних не заподозрил крамолы. Девица читала инструкции, писала ответ тем же способом и отсылала книгу с евнухом обратно торговцу. «Верни-ка, любезный, мне такое не подходит!» Надежный метод, практичный, как все британское. Вряд ли англичане изначально планировали убить принца. Они подослали шпионку, чтобы та выспрашивала на ложе под балдахином секретную информацию о маневрах ваших войск. Это гораздо полезнее для британской короны. Гилгуд появлялся раз в месяц, передавал инструкции и получал донесения. Но когда шпионка сообщила, что принц целовал заплаканные глаза Аревик, у командора родился коварный план. Ампулу с ядом он спрятал в одном из фолиантов. Книгу эту итальянка должна была непременно купить, чтобы оставить у себя и достать отраву без опаски, темной ночью, дождавшись пока все соседки-наложницы и евнухи уснут. Обыщите ее каморку тщательнее, и вы обнаружите книгу с распоротым корешком.

– Но откуда вы знаете? – подозрительно спросил казак.

– Сыщику полезно ставить себя на место преступника. Уже полчаса я ломаю голову, как бы сам сумел наладить общение с запертой в гареме девицей. Иных вариантов придумать, честно говоря, не сумел.

– А-а-а-а, вы тот самый чудо-сыщик, о котором Ляхов прожужжал мне все уши? – морщины на усталом лице Насреддина на мгновение разгладились, потом сложились в новую замысловатую комбинацию: шах улыбнулся. – Генерала возмущает, что вы такой же русский, как и он. Ха-ха! Точнее, Ляхов напомнил мне, что вы иностранец и не состоите у меня на службе. Само ваше присутствие на женской половине дворца нарушает такое количество законов, что я вынужден отправить вас на плаху.

Насреддин подождал несколько секунд, вглядываясь в лицо сыщика. Тот не дрогнул. Шах одобрительно кивнул.

– Но из любой щекотливой ситуации всегда найдется выход… Подойдите ко мне и преклоните колени.

Трясущейся рукой он снял со своей груди восьмиконечную звезду, усыпанную изумрудами, и со второй попытки приколол на бархатный сюртук Мармеладова.

– Отныне вы кавалер ордена Льва и Солнца, которым награждают только персов по праву рождения[15]. Возможно, кто-то осмелится назвать меня старым дураком и скажет, что я совершил ошибку?

Владыка обвел присутствующих пламенным взглядом, но желающих оспорить его решение не нашлось.

– А раз ошибки нет, то это означает, что вы – персидский подданный и все конфликты с законом улажены.

Он засмеялся, но потом взглянул на труп наложницы и помрачнел.

– Мы должны, во что бы то ни стало, отыскать ее сообщника.

– Казачья сотня уже в седле! – горячо воскликнул Ляхов. – Мы готовы штурмовать английскую миссию – только прикажите! Это не займет много времени, у них там охраны всего две дюжины индусов с винтовками…

– Из которых они способны сделать пять выстрелов в минуту, – подсказал Азугар-хан. – Так что через тридцать секунд половина вашего эскадрона будет корчиться в агонии, атака захлебнется, а нам придется выпутываться из очередного международного скандала.

– К тому же Гилгуда неспроста прозвали «Длинноногим Лисом», – добавил Мармеладов. – Я уверен, что британец уже покинул Тегеран и со всех ног улепетывает к афганской границе.

– Позвольте мне возглавить погоню, Ваше Величество! – продолжал неистовствовать казак. – Я приволоку Гилгуда на аркане!

– Нет, нет и нет, – отрезал шах. – Привыкайте к новому званию. Генералы не скачут, сломя голову, на лихих конях. Отправьте дюжину всадников по дороге на Герат. А ты, Азу, разошли гонцов во все останы Персии. Куда бы ни поехал этот… Гилгуд, его должны схватить и привезти ко мне. Я посажу изверга в клетку и выставлю на дворцовой площади. Пусть неделю жарится на солнце. Пусть мой верный народ кидает в него камни. Если шпион не сдохнет от этих истязаний, то я лично выпущу из него всю кровь. По капле. Ненавижу англичан! С тех пор, как они победили китайцев в опиумных войнах, маковых полей стало в три раза больше. Эти слизняки давно пытаются втянуть меня в большой конфликт, который ненадолго отвлечет весь мир от бесчинств в Афганистане и Китае, что позволит англичанам набить карманы золотом. Эти жадные твари убили моего сына ради грошовой выгоды…

Шах сморгнул набежавшие слезы.

– А теперь… Проводите меня к принцу!

Ляхов бросился к нему, но Азугар-хан изящно оттер казака плечом и помог шаху подняться с кресла. Насреддин ушел, опираясь на руку великого визиря. Новоиспеченный генерал поспешил следом. Когда они скрылись за поворотом, слуги унесли кресло и светильники.

– Тьма сгущается, – Севрюгин оглянулся на убитую наложницу и зябко поежился. – Может, на воздух, Родион Романович? А то неуютно рядом с этой…

Они вышли из дворца. Первый луч солнца запутался в изумрудах на груди сыщика.

– А ведь эта штучка, – фотограф кивнул на орден, – откроет перед вами любые двери в Тегеране. Восьмиконечный, ишь ты! Даже у садразама звезда всего лишь с семью лучами. Вы вольны остаться в Персии, мой друг. Насреддину не помешает придворный сыщик. Интриг здесь много, только успевай распутывать… Уверен, шах будет счастлив нанять вас и жалованьем не обидит. Хотите, я это устрою?

– Спасибо, но я все же поеду в Москву. Признаюсь честно, Восток меня слегка утомил. Здесь все либо слишком сладкое, либо чересчур острое. Моему сердцу милее яблоки… Они хоть и с кислинкой, а все же родные.

– Ах ты, Господи! Верно. Сегодня же Яблочный Спас. Пойдемте в церковь при русской миссии? Аккурат к заутрене успеем.

Из-за дворцовых стен медленно выползал рассвет, алый, как заплаканные глаза персидских наложниц.

«Ч. З. Р. Т.»

Статский советник отдернул тяжелые шторы.

– Вста-а-ать, ироды! – рявкнул он. – Живо встать!

Лаптев, моргая спросонья, вытянулся по стойке смирно, нащупывая непослушными пальцами крючок, чтобы застегнуть ворот мундира. Молодой следователь петербургской полиции старался все делать по уставу, и в девятнадцати случаях из двадцати его старания вознаграждались одобрительной улыбкой Куманцова. Но не в этот раз.

В этот раз глава сыскного отделения принес с собой громы и молнии.

– Три дня псу под хвост! Три дня. Убийца бродит на свободе, а они дрыхнут!

– Но Григорий Григорьевич… Три ночи без сна… Предел человеческих возможностей, – лепетал Лаптев. – Я только на мгновение глаза сомкнул…

– Отговорки! – продолжал яриться начальник. – Сплошные отговорки! Разве прежде вам не поручали трудных дел? И все, – подчеркиваю, абсолютно все, – раскрывались по горячим следам. Теперь же след давно простыл, а у вас ни зацепок, ни мотива, ни подозреваемых.

Он замолчал и подозрительно принюхался.

– Волгин, а ты случайно не пьяный?

– Обижаете, Ваше высокородие! – откликнулся косматый детина за дальним столом. – Отчего же – случайно? Я нарочно пьяный. По собственному желанию. Всю ночь заливал в себя дешевую отраву из питейного дома на Лиговке. О-ох… Мне сейчас и без вашей выволочки так муторно, что голову от бумаг поднять не могу.

– Постыдился бы! Чиновник по особым поручениям и такое вытворяешь. Сегодня же вышвырну из уголовного сыска с позором!

Волгин вытер замызганным рукавом слюну и чернила со своей помятой физиономии.

– О-ох… Лучше уж сегодня вы меня вышвырнете за пьянку, чем завтра меня, вместе с вами турнут, – он покосился на портрет министра внутренних дел Горемыкина[16], висевший в простенке между двух шкапов, – за недостаточное рвение и вопиющую непригодность к сыскному делу.

– Типун тебе на язык!

Статский советник рассвирепел настолько, что даже замахнулся на подчиненного, но в последний момент сдержался, не ударил. Сел на подоконник, привалившись затылком к рассохшемуся переплету. Прав пьянчуга. Высказал ту же самую мысль, что с утра не давала покоя Куманцову: убийцу надо изловить в течение ближайших суток. Иначе сошлют из столицы куда подальше, да там и сгноят. Тут уж без разницы – в Архангельск, в Туркестан или на Амур. Велика империя, медвежьих углов в избытке.

Остается уповать лишь на чудо.

– Письма из Москвы нет? – спросил он, помолчав немного.

– Так ведь позавчера только депешу отправили, – Лаптев все еще стоял, вытянувшись во фрунт, хотя и слегка покачиваясь. – Значит, адресату доставили вчера, ближе к ночи. Даже если он сразу сядет ответ писать и потом поспешит на почтамт, письмо раньше завтрашнего утра не привезут.

– Хорошо бы с утра… Садись ты уже, бестолочь! Чего маячишь? Да, хорошо бы с утра. Может московский сыщик подскажет, чего мы не заметили. Я тогда у министра отсрочку смогу выторговать.

– Зря надеетесь, – Волгин почесал ухо и снова опустил голову на кипу бумаг. – Вы как себе это представляете? Сядет сыщик в кресло, прочтет письмецо и тут же имя убийцы назовет? Нет, не настал еще тот черный день, когда Москва хоть в чем-то сумеет Петербургу нос утереть.

– Отставить разговорчики! Этого человека мне рекомендовал сам Порфирий Петрович… Царство ему небесное! А он за просто так людям оды не пел, – Куманцов испытал это на собственной шкуре, его г-н N похвалил лишь однажды, и то вскользь, хотя глава уголовного сыска лично арестовал троих бандитов и при этом получил пулю в живот, еле выкарабкался с того света. – Он всегда говорил: «Ежели головоломка не собирается, подбросьте ее Мармеладову. Тот мигом сообразит». Тебе, Волгин, такой рекомендации никогда не дадут.

– А мне оно надо?! – зевнул пропойца. – Рекомендации… По мне, так все это пустые слова. Никто не сумеет вычислить преступника по одному письму.

– Это зависит от того, что в письме сказано, – статский советник резко повернулся к Лаптеву. – Ты ведь ничего не забыл? Дело изложил со всеми подробностями?

Тот вновь вскочил, одергивая мундир.

– Так точно-с!

– Да что ты все выпрыгиваешь? – поморщился Куманцов. – Прекрати!

Молодой следователь достал из ящика несколько листов, сшитых за уголок суровой нитью.

– У меня черновик сохранился. Могу прочесть.

– Хм… Ты что же, все письма на черновик пишешь?

– Лишь те, за которые после не хочу краснеть.

Он тут же и покраснел. Закашлял, чтобы скрыть смущение, и стал читать нараспев, словно молитву на клиросе.

– «Здравствуйте, достопочтенный Родион Романович! Обращаюсь к вам…»

– Ты расшаркивания пропускай, – перебил Куманцов. – Переходи сразу к сути.

– Как прикажете, – Лаптев перевернул страницу. – Вот здесь уже суть: «Надворный советник Сомов, пятидесяти двух лет от роду, проживал по адресу…»

– Издеваешься?! Зачем сообщать адрес? Его же не дома убили. Дай-ка мне твою писанину, – статский советник пробежал глазами по строчкам и скривился. – Ох и почерк у тебя… Надеюсь, начисто переписал с куда большим старанием? Эту страницу тоже можно пропустить. Перегрузил ты, братец, перегрузил. Вот скажи, какая разница кем служил покойник? А ты пишешь, что он инспектор учебных заведений, да еще и стаж указываешь. Думаешь, ему отомстили за то, что велел в какой-нибудь гимназии заменить синие чернила на зеленые?

– Н-не д-думаю.

– Именно! А надо прежде подумать, и только опосля за перо браться. Иначе пока продерешься через всю эту галиматью…

Следователь поднялся медленно и торжественно. Пусть начальника это раздражает. Пусть. Он вытянулся по струнке, чтобы Куманцов задохнулся от возмущения и хоть на миг перестал брюзжать – тогда появится шанс объясниться.

– Я подумал! Подумал, что лучше сообщить господину Мармеладову все, что мы знаем об убитом. Вообще все. Сыщик сам решит, какие факты пригодятся, а какие – нет. Иначе останутся вопросы, он запросит дополнительные сведения. Переписка затянется на недели… А у нас времени нет!

– Ну-у-у, может ты и прав, – статский советник вернул бумаги, потыкал пальцем в середину третьей страницы. – Отсюда читай. Мне твои каракули разбирать недосуг.

– Как прикажете, – Лаптев зевнул и суетливо перекрестил рот, чтобы бесы не проскочили. – «…шесть лет назад Сомов пережил нервное расстройство и с тех пор страдал от болезненной подозрительности. Его идефикс[17] в том, что некое тайное общество задумало уничтожить Петербург, а впоследствии и всю Россию. Старик искренне верил, что заговорщики действуют нагло, у всех на виду, и обмениваются зашифрованными сообщениями через газеты. Обычно Сомов доверял свои измышления лишь узкому кругу друзей и родственников, но в последнее время его состояние ухудшилось. Все чаще накатывала волна помешательства, и тогда он ходил по улицам, дрожа, словно в лихорадке, и сообщал прохожим, что скоро всему миру конец. Доктора уверяли, что опасности для общества надворный советник не представляет, но кабы не супруга, Сомова давно поперли бы из инспекторов».

– Кабы не его супруга, мы бы это дело и не расследовали, – Куманцов посмотрел на портрет Горемыкина, которому жена Сомова приходилась единственной племянницей. – И от нас бы не требовали результатов, – тут он передразнил министра, кстати сказать, очень похоже, – сию минуту, сукины дети!

– Да-с. Но я продолжу чтение: «…Тот день, 20 июня 1897 года, ничем не отличался от остальных. Надворный советник вернулся со службы, отужинал с супругой и сел в кресло с газетой. Прочитав несколько страниц, он беспокойно вскочил, подбежал к столу и записал чернилами прямо поверх газетного шрифта: «Ч. З. Р. Т.». Пока чернила сохли, Сомов бормотал: «Теперь-то они точно попались. Уже не ускользнут! Не выкрутятся!» На вопрос жены: «Кто – они?» неопределенно махнул рукой и повторил: «Они! Понимаешь? Я сцапаю их завтра утром!»

После этого успокоился, снял домашний сюртучок и надел парадный вицмундир. Отправился в свой любимый ресторан. Госпожа Сомова не переживала, ведь это рядом с домом – всего-то свернуть за угол на Большую Морскую улицу. Муж ходил туда каждый вечер в одно и то же время, выпивал подогретого вина с пряностями и возвращался домой к девяти часам. Волноваться она начала около десяти. Сначала успокаивала себя, что супруг встретил знакомых, разговорился и не смотрит на часы. Потом оделась и в сопровождение двух слуг дошла до ресторана. Там сказали, что надворный советник заходил, как обычно, выпил вина, обмолвился парой слов с попечителем коммерческого училища, но уже с час, как ушел. Женщина разрыдалась и, предчувствуя страшное, послала одного лакея в полицию, а другого – прочесать окрестные улицы».

– Спохватись эта макитра пораньше, глядишь, спасли бы Сомова, – проворчал Куманцов. – Может, она время тянула? Наняла лихих людей, чтоб муженька укокошили. С безумцем житье не сахар, а иначе отвязаться от него жена не имела возможности…

– Как раз-таки имела, – Лаптев отложил письмо и раскрыл папку с бумагами. – Мною установлено… То есть следствием… Кхе-х! Следствием установлено, что пять или шесть раз за истекшие годы госпожа Сомова давала расписку в том, что берет мужа на поруки и обязуется обеспечить за ним строгий надзор. Особенно на периоды, когда тот впадает в буйство. Если бы она хотела избавить себя от супруга и связанных с ним хлопот, то могла оставить Сомова в желтом доме на законных основаниях. Но нет, всякий раз после припадков забирала болезного из Обуховки[18]. Видать, любила шибко.

– А все же надо бы проверить, не было ли у гражданочки меркантильного интереса, – статский советник упрямо поджал губы. – Сомов наследство оставил?

– Сплошные долги. Он жил за счет супруги, а ту мелочь, что зарабатывал в должности инспектора, спускал на вино и газетные подписки. Старик читал все столичные издания в поисках тайных знаков и шифров, а после сжигал в печке, вместе с собственными пометками на полях. Этот нумер просто не успел бросить в огонь, потому нам улика и досталась.

– А все же надо бы проверить.

Волгин хихикнул.

– Это что же получается, Ваше высокородие? Робеете идти завтра к министру… Хватаетесь за соломинку… Да только не поверит Горемыкин, что его ненаглядная племянница… Глафира? Так кажется? Способна на такое изуверство, – он заворочался на своем столе, сбрасывая документы на давно не мытый пол. – Если вам так нужна спасительная версия, то кивайте на меня. Соврите, что я создал тайное общество заговорщиков и когда Сомов разгадал мое тайное сообщение в газете, заставил бедолагу умолкнуть навсегда.

– Бред!

– Совершенно верно, – согласился пьяница. – Но и ваша попытка приплести к этому делу жену с наемными убийцами не выдерживает критики. Бред… Так ведь и Сомов, надо заметить, безумец невероятный. Сколько всего он в ту ночь вытворял… Давай, Лапоть, читай дальше! Освежим память господину статскому советнику.

Следователь кивнул и продолжил все тем же распевным голосом:

– «…Полиция восстановила дальнейшую картину по обрывочным свидетельствам очевидцев. Сомов свистнул извозчика на площади у Исаакиевского собора и велел стрелой лететь в Стрельну. Он беспрестанно бормотал что-то, но кучер не расслышал ни слова. Выехали из города. Через пять верст надворный советник закричал: «Сворачивай к обочине! Скорее, пока они нас не догнали!» Остановились в тени большого дома, пропуская несколько экипажей: почтовую карету, пожарную колымагу, три или четыре прогулочных коляски и черный арестантский возок. Похоже, именно вид последнего вызвал приступ отчаянной паники.

Как только мрачная громадина скрылась за поворотом, Сомов прокрался на крыльцо и ломился в дверь до тех пор, пока не вышел лакей с дубинкой. «Чего озорничаешь?» – грозно спросил он. «Нынче ночью со мной случится страшное!» – прошептал сумасшедший, закатывая глаза. По описаниям слуги, это было настолько жутко, что он немедля захлопнул дверь. Впоследствии на допросах владелец дома и его челядь в один голос божились, что Сомова никогда прежде не встречали. Скорее всего, к особняку тот велел свернуть по чистой случайности…»

– А если это вранье? – насторожился Куманцов. – Мы же, вроде, не проверяли досконально владельца дома? Не исключено, что Сомова именно там убили, а теперь скрывают!

Чиновник по особым поручениям, держась за стену, добрался до окошка, распахнул его и трижды смачно плюнул вниз, не обращая внимания на возмущенные крики прохожих. Вдохнул полной грудью, надеясь поскорее протрезветь, но вышло наоборот – язык его стал заплетаться еще сильнее, словно Волгин пьянел от свежего воздуха.

– А… Ат… А-атнюдь! Мы проверяли. Хозяин того особняка – Синельников… Убейте, но не вспомню, как по имени-отчеству. Архинадежный человек. Зять председателя комитета министров. В ту ночь они с супругой гостили в Петербурге, а в своем доме не появлялись, и пять достойных доверия дворян подтвердили это под присягой. Опять мимо, Ваше высокородие.

Он вернулся к столу, откинулся на спинку кресла и захрапел.

– Опять мимо… – Куманцов закрыл окно, чтобы шум улицы не отвлекал от раздумий. – Зять председателя, племянница министра. Такие влиятельные персоны в этом деле фигурируют, что поневоле начнешь в заговор верить… Чур, меня! Но мы снова отвлеклись от письма. От дома Синельникова безумец поехал дальше в Стрельну?

– Так точно-с!

На этот раз Лаптев не вскакивал, потому что устал. От хронического недосыпа буквы расплывались перед глазами, но он самоотверженно продолжил читать черновик:

– «После этой странной выходки Сомов поехал дальше, в Стрельну. Но через пару верст извозчик заметил, что его пассажир затих. Это настораживало, ведь прежде тот бормотал без умолку. Кучер обернулся и завопил от испуга: глаза Сомова сверкали в темноте, как у дикого кота…» Здесь я в скобках поясняю для господина Мармеладова, что это точная цитата из показаний возницы… «Седок с глухим рычанием набросился на извозчика, тот не ожидал подобной прыти от тщедушного старика и даже руки не поднял, чтобы защититься. Сомов оглушил его ударом в висок и выбросил в канаву на обочине. Сам развернул коляску, помчался обратно в Петербург, нахлестывая лошадей и выкрикивая дурным голосом бессвязные фразы…»

– Постой! – воскликнул начальник сыскного отделения, не желая упускать мимолетное озарение. – Как же возница увидел, что коляска поехала в город? Он же без сознания в канаву свалился? Я понял… Это он Сомова пришиб, а после байку придумал про нападение. Сходится?

– Увы, нет, – покачал головой следователь. – Кучер не местный, всего за неделю до того приехал из Пскова на заработки. Экипажем и лошадками дорожит как родными детьми. Даже, пожалуй, больше. Не стал бы он в коляске своей убивать. Куда проще было завезти жертву в лес, да там и бросить тело.

– Но откуда он узнал, что Сомов поехал не в Стрельну, а в Петербург?

– Догадался. У коляски колесо приметное, с двумя трещинами. А при развороте остался четкий след. Посмотрел и сразу понятно, в каком направлении искать.

– Так ведь это уже ближе к полуночи происходило! – не сдавался Куманцов, любивший разбивать в пух и прах чужие теории. – По-твоему выходит, что извозчик разглядел следы? В темноте, а?

– Он оклемался от удара и сразу остановил проезжавшее ландо. Господа не хотели притормаживать, мало ли чего удумал здоровенный мужик с окровавленной рожей. Но тот бросился наперерез и повис на лошадиных мордах. Схватил фонарь, не спрашивая дозволения, и кинулся следы разглядывать… Да вы не сомневайтесь. Проверили залетного, сходится его история. Давайте уж докончим письмо? «Тело Сомова нашли в два часа ночи на окраине города. Он сидел в угнанной коляске, но совершенно голый. Судя по синякам на груди и ссадинам на голове, надворного советника незадолго до того сшибла упряжка. Судебный доктор подтвердил, что именно это послужило причиной гибели. Одежду так и не обнаружили, хотя две дюжины городовых до утра обыскивали окрестности. В этом запутанном преступлении так много непонятного и необъяснимого, что следствие зашло в тупик и нуждается в вашей помощи…»

– Дальше можно не читать, – перебил Куманцов. – Пусть московский разумник пораскинет мозгами. Мы-то уж сломали головы, а вопросов все одно больше, чем ответов. Если Сомова сбил проезжающий экипаж, то зачем труп усадили на облучок? Куда подевалась одежда этого безумца? Кто стоит за этим преступлением? И что означают буквы на газетной странице?

– Мне-то откуда знать?! – лениво откликнулся Волгин, выныривая из тревожных снов. – А буквы эти – обычная белиберда. Сомов был больной на всю голову. Начнете искать в них смысл, сами умом тронетесь.

Статский советник отмахнулся от пьяного помощника и набросился на помощника трезвого.

– А ты отправил в Москву описание газеты?

– Лучше, – улыбнулся следователь. – Я послал господину Мармеладову саму газету.

– Вещественными доказательствами разбрасываешься? Она же приобщена к делу! А если этот сыщик, будь он неладен, выбросит конверт, не распечатывая? Что я тогда скажу министру?

– Ой, да вам и так сказать нечего, – хмыкнул Лаптев, но увидев багровеющее лицо начальника, поспешил успокоить. – Не волнуйтесь, вещественное доказательство осталось у нас. Вот, глядите!

Он выдернул из папки сложенную вчетверо газету.

– Но я купил тот же самый нумер «Петербургского листка», скопировал надпись, сделанную Сомовым, и вложил в конверт.

– А, это ты ловко придумал, – Куманцов развернул газету и скорчил брезгливую гримасу. – Не понимаю я людей, которые выписывают «Листок» для домашнего чтения. Этой дешевке место в распивочных, где дворники и приказчики из мелких лавчонок с азартом обсуждают сплетни. Вот там эти, с позволения сказать, городские новости идут на ура.

Он уже раз десять или двенадцать перечитал треклятую страницу, желая разобраться: что стоит за размашистой надписью «Ч. З. Р. Т.». Но подсказки не встретились. Тут всего-то шесть заметок и все – весьма сомнительного толка. Открывает полосу отчет о годовом собрании Общества охранения здоровья женщин. Неужели и такое есть? Впрочем, ничего удивительного, в столице сейчас не продохнуть от различных обществ и комитетов. Может быть, Сомов усмотрел намек на заговор в этих строчках?

«Здесь собралось много представительниц прекрасного пола, но, к величайшему сожалению, почти все они были в корсетах, с тонкими перетянутыми талиями… Общество ведет упорную борьбу с этим злейшим врагом рода человеческого, но… убедить женщину путем разумных объяснений во вреде корсета, очевидно, нет возможности».

Взгляд статского советника скользнул вниз и завяз в обширном фельетоне о зубных докторах.

«В некоторых домах на Невском проспекте дантисты живут чуть ли не дюжинами. В каждом этаже по два, а то и больше. „Неужели на всех хватает клиентов?“ – как-то задал я вопрос одному из них. „Как видите“, – последовал ответ. Плохие зубы и лысина – вот две вещи, неразлучные с цивилизацией…»

Справа через всю страницу протянулась колонка с короткими сообщениями.

«Городская управа закончила разборку вопроса о налоге на кошек. Она не признает его целесообразным. Во-первых, потому, что при введении налога явится необходимость вторгаться в квартиры обывателей, а во-вторых, начнется истребление этих животных, вследствие чего размножатся крысы и мыши».

– Какой идиот мог всерьез предложить налог на кошек? – прежде этот вопрос не приходил в голову Куманцову, а тут возник сам собой. – И каким идиотом нужно быть, чтобы всерьез обсуждать этот налог на заседании городской управы?!

– А идея-то недурна, – откликнулся Лаптев. – В городе несметные тысячи мурок. Истребуют за каждую по рублю в год, уже для казны выйдет огромная выгода.

– Так ведь никто добром и копейки не отдаст, – встрял Волгин, вновь вынырнувший из похмельной дремы. – Вот моя соседка, положим, держит двух котов, они дерутся беспрестанно и вопят благим матом. Уже добром просил, арестом грозил – все нипочем. Такая выжига налог платить не станет.

– Тогда полицию пришлют, чтобы силой истребовать!

– Эх, Лапоть… Ну, допустим, пришлют тебя. Постучишься, а бабка не откроет. В замочную скважину мундир твой разглядит и не откроет. Ты что же, дверь ломать станешь? Из-за двух рублей?

– Нет, конечно. Вовсе не из-за денег. А потому что закон требует уплаты податей. Я же обязан закон защищать.

