Стасс Бабицкий

Златорогий череп

I

Не доходя пары шагов, он замер в нерешительности. Да, пожалуй, именно эта робость и раздражала более всего при внимательном взгляде на незнакомца. Росту высоченного. В плечах даже не сажень, целая верста. Ястребиный нос, волевой подбородок, а глаза того особого, серебристо-серого оттенка, что сразу вызывает мысли об остро заточенной шпаге или бритве. С подобной внешностью впору командовать штурмом вражеской крепости в Туркестане или покорять сердца неприступных барышень. И главное, самый рассветный возраст – около тридцати лет. Все дороги открыты! Так нет же, переминается с ноги на ногу, стыдливо откашливается, чтобы заметили и пригласили к общему столу… Тьфу! Вырождаются молодые дворяне, что тут говорить, курсистки и те ведут себя нахрапистей.

– Мне бы… Кхе-х! Я разыскиваю Родиона Романовича Мармеладова, – его гладко выбритая голова залилась краской до макушки. – Который… Кхе-х! Который из вас он?

Посетитель окончательно смутился, но потом собрался с силами и выпалил:

– Это дело жизни и смерти!

– С другими ко мне не приходят, – усмехнулся сыщик. – Никто не желает обсудить рассказы юного Чехонте, хотя они на редкость свежи и полны глубоких мыслей. Нет, я слышу одно и то же. «Дело жизни и смерти!» А на поверку большинство историй оборачивается сущей чепухой: служанка украла фамильное серебро, или купчиха подозревает молодого мужа в измене, или иная мелкая пошлость. Если и вы пожаловали с чем-то в этаком роде, прошу, не тратьте время. Лучше садитесь и откушайте замечательной ухи.

Ястребиный нос сморщился, а подозрительный взгляд скользнул по кряжистым бородатым дядькам за столом.

– Не сомневайтесь, – Мармеладов улыбнулся чуть насмешливо, но беззлобно. – И в трактире для извозчиков можно отыскать ушицу, которая удовлетворит вкус любого гурмана!

– О, вы неправильно истолковали мою реакцию. Качество здешних блюд меня не интересует. Но речь пойдет о событиях весьма деликатных, которые я надеялся обсудить… Кхе-х! Наедине.

Сыщик перешел на край длинной лавки, поближе к самовару. Потянул за рукав почтмейстера, который тут же последовал за ним, не забыв прихватить тарелку и солидный ломоть бородинского хлеба.

– Это Дмитрий Федорович Миусов, мой верный товарищ в сыскных делах. То, что вы перескажете при нем, останется тайной для остальных.

Митя стряхнул хлебные крошки с завитых усов и крепко пожал протянутую руку, вызвав полное доверие незнакомца. Хотя, может статься, у просителя в этот момент просто подкосились ноги, он в изнеможении опустился на скамью и зашептал, поминутно оглядываясь на извозчиков – не подслушивают ли:

– Хорошо, господа. Вверяю вам свою жизнь, поскольку больше надеяться не на кого. Со всем сторон… Кхе-х! Меня окружают недруги, но на самом деле это меньшее из зол. Гораздо страшнее то проклятие, что с недавних пор нависло над моей головой. Кхе-х! Не знаю, с чего удобнее начать…

– Для начала представьтесь, – сыщик налил чаю в граненый стакан, – кто вы и откуда.

– Вы правы! О, как же вы правы! Я такой рассеянный, что напрочь забыл о приличиях. Зовут меня Макар Макарыч Вострый, до недавнего времени я был почетным председателем альпийского клуба…

– А-а-а, вы из тех скалолазов, что взбираются на вершины гор? – почтмейстер на мгновение оторвался от еды и посмотрел на собеседника с куда большим интересом, чем прежде. – Но как вы это делаете?

– Трудно объяснить, тому кто не пробовал. Находим трещины, вбиваем крючья, цепляемся и ползем наверх, связанные одной веревкой. Друг за другом, по цепочке.

– Как безумные мураши.

– Зачем вы выбрали именно это слово? Отчего же сразу – безумные?

– Известно, отчего, – хмыкнул Митя, – умный-то в гору не пойдет!

– Да, да. Я сотни раз посыпал голову пеплом за то, что поддался этому увлечению. Без горных походов мои друзья остались бы живы, а мне не пришлось бы шарахаться от каждой тени в ожидании мучительной смерти.