– То есть взаправду дверь высадишь? – изумился Волгин.

– А то!

– Значит, это к лучшему, что от налога отказались.

– Ты что же, не согласен со мной? – насупился Лаптев. – По-твоему, надо простить соседку и прочих любительниц кошек? Но ведь они своими недоплатами государству вредят!

– Я с другим не согласен. Не хочу, чтобы меня заставляли вытрясаться медяки у старух. Будто нам больше делать нечего, – чиновник по особым поручениям доковылял до окна, открывать не стал, но с видимым удовольствием прислонился лбом к прохладному стеклу. – Мы убийц должны ловить. Верно я излагаю, Ваше высокородие?

Куманцов даже бровью не шевельнул. Он редко прислушивался к разговорам подчиненных, и сейчас отрешился от всего, штудируя газетную страницу. В колонке, помимо упомянутых, напечатаны еще две заметки. Обе про художников, но разного толка.

«На известном подвесном мосту через Екатерининский канал неустановленные личности облили синей краской одного из белых львов, что смотрит на Малую Подьяческую улицу. Полиция не стала искать вандалов, посчитав, что это проказы гимназистов. Хотя в сей каверзе можно усмотреть и политическую акцию, а именно – очередное требование признать суверенитет Великого княжества Финляндского. Впрочем, как бы то ни было, приглашаем всех читателей взглянуть на интересную диковинку, пока статую не отмыли. Сине-белая, а местами даже голубая, морда чугунного льва выглядит умилительно…»

– В интересные времена живем, – вздохнул Куманцов. – Все хотят суверенитета. Отделяться спешат. Финляндцы эти… Их и так никто не трогает. Кому охота лезть в северные дебри? Но нет, ерепенятся… И ведь именно здесь, под этим сообщением, Сомов написал это дурацкое «Ч. З. Р. Т.».

– А может он действительно разоблачил заговор? – Лаптев испуганно вздрогнул. – Политический.

– Етить-ческий, – выругался Волгин, цепляясь за штору, чтобы не упасть. – Я всю ночь философствовал об этой надписи… И понял, что к чему. Сомов хотел написать «ЧЕРТ», и относилось это к нижнему сообщению. Там упоминается какая-то нечисть.

– Допился до чертей! – саркастически хмыкнул статский советник. Но прочитал вслух:

– «Неисправимый художник Врубель снова появился на выставке в „Невском пассаже“ с каким-то кошмаром для зрителя. На фоне грязно-красных гор и павлиньих перьев корчится бесформенное розово-серое чудовище с головой и руками человека. Автор назвал его „Демон“, и довольно удачно. Но вопрос: может ли подобная картина называться художественным произведением и находиться на выставке?»

– Точно, демон! Вот я и предполагаю, Ваше высокородие, что Сомов написал «ЧЕРТ», просто вторую букву перевернул.

– А зачем перевернул?

– Поди, догадайся, – пожал плечами Волгин, – что за муть в башке у сумасшедшего.

Начальник задумался. Так, так, так… Допустим, безумец не в ладах с чистописанием, буква перевернута. Сомов боялся чертей, сам себя довел до горячки, разделся и бросился под экипаж. Прискорбно, но факты доказывают… Да, именно в таком ключе и нужно доложить министру.

А Горемыкин спросит, почесывая пышные усы: «Кто же тогда усадил труп обратно в коляску? Зачем бы это стали делать случайные ездоки, к которым Сомов кинулся под колеса? Они же ни в чем не повинны. Кликнули бы городового или просто уехали подальше от места гибели. Что-то у вас не сходится!» И начнет жонглировать всевозможными оскорблениями, а потом уж и погоны полетят.

Нет, надо разобраться в этом хитросплетении. Куманцов прочел заметку в нижнем углу газетной страницы.

«Злоба дня! Федор Осипов, старейший купец Апраксина рынка, посетовал, что мануфактурное дело сильно изменилось за последние годы. Оно требует неустанно следить за модой. Оно требует чересчур частого приобретения всех новинок. К тому же слишком часто приходится сбывать непроданное при помощи распродаж, в убыток себе. Этим и объясняется, что масса оконных магазинов Мариинского пассажа и Гостиного двора пестрят аншлагами…»

С каждой отброшенной буквой таяли надежды статского советника.

– А мне кажется, Сомов осознанно написал букву З и это означает «заговор», – робко сказал Лаптев. – Он ведь обычно бредил о тайных обществах и прочей подобной чепухе.

Статский советник развернулся на каблуках, чтобы одернуть юношу. Это инстинктивное желание знакомо каждому – когда поблизости кто-то мямлит, весь твой организм зудит, взрывается жгучими искрами и настойчиво требует оборвать размазню, и если чины и должность дозволяют, то ты сделаешь это непременно. Но во время выполнения маневра, начальник на долю секунды задумался над словами следователя и успел оценить их по достоинству прежде, чем послал к чертовой бабушке.

– Светлая мысль! – воскликнул он. – Что же тебя раньше не осенило?! Давайте попробуем разгадать, что зашифровал в этих буквах безумный старик.

– Пробовали уже, – Волгин окунул перо в чернильницу и рисовал на гербовой бумаге рожицы, – да только ничуть в том не преуспели.

– Давайте еще попробуем. Одна голова – хорошо, а три… – Куманцов брезгливо покосился на особиста и поправился, – а две лучше. Заговор… Заговорщики… Льва на мосту, по версии газетчиков, раскрасили под финляндский флаг. Чухонские[19], стало быть, заговорщики! А? А? Получается. Но что они сделали? Что это за «Р. Т.»? Расстреляли телеграфиста. Разворовали трюмы. Роют туннель…

– Разбили тарелку, – шутка пьяницы утонула в гневном окрике главы уголовного сыска. – А ты что молчишь, Лапоть? Вали кулем, потом разберем.

– Регулируют температуру, – осторожно предположил следователь.

– Чего? – опешил Волгин.

Куманцов удивился еще сильнее:

– Чего-чего?

Лаптев на всякий случай снова встал по стойке смирно.

– Не судите строго, я же пытаюсь думать как сумасшедший.

– Оно и видно! – чиновник по особым поручениям повертел пальцем у виска. – Уже и бредить начал.

– Я все объясню, только не перебивайте. Сомова иссушала болезненная подозрительность. Он предвидел подлость мирового масштаба, которая уничтожит Петербург, и следом за ним всю империю. Своими искривленными мозгами этот безумец вполне мог домыслить, что таинственные заговорщики из Финляндского княжества жгут тысячи костров в северных урочищах. Хотят растопить льды, чтобы Балтийское море переполнилось от избытка воды и затопило Петербург. А следом за ним всю империю.

– Слишком сложно, – покачал головой Куманцов. – То есть я могу поверить, что Сомов сочинил столь драматический сюжет, но не убивать же его за подобную ахинею?! Ты хоть все ледники растопи, а море не поднимется больше, чем на вершок. Да и вряд ли «Ч.» – это чухонцы. Но тогда что? Чердак? Часовня? Часовой завод? Черт знает! Редкостная тарабарщина…

– А ведь и это подходит, – скрипучий смех Волгина напоминал крик козодоя. – Я вот тоже набросал версию. Чемоданы заберет рябой татарин.

– Почему татарин?

– Почему нет, Ваше высокородие? Разве татары чем-то хуже чухонцев? Они тоже могут заговоры затевать. Даже обидно, что вы их так быстро со счетов сбрасываете.

– Ты если помочь не хочешь, тартыга[20], хотя бы не мешай!

Лаптев схватил газету со стола и вчитался в колонку с короткими сообщениями и воскликнул с азартом:

– «Ч.» – это чугун! Лев-то из чугуна отлит!

– Отлично! – воодушевился статский советник. – И что нам это дает?

– Чугунные… запонки… русских тамплиеров, – запинаясь, выдал следователь.

– Кого?

– Анархистов. Есть подпольный кружок, в котором состоят молодые дворяне, в основном из разорившихся фамилий. Эти недоросли провозгласили себя рыцарями духа и наследниками идей тамплиеров. Возможно, они носят запонки из чугуна, чтобы узнавать друг друга. Тайный знак, как у масонов.

– Тьфу ты, выдумщик! Обязательно надо было масонов приплести… А так хорошо начинал. Давай что-нибудь более реальное.

– Извольте-с. Чрезвычайная… забастовка рабочих… Твери.

– Почему именно Твери?

– Она между столицей и Москвой. Может там стачку удобнее проводить?

– Тамошний жандармский корпус – свора злобных церберов. Никто с ними связываться не пожелает.

– Ну… Может в Туле или Тамбове взбунтуются.

Куманцов задумался, постукивая кончиками пальцев по столу. Версия ему нравилась. Объявить дело политическим и сбросить на плечи охранного отделения, пусть сами возятся. Но нет, для этого нужны крепкие доказательства, а все эти домыслы… Сунешься с ними к Пирамидову[21] и в одночасье станешь посмешищем всей столицы.

– Вряд ли, – вздохнул начальник уголовного сыска. – Рабочие, конечно, бузят иной раз, но оголтелых смутьянов среди них мало. Большинство на забастовку не отважится. У всех семьи, мелюзга по лавкам. Кормить надобно… Волгин, а у тебя есть еще варианты?

– Конечно, Ваше высокородие! – зубоскал вскочил, пародируя рвение молодого коллеги. – Червонец занял рябому татарину. Сомов одолжил денег и записал, чтобы не забыть.

– Дался тебе этот татарин, – Куманцов в раздражении скрипнул зубами. – Проспись уже! С-скотина туполобая… Хм… Возможно, здесь зашифрованы географические координаты. Черная заводь? Черкасский затон?

– А если «Ч.» – это чертеж? – предположил Лаптев.

– А если «З.» – это западня? – подсказал Волгин, ненадолго приходя в ясное сознание.

Дальше они заладили наперебой, не слушая друг друга:

– А если «Р.» – это раскольник?

– Разбойник?

– Ревнивец?

– Революционный… террор?

– Сплюнь, не ровен час, накаркаешь, – поморщился статский советник. – А если «Т.» – это тюрьма?

– Вполне возможно. Помните, Сомов испугался арестантской повозки? – юный следователь зашуршал листами черновика. – Неспроста ведь испугался. Надо бы тюрьмы проверить.

Куманцов отнял у него бумаги, скомкал и сунул в карман.

– Замаемся проверять. Много в России тюрем. Рязанская, Ростовская, Ржевская…

– Рыбинская.

– Точно, еще и эта. И кого нам искать? У заговорщиков на лбу не написано.

Чиновник по особым поручениям взъерошил свои вихры и встал в горделивую позу.

– Резвая тройка? – подмигнул он. – Сомов ведь под колесами экипажа погиб. А кто на резвых тройках ездит?

– Сотни людей. Тысячи. Тут мы никого не поймаем.

– Коне-е-ечно, не поймаем. Тройка-то резвая. Хых! Хых! – пьяницу снова развезло и он глумливо захохотал.

– Тьфу, дурак…

У Куманцова уже не осталось сил, чтобы кричать. Он сидел, уставившись в стену, и перекатывал в голове немногие оставшиеся варианты.

– Слушайте, Григорий Григорьевич! – воскликнул Лаптев, ухвативший промелькнувшую мысль за крыло. – Мы уверены, что это буква З, но ведь с той же вероятностью, Сомов мог написать цифру 3. А точку после нее поставил, чтоб никто не догадался. Вдруг здесь зашифровано время и место встречи? Четверг, в три. Ряды торговые.

– Гениально! Ряды – это хорошая версия. Остается узнать – какие?

– В «Листке» упоминается Апрашка.

– Но кого там искать?

– Купца Федора… Как его там? – Лаптев сверился с газетой. – Осипова.

– А вот и проверь. Сходи, побеседуй. Узнай, не захаживал ли в его лавку Сомов. Газету покажи, может торговец буквы расшифрует. Иных версий нет, а мне завтра на Фонтанку ехать.

– Чижик-пыжик, где ты был? На Фонтанке водку пил! – громко запел Волгин.

– И хронь эту с собой забери, пускай развеется! – рявкнул статский советник.

Когда подчиненные удалились, он мрачно пробурчал:

– Не знаю, как насчет чижика… Но пыжик мне Горемыкин засадит преизрядный.

Дверь распахнулась. На пороге, задыхаясь от бега и эмоций, возник Лаптев.

– Ваше высокородие… Фух! Мы только по лестнице спустились… Фух! На первый этаж, а навстречу… Фух! Канцелярист…

– Письмо? – Куманцов вскочил, протягивая руки. – Из Москвы?

– Телеграмма… Фух!

– Давай скорее, охламон! Чего время тянешь? Каждая секунда дорога!

Статский советник распечатал депешу и мигом проглотил короткие строчки. Потом вчитался внимательнее, но опять ничего не понял. Проговорил вслух, делая паузы между словами:

– «Убийства раскрыл. Арестуйте брандмайоров из пожарной части на Спасской улице и с каланчи на Невском. Подробности выслал письмом. Мармеладов».

– И все? – спросил ошарашенный Лаптев.

– Все.

– А мог бы потратиться на «Здравствуйте» и на «Искренне ваш», – осуждающе сказал Волгин, упираясь лбом в дверной наличник, чтобы не упасть. – Десяти копеек пожалел…

Начальник уголовного сыска не заметил очередной эскапады. Он положил телеграмму на стол и перечитывал, шевеля губами.

– Причем же тут брандмайоры? Уважаемые люди. Хватать их средь бела дня и тащить в каталажку… Это чересчур. Что я им предъявлю? В чем обвиню? Что за дрянь этот сыщик! Помог, называется… А самое обидное, что письмо от него только завтра принесут.

Куманцов достал из кармана скомканный черновик, разгладил ладонью и погрузился в чтение.

– Ну, справедливости ради, – сказал он через минуту, – в этом запутанном деле и вправду фигурирует пожарный экипаж. Обыкновенный такой, с пузатой бочкой и помповым насосом. Мы его прежде не учитывали в своих подозрениях. Возможно, Сомов свернул с дороги, чтобы спрятаться от пожарных? Возможно. Но почему убитый так боялся пожарных? Непонятно.

– А вы заметили, что этот московский сыщик в телеграмме заявляет, что раскрыл «убийства»… Это что же получается, Сомов был не единственной жертвой?

– Да что можно раскрыть за столь короткое время?! Просто нафантазировал, чтобы мы от него отвязались, – Волгин сполз по косяку и разлегся на полу у дверей. – Скажите лучше, идти ли теперь к Апраксину двору?

– Нет. Не надо… Пустая трата времени. Давайте-ка и вправду возьмем под наблюдение брандмайоров. Незаметно! Приставим к каждому двух агентов пошустрее. А лучше трех. Будет обидно, если завтра мы получим полный расклад, кинемся к каланче, а там уж и нет никого.

– Немедленно распоряжусь! – Лаптев выскочил из кабинета, словно кипятком ошпаренный.

– А я, пожалуй, допью эту мерзость, – чиновник по особым поручениям дополз до письменного стола, открыл ящик и достал початую бутылку без этикетки и казенных печатей. – Не желаете капельку, Ваше высокородие?

– Нет! Хм… Разве что капельку… Наливай, супостат.

* * *

Утро следующего дня выдалось недобрым. В голове рокотало штормовое Балтийское море. Статский советник с трудом разлепил веки. Так-с. Сапоги на нем, а мундира нет. Зато сорочка в каких-то подозрительных пятнах…

Всю ночь они с Волгиным бродили по проспекту, обнимая и поддерживая друг друга. Сильно качались. Изредка падали, сдирая кожу на ладонях. Выкрикивали наперебой: «Чемодан! Чума! Чушь!»

– К-который час?

Лаптев принес чай с лимоном, поставил перед начальником, стараясь не звенеть подстаканником слишком сильно.

– Половина одиннадцатого.

– Эх-м… Письмо от Мармеладова принесли?

– Еще нет.

– Вот незадача… А где пьяное чудовище? Неужели потерялся вчера? Или уснул в той дыре, куда мы заходили за добавкой?

– Обижаете, Ваше высокородие! Потерялся. Пффф! Скажете тоже, – кудлатая голова высунулась из-под стола в углу. – Это ведь я за полночь донес вас до конторы и устроил в кресле, с комфортом и благостью. А сам на полу прикорнул, накрывшись вашим мундиром. Всю ночь дрожал от сквозняков.

– Чего же окно не закрыл?

– Лень вставать было.

– Экий ты чудак!

В дверь постучали.

– Тут письмецо, Ваш-ство, – робко заговорил дежурный. – Для господина Куманцова принесли. А мне еще вчерась велено, как принесут конверт, немедля предъявить его адресату.

– Давай! – статский советник громко крикнул и скривился от собственного голоса, прибавил вполовину тише. – Давай сюда. А лучше отдай Лаптеву, пусть он прочтет.

– Вот-с!

Городовой с поклоном подал конверт и удалился. Следователь распечатал письмо.

– «Господа, мне вполне понятно, почему ваше расследование не задалось с самого начала. Вы старались разгадать, что стоит за странной комбинацией букв и, наверняка, перебрали сотни вариантов, но лишь впустую потратили время. Постичь логику сумасшедшего невозможно, поэтому начинать с шифра – гиблое дело. А вот если поставить себя на место преступника, то многое проясняется. Задумывались ли вы, по какой причине убийца забрал одежду Сомова?»

– Задумывались… Мы все мозги себе вывернули наизнанку! – раздраженно бросил Куманцов. – И что толку?

– «Вряд ли. Скорее всего, вы сразу отмахнулись от этой детали, или решили, что старик оголился сам, в припадке безумия. Но попробуйте-ка снять панталоны, сидя на облучке несущегося во весь опор экипажа… Для этого нужна ловкость циркового гимнаста. Разве обладал ею надворный советник преклонных лет? Разумеется, нет!»

– Разумеется… Ишь, как излагает. Фигляр!

– Григорий Григорьевич, если вы будете каждую строчку комментировать, мы и к вечеру не докончим это письмо. А вам через час к министру с докладом.

– Да, да. Ты прав, читай.

– «Покойника раздел убийца. А какой резон ему это делать? Покуражиться? Осквернить тело? Или сам тронулся умом? После недолгих размышлений я отмел все эти предположения. Ухватился за единственно верное: вицмундир унесли потому, что на нем остались следы, выдающие лиходеев. „Но что это за следы?“ – спросите вы…»

– Етишкина жиздорь! Вопросы он мне подсказывать будет. Много о себе возомнил. Вопросы здесь задаю я!

– Григорий Григорьевич! Право слово…

– Все, молчу. Читай. Но старайся пропускать язвительные замечания. Толку от них никакого, одни расстройства.

– «Из заключения судебного доктора мы знаем, что некая лошадь разбила голову Сомова, а колеса брички проехали по груди и переломали все ребра. Стало быть, колеса эти оставляют приметный отпечаток. Среди всех, упомянутых в вашем письме экипажей, первейшее подозрение вызывает пожарный. На таких обода колес регулярно пропитывают дегтем или креозотом, чтобы не сгнили быстро. Сверху-то, из бочки, постоянно вода льется, вот и мажут обруча, как шпалы на железной дороге. Помните, какой въедливый запах обычно плывет над перроном? Ни с чем другим не спутаешь. Вот и одежду Сомова ненароком испачкали креозотом. Спохватились: ай-яй-яй, что делать? Тащить тело к ближайшему вокзалу? Далеко, да и заметить могут. Поэтому просто раздели, а вицмундир и прочее, скорее всего, сожгли в печке».

– Но для чего пожарным понадобилось убивать безобидного старика? – не выдержал Куманцов.

– «Для чего же пожарным понадобилось убивать безобидного старика, бредни которого никто всерьез не воспринимает?»

– Издеваешься, Лаптев?

– Нет, здесь и вправду так написано.

Волгин вылез из-под стола и громко захохотал, роняя слюни.

– Умолкни, свисторыл! – осадил его начальник. – А ты читай.

– «Ответ на этот вопрос также очевиден: Сомов раскрыл заговор. Не такой жуткий, что мог бы погубить Петербург или целую империю. Мелкий заговор, грошовое мошенничество. Однако замешанные в нем персоны очень боялись разоблачения. Боялись лишиться насиженных кресел и небольшого, но постоянного дохода.

Пожарные команды уже давно набираются по вольному найму. В прежние годы там служили только солдаты, теперь – кто угодно. Многие отряды стали настоящими бандами и состоят из авантюристов всех мастей. К тому же дружины конкурируют меж собой. Замечают дым с каланчи, кто приехал первым и потушил, тому достаются слава, медали и щедрое вознаграждение. А второй лишь зря гонял лошадей. Стало быть, брандмайору выгодно раньше остальных узнавать о пожаре. Честные начальники для того чаще меняют дозорных на каланче, чтобы глаз не уставал. Но есть и такие, кто договаривается с мелкими лавочниками или попечителями казенных заведений, чтобы те в определенную ночь поджигали угол дома или сараюшку ветхую. Зная заранее, когда и куда ехать, хитрецы успевают прикатить еще до того, как струйка дыма поднимется в небо и соседи начнут вопить: «Пожар! Горим!»

– Отличная задумка, – одобрительно загудел Волгин. – Половина этих лавчонок застрахована от огня. Но страховщики выплачивают деньги, только если пожарные дадут справку, что это не поджог, а само загорелось. Тут выгода для всех очевидна: бригадиру – медаль и премия, купцам – страховка.

– Уймись, мухоблуд! – оборвал его Куманцов, нервно проглядывая на часы. – Не перебивай.

– «Система работала безотказно, но однажды случилось непредвиденное. В сарае, намеченном к ночному поджогу, спрятались двое гимназистов. Возможно, читали запрещенные книжки, а может тайком курили папиросы – не суть. Когда пристройку запалили с четырех углов, мальчишки перепугались. Сперва они затаились в соломе, предполагая, что злодеи вот-вот сбегут, и удастся выбраться незамеченными. Но поджигатели не собирались уходить, стояли у дверей в ожидании пожарной бригады. Гимназисты терпели, пока дым разъедал глаза, но когда на них загорелись сюртучки, выбежали на двор, кашляя и задыхаясь. К этому моменту прибыли пожарные. Они прибили нежелательных свидетелей баграми, а потом увезли подальше, окунули трупы в реку и побултыхали, пока не намокнут.

Душегубы рассчитывали, что любой нормальный человек, увидевший тела, решит – дети выпрыгнули из горящего дома в реку, спасаясь от гибели, да и утопли, а пожарные потом выловили трупы баграми. Газетчики так эту историю и изложили. Поскольку были нормальными людьми, и здравый смысл подсказывал им самое логичное объяснение. А болезненно подозрительный Сомов прочел сообщение о погибших гимназистах в «Петербургском листке» и разглядел подвох».

– Что, в «Листке» и впрямь есть такое сообщение? – насторожился статский советник.

Лаптев отложил письмо, развернул газету и зашарил глазами по заголовкам.

– Есть.

– А мы… Вы его прежде в упор не замечали, – хмыкнул Куманцов. – Вот нам… Вам, дуракам, зарубка на память: впредь внимательнее быть. К уликам. И вообще…

Волгин не ответил, он уже с минуту яростно грыз кулак, чтобы снова не рассмеяться. Лаптев судорожно кивнул и взялся за письмо.

– «…разглядел подвох. Он знал про сгоревший сарай, поскольку служил инспектором гимназий. Известно ему было и о других сомнительных возгораниях в округе. То, что тела мальчишек достали из реки не рыбаки, не лодочники, а именно пожарные, лишь подтвердило безумные теории. Он сложил головоломку шиворот-навыворот, и оказался абсолютно прав.

Но с кем поделиться своими догадками? Министру Горемыкину сумасшедший родственничек уже давно как рыбья кость поперек горла. В полицейском участке засмеют: «Что за досужие выдумки! Бредишь, дядя?» И все же Сомову не давало покоя, что убийцы останутся безнаказанными. Надворный советник машинально читал газету дальше, размышляя о том, кому пожаловаться, чтобы толк вышел. Чтобы его обвинениям поверили. Дошел до новости про хулиганство на мосту – кто-то разрисовал одного из чугунных львов, – и его осенило. Львов. Именно Львов! Безумец вспомнил, что читал на первой полосе «Листка» огромную заметку про открытие передвижной выставки на ладье «Первенец». Корабль поплывет от Петербурга до Царицына, останавливаясь у каждой пристани, чтобы показать всю мощь современных пожарных дружин, а заодно и опытом поделиться, как сподручнее огонь укрощать. Новация замечательная, а вот заметка – пустячок. Сплошное перечисление фамилий сенаторов, министров, вице-адмиралов… Но, среди прочих, упоминается и князь Львов, глава Соединенного Российского пожарного общества».

– Неужто там и такая корреспонденция есть? – потухшим голосом спросил Куманцов.

Лаптев молча протянул ему газету.

– «…Князь Львов имел счастие поднести Великой княгине Марии Павловне на серебряном блюде серебряные же ножницы, которыми августейшая покровительница, взойдя на сходни, соизволила перерезать ленту…» Тьфу ты! А мы… А вы не сообразили весь нумер проштудировать. Уперлись в эту полосу с проклятой записью, – выдавил начальник уголовного сыска, но тут же просветлел, – Зато, выходит, и хваленый Мармеладов тоже не сумел расшифровать «Ч. З. Р. Т.»?

Лаптев заглянул на несколько строчек вперед и вздохнул:

– Сумел, Ваше высокородие.

– Шлепаный косоглузд! Быть того не может! – воскликнул статский советник. – Читай… Читай скорее, чего застыл.

– «Сомов решил отправиться к князю поутру, чтобы не беспокоить его светлость посреди ночи, и записал те самые непонятные буквы. Возможно, он опасался забыть главное. Место, где свершилось преступление. Эти буквы должны означать адрес, расположенный где-то во вверенном ему округе. Стало быть, сокращение – „Ч. З. Р. Т.“ – указывает на Пять углов».

– Ну, очевидно же, – крякнул Волгин из-под стола. – На Пяти углах сходятся Чернышев переулок, Загородный проспект, Разъезжая и Троицкая улицы. «Ч. З. Р. Т.» Могли бы и сами догадаться.

Куманцов устало махнул рукой:

– Иди ты…

– «Там расположены заведения, которые инспектировал Сомов. Мариинская гимназия, коммерческое училище и еще что-то третье, не могу вспомнить, но это и не важно. Сомов указал на коммерческое училище. Он собирался назавтра дать ход этому делу, а перед сном отправился пить вино по заведенной традиции. Люди, одержимые идефикс, цепляются за эти традиции, как плющ за ажурные стены беседки. Но на свою беду, встретил в ресторации попечителя коммерческого училища. Не сумел сдержать гнева и обрушился с обвинениями, тем самым подписав себе смертный приговор.

Все его действия после скандала казались вам безумными выкрутасами, – во всяком случае, так они описаны в письме, – но теперь вы сумеете проследить четкую логику. Взбудораженный и распаленный Сомов решил, что до утра ждать нельзя. Он позвал извозчика и рванул в Стрельну, в родовое имение князя Львова, чтобы уведомить того обо всех обстоятельствах дела. По пути заметил пожарный экипаж и свернул в тень первого попавшегося особняка. Понимая, что его преследователи устроят засаду на подъезде к Стрельне, повернул назад. Извозчика оглушил и выбросил, желая избежать лишних вопросов и связанного с ними промедления».