– Ваши друзья сгинули в Альпах? – уточнил сыщик.

– Нет, нет! На французской стороне слишком скучно. Там вершины с наперсток, не то, что на Кавказе. Вот где раздолье для альпинистов! Отвесные скалы, обвалы камней и снежные лавины, – Макар Макарыч встрепенулся и заговорил с неподдельным энтузиазмом, – а на ледниках полно коварных трещин. Провалишься в такую – сразу режь веревку. Иначе потащишь за собой в пропасть всех людей в связке. Святое правило: погибай, но друга выручай!

– Стало быть, ваши несчастья начались на Кавказе?

– Да, да. Ох, вы же не знаете! Позвольте мне вернуться к началу и все объяснить… Кхе-х! Три года тому назад я прочел в газете об альпийском клубе, открытом в Лондоне. Группе джентльменов надоело сидеть в креслах, пить бренди и курить сигары. Они бросили вызов природе и покорили семь горных пиков, в том числе – Монблан. Вдохновляющая идея, не правда ли?!

Мармеладов пожал плечами, а Митя пробурчал:

– Сами же сказали, тамошние горы – мелюзга, а Монблан – наперсток. В чем же подвиг англичан? Побродили на альпийском воздухе и вернулись к сигарам да выпивке. Нашли чем в газетах хвастать!

Он свернул колобок из хлебного мякиша, покатал по столу, чтоб налипли крошки, сжевал и стал шумно дохлебывать уху.

– Вы правы, правы! Я подумал о том же, поэтому в уставе своего общества главным условием обозначил исследование природы Кавказа. Чтобы не бесцельно лазать по скалам, а с пользой для России. Мы крайне мало знаем о тех местах. На военных картах и то горные перевалы четко не прорисованы.

Почтмейстер, успевший в молодые годы повоевать на южных фронтах в гусарском эскадроне, согласно кивнул. Окрыленный его поддержкой альпинист продолжал:

– Единомышленники нашлись быстро. В клуб записались еще пятеро ученых: два зоолога, ботаник, геолог и этнограф. Каждый преследовал собственный научный интерес. Мы снарядили экспедицию и за первый год сделали массу важных открытий. Составили подробную карту от Минги-Тау до Кахетского хребта. Обнаружили двадцать семь неизвестных прежде растений и трав, а также кавказскую жужелицу и два новых вида куропаток!

– Хм… Куропаток? – Мармеладов отвлекся от пустого чая и задумался, а не заказать ли жареного каплуна. – Куропатки – это хорошо.

– Да что куропатки! Мы забирались в такие места, где прежде не ступала нога человека. Вообразите, там даже козьих троп не было! Первозданная природа, прекрасная и смертельно опасная… Перезимовали в Тифлисе. Во второй год вылазки делали реже – слишком много времени уходило на описание наших открытий, на корреспонденцию с университетами и научными журналами. Возможно вам попадались мои зарисовки о винторогих козлах в альманахе Русского географического общества? Нет? А они могут практически по отвесному склону взбираться вверх до… Кхе-х! Я снова не о том. Извините мою вечную рассеянность, господа. Ну, при чем тут козлы?! Беды начались… – рассказчик вновь понизил голос и испуганно вжал голову в плечи, – с барана!

– Продолжайте! Ваша история становится все занятнее, – подбодрил сыщик. – Объясните, как связаны баран и упомянутое проклятие?

Макар Макарыч перекрестился.

– Связаны, наипрямейшим образом связаны. Я уже упоминал, что в экспедицию с нами отправился этнограф – Ираклий Сабельянов. Происходил он из древнего грузинского рода, но родился и вырос в Петербурге, оттого интерес к историческому и культурному наследию предков имел колоссальный. Часами слушал песни горцев. Записывал старинные сказки, легенды, тосты. Ах, господа, их тосты – вот поэзия в ее высочайших проявлениях. В Москве-то пьют куда прозаичнее: нальют рюмку, скажут «за здоровье Государя!» – это в лучшем случае, – а чаще всего выпьют молча.

– Не соглашусь, – встрял Митя. – Просто у нас вся поэзия не в водке, а в закуске. Груздя соленого на вилку наколешь или капустки квашеной с клюквой со дна зачерпнешь, где поядренее… Во-о-от, сразу слюнки потекли! К тому же, пока кавказец один тост говорит, русский три раза выпить и закусить успеет.

– То-то и оно! Мы торопимся поскорее опрокинуть горькую, а в Грузии не спешат. Сначала тост, потом вино – вкусное, душистое, его пьют медленно, мечтая, чтоб бокал никогда не заканчивался, – и после уж закуска. Тройное удовольствие! И по части закуски они нам двести очков вперед дадут. Во время экспедиции мы собирали не только фольклор, но и рецептов на целую поварскую книгу записали. Ах, грузинская кухня… Пробовали ли вы ад-жигу, господа? Уверен, что нет. Название характерное, эта приправа адски жгучая. Обмакнешь в нее кусок жареного ягненка и понимаешь, что вкуснее ничего не едал. При этом во рту бушует пожар, который бесполезно заливать водой, молоком или вином. Но стоит разжевать и проглотить кусочек хлеба – все проходит. Клянешься никогда больше не употреблять в пищу сей жидкий огонь, однако на следующем застолье руки тянутся к плошке с ад-жигой, потому что это невозможно вкусно!

Мармеладов добавил кипятку в недопитый чай, утопил в нем кусочек сахара и размешал, позвякивая ложечкой.

– Давайте вернемся к вашему барану.

– Да, да. Простите, я снова увлекся не к месту… Кхе-х! Во время второй зимовки, Сабельянов записал рассказ столетнего горца о заброшенном храме в Имеретии. Будто бы именно там хранилось золотое руно, за которым аргонавты приплывали в Колхиду. Все пересказывать нет необходимости, вы люди образованные, помните греческие мифы. Мы тоже читали эту сказку, и не воспринимали сюжет всерьез. Но старец утверждал, что видел своими глазами череп того барана, с которого сняли драгоценную шкуру и рога у него из чистого золота.

– Рога из золота? Брехня! – громко фыркнул половой, проходивший мимо с подносом.

Вострый поморщился, возмущенный несдержанностью слуги, но потом нехотя признал:

– Я также отреагировал, когда впервые услышал. Да и не было никакой возможности проверить, зимой перевалы в тех краях непроходимые. А Ираклий стал собирать сведения о златорогом черепе. Несколько заслуживающих доверия источников подтвердили: в окрестностях Кутаиса и вправду есть место, которое тамошние жители называют Шихвдэли-Мтиз. Гора Смерти. Она вся изъедена пещерами, в одной из которых – развалины храма и гробница легендарного Аэта. Ходить туда запрещено. Тот, кто потревожит покой царя-колдуна, будет навеки проклят. Мы люди рациональные и лишь посмеялись над суеверным страхом горцев. Но вскоре генерал из окружения наместника под большим секретом сообщил, что двое солдат, посланных на разведку в эти пещеры, так и не вернулись. А когда на их поиски послали еще троих, те тоже пропали без вести.

– Эти предупреждения вас не напугали, а напротив, раззадорили? – уточнил сыщик. – Ведь о замшелом храме рассказал человек, доживший до ста лет. Раз он видел руины, и гнев Аэта не обрушился на седую голову, то и вас проклятие, авось, минует.

– Да, да. Мы рассудили именно так, и в начале июля сего, 1880-го, года, отправились в экспедицию. Проводников не нашли, хотя предлагали пастухам пятьсот, а потом и тысячу рублей. Никто не соблазнился! Тут уж мы впервые занервничали, потому что никакие сказки не устоят перед такими деньжищами, а значит Шихвдэли-Мтиз и впрямь смертельно опасна. Наш богатый опыт восхождения на сложные кручи оказался здесь почти бесполезен, мы ползли по отвесной стене, уповая только на везение и молитвы. Временами кто-то срывался и висел над бездной, а для того, чтобы поднять его к спасительному уступу едва хватало сил пяти человек. Два или три скалолаза на этом склоне были бы обречены, потому разведчики и не вернулись к генералу с донесениями. Но мы сдюжили. Забрались так высоко, что к спинам липли облака. Потом и они остались далеко внизу. Мы достигли вершины, и нашим глазам открылся рай, – альпинист зажмурился, представляя чудесную картину, чтобы как можно точнее описать ее собеседникам. – Изумрудные сосны разбегались в две стороны по берегам идеально-круглого озера, скованного льдом.