Лаптев перевел дух и налил воды из графина, промочить горло. Никто его не перебивал. Статский советник задумчиво крутил золотую пуговицу, а Волгин, похоже, уснул.

– «Попечитель же прямиком из ресторана отправился к своему сообщнику, предупредить об опасности. Брандмайор кликнул свою банду – верных людей, которые были в доле, – и они спешно выехали на двух экипажах. Тот, что полегче, с порожней бочкой, помчался в Стрельну – перехватить Сомова. Им удалось нагнать и даже перегнать нанятого извозчика, ведь лошади у пожарных самые быстрые в городе, это всем известно. Другой, с полной бочкой, остался на выезде из Петербурга, дожидаться возвращения Сомова. На случай если торопыги упустят опасного разоблачителя. А они и упустили. Надворный советник поехал обратно в столицу, где и наткнулся на засаду.

Попечитель коммерческого училища, апеллируя к давнему знакомству, убедил Сомова выйти из пролетки. Отозвал к обочине. Здесь они с брандмайором предложили щедрую взятку за молчание. Безумец возмущенно отказался и направился к угнанной коляске. Бригадир подал условный знак. Скорее всего, свистнул… Замечали вы, господа, пожарные иной раз очень переливчато свистят?! Тяжелая бочка сорвалась с места. Кони затоптали несчастного старика, колеса проехали по его груди, оставляя полосы креозота.

Сидя в Москве я не смогу указать, кто именно замешан в этом деле. Ведь на равном удалении от Пяти углов расположены две каланчи. Та, что на Невском, и еще одна, возле Сенной площади. Но могу вас заверить, один из двух брандмайоров виновен. Без сомнения! Дальше ваша задача на допросе выведать у попечителя училища, кто именно его подкупил, или запугал. Учитывая, что денег пожарным платят не так много, вероятнее всего чинушу загнали на преступный путь угрозами».

Куманцов выловил из чая раздавленный ломтик лимона, разжевал и поморщился.

– Много там еще?

– Пол страницы, Григорий Григорьевич.

– Ладно, читай.

– «Господа, вам непременно следует изловить всех причастных к поджогам! Иначе опасные игры отдельных брандмайоров доведут до большой беды. В моей памяти жив еще лютый пожар 1862 года, когда за одну ночь выгорел весь Апраксин двор. Огонь сожрал мост через реку, скакнул на противоположный берег и, подгоняемый ветром, спалил все деревянные дома до самого Щербакова переулка. Я в тот день в задумчивости гулял по набережной и не заметил, как оказался в самом центре пожара. Побежал прочь, задыхаясь в дыму, нырял во дворы, надеясь укрыться. А стихия настигала, обжигая затылок горячим дыханием…

Мне повезло, господа. Я выбрался. Повезло и тем двух малышам, которых я разглядел в окне какого-то флигеля, разбил стекло и выволок скулящие комочки из пламени… Но сколько людей в ту ночь сгорели в своих постелях? Сколько домов обратились в пепел? Теперь, при здравом размышлении, я не исключаю, что и та напасть могла начаться с поджога, устроенного ради наживы…

Копию этого письма я уже отправил г-ну Львову. Александр Дмитриевич знаком с проблемой и не раз публично возмущался бесчинствами, что учиняют иные дружины. В том же самом «Листке» говорится: на открытии передвижной выставки Огненный Князь, – чудесное прозвище придумали ему газетчики! – торжественно обещал выгнать из пожарного общества всех паршивых овец, порочащих честь мундира. Искренне надеюсь, что впредь проверку кандидатов будут проводить тщательнее».

– Блажен, кто верует, – проворчал Куманцов. – А впрочем, князь Львов – человек с характером. Может у него хватит сил да терпения повыдергивать все сорняки.

Он прошелся по кабинету, споткнулся о чиновника по особым поручениям.

– Да что же такое! Разлегся, бугай… Встать!

Волгин с трудом поднялся на ноги, покачался из стороны в сторону, привыкая к ощущениям, подал мундир начальнику и сказал невпопад:

– А мне непонятно… На кой ляд мертвого Сомова усадили в коляску?

– Про это здесь тоже есть, – помахал письмом Лаптев. – «В деле остался непонятный момент, который я так и не смог до конца разгадать. Зачем обнаженный труп Сомова посадили в экипаж и пустили кататься по городу? Возможно, вы сумеете установить истину во время допроса подозреваемых. Я же поделюсь осторожным предположением. Всем известно, что сумасшедшие обладают невероятной силой и живучестью. Возможно, Сомов погиб не сразу, а только впал в бессознательное состояние. Пока убийцы раздевали его и оттаскивали в придорожную канаву, признаков жизни не подавал. Через какое-то время очнулся – ночи прохладные, зябко без одежды. Залез на облучок, пустил лошадей шагом, да через несколько секунд помер. Обсудите эту версию с врачом, который производил вскрытие. Не исключено, что мое предположение подтвердится».

Молодой следователь приосанился, надулся от гордости и прочитал с особым выражением последние строки:

– «Хочу сказать искреннее спасибо тому следователю, кто догадался прислать мне полный нумер „Петербургского листка“. По одной странице разгадать сию головоломку было бы затруднительно. И, разумеется, все мы должны мысленно поблагодарить покойного Сомова. Его безумная подозрительность и привычка читать каждую букву с особым вниманием, выискивая тайные связи между опубликованными в газете сообщениями, в итоге помогли раскрыть преступный заговор».

– Так министру и доложу! – воскликнул Куманцов, надевая фуражку. – Этими самыми словами.

Лаптев фыркнул, прикрывшись исписанным листом бумаги.

– Что там еще?

– Да так…

– Читай уж, что пишет этот гений.

– «Так министру и доложите. Этими самыми словами».

– Не может быть, чтоб он и это угадал! А ну-ка покажи письмо.

Статский советник покраснел, перечитав последние строчки. Пробормотал что-то невнятное и стряхнул с мундира прилипшие крошки.

– И никаких «с глубоким почтением» или «искренне ваш», – особист сделал пару нетвердых шагов и заглянул через плечо Куманцова, разглядывая подпись. – Просто буква М с косыми закорючками и двойной петлей. Да-с, Ваше высокородие… Вот оно и случилось. Московский сыщик натянул-таки нос столичной полиции.

– Готов пожертвовать носом. Главное, чтобы голова на плечах удержалась. Лаптев, вели запрягать! Негоже заставлять министра ждать.

– А с письмом что делать? Приобщить к расследованию? – следователь хлопнул по тоненькой папке с документами.

Статский советник на мгновенье задумался, потом разорвал листы вместе с конвертом в мелкие клочки. Волгин понимающе кивнул, и его тут же стошнило прямо на начальственные сапоги.

Окаянный дом

Стекло осыпалось на подоконник, издавая жалобный звон. В комнату влетел увесистый булыжник и с изумительной точностью опрокинул чернильницу. Темно-синий водопад пролился со стола прямо на брюки.

– Мармеладов! – рявкнул незнакомый голос с улицы.

Сыщик посмотрел на разбитое окно с некоторым опасением. Крадучись подошел, глянул на возмутителя спокойствия: ого-го! Настоящий великан. Борода косматая, торчит во все стороны, зато усы подстрижены и завиты на манер французских миньонов. Рубаха из дешевого равендука, но с золотым шитьем на груди. Противоречивая натура. Человек размашистого нрава. Так величают его газеты, и ведь есть за что… Это же он в Прощенное Воскресение соорудил во дворе своего особняка фонтан из шампанского, задарма поил мужиков со всей округи. А после полудня вышел на балкон и пальнул в голытьбу крупной солью, чтоб убирались к чертовой матери. Вот каков купец первой гильдии Николай Васильевич Игумнов!

– Тоска у меня, – сказал он и тяжело опустился на клумбу, подминая цветы.

Хм…. Это уже странно. Что-что, а развлекаться миллионщик умеет. Постоянно выдумывает особые выверты для увеселения публики. Помнится, на Рождественском балу выложил пол в своих хоромах новенькими червонцами – чтобы не только есть-пить, но и плясать на золоте. Император осерчал, когда донесли, что пьяные гости топтали каблуками его августейшие портреты, отчеканенные на монетах. И то верно: кому подобное оскорбление понравится?! Игумнова чуть не сослали из Москвы на Кавказ. Насилу откупился. Теми же червонцами, говорят… Но и тогда не утратил купчина живости духа, не сходила с его лица нагловатая ухмылка.

Станет такой просыпаться спозаранку и ехать на Пречистенку, чтобы пожаловаться на скуку? Исключено. Не похож он и на похмельного, хотя налицо мешки под глазами Плохо спит. Чем-то обеспокоен. Стало быть, тоскует не без причины. Надо подождать, что скажет дальше. Возможно, все и прояснится.

– Мне в Ярославле каждая собака кланяется. На моих мануфактурах ежедневно три тысячи пудов пряжи вертят, – Игумнов говорил без хвастовства, перемежая слова тяжкими вздохами. – Я разных тканей в год произвожу столько, что хватит Москву укутать по Камер-Коллежскому валу в десять тысяч слоёв!

Он зачерпнул с клумбы вязкую жижу, оставшуюся после недавнего дождя, и размазал по затылку.

– Прииски золотые на сибирской земле… А счастья нету!

Игумнов заревел по-медвежьи. Вскинулись могучие руки к розовеющему небу, да тут же рухнули, а вслед за этим жестом развалился и сам купец, будто выгоревший изнутри храм – заскулил, запричитал. Сквозь всхлипывания пробивались отдельные слова, но попробуй разбери хоть что-нибудь в эдакой тарабарщине! Сыщик терпеливо ждал. Вскоре из пепла невнятных звуков потянулись первые ростки здравого смысла.

– Супружница законная мечтает оттяпать мой дом в Замоскворечье. Видали вы тот дом? Цельный дворец! Изразцы на фасаде. Сорок комнат и в каждой мебеля заморские. А ягарме этой туда вход заказан. Ох и мерзкая баба! За двадцать лет надоела хуже мозолей на пятках. Фабрику ей подарил, чтоб отстала… Так нет же, вцепилась, как эта проклятущая безделица. Давит, давит, а хрен сорвешь.

Он выставил безымянный палец, чтобы Мармеладов убедился – шишка на суставе, разросшаяся за долгие годы, мешает снять обручальное кольцо.

– Я готов отрубить себе правую руку, только чтобы с Маришкой быть. Все отдам, в рубище останусь, но любить ее буду до последнего вздоха! А она…

– Послушайте, – перебил Мармеладов. – Мне понятна причина вашей беспросветной тоски. Но я не такой уж дока в амурных делах и вряд ли сумею дать толковый совет, как вам половчее развязать этот узел с женой и любовницей.

– Да разве ж я за советом пришёл?!

Купец снова остудил горячую голову мокрой грязью, помолчал, собираясь с мыслями, и выпалил:

– Маришка исчезла!

– Давно? – тут же заинтересовался сыщик.

– Неделю назад… Боюсь, как бы с ней ничего худого не приключилось.

– Тогда заходите в дом. Не люблю обсуждать подобные истории при свидетелях.

Любопытные носы, торчащие из соседних окон, разочарованно засопели.

Игумнов переступил порог и сразу полез в карман за пачкой ассигнаций. Отсчитал пять, потом оглядел причиненный ущерб и добавил ещё. Аккуратно положил деньги на угол стола, не испачканный чернилами.

– Примите за погром.

– Пустяки! – отмахнулся сыщик. – Давайте сразу к самой сути. Предполагаю, вы крепко поссорились перед тем, как Маришка исчезла?

Купец удивленно заморгал.

– Ох, и тонкое чутье у вас, господин Мармеладов. И хотел бы скрыть… Да какой в том резон? Расскажу все как на духу. Мы недавно вернулись из Парижа. Бесспорно, красивый город и вино там замечательное, но… Суета через край! Нет привычной степенности, все куда-то бегут, быстрее, быстрее! Ноги оттопчут – и хоть бы кто извинился. В экипажи набиваются впятером. Даже чаевничают наспех в этих своих «бистро»… Ну что за люди, а?! Накопилось во мне раздражение, но я виду не подал. Терпел ради Маришки. По возвращении сразу поехал на ярославские фабрики с инспекцией. А там наизнанку все вывернуто. Баржи с товаром застряли в порту, две дюжины ткацких станков поломанные стоят, красильщики пряжи спьяну цвета перепутали… А приказчики, сволочуги, и в ус не дуют! Опять сдержался, никого не взбубетенил. Думаю, сейчас приеду в Москву, девонька моя ненаглядная споет романс, поцелует горячо – я и успокоюсь.

Игумнов огляделся в поисках стула или кресла для гостей. Ничего подобного в комнатёнке не оказалось, а ему срочно требовалась точка опоры, Привалился к стене, мотая кудлатой головой, и продолжил рассказ:

– Дома я застал Маришку в обществе двух офицеров. Нет, нет! Вы только не подумайте… Ничего вульгарного. Да и слуги бдят, я им четкие наставления дал: птичку мою ни с кем наедине не оставлять. Но тут взыграла ревность. Обида заела, а пуще всего – стыд. Я ведь сознаю, как смешно и унизительно в моем почтенном возрасте соперничать с молодыми кавалерами… Закатил скандал. Все, что накопилось за последнее время, разом выплеснул. Потом дверью хлопнул и велел кучеру везти в кабак.

Мармеладов взял чистый лист бумаги и начал делать пометки, обмакивая перо прямо в подсыхающую чернильную лужу.

– Долго там пробыли?

– Три дня. Я, вообще-то пью редко, – Игумнов запнулся и покраснел, – но ежели загуляю, то самое меньшее на три дня. Ожерелье, что вёз в подарок, пропил, да ещё двести целковых сверх того. Очухался – и сразу домой. А Маришки нет. Нет Маришки! А я не могу без неё…

Борода купца блестела от слез. Он попытался поднять ладони к лицу, чтобы утереть влагу или просто спрятаться за ними, как за щитом, но от нервного напряжения отнялись руки. А потом и ноги задрожали, Игумнов сполз по стене, сжался в комок и шумно всхлипнул.

– Вы сказали прежде, что барышня исчезла неделю назад, – сыщик сверился с записями. – Давайте-ка уточним: прошла неделя с момента ссоры или вы считали от вашего возвращения из кабака?

– Да велика ли разница? – воскликнул купец. – Я вам тут душу настежь отворяю, а вы к цифирям цепляетесь.

– Разница огромная. За три лишних дня можно убежать далеко. Именно поэтому, начиная розыск, полезнее учитывать именно цифры. А ваши клокочущие чувства расследованию точно не помогут.

Впечатленный короткой отповедью, Игумнов успокоился окончательно. Поднялся на ноги, сделал шаг навстречу сыщику.

– Неделя прошла с момента, как я протрезвел. Сразу послал за полицейскими. Два следователя обещали из-под земли Маришку сыскать, но особого рвения не проявляют. Хотя я им щедро денег насыпал, каждому – полную фуражку червонцев. А они только сплетни собирают, что по городу ползут, да мне пересказывают… Будто я любовницу свою в порыве ревности живьём замуровал в винном погребе. Представьте себе! Смеются надо мной за мои же деньги! Плюнул я на них. Поспрашивал у надежных людей, кто может в поисках Маришки пособить. Все хвалят вас, как мастера разгадывать самые запутанные истории, и эту вашу прозорливость я хочу немедленно купить!

Сыщик вздрогнул и поморщился.

– Если вы решитесь и мне червонцев отсыпать, то прошу учесть, что я ношу цилиндр, – Мармеладов кивнул в сторону колченогой вешалки в углу, – и он намного глубже полицейских фуражек.

Купец снова покраснел.

– Ох, вы только не серчайте за грубость… Я ведь эти дни сам не свой. Помогите отыскать девоньку мою разобиженную, а я уж никакой награды не пожалею. Ради Маришки на все готов. Даже гордыню свою отрину. Встану перед ней на колени и повинюсь за ту безумную ревность… А уж простит или нет – это как Бог рассудит. Лишь бы жива была… Лишь бы в беду какую не попала!

Сыщик кивнул.

– Хорошо, я постараюсь помочь. Но сперва мне нужно поговорить с теми двумя следователями и узнать, какие факты они сумели раскопать.

– Эти нерадивые бестолочи?! Да что они там сумели…

– И тем не менее! Нет смысла проходить этот путь с самого начала. Я только потеряю время, а его и так уже утекло слишком много. Десять дней спустя отыскать следы почти невозможно, но все же после беседы с полицией необходимо осмотреть ваш дом. Особенно те комнаты, где жила беглянка.

– Поедем немедля! – воскликнул Игумнов. – Экипаж у крыльца, в пять минут домчим!

– Э, нет. Прежде я должен закончить письмо, – Мармеладов посмотрел на листы, залитые чернилами, и поправился. – Должен переписать письмо и указать убийцу одного надворного советника. Затем я отправлю эту депешу в Петербург…

– Вы что же, отыскали преступника не выходя из комнаты? – глаза купца округлились от изумления, скрыв даже ужасающие признаки недосыпаний.

– Да. Всю ночь размышлял над уликами, к утру созрело решение, а тут этот ваш камень… – сыщик зевнул, прикрывая рот ладонью. – Заезжайте за мной, скажем, к полудню. Наведаемся в полицию, а после уж к вам, на Якиманку.

Игумнов кивнул и ринулся к дверям. На пороге обернулся:

– Незачем туда-сюда мотаться. Давайте я приглашу обоих следователей к себе на обед, а потом пошлю за вами коляску. Накормлю по-царски, заодно и расспросите этих обалдуев про все. Как вам идея?

– Идея… Идея… Мармеладов смахнул рукавом осколки стекла с подоконника и теперь раскладывал там бумагу. Он уже погрузился в размышления о том, как уместить свои выводы на пяти оставшихся чистых листах. Хотя, если писать поубористее, да пропустить некоторые моменты…

– Идея мне нравится. И вот ещё что, – сыщик не посмотрел на собеседника, но был уверен: тот жадно ловит каждое слово. – Поезжайте лучше на извозчике, а свою коляску оставьте здесь и велите кучеру никуда не отлучаться. Я отправлюсь сразу, как закончу с делами.

* * *

Кучер средних лет дремал на облучке, но шестое чувство подсказало ему проснуться в тот самый момент, когда Мармеладов вышел из дома.

– Едем, барин? С ветерком домчу!

– Едем, – согласился сыщик. – Но только сначала на почту завернем. И лучше шагом. Мне нужно тебя о многом расспросить.

– Об чем енто?

– О твоем хозяине, в основном.

– А мне опосля не влетит? – напрягся возница.

– Если правду скажешь, то не влетит. Еще и денег получишь.

Не понятно, что больше успокаивало – широкая улыбка седока или мелодичный перезвон в его кармане, но кучер сдался.

– Лады… Токмо не обмани!

– Сколько ты служишь у Игумнова?

– На Юрьев день три года сравнялось.

– И часто он в загулы уходит?

– Ни Боже мой, барин! Никола Василич пьют изредка и меру знают. Оне же кто? Торговый люд. А торговому люду не гоже горькой упиваться, иначе капиталы не удержуть!

– А есть у твоего хозяина любимая ресторация?

– Не-е-е. Завсегда в разные ездют. Год назад в «Метрополе» гудели, а давешний раз приказано было везти к «Яру». Там три дня и проваландались – оне внутрех, а я под окнами.

– Ты что же, безотлучно дежурил? – удивился Мармеладов.

– А как иначе? – пожал плечами кучер. – Никола Василич после первой же бутылки завсегда впадают в беспамятство. Не ведают, что творят, кого ругают, кому морду бьют… Даже имя своё забывают порой. Не можно их бросать в ентаком состоянии.

– Хм… А когда Игумнов не пьёт, какой он человек?

– Хороший. Хотя порой на них и в тверезый день накатывает… Могут и оплеуху отвесить. Правда, потом могут и целковый дать. А могут и не дать. Приехали, барин!

Сыщик зашел в почтовое отделение, а по возвращении резко переменил тему.

– Скажи-ка, любезный… А Маришка… Она какая?

– Святая, барин. С нашим братом завсегда ласковая, голоса не повысит. А чтоб за вихры таскать – ни-ни.

– Стало быть, тебе хозяйка нравится?

– Ишо как! Да я за Марину Ляксандровну любому горло разорву!

– А что насчёт других слуг? Кто-нибудь ее недолюбливал?

– С чего бы енто?

– Например, из лояльности к законной жене хозяина.

Кучер натянул вожжи, останавливая лошадей, развернулся на козлах.

– Я про енту вашу лаяйтельность ничего не знаю. Я же не пес какой… Но мы другой хозяйки в глаза не видывали. Жинка-то купеческая в Ярославле осталась, а прислугу в ентот дом Никола Василич туточки набирали, – он гордо подбоченился. – Московские мы!

– А что думаешь о бегстве хозяйки?

– Мне, барин, думать не положено. Мое дело крохотное: вороных нахлестывай да помалкивай… Н-но, мосалыги!

Мармеладов выдержал паузу и произнес бесцветным голосом:

– И то верно… Что ты можешь знать про отъезд Маришки? Ты же в то время у «Яра» кулючил. Темнота…

– Да как же не знать-то? – обиделся мужичонка. – Нешто я глухой?! Сам слыхивал, как горничная кухарке сказывала: убёгла Марина Ляксандровна с одним… ентим…

– Офицером?

– Не… Саквояжем. Посередь ночи убёгла. Вечёр была, а на утро ужо и след простыл. Но самое антересное… Привратник у главных дверей божится, что никого не выпускал. Выходит, хозяйка из окна на двор спрыгнула, а там уж через лазейку в изгороди убёгла. Алебо призраки заграбастали.

Он перекрестился на купола церкви Иоакима и Анны, мимо которой как раз проезжали.

– Призраки? – переспросил сыщик.

– Дык особнячок-то Игумновский проклят. Все Замоскворечье называет его «окаянным домом», никак по-иному.

– Кто же его проклял?

– Знамо кто. Архитехтур. Никола Василич ему мильён посулили, за хоромину-то, а отдали токмо половину. Ну, тот с горя и застрельнулся. А перед смертью проклял дом, чтоб никому в ём житья не стало.

– Давно это случилось? – насторожился Мармеладов.

– С тех пор, почитай, год прошел.

– И что же, весь год в окаянном доме чертовщина творилась? Призраки лютовали?

– Ой, ды прям. Кто ж в эти байки поверит?! – кучер хихикнул в кулак. – Просто вспомянулось. Тута ведь яснее ясного, что не в призраках дело. А в харахтере Николы Василича. Оне одне лютуют. Вот Марине Ляксандровне житья-то и не стало… Приехали, барин!

* * *

Дом напоминал шкатулку, точнее три шкатулки, сдвинутые вместе. Центральная часть – два этажа под косой крышей – уже сама по себе производила приятное впечатление и вызывала зависть соседей. Для большинства купцов и такой особняк – предел мечтаний. Но Игумнов велел пристроить ещё два крыла. Левое, с вычурной резьбой и арками, напоминало боярские палаты эпохи Ивана Грозного. Правое было сделано во французском стиле: выступающая башня, уютный балкон, – все как во дворце Фонтенбло. Это смешение архитектурных стилей лишний раз подчеркивало противоречивость натуры хозяина, да к тому же отдавало безумием. Кто в здравом уме захочет сочетать голландский красный кирпич и белый камень из Суздаля?! А взгляните на фасад: весь разукрашен фарфоровыми картинами с птицами и цветами, от которых рябит в глазах. Такое впечатление, что Игумнов до последнего выбирал один из многих вариантов, а в итоге ни от чего не смог отказаться.

Сыщик прошёл мимо пузатых колонн, задев цилиндром декоративную шишечку, свисающую с арки. Как только он ступил на крыльцо, высокие двери распахнулись. Швейцар нарочно следил в окошко, чтобы потрафить гостю – входите, господин хороший, только вас и дожидаемся.

Внутреннее убранство продолжало удивлять полным отсутствием гармонии. Сказочные узоры на стенах, достойные дворцов былинных князей, соседствовали с французскими гобеленами и картинами импрессионистов. Лестница на второй этаж была сделана на античный манер, с дорическими колоннами. А дальше на каждом шагу попадались новомодные заморские мебеля – гнутые ножки утопают в турецких коврах. И снова гобелены, ни единой стены без гобелена.

– Ошеломлены, а?

Хозяин вышел встречать гостя в шелковом халате и в стоптанных лаптях. Но в этом, на сей раз не было нарочитой эклектики. Мармеладов вспомнил, что купец жаловался на мозоли, потому и обувь выбирает не модную, а удобную.

– У меня поистине королевская коллекция. Агенты скупают древнейшие шпалеры по всей Европе. Вот этой пастушке, – Игумнов ткнул пальцем в девушку с обнаженными плечами, – без малого пятьсот лет!

– Вот уж вряд ли. Пятьсот лет назад святая инквизиция сожгла бы на костре столь развратный гобелен, а заодно и ткача, и позировавшую ему девицу. Я бы предположил, что шпалера относится к периоду Людовика Пятнадцатого. То есть ей не более ста лет.

– Дерёт те горой! Выходит, меня обманули? – купец покраснел от гнева. – Гнать взашей этого агентишку!

Он несколько раз глубоко вдохнул и выпустил воздух через сжатые зубы, чтобы успокоиться.

– Не думал, господин Мармеладов, что вы разбираетесь в искусстве. Откуда такие познания?

– Я долгое время жил в Париже. Помогал одному антиквару разоблачать подделки.

– Тогда вы сумеете по достоинству оценить и мое собрание французских вин! Тут уж никакого обмана – все самое лучшее. Лично выбирал… Но это после, а теперь идемте скорее.

Игумнов зашагал через анфиладу комнат, таких же ярких и аляповатых. Сыщик двинулся следом. Вскоре они оказались в столовой – единственном месте в доме, где стены были белыми и пустыми. За столом сидели двое. Старик в чёрном мундире, местами потертом и вылинявшем, шумно обсасывал мозговую кость, выловленную из тарелки с борщом. Молодой человек к трапезе не приступил, а ещё только заправлял салфетку за воротник, чтобы не забрызгать элегантный сюртук.

– Знакомьтесь… – хозяин дома нахмурился, вспоминая фамилии следователей, но вскоре убедился в безнадежности этого предприятия и махнул рукой. – Знакомьтесь сами.

Старик подмигнул и осклабился.

– Ваша забывчивость вполне простительна, Николай Васильевич. Сказывается нервяное напряжение последних дней. Да и, сказать по чести, в нашем почтенном возрасте память уже не та… Фамилия моя Нечипоренко, – он слегка привстал и тут же плюхнулся обратно на мягкий стул. – По следственному ведомству служу больше тридцати лет. А это Федя…

Увидев, как вспыхнули уши молодого коллеги, поправился:

– Фёдор Андреевич Шпигунов. Настоящий талант по части поиска улик. Даст сто очков вперёд любому сыщику.