– Льдом? Это летом-то? – удивился Митя.

– На такой высоте снег не тает круглый год, – объяснил Макар Макарыч. – Мы пошли в обход озера и вскоре обнаружили три пещеры, вход в которые давно зарос жестким кустарником. Страшно было в них соваться, но мы уже проделали долгий путь и не собирались отступать. Разделились на пары, нарубили факелов из смолистых веток, и шагнули в распахнутые зевы. Левая пещера довольно быстро закончилась обрывом. Мой напарник – Ираклий – рухнул в бездонный колодец. К счастью, шли мы в связке, и я успел зацепиться ногами за каменный выступ, а потом вытащить…

– Как же вам повезло! – воскликнул почтмейстер.

– А чего же этнограф веревку не перерезал? – Мармеладов отодвинул пустой стакан и потер переносицу. – Куда делось святое правило: упал в трещину – обрывай концы? Выходит, Сабельянов смалодушничал.

– Или попросту растерялся, – вздохнул Вострый. – На леднике все ждут подвоха и знают заранее, что делать, а в темном чреве горы мы оказались впервые… Кхе-х! И вообще, господа, вы хотели поскорее выслушать историю, а сами сбиваете на сторону.

– Вопрос возник, вот я и…

– Все вопросы после! – альпинист сверкнул глазами – куда подевалась давешняя стеснительность? – и отмел возражения резким жестом. – Мы осветили яму факелами и убедились, что ни обойти, ни перепрыгнуть ее не получится. Пошли назад, к озеру, и там столкнулись с нашими соратниками, которые исследовали правую пещеру. Им тоже пришлось возвращаться – тупик. Оставалась надежда лишь на центральный вход.

Ираклий сказал: «Раз ботаник и геолог оттуда не вернулись, значит, они что-то обнаружили».

Я вспомнил о ловушке, в которую мы только что чуть не рухнули, и осторожно возразил: «Или они погибли и этот вход опаснейший из всех».

«Тогда тем более надо поспешить по их следам!» – воскликнул этнограф. – «Ежели наши товарищи ранены, мы еще можем их спасти».

И мы вчетвером, не мешкая более ни минуты, устремились в пещеру. Сразу заметили разницу – этот тоннель явно облагораживали, кое-где встречались рисунки, смазанные и нечеткие. Вскоре возник очередной обрыв, но мы уже шагали осторожнее и не ухнули вниз. Приглядевшись, обнаружили грубые ступени, вырубленные в скале – я насчитал двадцать семь, – лесенка спускалась, слегка забирая влево. За поворотом мы увидели храм, не слишком большой, вроде часовни Даниловского монастыря. Фасад из позеленевшего камня кое-где обвалился, а пройдя в стрельчатую арку, мы убедились, что это только ширма. Святилищем оказалась пещера! Ее стены в незапамятные времена расписали мифическими сценами – бородач в белых одеждах поочередно душит барса, медведя и дракона, разгоняет огненным мечом несметное войско и топит корабли молниями. Двое наших друзей пришли сюда раньше и остолбенели, лишь заслышав шаги, они встрепенулись. На самом деле там было от чего остолбенеть, господа! Посреди пещеры мы увидели каменную гробницу, накрытую плитой из шлифованного мрамора. Непонятные закорючки – то ли надпись, то ли орнамент, – вились по краям, в центре же лежал череп барана с рогами, блестящими в свете факелов.

– Мать честна!

Трое извозчиков, незаметно подсевших ближе, ахнули. Вострый этого не заметил, да и наличие посторонних слушателей его больше не смущало. История катилась к своей кульминации.

– Минут десять мы стояли молча, а может и больше – на часы никто не смотрел. Первым опомнился Сабельянов. Вцепился в рога, поднял череп на вытянутых руках и тут же вскрикнул: «Не удержу!» Но для него и казан с пловом неподъемная ноша. Слабоват. Я перехватил – не так уж и тяжело. Пуда нет.

Говорю: «Веревкой надо обвязать, за спину повесить, на манер солдатского ранца. Нам же ещё вниз спускаться». Остальные заспорили между собой. Трое считали, что лучше не тревожить древние останки и поскорее убираться из этого странного храма. Я, Ираклий и один из зоологов уверяли, что артефакт важен для науки, это же уникальная возможность отделить легенды и мифы от исторических фактов, а кроме того, интересно осмотреть череп животного, жившего три тысячи лет назад.

Геолог возразил: «Но как же проклятие?»

На него зашикали со всех сторон, а я прибавил: «Мы же люди трезво мыслящие, люди науки и логики, поэтому в мистическую чушь верить не должны».

Этнограф горячо поддержал меня и предложил не ограничиваться изучением только бараньих рогов, но откинуть крышку и посмотреть, кто лежит в каменном саркофаге.

Ботаник не соглашался: «Это как раз противоречит логике. Неизвестно от чего умер тот, кого похоронили здесь. А ну-как чума? Или еще что-то смертоносное?»

Ираклий язвительно заметил: «Удобно прикрывать широким плащом логики свои дрожащие колени».

Ботаник вскинулся: «Кого это вы посмели назвать трусом, сударь?!»

Они прожигали друг друга взглядами, покрикивая все громче. Мы постарались их разнять, но в итоге только все переругались, будто удушливая темнота пещеры нарочно наполняла наши души ненавистью. Орали, не слушая друг друга, каждый свое, а эхо свивало из этих воплей отвратительную какофонию.

Отрезвил нас камешек, сорвавшийся с потолка пещеры. Все перешли на шепот, однако к согласию мы так и не пришли. Голоса разделились поровну. Пришлось напомнить об уставе общества: мне, как председателю, во всех подобных раскладах полагался дополнительный голос, чтобы склонить чашу весов к одному из решений. Поэтому я твердо сказал: «Уносим череп и точка!» Ох, господа, с тех пор не раз, а многажды жалел я об этом решении, горько плакал о судьбе погибших друзей…

– Да что стряслось-то, барин? – не выдержал самый дотошный из кучеров, а за ним и остальные подхватили:

– Верно! Толком доскажи! Обстоятельно!

Альпинист не оглянулся на галдеж, он следил за реакцией Мармеладова, а тот и бровью не повел, погруженный в собственные мысли.

– Стряслось… Кхе-х! Лучше и не выразить. Сверху обрушился сталактит, не меньше пяти аршин длиной. Упал точнехонько в центр мраморной плиты и расколол ее надвое. Из гробницы взметнулись кости, словно давно истлевший покойник пытался выбраться и остановить нас. А вслед за тем свод пещеры начал обваливаться. Оттуда с противным визгом спорхнули тысячи летучих мышей. Все факелы погасли, кроме одного – тут повезло, если бы мы тратили время, нашаривая в карманах спички, или искали выход ощупью, камнепад уложил бы всех в братскую могилу. А нам удалось разглядеть ступеньки, вырубленные в скале. Через тоннель выбрались наружу. Бежали по замерзшему озеру, ледяной панцирь трескался под ногами… Спустились с горы уже в сумерках. Дрожащие от страха, от холода и нервного напряжения, зато живые.

– И с добычей, – подытожил сыщик.

– Да, да. Как вы эти нюансы угадываете?! Мы бежали сломя голову, но кто-то успел схватить и вытащить из-под обвала проклятый череп. Он скалил кривые зубы, и эта гримаса не сулила ничего хорошего. У подножия горы мы укутали свою находку в два мешка, чтоб какой-нибудь абрек не позарился на позолоту. Вернулись в Тифлис и представьте, господа, выяснили странную вещь: никакая то была не позолота! Эти штуки, – он нарисовал на воздухе у своих висков огромные рожища, – прочно вросли в кость, но вместе с тем, были и впрямь золотыми. В чем мы и убедились, распилив один пополам. Не скажу за остальных, но меня сей факт впечатлил. Как человек науки я пытался найти разумное объяснение, но в душе уже верил в легенду про аргонавтов, охотящихся за руном. А на следующий день началась вся эта дьявольщина, которая преследует меня до сих пор. Но дальше история моя снова приобретает деликатный характер и для чужих ушей более не предназначается!

Извозчики пригорюнились, отодвинулись к другому краю стола. Мармеладов глянул на мужиков, в глазах его сверкнула озорная искра.