– Опять про свои таланты талдычите?! – взорвался Игумнов. – Вам не улики искать полагается, а Маришку!

– Представляете? И так каждый день, – всплеснул руками пожилой следователь. – Мы старательно объясняем этому упрямцу, что специфика нашей работы не терпит спешки и суеты. А он торопит, ногами топает. Хоть вы его образумьте…

Он улыбнулся Мармеладову, как союзнику в нелегкой борьбе с купцом-самодуром. Тот на улыбку не ответил, выдержал деловой тон:

– Надеюсь, вас не затруднит поделиться результатами расследования?

Нечипоренко лениво кивнул юному следователю и вернулся к борщу. Фёдор встал, нервно сдернул салфетку и достал из кармана записную книжку.

– Итак! Кхе-м… Итак, вот все факты. Марина Александровна Кондратьева, уроженка Саратовской губернии, 20 полных лет, проживающая в доме… В этом самом доме, да-с… По заявлению свидетелей, вечером 15 июня 1897 года она была в весьма подавленном настроении. За ужином почти не притронулась к еде, потом отослала слуг и удалилась в свою спальню. Наутро выяснилось, что барышня таинственным образом исчезла. Судя по заправленной постели и иным характерным признакам, спать госпожа Кондратьева не ложилась. Она собрала вещи в дорожный саквояж и, по всей видимости, отправилась в путешествие. Мы побеседовали с доверенными друзьями и подругами Марины Александровны, по их предположениям, искать беглянку стоит у моря, в теплых краях. Греция, Италия, французский юг… Я лично отправил полсотни телеграмм в полицейские управления приморских городов, но пока точных данных о месте пребывания искомой особы у нас не имеется. Надо ещё немного подождать.

Шпигунов захлопнул книжицу. Старый следователь одобрительно крякнул и потянулся к графину с анисовкой. Потом со вздохом отдернул руку. Нельзя-с… Служба-с…

– Подождать – это в подобных историях самое правильное! – он наколол на вилку пельмень с осетриной. – Обиделась барышня, сбежала… Поостынет и вернётся.

– Вы уверены, что она ушла из дома по собственной воле? – спросил Мармеладов.

– Это очевидный факт, – заносчиво произнес Фёдор. – В спальне не обнаружено следов борьбы. Там вообще ничего не обнаружено. Беглянка забрала черепаховый гребень, помаду, духи, шесть платьев и почти все драгоценности из шкатулки. Собиралась без спешки…

– Почем вы знаете?! – воскликнул Игумнов.

– Об этом свидетельствуют улики. Неоспоримо свидетельствуют! Госпожа Кондратьева забрала все, что ей требовалось, а после этого заперла шкапы на ключ. Если бы она торопилась, то оставила бы дверцы распахнутыми. Ergo она приняла осознанное решение покинуть сей дом. Глупо это оспаривать.

Купец покачал головой.

– Называйте меня глупцом, а только я уверен, что с этим исчезновением что-то не чисто. Разве оставила бы девонька моя прекрасная, свои любимые платья?

– А она оставила? – уточнил Мармеладов.

– Да. Все три – золотое, зеленое и белое.

– Она их попросту забыла, а вы из того целую теорию выводите, – фыркнул Шпигунов.

– Забыла? Возможно ли забыть моменты счастья? В золотом она пела у фисгармонии, когда мы познакомились. В зеленом танцевала со мной на балу. А в белом…

Игумнов помолчал, глядя в пол, но потом все же вымолвил:

– В белом она в первый раз пришла в нашу спальню.

– Выходит, эти платья напоминали бы ей о вас, – старик снова покосился на анисовку, вздохнул и придвинул к себе стакан с чаем. – А теперь предположим, что она сбежала из этого дома, потому что ей было противно вас видеть после гнусной сцены ревности. Взяла бы она с собой эти платья, Николай Васильевич?

– Нет, – хмуро выдавил тот. – Но я все равно не верю.

– Не хотите верить. Понимаю. Понимаю прекрасно! Эта ситуация весьма сильно уязвляет ваше самолюбие. Вам проще поверить, что кто-то увёл барышню против воли. При таком раскладе у вас на душе спокойнее будет?

– Да какое же тут спокойствие, ежели Маришку похитили?! – воскликнул купец. – Думайте, что говорите!

После этих слов в столовой сгустилась тишина. Пауза постепенно наполнялась раздражением, ещё мгновение – и хлынет через край. Но тут из ниоткуда возник гортанный голос:

– Деньжат-то добавьте!

Все вздрогнули. Да и как не вздрогнуть – столовая на втором этаже, как-то совсем не ожидаешь, что в окно снаружи всунется незнакомый юноша в синей ситцевой рубахе.

– Те, что допрежь давали, кончились ужо. А скоро привезут вензеля эмалевые, чтобы над окнами вешать.

Он выделял букву «о», круглую и гладкую, словно камни на волжских перекатах.

– Тьфу, напугал! – Игумнов и вправду сплюнул, расторопный слуга тут же бросился вытирать пол. – Бориска, сколько раз я тебе велел: брось эту свою манеру! Ведь что он делает, господа? Влезает по приставной лестнице и появляется как бес из табакерки.

Купец погрозил пальцем и пустился в объяснения:

– Это мой новый зодчий. Видите ли, тот архитектор, что строил дом, в прошлом годе скончался от тифа. Брат его закончил отделку фасада, за который аванс заранее уплочен был. Дальше мы не сошлись. Слишком уж он жадничал. А я считаю так: остальные стены смотрят на двор да в проулок, неужто они по той же цене должны идтить? Да ни в жизнь! Вот Бориска со мной согласен. Сам лепнину делает для дворовой отделки и не дерёт втридорога. Сколько нужно в этот раз?

– Тридцать два рубля.

Игумнов отслюнил несколько пятирублёвок и протянул юноше.

– Сдачу возверну, – пообещал тот и торопливо спустился во двор.

– И ведь обязательно вернёт, – задумчиво проговорил купец. – Настоящий бессребреник. Таких в наши дни редко встретишь.

Старый следователь картинно закашлял, прерывая Игумнова:

– А знаете ли вы, дорогой Николай Васильевич, что сообщают по этому вопросу ваши соседи? Семеро разных свидетелей, независимо друг от друга, показали, что прежний ваш архитектор умер не от хворобы. Он застрелился, потому как вы ему мильён посулили, но не выплатили.

– Да откуда же они это взяли? Пустомели! Я того зодчего, как занедужил, в собственной спальне устроил. Лучших дохтуров к нему вызывал. А после уж за свои деньги и похоронил. Что касается обещанного мною вознаграждения, так я даже переплатил триста тысяч сверху. И все, до последнего гроша, отдал семье покойного. Об том расписки имеются. Желаете удостовериться?!

– Это все несущественно, – процедил Шпигунов. – Давайте вернёмся к расследованию.

– Так и вернитесь! Я все жду, когда вы всерьез займетесь этим делом, вместо того, чтобы точить лясы с соседями, рассылать телеграммы и убеждать меня в том, что я глупец. Вы ведь не разделяете подозрений этих скудоумцев, господин Мармеладов?

– Я пока не готов составить окончательное мнение. Мало фактов.

– Мало? Так вот вам ещё один: Маришка оставила свою любимую брошь.

– Золотую? – встрепенулся сыщик.

– Как раз-таки все золотые безделушки из шкатулки исчезли. Изумруды, рубины – все самое ценное. Хотя эти побрякушки – мои подарки, и тоже будут ей обо мне напоминать.

– Так то ж золото, – хмыкнул Нечипоренко. – Оно не пахнет.

Купец отмахнулся, даже не дослушав. Он обращался только к Мармеладову – единственному человеку в этой комнате, которому пока еще верил.

– А брошку серебряную бросила на дне шкатулки. Но это было самое дорогое для нее украшение…

– Ложь! – Шпигунов, в отличие от старшего товарища, не улыбался и не пытался скрыть своего презрения к хозяину дома. – Мы допросили всех слуг без исключения. Они утверждают: ваша любовница никогда не носила этой серебряной загогулины – ни в доме, ни на выезды.

– Правильно! – горячо согласился Игумнов. – Не носила! Потому что боялась обронить случайно, и потерять навсегда. Это единственная память об умершей матери. Не могла Маришка оставить ее, если бы ушла из дома по доброй воле.

– Вы все время что-то выдумываете! Так стараетесь убедить следствие в том, что в исчезновении госпожи Кондратьевой виноват некий таинственный незнакомец, будто…, – тут молодой следователь соизволил выдавить кривую ухмылку, – будто от себя подозрение отводите. Как знать, может вы и впрямь замуровали девушку в винном погребе.

– Опять на ту же мозоль мне наступаете! – воскликнул Игумнов.

– Не серчайте, Николай Васильевич, – Нечипоренко потянулся за грибным пирогом. – Это же не серьёзно, про погреб-то. В шутейном аспекте, так сказать-с…

– Вы до сих пор не удосужились проверить погреб? – сыщик старался не выдать своего негодования, но зрачки его сузились.

– Что же это, сударь, – насупился Игумнов, – теперь и вы глумиться вздумали?!

Старый следователь выбрал иной тон – ласково-снисходительный, так добрый учитель пеняет школяру, написавшему в тетрадке фиту вместо ферта.

– Нет, дорогой мой, не удосужились. Поскольку при любом расследовании важно опираться исключительно на факты, а пустые сплетни и городские легенды я никогда в расчёт не принимаю. И вам не советую.

– А разве вас не удивляет столь необычный сюжет для сплетни? – Мармеладов не изменился в лице, но в голосе его появились тревожные нотки. – Замуровал в подвале, да ещё и живьем, чтоб девица подольше мучилась. Целый готический роман, а не сплетня! Способна народная молва сочинять эдакие фантазии? Вряд ли. Люди простые, как правило, и предполагают самое простое: придушил, забил до смерти, бритвой по горлу – и в колодец… Народ мог выдумать, что купец зарыл труп в том самом погребе – ведь это куда как проще, чем замуровывать. Но нет, слух чрезвычайно конкретен и до ужаса точен. Стало быть, его непременно нужно проверить.

– Что же, раз так – идемте! – Игумнов кипел от праведного гнева. – Сейчас вы сами убедитесь, что все это полный бред!

Слуга принёс фонари – по одному в каждой руке. Купец выхватил тот, что горел ярче и первым спустился по боковой лестнице к тяжелой кованой двери. Зазвенел ключами, выбирая нужный.

– Никому не позволяю входить сюда без моего ведома! А то в прошлый раз привез заграничного вина, так эти басурманские отродья, – Игумнов покосился на слугу, – вылакали тишком все запасы. Потому ключи имеются только у меня и у Маришки. Даже дворецкому сюда входу нет.

Дверь со скрипом продавила затхлую темноту погреба.

– Что за дикий смрад? – отшатнулся Шпигунов. – Неужто там и впрямь покойница?

– Типун вам на язык! Это сыр. Я из Франции привёз не только вино, но и сундук, набитый понь-левеком, – купец поднял фонарь повыше и осветил большие сырные головы на полке у стены. – Вкус у него изумительный, но ароматец… Будто пузыри в трясине лопаются и выпускают наружу болотный газ. Пока везли из Парижа, провонял весь вагон. Пришлось купить этот вагон, иначе выгнали бы нас из поезда к чёртовой матери. Но что поделаешь?! Маришке сыр дюже понравился, да и я распробовал впоследствии… Не желаете угоститься?

– Нет, увольте-с! – ответил старый следователь, зажимая нос рукавом мундира.

– Зря. Впрочем, с непривычки запашок убийственный. Сундук, в котором везли, пришлось сжечь на заднем дворе – вонь так въелась, что уже не выветривалась. Но с вином и корочкой белого хлебца этот сыр восхитительно вкусен.

Мармеладов реагировал гораздо спокойнее, но старался дышать ртом. Он осматривал стены, сложенные из серого камня. Погреб внушительный: три комнаты следуют друг за другом, как бусины на чётках. Соединены арками, довольно низкими – не только купцу, но и остальным пришлось пригнуться, чтобы не расшибить лоб. В нишах справа и слева хранится вино, всего сыщик насчитал одиннадцать стеллажей, сколоченных особым образом, чтобы бутылки лежали с небольшим наклоном. Логика подсказывала, что для симметрии должен быть и двенадцатый, но в самой дальней комнате на этом месте высилась стена из темно-красного кирпича.

– А зачем эту нишу заложили? – спросил Мармеладов. – Причем наискосок, словно кто угол хотел отрезать. Странная штука. Кладка свежая и кирпич голландский. Дороговато выходит для обычной перегородки. Для чего она здесь, Николай Васильевич?

– Сие мне неведомо. Здесь прежде не было ничего такого. Может быть, Маришка поручила кому-то из слуг? Слышь, нечестивец! – он отвесил затрещину лакею с фонарём. – Кто эту хреновину построил?

– Не могу знать! – ответил пришибленный.

Шпигунов постучал в стену, прислушиваясь к глухому звуку.

– Меня терзают недобрые предчувствия…

Судя по вздыбленным волосам на макушке, купца посетила та же жуткая мысль.

– Ну, чего зенки лупишь? – накинулся он на слугу. – Кирку неси! Живо!

* * *

Два удара и свежая кладка поддалась: кирпичи из верхней части посыпались, а в образовавшемся проеме показалась белокурая голова.

– Маришка… Д-девонька моя…

Игумнов дёрнул с недюжинной силой, выламывая перегородку.

– Стойте! – приказал Нечипоренко властным голосом, которого от старого пня никто не ожидал. – Не прикасайтесь к ней. Во время расследования к трупам подходить запрещено.

– Особенно тем, кто находится под подозрением у полиции, – поддакнул его коллега.

– Да как же… Вы что же… Меня… Вот в этом… На секунду показалось, что взбешенный гигант разорвёт обоих следователей в мелкие клочки. Но тут он вновь бросил взгляд на мертвую девушку и разрыдался.

– Ну, будет, будет, – Нечипоренко снова принял тон чудаковатого деда, который вот-вот вытащит из кармана дымковскую свистульку, чтоб утешить расстроенного ребёнка. – Присядьте вот сюда, на камень. А ещё лучше, пойдемте на воздух. Там вы скорее придёте в себя, с мыслями соберётесь… Пойдёмте, Николай Васильевич.

Он подмигнул напарнику и тот шепнул слуге, чтобы пулей летел на Калужскую площадь, позвал городовых – двух, а лучше трех. Лакей кивнул и поспешил вслед за хозяином, забрав один из фонарей. Молодой следователь склонился над телом.

– Фу-у-у… Даже не знаю, что хуже смердит – она или этот треклятый сыр.

Бесцеремонно перевернул, осмотрел и ощупал.

– Надо же, а молва-то не врет! Госпожу Кондратьеву действительно замуровали живьем. Ударили в висок… Вот здесь синяк, видите? Потом заложили кирпичами. Вскоре она пришла в себя и попыталась выбраться – обратите внимание на сбитые кулаки и содранные ногти. Глядите-ка, и зубы сломаны… Похоже она даже грызла кирпичи от отчаяния.

Мармеладов порадовался, что купца увели. Любящее сердце не выдержало бы столь натуралистического описания.

– Лучше проверьте, что в карманах у покойной.

– В левом пусто. Так, а здесь что? – Шпигунов нашарил связку ключей. – Здесь доказательство виновности нашего ревнивца.

– Вы так думаете?

– А вы сразу не сообразили, господин Мармеладов? Давайте я растолкую. Игумнов давеча сказал, что от винного погреба лишь два ключа. Один все это время хранился здесь, в кармане у покойницы. Ergo убийца не смог бы закрыть им дверь, когда выходил из погреба. Но сегодня, когда мы спустились сюда из столовой, дверь была заперта. Ergo, у убийцы был свой ключ. А кто открыл дверь? Игумнов. Ergo он убийца и есть.

Фёдор азартно пританцовывал на месте, не замечая, что поступает на волосы убитой барышни.

– Итак… Кх-м. Итак, скорее всего, он в тот вечер уехал в ресторан, но только притворился пьяным. К полуночи тайно вернулся в дом и в очередном припадке ревности ударил любовницу в висок, – рассуждал следователь вслух. – Госпожа Кондратьева лишилась чувств, а купец испугался, что зашиб насмерть. Уволок тело в погреб, где его не потревожит внезапный свидетель – сам признался, что слугам сюда вход запрещён. Здесь барышня очнулась, скорее всего, от дикой вони этого мерзкого сыра. Заявила, что жить с Игумновым более не намерена и немедленно уйдёт. Тут он осерчал ещё сильнее – заметили, это человек больших страстей и в гневе он наверняка страшен, – и выдумал ей такое жестокое наказание. Замуровал. А после уж вернулся к «Яру» и стал пить по-настоящему, создавая себе алиби. Да, это единственно возможное объяснение. Согласны?

Сыщик покачал головой, но потом сообразил, что в темном погребе этот жест не слишком заметен, и решительно произнес:

– Нет.

– Нет? – удивился Федор.

– Нет. Ваши умозаключения построены на факте, что один из двух ключей от погреба был замурован вместе с девушкой. Но вы ведь даже не проверили этого! В этой связке их около дюжины. Откуда вам известно, что убийца не отобрал ключ от погреба силой еще до того, как втащил сюда Маришку. Может, он снял его с кольца, пока девушка была без сознания, а остальные подбросил обратно в карман?

– Э-эм… И что же вы предлагаете?

– Не делать скоропалительных выводов, пока не убедитесь – подходит ли хоть один из ключей к здешней двери.

Шпигунов поднял фонарь с пола и заторопился к выходу, бормоча нечто не слишком лестное в адрес сыщика-задаваки. На лестнице он споткнулся и выругался, уже во всю силу своего голоса:

– Эх, чтоб тебя!

Руки дрожали от злости, поэтому следователь долго не мог попасть в замочную скважину, да и не подходили ключи. Только седьмой по счёту провернулся и защелкнул язычок. Не веря своей удаче, Фёдор отомкнул замок и снова его закрыл.

– А я что говорил?! – хмыкнул он, поворачиваясь к Мармеладову. – Теперь убедились? Этот ключ был замурован, а подвал – заперт. Ergo убийца все-таки Игумнов!

Сыщик взял фонарь и вернулся к убитой девушке. Шпигунов шел следом, наморщив нос, но даже противный сырный запах не стер с его лица торжествующей ухмылки.

– Вы верно подметили, Игумнов – натура страстная. Если бы купец ударил девушку, – Мармеладов бережно прикоснулся к темно-фиолетовому кровоподтеку на виске убитой, – она бы уже не очнулась. Игумнов в припадке ярости сдержать свою медвежью силушку вряд ли сумел бы. Здесь действовал кто-то послабее. И рука поменьше, – он сжал кулак, примерился, – даже моей. А у купца вон какая лапища!

– Но вы же сами говорили… Если один из ключей подойдёт к замку… И ведь подошёл…

– Подошел и меня это, признаться, весьма смущает. Игумнов и вправду мог притвориться пьяным, вернуться тайком, замуровать. Но эта версия разбивается об увесистый аргумент, – сыщик вспомнил булыжник, влетевший в окно его квартиры. – Зачем тогда он привлек к этому делу меня? Будь купец убийцей, ваша неторопливость в расследовании пошла бы ему только на пользу. Всего-то надо подождать пока придут ответы на телеграммы. В одной из них наверняка упомянут русскую барышню с каким-нибудь кавалером – мало ли таких отдыхает на заграничных морях?! В этом случае Игумнов позволил бы вам убедить себя в том, что Маришка сбежала по доброй воле, и скрыл бы преступление. Нет, настоящему убийце было бы совершенно не выгодно звать меня на подмогу. Это идёт в разрез с логикой и не имеет смысла.

Шпигунов машинально кивнул, но тут же набычился, не желая так быстро отказываться от своей теории, и потряс над головой связкой ключей.

– Но факт остаётся фактом. У купца оказался единственный ключ от запертой комнаты, в которой убили девушку. Как, скажите на милость? Ка-а-ак?!

– Могу сходу предложить два простых объяснения, – пожал плечами Мармеладов. – Во-первых, вы не станете отрицать, что у преступника была возможность сделать слепок с ключа Маришки, пока она лежала здесь, на этом грязном полу, без сознания. Потом убийца замуровал несчастную, прикрыл дверь и уехал делать ключ. А замкнул на следующий день. Тут для него никакого риска: Игумнов пьёт в кабаке, а слуги в погреб соваться не станут – опасаясь гнева хозяина.

– Ну-у-у, допустим, – нехотя согласился Шпигунов.

– Во-вторых, убийца мог вытащить ключ у купца в ресторане. «Яр» уже давно не тот, что прежде, там теперь много сомнительных типов ошивается. Представьте, что кто-то из них приехал сюда, на Якиманку, совершил злодейство, а после запер погреб и незаметно сунул ключ в карман Игумнова.

– Незаметно? Такую железяку – и незаметно для купца?

– Так ведь он же пил до беспамятства. Забыли? Из пушки стреляй, и то не почувствует!

– Ах да… Он же пил, – рассеянно повторил следователь, – Но все-таки ваша версия с таинственным убийцей куда сложнее… С какого перепугу кому-то убивать молодую барышню? В чем выгода? Украсть несколько платьев и золотишко? У купца был мотив поосновательнее, был ключ, была возможность спрятать труп и саквояж с побрякушками… Предположим, что вас он пригласил нарочно, дабы окончательно отвести от себя подозрения – смотрите, дескать, как я стараюсь барышню отыскать! Он же не думал, что вы и впрямь в погреб полезете.

– Почему же тогда купец не спрятал ту серебряную брошку и любимые платья Маришки? Зачем убеждал нас, что она не могла сбежать без всего этого?

Шпигунов задумался, но быстро нашёлся:

– Опять же, подозрения от себя отводил. Хотел, чтоб мы именно так и подумали: любовник-то про брошку знал, ergo виноват чужой.

– Ну-у-у, допустим, – передразнил Мармеладов. – А кто тогда пустил слух о замурованной в погребе девице? Ведь эта байка сыграла против Игумнова. Какой человек в здравом уме станет так себе вредить? Нет, здесь явно замешан кто-то ещё…

– Или купец не был в здравом уме! – в голосе Федора звучало самодовольство. – Я разгадал сей ребус. Игумнов упился водкой до такой степени, что совершенно позабыл как убил барышню. Потому и развил бурную деятельность, за розыск Маришки радел… А слух о замурованной девице родился из его пьяного бреда в ресторации. Любой халдей мог услышать, а они те еще сплетники.

Сыщик задумчиво поставил фонарь на земляной пол, обеими руками расправил голубой шёлк платья, закрывая голые колени покойницы.

– Слишком много «если». Все доказательства в этом деле условные. Нет четкого следа, который бы однозначно указал на купца Игумнова, либо на другого виновника, – он поднял глаза на Шпигунова. – Вам хочется поскорее раскрыть дело – для карьерного роста это полезно. Но нельзя торопиться…

– Господин Мармеладов! – холодно оборвал его следователь. – Благодарю за подсказки, но вынужден попросить вас впредь воздерживаться от подобных заявлений. Особенно в присутствии третьих лиц. Вы намного старше меня годами, но я никому не позволю себя поучать! Ведь в этом случае становится заметно, что вы сомневаетесь в моих следственных талантах и в умении вычислить убийцу путем собственных размышлений. Ergo все это крайне вредно для моей профессиональной репутации, – Федор даже ногой притопнул для пущей убедительности, – Надеюсь, я достаточно ясно изложил свою просьбу?

– Кристально ясно. Не оставляя возможностей для иного толкования, – сыщик улыбнулся в темноте. – Но пока в этом погребе нет третьих лиц, и вашей репутации ничего не угрожает, позвольте дать вам последний совет.

– Я вас слушаю.

– Забудьте про это латинское словечко. Ergo… Вам кажется, что употребляя его, вы выглядите умнее. Но это не так.

Юноша поник головой и обиженно засопел, но тут же затаил дыхание. – Глядите… А это что?

Он опустился на четвереньки и схватил один из кирпичей. Поднес к фонарю, чтобы лучше рассмотреть.

– Нет четкого следа, а? Вот вам! Куда уж четче!

На кирпичном боку расползлось неряшливое пятно засохшего цементного раствора, а поверх него виднелся оттиск четырех пальцев и верхней части ладони. Огромной ладони.

Шпигунов ринулся наружу, забыв про фонарь и неоконченный разговор с сыщиком. Выскочил на улицу, щурясь от яркого солнца. У крыльца стоял купец. Двое городовых стерегли его, придерживая за локти.

– …проедем, уточним пару деталей. Для протокола, – увещевал старый следователь. – Чистая формальность.

Молодой следователь молча вцепился в правую руку Игумнова – тот не сопротивлялся, – и приложил к оттиску.

– Совпадает!

– Что это за каменюку вы принесли? – забеспокоился купец.

– Идеально совпадает! Видите? На этом оттиске мизинец слишком короткий. А у вас, Игумнов, как раз одной фаланги не хватает! Давно ли?

– С самого детства. Мне лет шесть было, когда я сунул руку в ткацкий станок. Дурак был, захотелось челнок поймать. Кровищи тогда натекло…

– Вы арестованы! – Шпигунов захлебывался эмоциями, да и как тут не ликовать: первое дело, раскрытое самостоятельно, и сразу такая жуткая и таинственная история. – Ключ от погреба был только у вас, Игумнов. Ладонь по размеру подходит. Мизинец искалеченный. Все указывает на виновность вашу!

– Можно ещё сравнить узоры на подушечках пальцев, – предложил сыщик, глядя на разыгравшуюся сцену с высокого крыльца. – Для пущей уверенности.

– Что за бред, господин Мармеладов?! – нахмурился старый следователь. – Какие еще узоры?

– Я прочёл недавно статью Вильяма Гершеля. Этот англичанин много лет служил в восточных колониях. Однажды заметил, что неграмотные индусы и китайцы вместо подписи окунают в чернила палец и прикладывают к документу. Заинтересовался, стал изучать эти оттиски. Представьте себе, осмотрел тысячу разных следов и не нашёл ни одного совпадения. Из этого Гершель вывел, что линии на кончиках пальцев складываются в особые рисунки, по которым можно опознать человека.

– Глупость редкостная, – усмехнулся Федор. – Неужели вы и впрямь думаете, что полиция будет подобной ерундой заниматься? Нам и так доказательств хватает.

Развернулся на каблуках и горделиво зашагал к казенной карете. Нечипоренко кивнул городовым.

– Уведите арестованного. Потом тело из погреба вытащите. Чего же ей, бедняжке, не упокоенной лежать, – он перекрестился и вздохнул. – А сбежала бы, девонька, от старого ревнивца, жила бы долго и счастливо. На балах бы танцевала.

– Вот уж вряд ли, – возразил сыщик.

– Как это понимать, сударь? Федя – следователь цепкий, хоть и не имеет богатого опыта. Ежели он утверждает, что оттиск на кирпиче обличает Игумнова, то я ему верю. А вы не верите?

– Нет. Теперь я окончательно убедился, что именно этот оттиск на кирпиче купца и оправдывает.

Нечипоренко присвистнул.

– Эвон как! Может вам известно, кто убийца? Так скажите уж. Уважьте старика.

– Простите, не имею привычки обвинять кого-то без четких доказательств.

– Понимаю, в чей огород камешек. Хе-хе-хе… Что же, воля ваша. Ищите свои доказательства, – старик любезно поклонился на прощание. – А Николаю Васильевичу придётся пока в холодной посидеть.

Мармеладов вернул поклон.

– Это не беда, если невиновного на одну ночь в арестантскую запрут. Беда будет, если безжалостный душегуб избежит наказания.

* * *

– Ну и дом себе отгрохал этот стервец! – визгливый голос раскатился по всей Якиманке. – Не дом, а пряник.

Мармеладов оглянулся. Из полицейской кареты выпрыгнул Федор Шпигунов. Подал руку высокой некрасивой женщине, одетой богато, но безвкусно. Она замерла на ступеньке, придирчиво осматривая красно-белые хоромы.

– Изнутри, поди, сплошной изюм и патока? Надобно взглянуть.

Волосы ее чуть тронула седина, однако судя по глубокому декольте платья, женщина продолжала молодиться. Она поднялась на крыльцо, где сыщик беседовал с кучером. Окинула обоих презрительным взглядом и замахнулась на двустворчатые двери. Постучать не успела – швейцар раскрыл их как всегда вовремя.

– Чего изволите?

– Войти хочу.

– Это Варвара Платоновна Игумнова, – подскочил с пояснениями Федор. – Законная супруга Николая Васильевича.

Он сделал особенное ударение на слове «законная» и махнул рукой, мол, отойди с дороги. Швейцар покачал головой:

– Простите великодушно, но хозяин не велел пускать в этот дом свою законную супругу, ни при каких условиях.

Губы купчихи сжались в тонкую линию.

– Хозяина твоего вчера арестовали по обвинению в убийстве. Мне об том телеграмму прислали и я сразу приехала из Ярославля. Игумнов на каторгу пойдет, как Бог свят. Значит, теперь я здесь хозяйка. В сторону, мозгляк!

Швейцар не дрогнул. Выпятил челюсть, расставил ноги пошире. Приготовился стоять до конца. Но тут за его спиной возник дворецкий.

– П-проходите, Варвара…

– Платоновна. Так-то лучше. А ты мне нравишься. Весь такой сахарный, что ажно липнешь. Понимаешь, откуда ветер дует, – она потрепала дворецкого по щеке и огляделась по сторонам. – Да уж, чистый пряник… Где тут столовая?

– Наверх по лестнице, – старый следователь вышел из кареты последним и насилу догнал остальных.

– Чаю подай туда! – указательный палец больно ткнул дворецкого в лоб. – Калачей и баранок.

– Водочки бы, – подсказал Нечипоренко. – Анисовой бы. Мы же здесь не по службе-с.

Но Игумнова проигнорировала просьбу.

– Конфекты неси, – добавила она. – А то с дороги умаялась.

– С-слушаюсь.

Полицейские пошли следом за купчихой. Мармеладов, помедлив пару мгновений, тоже поднялся по лестнице. В столовой лакеи суетливо накрывали столы, резали пироги на широкие ломти. Самовар распалился до предела, шипел и плевался горячим паром. Купчиха тоже кипела, но совсем по другой причине.

– …брешет направо и налево, что сам всего добился. Куды там! Мануфактуру строил ещё Затрапезнов, вот то был великий купец. Всю империю в свои ткани одел – от царской семьи до голозадых крестьян. Парусину какую делал. Скатёрки, салфетки. Канифас! А муж мой – никчемный коммерсант. Фабрики в наследство получил. Пришёл на все готовое… Единственный цех, который самолично открыл в молодости, развалился два года назад. Не умеет он на века строить. Вот и семью тоже…

Она заплакала, скрывая лицо в белоснежном платке.

– Вы несправедливы к Николаю Васильевичу. Нет, я понимаю. Понимаю прекрасно, что вы смотрите через призму, – Нечипоренко замялся, подбирая слова, – загубленных отношений… Но ежели взглянуть не предвзято, хотя бы на этот особняк. Сумел ведь построить, без преувеличения скажу, украшение всего Замоскворечья. Хоть у него и дурная слава.

– У муженька-то моего? Не удивительно!

– У дома.

– А чегой-то? – Игумнова покрутила головой. – Хороший дом. Нравится мне все больше и больше. Ну, давайте уж почаевничаем!

Мармеладов первым откликнулся на это приглашение, уселся во главе стола и с хрустом отколол щипцами изрядный кусок от сахарной головы.

– Стало быть, Варвара Платоновна, вы всю ночь в коляске тряслись? Такое путешествие для людей нашего возраста может аукнуться ломотой в спине…

– Пф-ф-ф! Да на кой мне коляска-то? На поезде приехала.

– Но ведь утренний поезд из Ярославля не поспел бы к этому сроку. А вчерашний выехал еще до того, как вашего супруга арестовали, – сыщик помешивал чай серебряной ложечкой. – Это что же получается… Вы приехали в Москву накануне?

– Пусть даже и так, что с того? Я приехала загодя, к святым мощам приложиться, – тут она снова пустила слезу. – У Параскевы Пятницы вымолить, чтоб мой непутевый муж оставил эту лахудру белобрысую и в семью вернулся.

– Да уж, тяжелый крест вам приходится нести, – сыщик сочувственно кивнул. – Особенно, когда любовница мужа глаза мозолит. Где вы ее видели? В театре?

– Никогда я этой змеюки не видала. Да у меня бы глаза лопнули в тот же миг! – купчиха вытерла глаза и злобно запыхтела. – А вы вообще, сударь, кто такой будете? Что за право вам дадено вопросы задавать в моем… В этом доме?

– Ах, я совсем забыл о приличиях… Позвольте представиться. Мармеладов Родион Романович. Меня нанял ваш супруг для того, чтобы оценить коллекцию французских вин. Знаете ли, после нескольких лет, прожитых в Париже, я, пожалуй, могу считаться знатоком в данном вопросе. Вчера я успел заметить в погребе дюжину весьма дорогих бутылок. Не желаете взглянуть?

– Не пойду я туда. Зачем мне?

– Как это зачем? Поскольку Игумнов, судя по заверениям полиции, виновен и вряд ли уже выйдет на свободу… Я готов сделать оценку винных запасов для вас.

– Не желаю спускаться в вонючее подземелье. Вам интересно, вы и ступайте. Слуги проводят.

– А вы, стало быть, не желаете?

– Не желаю.

– Да-а-а… Возвращаться на место преступления – это всегда трудно. Не хотите смотреть на обломки кирпичной стены, за которой оставили Маришку умирать? Пугает собственное злодейство? – сыщик как ни в чем не бывало отхлебнул чаю и захрустел баранкой. – Ведь это вы погубили любовницу мужа.

– Я? – купчиха побледнела, но держалась по-прежнему высокомерно. – Да что вы сочиняете?! Я никогда в тот погреб не спускалась.

– Тогда откуда знаете, что там воняет? И что Маришка была именно «белобрысой»? Когда люди врут, они стараются контролировать глаголы – ведь врут про свои действия. А глаголом соврать легко! Всего-то надо впереди поставить отрицательную частицу. «Не видела», «не спускалась»… Но прилагательным обманщики должного внимания не уделяют, именно эти неосторожные оговорки чаще всего и выдают лгунов.

Лицо купчихи пошло пунцовыми пятнами. Она прижала руку к груди и задышала шумно, как перед обмороком.

– Что за чушь вы несёте?! – возмутился Шпигунов. – Следствию доподлинно известно, что виновен в убийстве купец Игумнов. У него был мотив – ревность. А какой мотив у Варвары Платоновны? Только не говорите, что и у нее – ревность… Она мужу все прощала. Два года жила в слезах, знала, что супостат в Москве с другой амуры крутит. Однако же, продолжала любить супруга. Кротко ждала, когда одумается и вернётся. Все-таки перед Богом венчаны… Правильно я излагаю, госпожа Игумнова?

Та кивнула, обрадованная неожиданной поддержке, и снова потянулась за платком.

– Я и не собирался упоминать о ревности. Не тот случай, – спокойно сказал Мармеладов. – Здесь, Федор, налицо иной мотив: жадность.

– Что вы себе позволяете?! – вспыхнула купчиха.

– Давайте начистоту. Мужа вы не любили, а белокурую лахудру так и вовсе ненавидели. И дело тут не в ревности, а в жадности. Муж пытался откупиться от вас фабрикой с ежегодным доходом в миллион рублей. Но вам было мало. Хотелось на все мужнино имущество лапу наложить. Смотрите-ка, ему ещё не вынесли приговора, даже суд не начался, а вы уж примчались, чтобы домом завладеть. Это ли не доказательство вашей чрезмерной алчности?

– Полегче, сударь. Полегче, – Нечипоренко примирительно поднял руки. – Всем нам хочется иметь лишнюю копеечку на старость. Но не каждый ради этой копеечки решится на убийство.

– А если на кону двадцать пять миллионов рублей?

– Ско-о-олько?! – изумились оба следователя.

– Это ещё по самым скромным оценкам, – усмехнулся сыщик. – Я вчера вечером побеседовал с влиятельным мануфактур-советником… Нет, фамилию не назову, он согласился консультировать меня анонимно. Но именно в такую сумму оценивают в деловых кругах капитал купца Игумнова. И вот представьте себе, господа, все эти деньги могли проплыть мимо законной супруги. Если бы Маришка родила ему наследника.

– Смотри-ка ты… Верно! – старый следователь хлопнул себя по лбу. – Она молодуха, успела бы ещё дюжину карапузов нарожать. И тогда Николай Васильевич завещал бы все детям, а вас, Варвара Платоновна, оставил бы на бобах.

Купчиха возмущенно отвернулась, глядя в распахнутое окно на синее небо и далекие купола церкви.

– А вы на днях узнали ужасную новость. Маришка привезла из Франции вонючий сыр И употребляет эту мерзость фунтами. Вы сразу заподозрили неладное. Уж не понесла ли она? Ведь многие дамы в положении меняют гастрономические привычки и начинают есть всякую гадость. Организм требует. Вы перепугались донельзя и тайно приехали в Москву, чтобы любовницу со свету сжить. А тут – подарок судьбы. Ваш муж с зазнобой крепко поссорился и укатил в ресторацию. Вы-то про его загулы давно знаете, вот и сообразили, как лучше все обставить. Убили Маришку, спрятали тело, а потом скрывались у подруг или в гостинице. Уверен, это легко установит полиция.

– Установим, – согласился Нечипоренко. – А чего же не установить? Ежели был такой факт, мы его обязательно установим.

– По тому же адресу вы непременно найдете и саквояж, который госпожа Игумнова унесла из комнаты Маришки, – сыщик сломал в руке баранку и макнул кусочек в чай. – А в нем платья и украшения из шкатулки, которые забрали, чтобы запутать следствие. Другая бы выкинула опасные улики в реку, но жадная женщина золото и каменья обязательно сохранит.

Нечипоренко кивнул. Но его молодой коллега не собирался так легко сдавать позиции. Шпигунов чувствовал, что дело рассыпается на глазах, а с ним рухнут и мечты о блестящей карьере. Поэтому судорожно соображал, чем разбить логичные доводы Мармеладова. И тут вспомнил про камень.

– Ха! Вы не учли главную улику, – в запальчивости воскликнул Федор, – Вот!

Он бережно достал из пузатого портфеля свёрток, размотал тряпицу и показал осколок кирпича с оттиском пальцев.

– Это отпечаток правой руки Игумнова. Установлено полное совпадение по размеру и форме. Мизинец срезан ровно так же, как и у купца. Любой суд признает, что этот след мог оставить только убийца, когда замуровал Маришку.

Сыщик кивнул.

– Безусловно, именно этот слепок и выдаёт виновника. А вместе с тем, полностью обеляет Игумнова.

– Вы нарочно меня дразните? – обозлился молодой следователь. – Как же он может обелять, если установлено, что это и есть ладонь Игумнова! Вот же, мизинец срезанный.

– А соседний палец вы осматривали? – сыщик постучал ногтем по оттиску. – Безымянный.

– Он тоже совпал по размеру. Этого достаточно для…

– Присмотритесь внимательнее. Чего здесь не хватает?

Шпигунов уставился на уже знакомую картину – четыре пальца, половина ладони… Чего здесь нет? Поди, разбери, когда ярость туманит глаза. Сморгнул раз, другой, но все равно ничего не увидел. Нечипоренко догадался прежде него.

– Эвон ка-а-ак! – протянул старик. – А кольца-то обручального и нет.

Федор не сдавался. – Подумаешь… Он просто снял, чтобы в цементе не запачкать. А потом снова надел.

Сыщик покачал головой.

– В том-то и дело, что кольцо давно уже не снимается. Купец намедни жаловался, что и рад бы избавиться, но за двадцать лет крепко впилось в палец.

– Но тогда получается…

– Что этот отпечаток ладони был сделан больше двадцати лет назад, – Мармеладов потёр переносицу и налил себе еще чаю. – Я ещё вчера увидел это несоответствие и понял, что купец не виновен. Но его пытаются опорочить те, кому выгодно избавиться сразу и от Маришки, и от Игумнова. Список подобных лиц весьма короткий, Варвара Платоновна занимает в нем первую строчку. И когда она сегодня появилась, у меня не осталось сомнений, кто убийца.

– Постойте… Откуда же взялся этот камень?! – Шпигунов напоминал человека, поставившего все сбережения на лошадь, которая долго лидировала в гонке, но пала за пять саженей до финиша.

– Так ведь достопочтенная купчиха сама подсказала. Фабричный цех, построенный Игумновым в Ярославле, недавно развалился. Плохой кирпич использовали, даже по этому образцу видно. Но цемент замешали отменный, вот пальцы и сохранились. Варвара Платоновна, неужто вы сами опознали руку мужа?

– Мать его… Вера Ивановна, – всхлипывала купчиха. – Как увидела, вцепилась: «Память великая! Сыночек родимый в Москву подался, так хоть частичку мне оставил»… Берегла пуще глаза. Померла зимой, а я сундуки перебирала и нашла. Не стала выбрасывать, так и лежал камушек. Вдруг, думаю, пригодится.

– А он и пригодился, чтобы свалить убийство на мужа, – Нечипоренко озирался по сторонам в поисках графина с анисовкой и, не найдя, пробормотал под нос. – Ох, как же злы и бездушны бывают иной раз бабы.

– Подождите! – жалобно проблеял молодой следователь. – Я не могу взять в толк, каким образом госпожа Игумнова попала в дом? Швейцар сегодня не признал купчиху. Ergo… Ну, в смысле… Значит, прежде не видел. А видел бы – на порог не пустил, ибо запрещено хозяином. Но ведь другого входа в дом нету.

– Есть. Хотя и не столь очевидный.

Мармеладов встал из-за стола, прошелся по комнате и уселся на подоконник.

– Вы же помните, как в это самое окно всунулся зодчий Бориска? Убийцы пошли тем же путём – со двора, по приставной лестнице. После заката это можно сделать незаметно. Фонарей на той стороне нет.

– Убийцы? Вы сказали именно так: у-бий-цы?! – переспросил Нечипоренко. – То есть Варвара Платоновна не в одиночку все это вот…

Сыщик откинулся назад, удерживаясь руками за подоконник. Выглянул, стараясь остаться незамеченным со двора. Потом спрыгнул, вернулся к столу. долил в свой стакан кипятку, отхлебнул чаю и, словно спохватившись, ответил:

– Без сообщника такое убийство женщине совершить невозможно. Даже очень сильной женщине. Сами представьте. Нужно оттащить бесчувственную соперницу с погреб. Потом туда же принести кирпичи, замешать цемент… Да вы посмотрите на ее пальцы – чистые, ухоженные. Без единой царапины. Нет, сообщник у госпожи Игумновой был наверняка. Причем в этом самом доме.

– Кто-то из слуг, – старый следователь хлопнул по столу, чайные блюдца подпрыгнули и зазвенели.

– Может быть, дворецкий? – предположил Фёдор, уже не сомневавшийся в виновности купчихи. – Слишком быстро он сдался под напором.

– А кто бы не сдался, когда такой таран надвигается? – хмыкнул Мармеладов. – Вы тоже поспешили Варвару Платоновна из участка побыстрее спровадить и даже до Якиманки подвезли. Нет, дворецкий в сообщники не годится. Трусоват и к тому же белоручка, у него даже ногти бархоткой отполированы. Вряд ли он сумел бы так ровно уложить кирпичи в погребе. Да и раствор замешать под стать тому, на котором застыл отпечаток… Это мог сделать лишь один человек – новый архитектор, нанятый купцом.

– Бориска? – ахнул Нечипоренко.

– Он самый, – кивнул Мармеладов. – Сегодня утром кучер рассказал мне, что в ресторан «Яр» к Игумнову приезжал только зодчий. Дважды наведывался: в первый раз взять денег на какие-то отделочные работы, а в другой раз, чтобы сдачу вернуть.

– То есть сначала украл ключ, – мрачно подытожил Шпигунов, – а во второй приезд подбросил обратно.

– По всему выходит, что так.

– И как сподобился на такое? – спросил старик. – Неужто ради денег? А строил из себя бессребреника.

– Дело тут вовсе не в деньгах, – сыщик пристально посмотрел на Игумнову. – Признайтесь, Варвара Платоновна, он ведь ваш любовник?

Купчиха подняла заплаканное лицо, от рыданий ее грудь ходила ходуном.

– А чем я хуже мужа? Ему, значит, можно заводить шашни с молодухой… А мне… А я… А он…

И вдруг сорвалась с места, бросилась к окну:

– Боря! Боренька! Беги, хороший мой! Спасайся! Им все известно.

Шпигунов ухватил ее за талию и силой усадил в кресло.

– Что вы себе позволяете, госпожа Игумнова?! Та не отвечала, лишь повторяла сквозь слезы:

– Только бы не поймали! Господи! Господи! Только бы не поймали!

– Ох-ох-ох, ну и закавыка, – проворчал Нечипоренко. – Фёдор, дружочек, приведите сюда этого зодчего. Запишем его показания, а там уж…

– Это будет весьма затруднительно, – Мармеладов взболтал остатки чая в стакане, чтобы допить весь нерастворившийся сахар. – Когда я выглянул из окна, Бориска стоял на лестнице неподалёку. Делал вид, что вензеля на карниз навешивает, а сам прислушивался к нашим разговорам. Уверен, как только купчиха завопила, он спустился и дал стрекача. Хотя, если вы поторопитесь, то ещё успеете перехватить его где-нибудь в ближайших переулках.

Шпигунов высунулся в окно по пояс и попытался дотянуться до лестницы, но та была слишком далеко. А зодчий и вправду улепетывал к дальнему забору.

– Ах ты, чертяка бессребреная! Стой, паскудник! Сто-о-ой!

Молодой следователь побежал по коридору к главному входу, матерясь и выкликая подмогу. Уже на пороге он зацепился за резную фигуру на двери. Модный сюртук затрещал, раздираясь по шву, а Федор взвыл на всю Якиманку:

– Пришибу гаденыша!

Нечипоренко остался подле купчихи, которая перестала рыдать и теперь лишь тихонько взвизгивала от страха.

– Господин Мармеладов, вы такой предусмотрительный человек, все подмечаете и о многом догадываетесь заранее. Это я не в качестве комплимента, вы не подумайте. Скорее, наоборот. Вопросик имеется. Как же это вы проворонили зодчего? Неужели и впрямь дадите извергу сбежать?

– Разумеется, нет! Как только вы приехали, я велел кучеру поставить крепких мужиков у всех выходов со двора и из дома, не пропуская ни единой лазейки. Марина Александровна была хорошей хозяйкой и слуги ее любили. Потому убийцу барыни не упустят.

– Хе-хе! А Федю чего же не остановили? Впрочем, ему полезно побегать. Когда за преступником гонишься, голова маленько остужается. Еще же ведь перед Игумновым извиняться, за оскорбления на вчерашнем допросе. Кто ж знал, что оно так обернется? Хотя да, вы знали…

Купчиха сползла с кресла и встала на колени посреди комнаты.

– Не виноватая я! Борис девку замуровал. Вот вам истинный крест! Я только ударила эту шлюху со зла, да так и бросила. А он, злодей, остальное придумал: и про стену, и про погреб. И слух про замурованную девицу он распускал. Его вяжите, подлеца. А я не виноватая-я-я.

– Бросьте ломать комедию, Варвара Платоновна! Ваши слова смердят сильнее, чем французский сыр в погребе. То, что вы привезли в Москву эту каменюку, – сыщик взял в руки кирпич с отпечатком ладони, – доказывает, что вы заранее планировали убить Маришку, а всю вину свалить на мужа. Теперь оговариваете любовника, чтобы снисхождения суда добиться. Но убедить меня в помутнении мыслей на почве страсти вам не удастся. Я под присягой готов подтвердить, что вы совершили хладнокровное убийство.

Старый следователь посмотрел на Мармеладова с восхищением.

– Душа-человек! И убийство раскрыл, и купца обелил. Да ещё и повод для развода ему даете прекрасный – супруга созналась в неверности при свидетелях. Даже если она разжалобит присяжных и тюрьмы избежит, все одно – развод. Купчина не поскупится, вознаградит по-царски, – Нечипоренко пожевал губами. – Он как узнает, небось, запляшет от радости.

– Вот уж вряд ли. Не сорвись Игумнов в тот вечер, Маришка жива бы осталась, – сыщик опустил кирпич в вазу с шоколадными конфетами. – И этот камень с его души уже никто никогда не снимет.

Люди гибнут за металл

Коренастый незнакомец протиснулся в дверь бочком, пыхтя и отдуваясь. С промокшего насквозь макинтоша стекала вода, а на голове поблескивал рупор от граммофона, надетый вместо шляпы.

– Вы что же, в таком виде шли по улице?! – удивился Мармеладов. – Признаюсь, мне в жизни тоже приходилось носить причудливые головные уборы, но вы с этой трубой меня перещеголяли. Оригинальный способ укрыться от дождя.

– Нет, что вы. От дождя я прячу пластинку, – посетитель высвободил из-под плаща короб, укутанный в клеенку. – Позвольте, я поставлю граммофон? Руки оттягивает, cholera, сил уж нет никаких!

Сыщик посторонился, пропуская нежданного гостя к столу. Тот выдохнул с облегчением и начал разматывать клеенку.

– Не подумайте дурного, я вовсе не сумасшедший. Просто эту чертову штуку не запихнешь в подмышку, вот и пришлось…

Он приподнял золоченую загогулину за уголок, словно цилиндр.

– Дульцкий. Конрад Дульцкий. Звуковой мастер фирмы «Берлинер и Ко». Тысяча извинений за то, что вторгся без приглашения, но… Вы непременно должны это услышать!

Коротышка приладил трубу к граммофону.

– Я не люблю музыку, – предупредил сыщик, с любопытством заглядывая в рупор, расписанный изнутри зелеными листьями.

– Я тоже. Слушать одну и ту же песню по сто раз в день весьма утомительно. Мне ведь приходится лично проверять качество каждой пластинки… Но куда больше раздражают капризы господ артистов!

Дульцкий выудил из жилетного кармана табакерку и вытряхнул на ладонь дюжину серебряных иголок. Выбрал одну, остальные ссыпал обратно в коробочку.

– Третьего дня довелось записывать Шаляпина. Матерь Божья, как он рычит! Иглу сметает в сторону, будто ураганом – такой напор, такая страсть. Несколько заготовок запороли, пока подладились под его чертов бас. Федор Иванович спел четыре арии из разных опер, а под конец, несколько народных песен. Запросил три тысячи рублей за все. Дорого, да. Но кто же откажет самому Шаляпину?!

Он сдул пылинки с черного диска.

– К тому же половину суммы дал Савва Иванович. О, знали бы вы, как он обожает оперу.

– Очевидно, не настолько сильно, раз уплатил лишь половину, – улыбнулся Мармеладов.

– Зато он пригласил нас делать запись в своем доме на Сретенке. В музыкальной гостиной… Гостиная, ха! Это целый театр! Настолько огромный зал, что там даже рояль не сразу в глаза бросается. Рояль! Это вам не безделица. Например здесь, – Дульцкий оглядел комнату сыщика, – рояль точно не уместится… А в гостиной у Мамонтова кресла для публики в пять рядов! И вместо декораций, представьте себе, огромные стеклянные двери распахнуты прямо в цветущий сад. От этой красоты Шаляпин пришел в благодушное настроение и спел просто божественно. Потом уселся к столу, выпил водки и потребовал прослушать записи. Я поставил «Ноченьку». Ах, как трогательно она звучала. Нежно, невесомо… Федор Иванович слушал, склонив голову. До самого конца, до последней протяжной ноты… А потом схватил диск и сломал пополам. Будто бес в него вселился. Кричит: «Врешь! Нельзя такое народу отдавать!» И глазами вращает так жутко! Вторую пластинку сдавил своими ручищами, осколки во все стороны так и брызнули. Остальные в камин швырнул. «Врешь, кочерыжка! Вр-р-решь!» Словно раскаты грома. Словно канонада на поле боя! Мамонтов бросился его успокаивать, а за ним и все семейство. Меня вытолкали взашей, не слушая возражений. Я кричу: «Аппарат верните!» Куда там… Три часа под окнами простоял, пока артист не уехал. Потом только пустили…

Звуковой мастер вздохнул и начал крутить ручку граммофона.

– Собрал я чемоданы, выгреб осколки из камина. Смотрю, а одна пластинка целехонькая. Повезло, что огня не зажигали, тот день, по счастью, теплый выдался. Не то, что нынешние хляби… Забрал ее с собой, все-таки хоть какая-то память.

– Деньги вам Шаляпин, разумеется, не вернул.

– Ни копейки… Я ему вчера отправил записку с этим вопросом. Он в ответ черкнул: «Я спел великолепно и гонорар заслужил. Не моя беда, что вы так отвратительно сделали свою работу!» И не подписался, szelma. Знает, что его автограф дорого стоит!

– Никогда не понимал, зачем люди покупают автографы знаменитостей, – пожал плечами сыщик. – Положим, для подделки векселей – это еще хоть как-то объяснимо. Но для коллекции… Глупость несусветная. А что же, запись и впрямь ужасна?

– Наоборот! На редкость удачная. Каждый вздох, каждая интонация… На самом деле Шаляпин переживает, что когда его пластинки разойдутся в тысячах копий, никто не купит билет в театр, чтобы послушать оригинал. Многие артисты боятся этого, но они ни в жизнь не признаются… Потому и виноватят мастера… А у меня звук идеальный! Вот, сами убедитесь.

Дульцкий опустил иглу на краешек пластинки. Из трубы послышались хрипы и негромкое шипение, а потом грянул голос:

– На земле весь род людской!

Чтит один кумир священный…

Поразительно! Шаляпин пел как будто в коридоре, из-за приоткрытой двери, или здесь же в каморке, спрятавшись за плотной ширмой. Так близко, что даже слегка оглушал.

– Признайте, совсем другое ощущение?! – воскликнул мастер. – Гораздо внушительнее, чем со сцены, да?