– Через полчаса у меня назначена встреча в редакции «Московских ведомостей». Не угодно ли составить компанию? По дороге все и доскажете. Митя, ты с нами?

– Однозначно и бесповоротно!

– И чтоб извозчика на углу не дожидаться, возьмем одного из здешних. Вот у Спирьки коляска на новых рессорах, не скрипит. Так вроде?

– Так точно-с!

Кучер вскочил с лавки и резво побежал готовить экипаж. Уж свезло, так свезло! Спиридон мигом сообразил свою выгоду: он подслушает обрывки беседы и слепит вполне пригодную байку, за которую вечером в этом трактире угостят ужином да ещё и анисовки нальют, чтоб горло промочить. Только ехать надо помедленнее, иначе кроме ветра в ушах ничего не услышишь.

II

Рессоры и вправду не скрипели. Коляска неспешно катилась по Остоженке, предоставляя седокам возможность хорошенько рассмотреть, чем отличается особняк Всеволожских от усадьбы Тургеневых. А ничем, в сущности, не отличается – тот же портик на шести колоннах, те же непропорционально-вытянутые окна. Да еще и окрашены дома одинаково: левый – серый, как мышь, правый тоже серый, но оттенком больше на голубя смахивает. Близнецы, в том и ирония! Но хозяева с такими похожими вкусами, друг друга недолюбливают и в гости, по-соседски, не захаживают.

Впрочем, сей архитектурный анекдот не привлек внимания пассажиров. Митя с отвисшей челюстью слушал рассказ альпиниста, точно такое выражение лица было и у кучера Спирьки, но тот сидел спиной и разглядеть это Вострому все равно не удалось бы. Мармеладов же, казалось, вновь погрузился в собственные мысли, хотя при этом он чутко ловил каждое слово, жест или интонацию Макара Макарыча.

– Вы не поверите… Кхе-х! Я тоже не сразу поверил, но проклятие древней гробницы существует. Стоило распилить бараний рог, и на следующее утро… Геолог не проснулся. У него на шее обнаружили рану – тонкую и прямую, будто по горлу чиркнул острый коготь летучей мыши. Тут мы сразу вспомнили, что в зловещей пещере этих тварей полным-полно, одна из них могла прилететь вслед за нами. Могла же? Не качайте головой, господин сыщик, умоляю! Да, обычный нетопырь такое расстояние преодолеть не сумел бы, но – не забывайте, – мы потревожили покой колдуна. Это его черная душа пронеслась над горами, чтобы отомстить. Мы – пятеро трезво мыслящих ученых, – в тот момент не нашли другого объяснения и жутко перепугались. Решили свернуть экспедицию и в скором времени возвращаться в Москву.

Перед отъездом каждому из нас оставалось закончить несколько дел. Ботаник ушел в горы, набрать весенних трав для гербария. Ираклий сказал, что нельзя отпускать его одного, но все отмахнулись: что плохого может случиться на пологом склоне, по которому и ребенку под силу подняться, да еще средь бела дня? Но представьте себе, господа, сошла лавина и погребла несчастного вместе с конем. Паника охватила альпийский клуб. Все проголосовали за скорейшее отбытие с Кавказа – сразу после ужина погрузили в карету самое необходимое и тронулись в путь. И наплевать, что уникальные научные коллекции пришлось бросить в Тифлисском дворе, буквально под открытым небом. Жизни важнее!

Ровно в полночь – я машинально взглянул на часы, потому и запомнил, – зоолог пожаловался на головную боль. Потом его самочувствие улучшилось, и он заснул, крайне неудобно вывернув шею. Но к рассвету стало хуже. На завтрак больной почти ничего не ел, через час начал бредить и перестал узнавать друзей. А к вечеру… Кхе-х! К вечеру преставился.

– Трое за два дня! – воскликнул Митя. – Как тут не уверовать в проклятье.

– Да, да! От пережитого ужаса оставшиеся в живых прежде времени поседели. С тех пор я вынужден брить голову, чтобы не смущать окружающих нелепым видом молодого мужчины с копной старческих волос… Ох-ох-ох, снова отклонился от главного! Простите мою рассеянность, господа. Нужно сосредоточиться… Остановились на ночлег в Воронеже и здесь наш второй зоолог сошел с ума. Проснулся посреди ночи с криком «Колдовство!» и стал рассказывать, что его пытался задушить призрак. Описал жуткое лицо, горящее в темноте, подобно солнцу. Только у солнца свет живой и радостный, а от привидения исходило зеленовато-желтое сияние, а в воздухе витал тошнотворный запах трупного разложения. Мы с Ираклием сошлись во мнении, что прежде чем ехать дальше, необходимо зайти в церковь и причаститься – благо, как раз наступило воскресенье. Что же вы думаете, господа, помогло зоологу причастие?!