Мармеладов кивнул, скомкал носовой платок и засунул в раструб, чтобы уменьшить громкость звука.

– Я принес пластинку в мастерскую, положил на стол и до сегодняшнего дня не трогал, – Дульцкий старался перекричать Мефистофеля. – А утром проснулся с мыслью: какого дьявола?! Деньги уплачены и пусть господину артисту это не нравится, но запись мы отправим на фабрику. Только бы она целиком сохранилась! Прослушал раз, другой… И сразу поспешил к вам.

– Что же вы там услышали? – в глазах сыщика промелькнул интерес.

– Нет, вы сами должны определить. Вот сейчас… Сейчас!

Он выдернул платок, знаменитый волжский бас обрушился на Мармеладова:

– Люди гибнут за металл!

Люди гибнут за металл!

Голос вознесся в мрачном крещендо, потом возникла секундная пауза – Шаляпин набирал в грудь побольше воздуха, а пальцы аккомпаниатора воспарили, чтобы вонзиться в черно-белые клавиши с новой силой… И тут из граммофонной трубы отчетливо прогремел выстрел.

– Сатана там правит бал, там пра…

Дульцкий поднял иголку, обрывая певца на полуслове.

– Вот этот хлопок меня и смутил… Как вы думаете, стрелял кто-то в доме Мамонтова?

– Нет, если бы громыхнуло в доме, вы бы сразу услышали. Прямо в тот же миг. Да и не только вы. Все бы услышали. А что началось бы после этого?

– Не могу знать. Мне прежде как-то не доводилось…

– Так я вам сейчас покажу.

Сыщик достал из ящика стола револьвер и выстрелил в потолок. В коридоре тут же захлопали двери, заголосили бабы и затопали тяжелые сапоги. На пороге появился хмурый дворник.

– Родьён Романыч, эт у вас шум? – он подозрительно огляделся. – Стреляли, штоль?

– Все в порядке, Капитон! Передай хозяйке и остальным, что всем померещилось, – Мармеладов нашарил в кармане серебряный рубль и щелчком перебросил через полкомнаты. – Песни мы тут слушаем. Вот, должно быть, музыкой навеяло.

– Агась, – дворник сноровисто поймал монету. – Музыкой, так музыкой.

Когда он ушел, сыщик повернулся к ошеломлённому гостю.

– Видите, какая чехарда? Стало быть, стреляли снаружи. Либо в саду, либо в доме по соседству. Они же на Сретенке боками трутся, особняком никто не стоит… Дайте-ка еще раз послушать этот звук.

– Невозможно, – замотал головой мастер.

– Почему?

– Видите ли, обычно для записи берут стеклянный диск, смазанный пчелиным воском. Но у меня… Свой секрет. Я смешиваю печную сажу с чернилами и нагреваю, пока не загустеет. Такой состав лучше фиксирует звук… Вы сами слышали!.. Но при этом он ужасно недолговечен. Во время каждого прослушивания тяжелая лапа с иглой процарапывает звуковую дорожку все глубже и глубже. Боюсь, что после следующего раза запись будет совсем уничтожена. А ведь она может еще пригодиться, как улика в суде.

Мармеладов склонился к пластинке и внимательно осмотрел неровные канавки, прочерченные в чернильно-сажевом слое.

– Ну что же, пан Дульцкий, вы завладели моим вниманием. Считаете, что этот громкий хлопок на вашей записи непременно означает преступление?

– Хорошо бы так. Я мечтаю изловить какого-нибудь злодея. Убийцу!

– Мечтаете?

– Конечно! Моя жизнь переполнена скукой. Изо дня в день я брожу среди пыльных шкапов с записями и оттисками. Заполняю бланки заказов для дюжины разных фабрик. Веду бухгалтерский учет. Проверяю качество шеллака, привезенного из Индии.

– Качество… чего? – переспросил сыщик.

– Шеллака. Мы делаем из него пластинки для граммофона.

– Никогда не слышал. Это вещество сродни каучуку?

– Нет, это совсем другое, – покачал головой Дульцкий и пустился в объяснения. – Есть особый вид гусениц, которые живут только в тропических лесах. Они ползают по стволам деревьев, пожирают кору и оставляют взамен капельки своей слюны. Насекомые крошечные, но их миллиарды. В жаркие месяцы деревья покрываются их слюной снизу доверху. Хитрые индусы аккуратно счищают вязкую жижу, вытапливают через парусину и закатывают в бочонки. Везут в Москву. Здесь я их вскрываю и проверяю, чтобы не было никаких примесей… Матерь Божья, знали бы вы, как мне тошно! Эти чертовы червяки плюют из своей Индии прямо мне в душу… Ах, господин Мармеладов! Как бы я хотел хотя бы день, да что там, хотя бы час пожить вашей жизнью, полной загадок и тайн!

– Поверьте, и это надоедает, рано или поздно, – сыщик посмотрел на оконное стекло, исхлестанное струями дождя, и потянулся за плащом. – А впрочем, пойдемте!

– Куда?

– К соседям Мамонтовых.

– Вы серьезно? – Дульцкий задохнулся от восторга.

– Какие уж тут шутки. Мы оба слышали выстрел. Имеем полное право потревожить… Да оставьте вы этот колпак! После заберете.

– Но как же… На улице дождит.

– Ничего, поедем в закрытом экипаже.

Сыщик поднял револьвер к потолку и спустил курок.

– Снова-здорово! Чегой шумите-то, Родьён Романыч?! – рявкнул запыхавшийся дворник. – Добрых людей пужаете…

– Раздобудь-ка нам, добрый человек, коляску с козырьком. Да поживее! – скомандовал Мармеладов. – Пан Дульцкий, на сей раз рубль за вами.

* * *

Трехэтажный дворец Мамонтова выглядел словно купеческий недоросль в люстриновом кафтане, сытый и лоснящийся, повалившийся на перины для послеобеденной дремы. Небольшой домик, притулившийся справа, казался рядом с ним босоногим бродяжкой, клянчащим у прохожих грошик. Фасад местами облупился, окна давно не мыли, а входная дверь скрипела на несмазанных петлях. Столь же противным был и голос старого слуги:

– Чего надобно?

– Хозяева дома? – спросил в ответ Мармеладов, переступая порог.

– Куды прёшь?! – лакей попытался захлопнуть дверь, но сыщик навалился плечом, не позволяя этого сделать. – Обождите, сперва доложу.

– А нам что же, прикажешь под дождем мокнуть? – возмутился Дульцкий, врываясь в дом. – Впусти гостей, cham, и докладывай, сколько влезет.

– Ишь, шустрец какой, – старик вцепился в загривок коротышки неожиданно сильными пальцами. – Не положено!

На шум из боковой комнаты вышла миловидная женщина лет тридцати.

– Яким, кто там?

Звуковой мастер потянулся к шляпе, чтобы галантно приподнять ее, но тут же вспомнил, что на нем нет головного убора. Он смутился и забормотал:

– Тысяча извинений, драгоценная пани, за то, что вторгаемся без приглашения, но обстоятельства… Мы к вам с вопросом… Точнее по делу. Не знаю, как начать…

– Входите, господа. Не держать же вас, и вправду, на улице.

Под неодобрительное ворчание слуги, они сбросили мокрые плащи и прошли в скромно обставленную гостиную. Мебель здесь была самая дешевая, обои на стенах без узора, да к тому же заметно выгоревшие. Вместо абажура – конус из бумаги, расписанный акварелью. Даже в свои лучшие годы эта комната не выглядела уютной, теперь же в ней поселилась беспросветная тоска.

Хозяйка отодвинула стул, на спинке которого висел потрепанный мужской сюртук, и села к столу. Она убрала несколько листов, исписанных мелким почерком, в шкатулку и захлопнула крышку.

– Вы хотите осмотреть дом? Это несколько преждевременно. Я еще не приняла окончательного решения и цену вам назвать не готова.

– Мы… Нет, мы хотим узнать… Только не пугайтесь, и не сочтите меня безумцем. Но третьего дня я был у Мамонтовых и слышал приглушенный звук выстрела. Как будто из вашего дома. Вы… Простите, за нескромность, прелестная пани… Могу ли я предположить, что это вы стреляли?

– Нет.

– А кто же тогда?

– Никто не стрелял. Это какое-то недоразумение, – она говорила спокойно, но губы слегка дрожали. – В нашем доме никогда не было оружия. Хотя… Вы сказали третьего дня? Это была среда, верно?

– Да, да.

– В среду, после полудня, к нам приходил доктор. И только он открыл свой чемоданчик, как лопнула склянка с эфиром. Звук был такой громкий, что я вскрикнула! Полагаю, со стороны его нетрудно было перепутать с выстрелом из револьвера.

– Уф! Гора с плеч, – обрадовался Дульцкий. – Как просто все объясняется. А я-то навыдумывал, что за этим звуком скрывается зловещее преступление. Но если это лишь склянка… Отрадные известия! Простите, светлейшая пани, что из-за пустячных подозрений…

– Погодите! – перебил его Мармеладов. – А к кому приходил доктор?

– Моему мужу нездоровилось.

– Надеюсь, ему лучше? – сочувственно спросил Дульцкий.

Она отвернулась, сняла сюртук со спинки стула и положила на колени. Пальцы нервно ощупывали ветхую ткань, словно в поисках чего-то важного, и когда дошли до незаметной заплатки на рукаве, женщина чуть слышно произнесла:

– Мой муж умер.

– Матерь Божья! – ахнул Дульцкий. – Простите наше бестактное вторжение в столь неподобающее время. Мы не…

Мармеладов снова перебил его.

– Давно ли занедужил ваш муж?

– В понедельник утром.

– Лихорадка?

– Не похоже. Не было жара или бреда. Он просто лежал, не в силах пошевелиться и дышал с трудом…

– Отчего же сразу не позвали доктора?

– У нас, видите ли, не так много денег, – хозяйка покраснела от смущения. – И муж сказал… Что без особой необходимости… Не стоит тратиться… Дважды я порывалась отправить слугу за доктором, но муж запрещал… А когда он впал в беспамятство, я побежала в ближайшую больницу. Уговорила одного хирурга осмотреть и поставить диагноз… Но было… Поздно…

Вдова зарыдала, прижимая к груди сюртук. Дульцкий налил воды из графина и торопливо подал ей стакан. Сыщик остался безучастен к слезам и вздохам.

– Это одежда вашего мужа? – он вежливо, но настойчиво вытащил сюртук из рук женщины, осмотрел со всех сторон, особое внимание уделив подкладу и рукавам, вывернул карманы, в которых не обнаружил ничего, кроме дыр.

– Серый шалон. Ткань дорогая, но сама вещица уже изрядно поношенная, – бормотал Мармеладов, ни к кому конкретно не обращаясь. – На рукавах много мелких затяжек и застрявшие щепочки, а вот здесь, у самого отворота, засохшие капли столярного клея. Ваш муж был плотником?

– Что вы, он химик… Был химиком, – поправилась вдова и слезы снова потекли по ее щекам. – Преподавал в университете. Но потом случился скандал: кто-то донес, что мой муж… Учил студентов делать бомбы… Это неправда! Неправда!!! Он был прекрасным человеком, он думал только о науке. Жандармы после обыска и допроса принесли извинения, поскольку не нашли ничего предосудительного. Но профессор Кислицын… Завистливый старик… Настоял, чтобы мужа выгнали из университета, с позором.

– Это случилось в 1897 году? – спросил Мармеладов.

– Откуда вам известно?

– Сюртук длинноват. Сейчас носят гораздо короче. А такие были в моде как раз два года назад, – объяснил Мармеладов. – Ваш муж так и не сумел найти место с хорошим жалованием, перебивался случайными заработками. Когда с трудом сводишь концы с концами, тут уж не до обновления гардероба… Но чем же занимался ваш муж?

– Он всегда раздражался, когда я спрашивала. Поэтому я перестала спрашивать. Муж запирался в старом сарае, у него там мастерская… Была… Иной раз пропадал по трое суток, я лишь посылала ему подносы с обедом, но чаще всего слуга возвращал еду нетронутой.

– Потому он и слег! – воскликнул Дульцкий. – Ваш муж, горедушная пани, совсем себя не щадил. Да разве можно пропускать обеды или, допустим, ужины?! Это же категорически вредно для здоровья! Вы тоже не должны себя истязать. Страдания, печаль, я все это понимаю. Но хотя бы куриный бульон…

– Ах, оставьте! Какой бульон? У меня совсем не аппетита. Разве я сейчас могу… Разве я… – она судорожно глотала слова, чтобы остановить надвигающуюся истерику. – Все мое тело цепенеет, не желая осознавать того, что дальше мне придется жить без него… Без люби… мого му… жа… Без… Без… Мне душно! Зачем вы мучаете меня? Убирайтесь вон! Уби… рай… тесь…

Женщина задохнулась и сползла со стула на дощатый пол. Мармеладов присел рядом, бережно набросил ей на плечи сюртук и терпеливо ждал, пока рыдания стихнут. Дульцкий снова налил воды. Вдова лишь пригубила, но пить не смогла.

– Простите, господа, – сказала она тихо. – Я уже несколько дней не выходила из дома. Я не сплю всю неделю. Сначала молилась о здравии, а вчера уже за упокой… Мне кажется, я схожу с ума. Везде слышатся шепоты, мерещатся привидения. Прошлой ночью выглянула в окно, и вижу – свет из-под двери сараюшки пробивается. Будто мой муж по-прежнему там.

– Больше ничего странного не замечали? – спросил сыщик.

– Нет, – покачала головой и тут же вздрогнула. – А ведь было, да. В самый первый день, как муж заболел, приехал адъютант от какого-то генерала, франтоватый такой. Справлялся о здоровье. Это действительно странно. Муж никакого касательства к армии не имел.

– Фамилию генерала не запомнили? Жаль… Но это и не мудрено. Вы сейчас сама не своя от страданий по мужу. Это его письма вы перечитывали, когда мы вошли?

– Да, – она подняла заплаканные глаза на Мармеладова. – Год назад, помните, Москва была в дыму из-за пожаров на торфяниках? И муж отправил меня на все лето в Ялту. Мы до этого не расставались на столь долгий срок и потому писали друг другу каждый день! Во всяком случае, я писала… Он отвечал гораздо реже.

– Те самые письма вы и храните в этой шкатулке? Перечитываете, чтобы найти хоть какое-то упоминание о генерале, либо о других подозрительных личностях. Чтобы отыскать между строк тревоги и волнения мужа… Стало быть, тоже подозреваете, что его смерть не была случайной?

– Тоже? – встрепенулся Дульцкий. – Почему вы сказали «тоже»? Кто еще подозревает?

– Ну, как минимум, доктор, – сыщик ответил ему, но смотрел при этом на безутешную вдову. – Раз вы говорите, что не выходили из дома несколько дней, стало быть, похорон еще не было. Но и в доме покойника нет, поскольку не слышно плакальщиц, не пахнет ладаном, зеркала не задернуты кисеей… Доктор забрал тело в анатомичку?

– Да. Сказал, что необходимо изучить причину смерти, поскольку не уверен, что она вызвана болезнью и…

– И он уже доказал, что это убийство!

Шпигунов стремительно ворвался в гостиную, отряхивая форменную фуражку.

– Мармеладов? А вы здесь каким счастьем?! – спросил полицейский следователь, хотя лицо его исказила гримаса, подчеркивающая, что ничего счастливого в этой случайной встрече он не находит. – Хотя, не важно! Что бы вы тут не вынюхивали, этому пришел конец.

Он обернулся к побледневшей женщине.

– Возьмите смену белья, теплую накидку и что еще вам потребно для пребывания в камере.

– Вы хотите меня арестовать?! – пролепетала она.

– Я уже это сделал, дамочка, – хищно улыбнулся Шпигунов. – Вы арестованы!

Вдова позвонила в колокольчик, потом снова позвонила и, не дождавшись отклика, громко крикнула:

– Яким!

– Иду, иду…

Старый слуга неспешно вошел в комнату, подволакивая левую ногу. Выслушал распоряжения хозяйки и удалился, так же медленно.

– Давно у вас служит этот тип? – спросил Мармеладов, задумчиво глядя на сгорбленную спину лакея.

– Примерно год. Когда я вернулась из Ялты, муж сказал, что ему пришлось рассчитать прежних слуг… И он нанял за бесценок этого жуткого старика. Яким очень странный… Порой так зыркнет, что оторопь берет.

– Дался вам этот слуга! Зачем вы к нему цепляетесь? – вспылил Шпигунов. – Собирайтесь скорее, дамочка. У меня в коляске крыша худая. Пока вы тут кота за хвост тянете, на сиденье целая лужа натечет. Вам же потом и неуютно будет.

Вдова робко посмотрела на следователя.

– А вы уверены, что моего мужа отравили?

– Без сомнения. Без сомнения! Когда разрезали покойничка, так сразу и убедились. Кровь по цвету напоминала шоколад. Трупные пятна на коже – не типичные, синюшные, а такие, знаете, пепельно-дымчатые. Это явный признак отравления. Легкие пурпурно-черные, с мерзкой желтью по краям, словно подгнившее мясо на бойне.

Следователь не замечал, как после каждого его слова вдова все больше бледнела и вот, наконец, не выдержала, упала в обморок. Дульцкий едва успел подхватить ее.

– Что вы себе позволяете? – звуковой мастер и сам с трудом сдерживал тошноту. – Зачем смакуете эти жуткие подробности? Людоед!

– Ничего. Иным дамочкам полезно прочистить мозги. А то травить у них храбрости хватает, а как столкнутся с делом рук своих, видите ли, лишаются чувств.

– Чем же, по-вашему, она отравила мужа? – уточнил Мармеладов.

– Доктор еще не разобрался, но утверждает, что это похоже на бертолетову соль.

– Где же городская барышня из приличной семьи взяла бертолетову соль? Она в бакалейной лавке не продается.

– А это мы на допросе выясним. Может у нее полюбовник – моряк. Он и принес. Сколько нужно той соли? Щепотку! А может она нашла отраву в мастерской у мужа. Химик наверняка с разными ядами работал…

– Полиция уже обыскала сарай?

– Когда бы мы успели? Факт убийства установлен лишь пару часов назад. Я сюда приехал сразу от доктора, как узнал, что… – Шпигунов запнулся на полуслове, ему не понравилось оправдываться перед сыщиком. – Обыщем еще, не беспокойтесь, И найдем все, что нужно для обвинительного приговора.

– То есть просто возьмете первую попавшуюся склянку с ядом и отправите вдовицу на каторгу? Не вдаваясь в подробности?

– Ах, вам нужны подробности? Извольте, – следователь развернулся на каблуках и набросился на женщину, которую Дульцкий только-только привел в чувства. – Соседи говорят, что тело вашего мужа еще не остыло, а вы уже кинулись продавать дом! Покупателей завлекаете. Похоже, вы хотите как можно скорее уехать из Москвы.

– Федор, Федор… Узнаю ваши методы расследования: сплетни, скандалы, интриги.

– А что? Разве не так? – взвился Шпигунов. – Нет, давайте разберемся, Это же ваша любимая психология. Кто бежит от места преступления? Кто, скажите? Только виновный в этом преступлении.

– Или тот, кому тяжело жить в доме, где все напоминает о покойном, – парировал сыщик. – Посмотрите на обстановку. Очевидно, что у вдовы не хватит денег на достойные похороны супруга. У нее даже дорожного саквояжа нет: слуга принес пожитки в узелке. Вы же должны сообразить, что не в Баден-Баден она собралась. Уедет в деревню, где будет сходить с ума от тоски и печали.

Полицейский следователь повертел головой, глядя то на узелок, то на самодельный абажур с акварелями.

– Не знаю, не знаю. Меня заплаканные глазки не впечатляют. Дамочки бывают на редкость изворотливы.

Мармеладов прошелся по комнате: три шага вперед и столько же назад.

– Федор… Федор Андреевич. У нас в прошлом были разногласия, отрицать не стану. Но цель-то у нас с вами всегда общая: изловить настоящего убийцу и наказать его по всей строгости закона. Вдовица в отравлении не виновна, я готов за это поручиться. Не нападайте, у нее и так сейчас вся жизнь рухнула. Зачем же еще сильнее мучить? Установлению истины это никак не поможет. Не сажайте дамочку в камеру. Напоите чаем и допросите вежливо, как свидетельницу. За это я обещаю, что никоим образом не выдам своего участия в данном расследовании, и лавры победителя непременно достанутся вам. А мы к вечеру отыщем убийцу.

– Мы?

– Мы с паном Дульцким.

– Но он же… Как вы сказали его фамилия? Дульцкий? Никогда не слышал, – Шпигунов развел руками в недоумении. – Да кто он вообще такой?

– Мастер граммофонных пластинок из «Берлинер и Ко».

– Ч-что? Он же ни шиша не смыслит в поиске улик! И вы считаете, что у звукового мастера больше шансов найти убийцу, чем у полиции?

– Разумеется. Он мечтает скрутить хотя бы одного злодея, испытать величайшее приключение в жизни. А вы всего лишь хотите поскорее закрыть папку с бумагами и взяться за новую. Чувствуете разницу?

Следователь прошипел забористое ругательство и довольно грубо дернул женщину за локоть.

– Идемте!

Старый слуга с узелком поковылял вслед за ними.

* * *

Мармеладов потянул звукового мастера в противоположную сторону.

– Куда это мы?

– Тс-с-с-с! Нам нужно попасть во двор. Вот через эту дверь. Не отставайте.

– Матерь Божья… Зачем же мы выскочили без плащей?!

Дульцкий оглядывался по сторонам, втянув голову в плечи. Слева за глухим забором раскинулся сад Мамонтовых, где ливень бедокурил уже не таясь: смывал цвет с яблонь и шумно шлепал мокрыми ладонями по зеленым листьям. На этой стороне тоже оказались три или четыре дерева, сосчитать точнее новичку сыскного дела не удалось, поскольку он споткнулся о скамейку, кубарем выкатился к покосившемуся сараю и чуть не свалился в небольшой пруд, заросший ряской.

– Надо же, – удивленно протянул Мармеладов, – а я думал, здесь будет старый колодец с застоявшейся водой.

– Вам что же, мало воды?! – возмутился Дульцкий, выжимая полы сюртука. – Я уже до исподнего промок. С неба льются целые водопады, и все норовят юркнуть за шиворот. Так вам еще колодец подавай! На кой черт вам понадобился колодец?

– Не мне, а химику.

– А ему-то колодец зачем? В доме же есть водопровод!

– В водопроводе вряд ли удастся устроить тайник, – пояснил сыщик, – колодец или пруд для этой цели подходят куда лучше. Я пока не знаю, что именно спрятал наш химик, но твердо намерен это отыскать.

– Разве он что-то прятал? Зачем? От кого?

– Пан Дульцкий, вы наивны, как давешняя вдовица. Неужели вы не слышали ее рассказ?

– Ее рассказ – сплошная путаница! Бомбы, письма, Ялта, генерал, намеки, недомолвки, – звуковой мастер поморщился на небо, истекающее водой. – Что можно вычислить по этим обрывкам?

– То, что убитый был втянут в неприятную историю. Этот таинственный генерал, мрачный слуга с глазами убийцы, странный свет в лачуге по ночам… Химик явно что-то скрывал от всех. Как только он занемог, кто-то повадился спешно и методично обыскивать его мастерскую.

– Может, это жандармы? Следят с тех самых пор, как его выперли из университета.

– Жандармы? Вы сами в это верите? – Мармеладов снял пиджак, повесил на ветку дерева и теперь закатывал рукава сорочки. – Жандармы – это буря и натиск. Они не станут подкрадываться на цыпочках, а налетят посреди бела дня и разнесут сараюшку ко всем чертям! Полиция, как заявил Шпигунов, тоже еще не успела все обыскать. Нет, по ночам сюда пробирался кто-то другой.

– Убийца?

– Или его сообщник.

– И что же, – Дульцкий промок уже настолько, что перестал обращать внимание на дождь, – они обнаружили то, за чем приходили?

– Вряд ли, – усмехнулся сыщик. – Они не знали, где искать.

– А вы знаете?

Мармеладов подошел к рассохшейся полоскальне, осторожно наступил на нее, проверяя хлипкие на вид доски – выдержат ли.

– По зеленым разводам на рукавах сюртука, я определил, что химик окунал их вот в эту самую ряску, – он опустился на колени и погрузил руки в мутную воду. – Никто не полезет в вонючую жижу без причины. Стало быть, здесь спрятано нечто важное.

Пару минут ничего не происходило, лишь на поверхности воды вспухали сотни маленьких пузырей от дождевых капель. Потом Мармеладов нашарил веревку, привязанную к коряге на дне пруда, потянул за нее и выволок небольшой деревянный ящик, перевязанный со всех сторон. Повозился с тугими узлами. Отбросил грубо сколоченную крышку. Изнутри ящик был проклеен мешковиной и набит мокрым песком.

– Как же точно вы все угадали, – восхитился Дульцкий, – и про щепочки, и про столярный клей. Но для чего здесь столько песка?

– Для тяжести, чтобы тайник не всплывал. А еще для надежности. Если ящик ударится о корягу или подводный камень, то стекляшка не разобьется.

– Какая еще стекляшка?

– Вот эта.

Сыщик аккуратно разгреб песок и достал пузырек с резиновой крышкой.

– Здесь четверть аптекарского фунта, – прикинул он на глазок. – Может чуть больше.

– Но что это за вещество? – Дульцкий поднял флакон к глазам, внутри плескалась маслянистая жидкость горчичного цвета. – Не приправа же, в самом деле!

– Есть простой способ: открыть и понюхать. Горчицу ни с чем не спутаешь, – Мармеладов отряхнул руки, снял с ветки пиджак, но надевать не стал. – Однако принимая во внимание профессию хозяина дома и тот факт, что он умер от отравления…

– Вы правы, – поежился Дульцкий. – Отдадим его полиции, пусть сами установят.

– Ни в коем случае, – возразил сыщик, забирая у него пузырек. – За этим трофеем охотится аж целый генерал, и мы непременно должны выяснить – почему. А потом уже отдадим полиции.

– Но генералов-то в Москве много.

– Чересчур много.

– И как вы собираетесь вычислить… Того самого?

– Никак. Он сам нас найдет. А поможет ему в этом бывший денщик. Смотрите-ка… Легок на помине.

От дома к ним приближался Яким, хромая и подволакивая ногу. Он возмущенно кричал: «Прочь, ироды! Убирайтесь прочь!»

– Матерь Божья! Я весь день поражаюсь вашей наблюдательности, но это уже за гранью человеческих возможностей. Как вы узнали, что этот świniarz – генеральский денщик?

– Проще простого! Химик заболел неожиданно и кто-то в доме должен был сообщить об этом генералу. Иначе стал бы тот посылать адъютанта справиться о здоровье?! К тому же у Якима солдатская выправка, а нога не гнется, потому что там картечь застряла. С турецкой войны, не так ли? – спросил Мармеладов подошедшего слугу.

Старик долго смотрел на сыщика злыми глазами. Потом нехотя кивнул.

– Стало быть, это ты копошился в сарае прошлой ночью. Флакон искал? По приказу генерала? Передай ему, что зелье теперь у господина Мармеладова. Пусть навестит меня в доме Орлова, на Пречистенке. Третий нумер. Запомнил?

* * *

Генерал вошел без стука. Распахнул дверь и задержался в проеме, словно позировал для парадного портрета: голова откинута назад, подбородок высокомерно вздернут, а грудь он выпятил, чтобы каждый сумел хорошенько разглядеть красно-черную ленту, золотой крест и орденскую звезду[22]. Но столь яркое представление не произвело ожидаемого эффекта.

– Восхищаюсь вашей выдержкой, генерал! – сыщик приветствовал вошедшего, не вставая из-за стола. – Признаться, я ждал вас раньше, еще три часа тому назад. Думал, как услышите донесение бывшего денщика, сразу прикажете подать самую быструю карету. Ждал, ждал… Потом велел принести ужин. И тут вы соизволили… Присаживайтесь. Здесь хватит и на двоих. Без изысков, конечно, зато картошка, как и вы, в мундире. Ржаной хлеб, лучок-с… Не желаете?

Посетитель не взглянул на еду.

– Вы присвоили вещь, принадлежащую мне.

Мармеладов отодвинул поднос с ужином и достал из ящика стола пузырек.

– Я осмотрел флакон, но не обнаружил этикетки или иных надписей. Герба на пробке, как видите, тоже нет… Потому и решил поберечь у себя, чтобы вещица не попала в чужие руки. Сохранил для истинного владельца.

– Намекаете, что заслужили вознаграждение? – генерал презрительно скривил губы, снял перчатки и открыл бумажник. – Это справедливо. Вы работаете по найму, я слышал. И вы обнаружили то, что мои люди не сумели отыскать. За это вам полагается…

Он тянул паузу оскорбительно долго, но и это не произвело задуманного впечатления.

– Вам бы поучиться у богатых людей, генерал. Они ведь не так говорят. Они либо вальяжны, либо снисходительны. А надменный тон берут лишь те, у кого в кошельке не больше пяти рублей, – спокойно сказал Мармеладов. – Но я и копейки не приму из рук убийцы. Иначе меня, не дай Бог, посчитают соучастником.

– Убийца? Я – убийца?!

– Разве нет? Война и без того довольно мерзкое занятие. А уж если вы будете травить противника горчичным газом… Я правильно угадал? Именно это адское зелье находится в склянке?

– Ах, вот вы о чем, – генерал склонился над столом и заговорил шепотом, постоянно оглядываясь на дверь. – Вы все не так поняли. Да, в склянке – жуткий яд. Если разбить это хрупкое стеклышко, то через десять секунд воздух в комнате станет смертельно-опасным. Один вдох – и нас с вами уже не спасут, потому что противоядия не существует. Через три дня мы сдохнем от удушья, никакое лечение не поможет. А если хоть капля яда попадет на кожу, то смерть наступит гораздо быстрее… Теперь представьте, что это не флакон, а вражеский снаряд, летящий в окопы русской армии. И что таких снарядов – тысячи. Миллионы!

Он потянулся к графину, намочил платок и вытер испарину со лба.

– Наши лучшие разведчики, рискуя жизнями, выкрали этот образец из военной лаборатории в Вестфалии. Появился шанс найти противоядие до того, как агрессоры двинут в бой свои железные легионы. Я поручил эту задачу лучшему химику московского университета, причем на условиях полнейшей секретности. Запретил рассказывать даже супруге. Ведь это дело государственной важности!

– От такой напасти, – сыщик встряхнул флакон, – и генералы не спрячутся. Раньше вы воевали с комфортом: сидите себе на холме, наблюдая за ходом битвы в подзорную трубу. Пули туда не долетят, осколки тоже. А теперь ветер дунет и вас в любую минуту накроет ядовитое облако. Признайтесь, страшно воевать против такого чудовища? Генерал сплел пальцы рук, чтобы не дрожали.

– Да, страшно. И что с того? Страх – прекрасный стимул. В первый миг он сковывает разум, но потом мозг начинает лихорадочно работать в поисках спасительного решения. В минуты великой опасности человек способен на великие открытия и озарения.

– Давайте поговорим откровенно, – Мармеладов поставил пузырек на стол и откинулся на спинку своего полукресла. – Вы искали противоядие не во благо армии и империи, а для личной корысти. Иначе дали бы химику просторную лабораторию в штабе на Дворцовой площади, дюжину помощников и два мешка казенных денег – их на военные нужды теперь не жалеют. Но нет, вы заставили химика работать в трухлявой развалюхе.

– Исключительно для секретности!

Лицо и шея генерала побагровели, а на висках вздулись вены. Он расстегнул крючок на воротнике мундира и повторил гораздо тише:

– Для секретности. В Петербурге полно германских шпионов. И если врагам станет известно, что мы открыли противоядие…

– То что? Они не станут использовать горчичный газ на поле боя? Прекрасно. Вы же этого и хотели добиться? Как бы не так! – сыщик вдруг подался вперед, щелкнул пальцами перед самым носом собеседника и повысил голос. – Вы думали только о себе! Столкновение с Германией, к сожалению, неизбежно. Это лишь вопрос времени. По приказу безумного кайзера, в первую же неделю войны это чертово зелье выкосит дюжину русских полков. Как только страшные известия дойдут до столицы, император заплатит любые деньги. Тысячи рублей. Миллионы! Полцарства за противоядие! И вы сможете удалиться на покой, доживать свой век в богатстве и роскоши. И что же, вы действительно готовы были скрыть спасительный эликсир от всех? Пожертвовали бы сотнями солдатских жизней ради золота?

Генерал промолчал. Он вновь смочил платок водой из графина и приложил ко лбу…

– Я только одного не пойму… Зачем вы отравили химика? – Мармеладов встал и вытянулся во весь рост, теперь уже он возвышался над собеседником на полголовы. – Не хотели оставлять лишнего свидетеля? Или у вас кончилось терпение? Раз результата за год не добился – в расход? А может быть, вы решили, что на ученого снизойдет озарение, если заставить его искать противоядие для себя и бороться за собственную жизнь? Эта ваша дурацкая теория про великий страх, который помогает совершать великие открытия… Как вы заставили химика вдохнуть яд? Хитростью? Силой? Или пригрозили, что в противном случае, Яким убьет его любимую жену? Ваш денщик не просто так следил за хозяйкой, она была заложницей, которую вы в любой момент готовы были уничтожить…

Сыщик отвернулся и уставился в окно, считая дождевые капли на стекле, чтобы успокоиться.

Генерал надел перчатки и потянулся к флакону, взял его двумя пальцами, словно опасаясь, что тот взорвется, а потом сжал в кулаке.

– Должен признаться, вы меня раскусили. Да, это я отравил химика. Он, как и все ученые мужи был не от мира сего. Поверил в то, что выполняет секретное поручение на благо государя. Но потом стал задавать слишком много вопросов, и я устранил проблему. Только яд этот мерзавец спрятал, и я не сумел его обнаружить. Но теперь… Я найду нового химика, и все равно добуду противоядие. И да, да, вы правы: продам Его Императорскому Глупейшеству! Я ненавижу этого венценосного идиота за то, что он развалил армию и привел империю к краю пропасти. Не знаю, как вы постигли мой замысел, но вы не успеете никому о нем рассказать. А даже если успеете, даже если пойдете в полицию и меня арестуют… Это ничего не изменит. Вы не доживете до суда. Вы сдохнете послезавтра!

Он приложил влажный платок к лицу, зажимая нос и рот, большим пальцем другой руки подковырнул резиновую пробку и выплеснул яд на запястье Мармеладова. Это было проделано весьма ловко, генерал сумел моментально закупорить пузырек, и поспешил к выходу, не скрывая своего ликования.

Но за дверью стоял следователь Шпигунов с двумя вооруженными городовыми.

– С дороги! – голос через платок звучал глухо. – Уходите, здесь опасно оставаться!

Следователь не шелохнулся. Тогда генерал попытался прорваться силой, но полицейские отбросили его обратно в комнату, без всякого уважения к чинам и наградам.

– Пустите, остолопы! – ярился убийца. – Каждый лишний вдох сводит в могилу и вас, и меня!

– А вот тут вы ошибаетесь, – раздался насмешливый голос сыщика.

Мармеладов отломил корочку ржаного хлеба, стер яд с запястья и отправил в рот.

– Ядреная горчица. Аж слезу вышибает.

– Это что же, – остолбеневший генерал опустил руку с мокрым платком, – обычная горчица?

– Разумеется. К чему ненужный риск? Мы первым делом отправились в университет, поговорили с химиками и выяснили, что за яд может быть в пузырьке. Потом со всеми предосторожностями доставили его в полицию. А в похожий флакон я налил приправу, которую делает наш дворник Капитон. Занятная личность… С обеда сидит в рюмочной на углу, пропивает два рубля. В его опустевшей дворницкой следователь и устроил засаду – оттуда удобнее всего наблюдать за входящими в дом. Как увидел ваш мундир, свистнул городовых, те мигом встали у дверей да под окном.

– Значит, вы разыграли эту комедию, только чтобы поймать меня?

– И вы попались, как необстрелянный новобранец, – подмигнул Шпигунов.

– Я? Попался? И в чем же вы намерены меня обвинить?

– Да вот, хотя бы в покушении на жизнь господина Мармеладова.

– При помощи горчицы? Не смешите, – генерал уже взял себя в руки и говорил развязным тоном, как человек, которому совершенно нечего бояться. – Вряд ли суд признает мою вину.

– Тогда… Э-э-э… В убийстве химика.

– Опять промах. У вас нет ни единого факта, доказывающего, что я встречался с покойным.

– Но вы… – следователь замешкался. – Вы присылали адъютанта, чтобы справиться о здоровье отравленного!

– Мой адъютант будет это отрицать. Яким и кучер – тоже. У вас останется лишь слово вдовы, которая, насколько мне известно, и сама под подозрением в этом расследовании.

– Но яд… Яд, который сейчас хранится в полицейском участке. От такой улики вы не отмахнетесь!

– О, я буду утверждать, что вижу эту склянку впервые. Ни одного документа, связывающего меня с горчичным газом, не найдете. В нашем ведомстве секретность – не пустой звук.

Генерал застегнул воротник мундира и спросил официальным тоном:

– На каком же основании вы собираетесь меня арестовать?

Шпигунов бросил умоляющий взгляд на сыщика, тот отщипнул хлебный мякиш и произнес:

– На основании вашего признания в убийстве химика и в измене государю.

Генерал засмеялся – искренне, в полный голос, окончательно избавляясь от нервного напряжения последних минут.

– Ха! Признание? А кто его слышал, кроме вас? Слово сыщика против слова генерала. Что перевесит в суде? Кому поверят?!

– Однозначно, вашему слову, – склонил голову Мармеладов.

– В таком случае, нам не о чем больше говорить. Я ухожу!

– Не торопитесь, пан отравитель, – Конрад Дульцкий вылез из-за высокой спинки дивана. – Умоляю, задержитесь еще на пару мгновений.

Генерал нахмурился:

– А ты кто такой?!

– Моя фамилия не имеет никакого значения. Запомните другую: Берлинер. Эмиль Берлинер, изобретатель диска для записи звука.

Он поднял с пола граммофон, нежно и ласково, как упавшего на землю ребенка, перенес к столу и примостил на углу, рядом с подносом.

– К сожалению, звуковую дорожку длиннее семи минут на этих дисках сделать не получается. Поэтому мы договорились об условном знаке: когда пан сыщик щелкает пальцами, я включаю аппарат… Так-с… Готово!

Звуковой мастер крутанул ручку и поставил иглу на середину диска. Из трубы послышался вполне узнаваемый голос:

– …продам Его Императорскому Глупейшеству! Я ненавижу…

Генерал рванулся к граммофону, но Шпигунов перехватил его запястье и вывернул руку.

– Аааааай! Пусти, сволочь! Пусти-и-и!

Злодей скрючился и завизжал, как побитая собака. Полицейский следователь потащил его к двери, отдавая приказы на ходу:

– Граммофон заберите. Накройте шинелью, чтоб ни одной капли дождя на пластинку не упало! Головой ответите! Да что же ты творишь, бестолочь?! Сними трубу, без нее же удобнее…

На пороге он обернулся, посмотрел прямо в глаза Мармеладову, но так ничего и не сказал. Чуть заметно кивнул и вышел, не попрощавшись.

Сыщик нисколько не смутился. Подвинул к себе поднос и начал чистить вареную картошку.

– Вот так и сбываются мечты, пан Дульцкий. Вчера вы лишь грезили о приключениях, а сегодня помогли изловить убийцу.

Мастер схватил графин и начал пить прямо из горлышка, не замечая, что вода льется на недавно высушенный жилет.

– Матерь Божья… Как же я испугался. Думал, этот изверг убьет вас, а после найдет и растерзает меня. А еще у меня сердце разрывается от жалости к этому химику и, особенно, к его несчастной вдове. Бедняжка… Такая молодая, красивая… А жизнь уже кончилась…. Как вы все это выдерживаете, пан Мармеладов?!

Он натянул макинтош и нетвердой походкой направился к двери.

– Нет, хватит с меня приключений. Лучше уж изо дня в день копаться в плевках насекомых, – уже на пороге спохватился. – А что там на улице? Все дождит?! Эх…

Дульцкий со вздохом нахлобучил на голову позолоченную трубу от граммофона, оставленную полицейскими, и добавил:

– Но какая же все-таки kurwa этот Шаляпин!

Адские кущи

Весна в Москве выдалась дождливой, но здесь, в шестнадцати верстах от города, майские ночи были сухими и теплыми. Маленький поселок, облепивший берега Сетуни, жил предвкушением грядущего зноя.

Встречать лето дачники собрались у Бабарыкиных. Только у них хватало места, чтобы разместить всех соседей с комфортом. Хозяин дома, Александр Кондратьевич, давно уж снискал славу отшельника, отгородился от мира после смерти любимой супруги. Но на долгие майские каникулы к нему приехала дочь Татьяна, ученица Екатерининского института благородных девиц, и привычный уклад изменился. Тихий дом зашумел, закричал, зацокал каблучками по каменным дорожкам. Запел сперва неуверенными, срывающимися сопрано, но потом освоился, затренькал на гитаре, усилился нагловатыми баритонами. Даже сад впервые за долгие годы зацвел. Молодая хозяйка затеяла здесь métamorphose[23] – велела разобрать две стены у беседки и пристроить к ней длинный навес, чтобы под ним могли собираться на застолья две дюжины гостей.

И гости собирались, чуть не каждый день. Играли в серсо[24] и в карты, разгадывали шарады, ели и пили. Впрочем, пили мало, в основном, крюшон и шампанское. Юнкер Акадский проломил дыру в заборе своей дачи, чтобы почаще видеть прекрасную соседку, а к середине мая прислал сватов. Сговорились на свадьбу, после чего жених с бесцеремонностью, свойственной всем молодым людям, приволок к Бабарыкиным свой гамак и натянул между двумя деревьями. О, это были замечательные деревья! Дуб, посаженный лет двести назад прапрадедом, строившим эту усадьбу, и старая груша, расколотая молнией пополам. Они добавляли пасторальному пейзажу толику величественной мрачности, которую так ценил поэт Маслов, живущий за рекой. Он тоже стал частым гостем и подарил Татьяне два плетеных кресла: таким не страшны дождь или ночная роса – смахнул влагу и садись, все уютнее, чем на лавке у стола.

На самом краю сада, где высокий берег обрывался вниз, – аж дух захватывало! – выложили огромный круг из узорчатого камня. В этом очаге по праздничным дням разводили костер, привлекая внимание всей округи. Соседи знали: раз пламя взметнулось к закатному небу, значит старик Бабарыкин готовит свое знаменитое угощение. Вот и сегодня он появился под крышей беседки, сжимая в руках дюжину тончайших вертелов с нанизанными кусками жареного мяса.

– А вот и б-б-барашек подоспел!

Александр Кондратьевич всегда заикался на словах, начинающихся с буквы «Б», такая напасть – фамилию свою и то выговаривал по частям.

– Называется это б-б-блюдо «шиш-лык». Один татарин из Крыма научил меня. По-ихнему это б-б-будет «мясо на вертеле». Готовить его надо, когда огонь угасает, а жар от углей еще подымается. Сейчас мы под эти угольки еще картошечку забросим, вот тогда вообще пальцы оближете!

Вторую порцию шиш-лыков принес давний товарищ хозяина, некий господин Мармеладов. Он приехал погостить неделю-другую, без особой цели. Бабарыкин положил вертела на большую тарелку и при помощи хлебной корки снял куски мяса с этих миниатюрных шпаг. Но, против ожидания, никто из гостей не проявил интереса к заморским яствам.

– Заскучали? С чего б-б-бы это? В молодости скука – самый страшный враг. Особливо при лунном свете. Не так ли?! – обратился он к своему молчаливому гостю. Тот кивнул и Бабарыкин продолжил. – Я и сам подвержен меланхолии, потому гоню ее прочь, как только замечу. Ибо зараза эта охватывает незаметно, вползает в душу змеей и там уже изливает свой яд. А попробуй потом, избавься… Ну-ка сказывайте, добры молодцы да красны девицы, отчего это вы закручинились?

По косым взглядам и раскрасневшимся лицам, он догадался, что за столом еще минуту назад яростно спорили. Поэт Валерий Маслов играл желваками, отвернувшими к реке. Нарочно, чтобы не смотреть на портупей-юнкера Егора Постникова. Этого нескладного увальня с чуть заметными усиками пригласил Алексей Акадский. Просил любить и жаловать, поскольку тот не только сослуживец, но и староста курса. Их военное училище располагалось где-то на Знаменке и готовило офицеров для пехотных корпусов. Оба весьма переживали по этому поводу и часто впадали в злое уныние оттого, что они не гусары, овеянные легендарной славой, и никогда не станут героями баллад. Сейчас на их лицах читалась жгучая обида, нанесенная словами кого-то из рифмоплетов. Стихов их никто из гостей не читал, да и, по правде сказать, не стремился, но если люди называют себя «поэтами», отчего бы с ними не согласиться?! Таковых за столом было еще двое. В затененном углу беседки сверкал глазами Иннокентий Миров-Польский, потомственный дворянин, как раз-таки успевший послужить в кавалерии и оттого считавший себя вправе смотреть на юнкеров свысока. На другом конце стола расположился Наум Ренкерман, неприятный тип с жиденькими бакенбардами и прыщом на носу. Он ёрзал в плетеном кресле и ехидно ухмылялся в предвкушении скорой драки. Тут и слепому ясно: о чем бы эти люди не спорили на словах, на деле все сводилось к тому, что пятеро молодых кавалеров никак не могут поделить внимание трех барышень.

– Вы заметили, господа, какой удивительно-чистый воздух в сосновых лесах? Стоит только подышать, все болезни проходят. Чахотка, испанка, любая хворь!

Татьяна попыталась увести общий разговор подальше от конфликта, но тему выбрала неудачно. Эльза Фалетти, подруга по институту благородных девиц, закашлялась, прикрывая ладонью побледневшие губы. Сидевшая рядом Раиса Муравьева протянула ей платок. Разговор не клеился. Неловкое молчание окутало сад.

Хозяин дома усмехнулся, вспоминая похожие сюжеты из своей юности.

– Чем же прикажете спасать наших Несмеян, господин Мармеладов? Может б-б-быть рассказы о ваших заморских путешествиях увлекут их настолько, что…

– Это еще успеется, – перебил его приятель. – Лучше пощекочите нервы гостей той байкой, что давеча мне поведали.

– А ведь верно! Чтобы прогнать тоску прочь, кладбищенские истории вполне годятся, – Бабарыкин потер ладони. – Случилось это в незапамятные времена. Когда я только родился, жил в нашей местности один могильщик. Суровый старик. Вечно ходил с нечесаной б-б-бородой и в неопрятном сюртуке, а подпоясывался двумя веревками. Мы, малышня, дразнили его издали, но б-б-близко подходить опасались. Очень уж тяжелая рука б-б-была, если поймает да за шкирку тряхнет – неделю потом синяки не проходят. И вот однажды в такую же ночь, когда весна сменяется летом, повесился этот странный дед в сосновом б-б-бору, аккурат за погостом. На тех самых веревках, что вместо пояса носил. Оплакивать его никто не пришел, зарыли в землю б-б-без отпевания – и забыли. А год спустя началась чертовщина!

Бабарыкин оглядел лица, едва подсвеченные угасающим костром. От злости и обиды не осталось следа, всем не терпелось услышать продолжение истории. А рассказчик нарочно тянул паузу, прихлебывая чай, чтобы еще больше распалить интерес.

– Что за чертовщина, папенька? – не выдержала Татьяна.

– Жуткая чертовщина! – ответил тот, поежившись. – Девушки стали пропадать на исходе весны. Красивые девушки, вроде вас с Раисой. Выйдут за ворота в одиночку – все, пиши пропало. Находили их потом задушенными в окрестных лесах. Лет пять или шесть такое творилось, но это б-б-было еще не самое страшное.

– А что же тогда самое страшное? – пискнула Эльза.

Барышня даже не обиделась, что ее не записали в красавицы. Скорее всего, просто не заметила этого.

– Самое страшное… Вымораживающее душу… Пробирающее до костей могильным холодом…

– Папенька! – Татьяна приложила ладонь к сердцу, а другой сжала руку своего жениха. – Не тяните, умоляю вас.

– Так вот-с… – Бабарыкин перешел на тревожный шепот, словно сообщал некую тайну. – Всем жертвам кто-то прокусывал шею и пил кровь.

– Упырь! – воскликнул Маслов. – Так и знал, что этим все кончится!

– Брехня, – осклабился юнкер Постников и тут же смущенно исправился. – Ой! Вы не серчайте, Александр Кондратьевич. Но такого ведь на самом деле не бывает.

– Я тоже так думал, Егорушка… Такой же б-б-был, как и вы – молодой да неверующий. Только после очередной пропажи кончилось у здешних мужиков терпение. Раскопали могилу упыря. А он за все эти годы и не истлел совсем. Лежит, как живой. Губы красные, что твои рубины. Застругали тогда кол из осины, грудь покойничку пронзили. Взвыл он протяжно и тут же рассыпался. Кто б-б-бы мне рассказал – не поверил, да ведь я сам при том присутствовал, – Бабарыкин помолчал, задумчиво вглядываясь во тьму. – Позднее деревенский поп дознался до истины: оказывается, веревки у могильщика б-б-были не простые. Он на них гробы в землю опускал, а потом снова опоясывался. Магия это древняя. Паскудная магия, от нечистого. Как сто покойников на веревках тех полежало, стали они, вроде, заговоренными. На них упырь и повесился, чтобы обрести жизнь вечную. Но с тех пор ему пришлось каждый год убивать и пить кровь, чтобы возрождаться снова и снова.

– О-о-ох…

Эльза замахала платком как веером, чтобы не грохнуться в обморок. Татьяна давно уж испуганно зажмурилась и спрятала лицо на груди жениха. Третья девушка сжалась в плетеном кресле и не сводила глаз с высоких сосен, темневших за рекой. Юноши восприняли историю гораздо спокойнее, хотя руки у всех подрагивали – это было заметно по дребезжанию хрустальных бокалов. Костер догорел окончательно, лишь лунный свет высвечивал фигуры за столом.

– Убийства с тех пор прекратились? – спросил Миров-Польский.

– Как сказать… Девушки по-прежнему пропадают. Не каждый год, но всегда в последнюю весеннюю ночь. Только тела их не находят, потому доподлинно установить причину исчезновения невозможно. Вот, даже лучший сыщик Москвы не отважился б-б-бросить вызов упырю.

– Гоняться за нежитью? Нет уж, увольте! На мою долю и живых убийц хватает, – улыбнулся Мармеладов. – А весь этот мистический вздор…

– Мистический вздор? – дерзко перебил его поэт Маслов. – Вы что же не верите в потусторонний мир?

– Не верю.

– И вам не совестно? Отрицая мир фей, колдунов и вампиров, вы же сами становитесь убийцей. Вы убиваете поэзию!

Юноша клеймил горячечной ненавистью не только и даже не столько Мармеладова, но вообще всех скептиков Российской империи и окрестных государств. Миров-Польский пытался удержать его, но безуспешно.

– Разве вы не понимаете? – бушевал поэт, вскакивая с места. – То, что кажется вам реальностью – лишь маска из грубой материи. Но через нее проглядывают сияющие глаза потустороннего мира. Мира идей, который невозможно постичь разумом, а только интуицией. Мира хрупких лучей лунного света, тончайших ароматов и намеков. Именно из него мы черпаем вдохновение.

– Чудак-человек! – воскликнул юнкер Постников. – Вот эта скамейка подо мной. Вы говорите, что она иллюзия. Но я-то чувствую своей жо… Простите, дамы! Чувствую, что она существует. Как и этот костер, смотрите-ка, его снова раздули. Пламя потрескивает. Суньте руку и убедитесь, что никакая это не иллюзия.

Маслов погрузил пальцы в свою густую шевелюру, хотя всем было ясно, что он хочет оттаскать за волосы оппонента.

– Все предметы вокруг нас – этот костер, эта скамейка, сад, луна, – все это существует лишь в материальном мире. Но если они разбередят наши чувства, вызовут воспоминания. Только тогда начнется поэзия. Только тогда она польется светлой, могучей струей…

– Постойте! – в притворном негодовании воскликнул Акадский. – Ежели вы своей могучей струей начнете людей поливать, то постарайтесь не забрызгать мои сапоги.

Юнкера расхохотались, хлопая по шаткому столу, чтобы создать побольше шума. Но сыщик ответил на обвинения поэта совершенно серьезным тоном:

– Понимаю ваше возмущение, Валерий. И в важности поэзии для русской души никогда не позволю себе усомниться. Поправлюсь: в важности качественной поэзии… Вы, рискну предположить, принадлежите к цеху символистов?

Маслов замер с раскрытым ртом, девушки ахнули, а Миров-Польский уважительно присвистнул:

– Как это вы угадали?

– По разочарованию в реальном мире. По слишком рьяному поклонению манифестам французских поэтов. «Бесплотность предпочти всему, что слишком плоть и тело…»

– Вы читали Верлена? – недоверчиво спросил Ренкерман.

– Да, причем в подлиннике. А еще я обедал в том скромном кафе у Булонского леса, где Поль представил публике свои «Романсы без слов».

– Вы же… Вы счастливейший из людей! – воскликнул Маслов, моментально меняя отношение к Мармеладову и глядя на него восхищенными глазами.

– Это спорно, – усмехнулся сыщик. – Но вы и представить не можете, насколько несчастным был Верлен. За свой талант он заплатил слишком высокую цену, и умер одиноким.

– Как истинный поэт!

– Вы что же, Маслов, мечтаете о столь же нелепой кончине? – портупей-юнкер скорчил презрительную гримасу. – Я вот планирую дожить до седин и помереть в окружении любящих детей, внуков и правнуков.

– Для военного такие мечты сродни трусости, – сдвинул брови Миров-Польский. – А как же геройская смерть на поле брани?