– Видимо, нет, – предположил сыщик.

– Нет, нет и нет! – Вострый трижды рубанул ребром ладони по воздуху. – Отведав плоти и крови Христовых, он окончательно лишился рассудка. Стал шарахаться от образов, ломать горящие свечи и вопить, что вокруг демоны. Причем таким визгливым голосом, которого мы прежде не слышали. Будто в него вселился нечистый! Мы с Ираклием и двое священников попытались обуздать, но безумец вырвался и убежал на колокольню. Там заклинил крышку лаза, чтоб за ним не могли подняться другие, пару минут звонил в набат, приказывал прихожанам кланяться золотому барану, а после спрыгнул вниз и разбился насмерть.

– Святые угодники! – извозчик натянул поводья, да так резко, что грязно-белая лошаденка поднялась на дыбы и заржала от обиды. – Да что ты, старая… Плетись помалёху…

Почтмейстер реагировал иначе – поразмыслил немного и сказал:

– А если и вправду одержимость бесами? Это не мистическая чушь, подобные случаи описаны во вполне серьезных журналах. Кто знает, бараний ли череп вы нашли или… Голову черта!

– Да, да. Подобная мысль посещала меня неоднократно, – согласился Макар Макарыч. – Я же своими глазами видел, как это происходит! Наша карета приближалась к Москве. Ираклий сидел напротив. Уставился в одну точку, не говоря ни слова. Потом начал подвывать и раскачиваться, будто зуб у него нарывает. Но на самом деле его постепенно охватывало безумие. И как только мы въехали в лесную чащу, Сабельянов схватил рогатый череп, лежавший под сиденьем, поцеловал в кривозубую пасть и выпрыгнул с ним из кареты на полном ходу. Я думал, расшибется, а Ираклий скатился в овраг и был таков.

– Когда это произошло? – встрепенулся сыщик.

– Месяц назад. Да, точно – девятого августа. С тех пор мне нет покоя. Каждый день я боюсь сойти с ума, а по ночам вижу один и тот же кошмар: скелет барана выпрыгивает из адского пламени и расшибает меня о стену золотыми рогами. Вскоре проклятие затуманит мой разум и, скорее всего, доведет до самоубийства, – Вострый посмотрел на Мармеладова глазами, полными слез, – или еще какой смертельной глупости.

– Нет никакого проклятия.

– Погодите… Вы что, совсем не слушали?! Я же описал, как один за другим мои друзья по альпийскому клубу стали жертвами…

– …коварного обманщика. С самого начала вашего рассказа я понял, что это не удары судьбы и, уж конечно, не месть мифического колдуна. Всех погубил…

– Кто? – хором выдохнули альпинист и почтмейстер, и даже кучер не удержался, обернулся к седокам.

– Э, нет. Вы, Макар Макарыч, требовали не перебивать вопросами. Вот и терпите теперь. Имя убийцы я назову позже. Там более, до редакции «Ведомостей» еще три квартала ехать, – Мармеладов поерзал на скамье, усаживаясь поудобнее. – Беда в том, господин Вострый, что вы смотрели на все смерти в этой цепочке через призму зловещего проклятия, и подыскивали им мистические толкования. Если же взять отдельно каждое происшествие, то вы увидите более простое объяснение.

– Но как же…

– Да вот, хотя бы, смерть геолога. Тонкий прямой разрез поперек горла. Любой городовой, увидев такую рану, скажет, что ее нанесли бритвой или ножом. Но убийца сочинил страшилку о летучих мышах из «той пещеры», и напуганные люди повторили за ним эту ерунду, а потом и сами в нее поверили. Теперь, касаемо лавины. В горах достаточно пальнуть из ружья и снежная шапка скатится вниз по склону, слизывая все на своем пути. Даже я, человек не вхожий в альпийские клубы, это знаю – попадалось в какой-то статье, которую переводил с немецкого… Но отчего же пятеро опытных альпинистов сразу исключили столь очевидный факт? Потому что один из вас – тот, кто тайком крался за ботаником, выбирал надежное укрытие и стрелял, чтобы его угробить, – громче всех кричал: это кара за похищение черепа из гробницы. И никто не взвесил в уме, какая причина правдоподобнее.