– Ой, да бросьте! – отмахнулся Постников. – Для нас уже не будет войн. Европа устала от сражений, все конфликты решает мирным путем. На Востоке спокойно и нет причин, чтобы ситуация поменялась в ближайшие лет двадцать. К тому времени я стану уже генералом, а генералы не погибают в окопах.

– И что же, вы будете скучно ползти по жизни, подобно черепахе, до самой дряхлой старости? – теперь уже Иннокентий презрительно искривил губы.

– Почему нет? При хорошем жаловании, да с любимой женой…

Раиса давно уже порывалась что-то сказать, но никак не могла уловить момента, когда все замолчат. Не хотела перебивать – все же это бестактность, так учили на уроках этикета. Татьяна, эти уроки прогулявшая, на правах хозяйки вечера, прикрикнула:

– Хватит уже про войну и смерти. Надоело! Раюша, а ты что думаешь о поэзии?

Девушка покраснела, когда все взоры устремились на нее.

– Но… Господин Маслов, вы только не обижайтесь, пожалуйста, – она нервно разгладила складки на своем коричневом платье. – Но почему нельзя писать стихи без этих ваших сложных символов, а просто про любовь? Как у Пушкина.

Разумеется, поэт обиделся.

– То есть для вас поэзия – лишь красивая девка в борделе. Полюбовался, пережил прилив эмоций и тут же забыл, – он щелкнул пальцами в раздражении. – Чушь! Поэзия важна для ума, она должна раскрывать читателю новые горизонты. Из каждого слова обязан прорастать не один смысл, а целый пучок смыслов. Понимаете? Нет, я по глазам вижу, что вы ни черта не понимаете!

– А что если вы просто не умеете объяснять? – хмыкнул Ренкерман.

– Да, Валерий, вы усложняете, – подхватила Эльза. – Может, проще скажете?

– Ах, вам надо проще? Извольте. Вот веник, – он схватил метелку, стоявшую в углу беседки. – Вроде как единый пучок, но внутри много отдельных прутиков. Такие стихи теперь нужны!

– Все ясно. Он хочет вязать веники, – пошутил портупей-юнкер и сам же первым засмеялся над собственной шуткой.

– Почему бы и нет? Это поможет вымести из избы мусор и случайных людей, которые подчас хуже мусора!

– Послушайте, Маслов, я оскорблений терпеть не намерен, – Постников встал из-за стола и вытянулся во весь свой огромный рост, задевая головой крышу беседки. – Я вам морду разобью.

– Попробуйте! – взвился поэт, сжимая кулаки.

Бабарыкин кашлянул и вклинился между спорщиками.

– В моем доме кровопролития запрещены. Никаких драк, дуэлей и прочей мальчишеской ерунды. Взрослеть пора! – он взял Постникова под локоть. – А если силушку некуда девать, так пойдемте со мной. Поможете самовар принести. Это куда полезнее.

Егор кивнул и послушно поплелся к дому вслед за хозяином. Маслов развернулся на каблуках и зашагал в противоположную сторону, к крутому берегу.

– Поспешите за ним, Иннокентий! – прошептала Татьяна.

– Согласен, – Миров-Польский поднялся с озабоченным видом. – Он в таком возбуждении, что запросто может наделать глупостей.

Минуты три все молчали, избегая встречаться взглядами. Как только вернулся Постников и поставил самовар на стол, барышни набросились на него.

– Стыдно! – хлестко выкрикнула Эльза.

– Да-да, – поддержала Татьяна. – Немедленно прекратите издеваться над господином Масловым.

– А что я такого сказал?! – оправдывался Постников. – Он же первый окрысился…

– Поэты очень ранимые люди. То, что вам кажется пустяком, их может свести с ума.

Раиса говорила тихо, стеснительно, но этот здоровяк послушно закивал, встал перед ней на колени и проникновенно сказал:

– Поцелуйте меня, и даю слово, я больше никогда не обижу вашего разнесчастного Пьеро.

Девушка залилась краской до корней светло-русых волос.

– Неловко… При всех, – пролепетала она.

– Вы моя невеста, в августе свадьбу сыграем. Чего же нам стесняться нежных чувств?

Она медленно, будто во сне, обняла Егора за плечи, зажмурилась и потянулась губами к его щеке, но юнкер ловко повернулся и поцелуй пришелся прямо в несерьезные усики. Девушка распахнула глаза и покраснела:

– Как вы смеете!

– Я тоже жених! Я тоже алчу лобзаний! – громко, напоказ воскликнул Акадский и потянулся к хозяйке дома, но в ответ получил шутливую оплеуху.

– Угомонись, Алеша! Не то прогоню со двора.

В этот момент Миров-Польский привел приятеля к столу, крепко обнимая за плечи, и силком усадил на лавку. Маслов отодвинулся подальше от всех, уставился на отражение в самоваре, словно играя сам с собою в гляделки. Портупей-юнкер подмигнул сослуживцу и демонстративно зажал рот рукой. Акадский осклабился, но, не желая ссориться с невестой, также промолчал. А Ренкерман не удержался. Пригладил грязным ногтем бакенбарды и заговорил елейным голосом:

– Значит, вы утверждаете, что Пушкин символистам в подметки не годится? Но всем известно, что гений мог за пять минут сочинить экспромт в альбом прекрасной даме. Причем, эти случайные, по сути, строчки и поныне остаются образчиком самой прекрасной, наитончайшей лирики… А вы так сможете?

Маслов по-прежнему вглядывался в золотисто-блестящий бок самовара. Молчал до тех пор, пока у Ренкермана не лопнуло терпение, и когда тот уже зашипел змеей: «Похоже не сдюжит», резко выдохнул:

– Смогу!

– За пять минут? Не верю!

– Докажите! – поддержал Акадский. – У нас за столом три прекрасных дамы. Выбирайте любую, я даже не стану ревновать свою невесту…

– Я напишу стихи всем трем барышням.

– Смело! – воскликнул хозяин дома. – Вот это смело!

– Но у современных прекрасных дам нет альбомов, – возразил Миров-Польский. – Умерла традиция…

– Сойдут и тетради, – предложил Бабарыкин. – В доме сразу три ученицы, уж что-что, а б-б-бумага найдется.

– Ах, как чудесно! Это вы замечательно придумали, – Татьяна взмахнула юбками и бросилась в дом. – Я сейчас принесу!

– У меня есть petit carnet[25], – Эльза достала из кармана синего форменного платья книжку для заметок.

– Годится! – Ренкерман навис над молодым поэтом, словно стервятник, готовый в любую минуту заклевать проигравшего. – Ну-с, продемонстрируйте свое искусство.

– Я засекаю время, – Постников сжал в кулаке старенький брегет. – И ставлю червонец, что в пять минут он не уложится.

– Принимается! – поддержал пари Бабарыкин. – Я верю в талант нашего юного поэта.

А тот, не обращая внимания на возникшую суету, уставился на кончик карандаша и нашел его затупившимся. Вытащил перочинный ножик, тремя быстрыми движениями заострил грифель… И началась магия. Маслов секунд десять смотрел в глаза Эльзы, пока та не улыбнулась ему в ответ. Поэт кивнул и заскользил карандашом по бумаге. Дважды запинался, но упрямо возвращался к коротким строчкам. Минуту спустя захлопнул сафьяновую книжицу. Раскрыл тетрадь Татьяны, бросил беглый взгляд, но не на лицо девушки, а на ее тонкие музыкальные пальцы.

– Почерк кривобокий, – хмыкнул Акадский. – Сразу видно, Валерий не каллиграф.

Все зашикали: не отвлекайте творца! Хотя по сути юнкер был абсолютно прав. Маслов торопился, буквы сползали вниз, стихотворение напоминало стаю ворон на заснеженном поле. Тетрадку он закрывать не стал, просто оттолкнул и придвинул следующую. На Раису он не посмотрел, даже украдкой. Склонился над бумагой, длинные волосы закрыли разлинованную страницу и никто не мог разобрать, что он пишет.

– Кончено! – на последнем многоточии грифель сломался.

– Время? – встрепенулся Бабарыкин.

– Четыре с половиной минуты, – нехотя признал Постников.

Девушки прочли стихи. Эльза томно вздохнула и одними губами прошептала «Спасибо». Раиса покраснела и тоже вздохнула, но уже с грустью. А Татьяна захлопала в ладоши:

– Свершилось! Наш Валерий посрамил самого Пушкина!

– Б-б-бесспорно, – поддержал ее отец. – Одной левой забросил за горизонт солнце русской поэзии.

Ренкерман переглянулся с юнкерами.

– Ну и как понять? Хорошие там стихи или нет? Может это просто отписка и даже не в рифму.

– Судя по реакции наших красавиц, – проворчал Акадский, – стихи шикарные.

– Да, да! – защебетали барышни.

– Они не могут считаться судьями, – гневно воскликнул Постников.

– Разве здесь кого-то судят? – ухмыльнулся Миров-Польский, преисполненный гордости за приятеля.

– Вы прекрасно поняли, что я имею ввиду! – надулся юнкер.

Бабарыкин, не желая дальнейшего накала страстей, предложил:

– Господин Мармеладов, рассудите этот спор. Помнится, вы писали пронзительные критики для «Ведомостей», а значит, в литературных тенденциях разбираетесь до тонкостей.

– Я бы предпочел воздержаться от оценок. Поэзия – штука хрупкая, как крылья бабочки.

– Нет, нет, прочтите, пожалуйста, – юный поэт умоляюще протянул руки к сыщику, – и огласите приговор. Вверяю вам свою судьбу.

– Что ж, если вы настаиваете…

Эльза подала раскрытую на нужной странице записную книжку, все так же томно вздыхая. Сыщик прочитал строчки быстро, по диагонали. Потом вернулся к началу и проговорил каждое слово, перекатывая «ж» и «ш» на языке, словно изысканное вино.

– Жаворонок, солнца нежный паж,

Синеву небес разворошил.

Завтра нет, а прошлое – мираж,

Муки и томления души.

– Заметили? – Эльза кокетливо трепетала ресницами. – У меня глаза синие. Как точно он про небеса написал.

– Яркие образы, сочные, – похвалил Миров-Польский. – Мне такие не удаются.

– Где же россыпи тайных смыслов? Обещали же по целому венику в каждом слове, – ухмыльнулся Ренкерман, – а пока все не лучше, чем у Пушкина.

– Но и не хуже, – срезала его Татьяна. – Возьмите теперь мою тетрадь, господин Мармеладов.

Второй экспромт переполнялся совсем иными настроениями. Поэт сумел переключиться на удивление быстро. В считанные секунды, причем считанные без обмана – портупей-юнкер придирчиво следил за бегом стрелок по циферблату. Но написаны строчки были как будто другим человеком.

– Ларчик кипарисовый девица

С южных гор несла, шурша шелками.

На бруснике губ ее божится

Люцифер, плененный зеркалами.

Постников шепнул на ухо однокашнику:

– Алешка, это он тебя, что ли, Люцифером обозвал?

– Сукин кот! – процедил сквозь зубы Акадский. – Доберусь я до него… А ты не ерничай, Егор. Неизвестно что он твоей пассии написал.

– Скоро узнаем.

Но возникла неожиданная заминка. Раиса отказывалась отдать тетрадку. Свернула в трубку и спрятала за спиной, а на уговоры подруг и отеческий бас Бабарыкина лишь мотала головой.

– Что за комедия, в самом деле?! – Постников подошел к невесте и выдернул тетрадь из ее цепких пальцев.

– Читайте!

– Вы уверены? – Мармеладов сновал глазами по строчкам.

– Читайте! Что бы этот идиот там не сочинил, – отрезал юнкер. – Иначе не честно.

Сыщик пожал плечами и процитировал:

– Убаюкал сердце третий Спас,

Смысл жизни открывая мне:

Верить вечно лжи любимых глаз,

И сжимать ладонь твою во сне…

Сейчас эти самые ладони закрывали лицо девушки, сгорающей от стыда. Щеки ее жениха цветом напоминали густой свекольник, только без сметаны. А тут еще Ренкерман подлил уксуса:

– Третий Спас как раз в августе… Когда, говорите, у вас свадебка назначена?

Маслов побледнел, но глаза на его лице вспыхнули, словно почти угасшие угольки, которые вдруг растревожил ветер.

– Каков же приговор? – спросил он сыщика, не глядя на остальных.

– Ваши стихи удивительно хороши и вы, безусловно, весьма талантливы, – Мармеладов не изменился в лице, но голос стал строже, из него пропали дружелюбные интонации. – Однако, уже поздно. Пора отойти ко сну. Прошу меня извинить, господа!

Он поклонился, не глядя на барышень, хотя точно знал, что еще до рассвета одна из них погибнет жуткой смертью.

* * *

Флюгер на крыше гостевого домика напоминал остроносый профиль в черном цилиндре. Он не шевелился – ветры давно улеглись спать и не тревожили дачный поселок. Звезды в небе еще горели, но уже совсем скоро их слизнет розовый язык зари.

Юноша прокрался мимо беседки, влез на дерево и уцепился за перила балкона. Рассохшееся дерево заскрипело. Черт возьми! Никто не проснулся? Вроде бы нет. Тихо вокруг, будто на погосте. Он подтянулся на руках. Размотал веревку, повязанную вместо пояса. Мягкими, кошачьими шагами подошел к приоткрытому окну. Взялся за створку, собираясь распахнуть пошире, но тут флюгер заговорил:

– Не делайте того, о чем станете жалеть всю оставшуюся жизнь.

Созвездия заплясали перед глазами, закружились, словно пузырьки кипящего зелья в ведьмином котле, и слились в одно яркое пятно. Юноша вскрикнул от испуга и присел на корточки.

– К-кто здесь? – дрожащим шепотом спросил он.

– Такой же глупец, как и вы.

Мармеладов съехал по черепичной крыше и грациозно приземлился рядом с поэтом.

– Уж простите, Валерий, что вмешиваюсь в любовные коллизии. Обычно я ничего подобного себе не позволяю. Но вы сами давеча вверили мне свою судьбу, так что не обессудьте. Признаюсь честно, до последнего не верил, что вы отважитесь на убийство. Даже когда вы взбирались по этой яблоне, еще сомневался. Творческие люди часто грозятся, да редко доходит до кровопролития. Но ваше присутствие на этом балконе красноречиво доказывает…

Поэт попытался сбежать, но сыщик ловко скрутил его, стянул запястья веревкой – принес же, на свою голову! – и привязал к перилам. Маслов дернулся пару раз и затих, прислушиваясь.

– Боитесь, что наша возня разбудит Раису? Это вряд ли. Бедная девочка сильно перенервничала за ужином, поэтому заботливые подруги заставили ее выпить снотворных капель. Вы ведь на это и рассчитывали, да? Не ответите? Предпочитаете молчать с оскорбленным видом? Воля ваша. Мне и без того ясно, как вы собирались обставить преступление. Когда Бабарыкин рассказал байку про могильщика, у вас родился оригинальный экспромт. Красивая идея: убить девушку и свалить все на призрачного упыря. Удобно, ничего не скажешь. Сложного реквизита для представления не нужно, лишь кусок бечевы да нож перочинный. И что же, потом бросили бы тело в комнате или потащили бы в сосновый бор?

Маслов долго молчал, опустив голову. Потом прохрипел:

– Как вы узнали, к которой из трех я приду?

– Это черным по белому записано в тетрадках у барышень. В каждом четверостишии спрятана шифровка.

– И вы сумели их разгадать? С одного взгляда?

– Помилуйте, да что же тут сложного?! Из первой строчки берем первую букву, из второй – вторую и так далее. Ребенок и тот догадается. Если читать по диагонали, получится, что одной вы написали «ЖИВИ», другой – «ЛЮБИ», а третьей…

– «УМРИ», – выдохнул поэт.

– Стало быть, вам известно про болезнь Эльзы, которую она скрывает от всех, – кивнул Мармеладов. – Я случайно заметил, что девушка бледнеет от разговоров о чахотке. Позднее присмотрелся… Она кашляет в платок, а потом с опаской заглядывает – нет ли крови. Но у вас отношения куда более доверительные, Эльза сообщила и страшный диагноз, и срок, отмеренный докторами. Отсюда ваше пожелание: живи! Трогательно и печально, как и принято у символистов. Дальше еще проще объяснить. Выбор Татьяны вы не одобряете, но поделать ничего не можете. Она так сильно влюблена в Акадского, что не хочет замечать даже явных изъянов своего жениха. Пускай любит, решили вы. Рано или поздно прозреет. Разочаруется. Тогда, глядишь, новое стихотворение сочинится. А Раису вы приговорили к смерти за то, что отдала руку и сердце презренному юнкеру… Все-таки вы безмерно талантливы, Валерий. Три шифровки сочинили за пять минут.

– За четыре с половиной! – возмущенно поправил юноша.

– Ах, да… Для вас и вправду важны эти рекорды? – сыщик прищурился, пытаясь разглядеть в предрассветной мгле лицо юноши. – Знаете, Маслов, вы так часто любовались собой в зеркалах, отыскивая очередные доказательства собственного божественного таланта, что сами не заметили, как превратились в Люцифера.

Поэт обиженно засопел, и дернул руками, пытаясь освободиться. Веревка держала крепко.

– Думаете, вы все обо мне знаете, господин соглядатай? Дудки! Я совсем не такой, каким вы меня рисуете. Я хочу людям помогать. Этой весной я бродил по окрестным деревням, беседовал с крестьянами, играл с их детьми. Я понял, что мне хочется сбежать из шумной Москвы, из этого душного университета. Хочется уйти к народу и стать сельским учителем.

– Но прежде вы решили удавить несчастную девушку, – скептически заметил Мармеладов.

– Она была моей музой! – яростно зашептал юноша. – Вдохновляла на самые прекрасные стихи. А Постников… Он ведь хуже меня! Ему нужна жена-служанка, которая будет кормить сытными обедами и нарожает кучу детей. И что же предпочла эта дуреха?!

– Счастье. Спокойное тихое счастье. Вы ставите поэзию выше всяких иных идеалов, хотя это очень эгоистично. А для Раисы важнее те самые обеды, дети и прогулки…

– Но ведь и мы бы с ней гуляли! Каждый вечер, при луне.

– Опять вы за свое! Сплю днем, гуляю при луне, рифмую – где б ни оказаться… А она мечтает гулять воскресным утром, в парке у фонтана, и чтобы все прохожие непременно любовались ее статным мужем и нарядными детьми.

– Господи! Да кто станет мечтать о такой… пошлости?!

– Девочка-сиротка, с юных лет живущая в пансионе, уставшая от вечных придирок классных дам… Судя по цвету платья, Раиса учится в Александровском институте благородных девиц. Туда, в отличие от Екатерининского, берут только детей мещан, оставшихся без родителей. И порядки там куда строже. Для любой выпускницы этого заведения, тихая семейная жизнь всегда будет главным идеалом. Но вы этого не поймете… Вы слишком погружены в собственные страдания.

– Да! Да, я страдаю, – по лицу поэта текли слезы, он согнулся в три погибели, пытаясь утереть их рукавом. – В последние дни я только и представлял, как сижу в чайной, а они идут по улице рука об руку и смеются. Мне снятся кошмары: вот я гуляю в городском саду, любимом саду, который прежде казался мне раем, и вдруг встречаю Раису с ее проклятым мужем. Позади неторопливо шествует бонна с двумя детьми, а за ними бежит смешная кривоногая собачка… И все они радуются жизни! В такие минуты моя душа умирает, а райский сад превращается в адские кущи. Я не могу… Не хочу стать невольным свидетелем ее счастья с другим. Я не переживу этого!

– Понимаю. Вот это как раз прекрасно понимаю. Но зачем убивать? Уезжайте в путешествие по Европе. Новые впечатления, новые влюбленности. Или отриньте городскую суету и бегите в деревню, как и хотели.

– Бесполезно, – всхлипнул поэт. – Пока она жива, эти картинки всегда будут всплывать перед глазами. У меня слишком богатое воображение.

Мармеладов пружинистой походкой прошелся по балкону – три шага вперед, три шага назад.

– Воображение, говорите? Тогда представьте, что вы уже задушили Раису.

Поэт глухо вскрикнул и задрожал всем телом.

– С этого мгновения жизнь ваша изменится бесповоротно. Представьте суд со скучающими клерками, которым наплевать на вашу поэзию. Грязный пол вагона, везущего вас в Сибирь. Каторгу, где придется валить лес и обтесывать камни. Вонючий барак, баланду из гнилой капусты, вшей и клопов…

Маслов кусал губы, чтобы не застонать, а сыщик ловко развязал морской узел, освобождая поэта от пут, и притянул его к оконному стеклу.

– Представьте, что эта юная красавица лежит не на кровати, а в гробу. Бездыханное тело опускают в неглубокую могилу, забрасывают липкими комьями земли… Представьте, как черви пробираются через неприметные щели, падают на это прекрасное лицо, заползают в глаза, в ноздри, в уголки этих нежных губ…

– Хватит! П-п-прекратите!!!

– Думаете, эти жуткие картины вымарают из головы солнечную пастораль, которая сейчас вызывает у вас бешенство?! Как бы не так. Пройдет десять, двадцать, тридцать лет после убийства, а вы по-прежнему будете видеть Раису, гуляющую в городскому саду с мужем, детьми и забавной собачкой. Но при этом каждый раз будете казнить себя и повторять: «Боже, что я натворил…»

– Остановите эту пытку! – поэт отшатнулся и зажал уши ладонями, чтобы ничего не слышать – Вы убедили меня. Я не смогу… Не посмею убить ту, которую люблю!

Мармеладов несколько минут наблюдал, как поэт размазывает слезы по щекам.

– Да вы ведь и сейчас врете, – вздохнул сыщик. – Про любовь, про муки и страдания. Это все на поверхности, для примитивной публики. Для тех, кто воспринимает поэзию буквально. Но вы же сами говорили: вершина символизма – пучок смыслов, которые придется разгадывать читателям. А вам очень хочется на вершину. Вы завидуете гению Верлена, Рембо, Малларме, отсюда стремление превратить всю свою жизнь в некий поэтический манифест. Разумеется, вы знакомы с биографиями проклятых поэтов и знаете, что самые лучшие стихи они сочинили после того, как схоронили дорогих сердцу людей… И вы решили, что убийство Раисы раскроет в вас новые эмоциональные глубины? Хотели зачерпнуть больше образов для новых шедевров?

Поэт побелел, как полотно.

– Но…

– Не смейте возражать. Я вижу вас насквозь. Подобные мысли понятны мне даже больше, чем вы можете представить. В вашем возрасте и я был эгоистом. Откуда взяться сочувствию к ближним в юных сердцах? Но, поверьте моему опыту, убийство не поможет вам обрести богатство, славу, начать новую жизнь…

Мармеладов обнял юношу за плечи и горячо зашептал:

– Вы пишете стихи для себя, наслаждаясь гениальностью каждой строчки. Вашу душу переполняют чувства и эмоции, она бурлит, как река в половодье, захлестывает берега. Но вы заглядываете лишь внутрь себя. А ведь остальные души – те же реки. Просто у многих они обмелели, как Сетунь. Когда-то она была полноводной, а теперь превратилась в ручей, который даже такой старик, как я перепрыгнуть может. У иных души пересохли совсем, а у кого-то скованы льдом. Для того, чтобы вернуть их к жизни, как раз и нужны живительные ключи поэзии. Понимаете? «Отдашь голодному душу твою и напитаешь душу страдальца. Тогда свет твой взойдет во тьме и мрак твой будет как полдень».

– Это тоже Верлен? – восхищенно спросил Маслов.

– Это пророк Исайя[26]. Знаете, иногда полезно почитать что-то, кроме стихов.

Поэт не заметил колкости, он запрокинул голову и смотрел на розовеющее небо, размышляя о чем-то своем.

– Вокруг миллионы душ, – бормотал он, – и в каждой своя река. А где-то там, в потустороннем мире, все они сливаются в один безбрежный океан. Хотел бы я окунуться туда…

Крик петуха вернул его в реальный мир. Поэт оглянулся на сыщика.

– Ведите меня в суд, на каторгу, на расстрел – куда-то угодно. Только умоляю, дайте еще одну минуту. Я хочу…

– Вырвать лист из тетради, чтобы Раиса не расшифровала ваше неосторожное стихотворение утром, на свежий взгляд. Чтобы у нее не осталось неприятных воспоминаний, связанных с вами. Это уже сделано. Вот, держите, – он протянул скомканную страницу, которую поэт бережно расправил и прижал к груди. – А сейчас предлагаю поехать на Арбат, выпить там крепкого чаю и поговорить о французской поэзии, о потустороннем мире…

– Вы меня не арестуете? – удивился Маслов.

– За что? За слишком богатое воображение? Нет уж, это ваш крест, Валерий, вот и несите его сами.

Мармеладов с неожиданной для старика ловкостью спустился по веткам яблони и спрыгнул на землю.

– Идемте, скоро первый поезд на Москву. Я знаю короткую дорогу к станции, через лес и кладбище… Вы ведь не боитесь упырей?!

Примечания

1

Американская шляпа, особенно популярная у ковбоев Дикого Запада.

2

Древняя столица Маньчжурии, в наши дни – китайский город Шеньян.

3

Маньчжурская водка.

4

Китайская водка.

5

Старинная азартная китайская игра с большим набором фишек (костей) для собирания комбинаций.

6

Демон грома и молнии в мифологии маньчжуров.

7

Вдовствующая императрица Империи Цин, правившая китайскими землями с 1861 по 1908 гг.

8

Китайская серебряная монета.

9

Мазендаран – северная провинция Ирана.

10

В персидской мифологии – злой дух, заточенный в спящем вулкане.

11

Этот титул присваивался великому визирю – первому советнику шаха.

12

Остандар – наместник шаха в провинции, вроде губернатора, но с куда меньшими полномочиями.

13

Восточная полушелковая ткань с узорами, а также название халатов, которые шили из этой ткани.

14

Персидская золотая монета.

15

Орден Льва и Солнца существовал в двух видах. На почетном знаке, которым награждали иностранцев, был изображен белый лев, лежащий с мирно сложенными лапами. А на версии для персов лев стоял и грозно размахивал мечом. Перепутать их было невозможно.

16

Иван Логгинович Горемыкин – министр внутренних дел Российской империи в 1895–1899 гг.

17

Навязчивая идея.

18

Обуховская больница в Петербурге. Один из ее корпусов – дом призрения для умалишенных – был выкрашен в желтый цвет. Отсюда и пошло в народ выражение «желтый дом».

19

Финнов в старину называли чухонцами.

20

Пьяница (устар.)

21

Владимир Михайлович Пирамидов – начальник охранного отделения в Петербурге в 1897–1901 гг.

22

Орден Святого Владимира первой степени.

23

Превращение (франц.)

24

Старинная игра, целью которой было набросить несколько обручей на деревянную шпагу.

25

Записная книжка (франц.)

26

Библия. Книга пророка Исайи, глава 58, стих 10.

Content

Стасс Бабицкий
Окаянный дом

Восточный ветер

Смерть под балдахином

«Ч. З. Р. Т.»

Окаянный дом

Люди гибнут за металл

Адские кущи

Примечания