– Мы не могли ясно мыслить… Кхе-х! Гора смерти, паническое бегство в Тифлис, бессонные ночи или кошмарные видения у тех, кто отважился уснуть.

– Верно, вы накручивали себя и друг друга, а негодяй этим пользовался. Нарочно отравил зоолога перед тем, как отправиться в дорогу. В карете, под стук колес, прекрасно думается и мысли обретают четкие формы – замечали вы такое? Стало быть, любой из вас мог проанализировать ситуацию, прийти к тем же умозаключениям, что и я сегодня. Тут убийце и конец. Втроем вы бы его скрутили и обезвредили. Потому ловкач и отвлек внимание столь жестоким способом. Целые сутки вы наблюдали, как мучается «проклятый» и дрожали от ужаса, что вскорости с вами случится нечто подобное.

– Да, да. Вы крайне достоверно описываете наше состояние, будто сами ехали в той карете, – вздохнул Макар Макарыч. – Но с чего вы взяли, что беднягу отравили?

– Описанные вами симптомы указывают на оксид мышьяка. Зоологу подсыпали яд за ужином и он не разобрал его характерный запах только потому, что любил ад-жигу, как и вся ваша братия. Под таким соусом можно проглотить любую отраву.

– А призрак? – почтмейстер тоже поверил в губительную силу проклятия древней гробницы и не спешил отказываться от мистических объяснений. – Являлась же в ночи светящаяся харя!

– Эка невидаль! Смешай фосфор пополам с рыбьим клеем, вот тебе и свечение, и мертвенно-зеленый оттенок. Опять же запах противный, легко перепутать с трупным смрадом. На лицо такое мазать никто не рискнет, но душегуб сделал маску. Ну, послушайте, разве вы не замечаете, как вовремя сошел с ума зоолог?! Воронеж на полдороги между Кавказом и Москвой. Убийце как раз требовался очередной отвлекающий момент, чтобы его не разоблачили. Настоящее безумие нельзя вызывать по заказу, мозг человека – слишком сложный механизм. А создать видимость безумия… Предположу, что злодей добавил в еду семена дурмана. И заметьте, снова за ужином! Ночью припугнул светящейся маской, а на заре предложил пойти в церковь. Он подталкивал вас к причастию, имея особый умысел.

– Господи! Да какой же ему в том расчет? – недоумевал альпинист.

– Дурман и сам по себе опасен для разума, но если еще и вина глотнуть, то возникнет моментальное помрачение. Человек станет буйным и не в меру подозрительным – угнетенное сознание заставит его видеть кругом врагов и бросаться на людей. Убийца не мог знать наперед, что одурманенный спрыгнет с колокольни, но тут ему повезло. Выиграл очередной раунд и, надо признать, довольно изобретательно. Оставалось устранить последнего свидетеля – вас. И почему, скажите, Ираклий этого не сделал?

– Так это он? – ахнул почтмейстер.

– А кто же еще?! Именно этнограф потащил всех на гору смерти. Уверен, о заброшенном храме Сабельянов знал задолго до вашей экспедиции. Может из семейных преданий – вы же упоминали, что его предки жили в Грузии, верно? Скорее всего, в прежние времена к пещерам вели удобные тропы, – как-то же туда поднимались жители древней Колхиды, чтобы похоронить Аэта. И тот столетний горец, очевидно, в далекой молодости взбирался к пещерам без проблем. Но за последние полвека из-за обвалов и камнепадов гора сделалась неприступной. Вот и понадобилась поддержка альпийского клуба. Весь мистический туман не скроет главного факта: убийца охотился за черепом с золотыми рогами и заполучил его. А вы, Макар Макарыч, отчего-то недоговариваете. Искажаете факты. Человек, который говорит правду, не станет так часто повторять «на самом деле», «на самом деле»… Вы в своем рассказе выделили Ираклия среди всех лишь потому, что уже догадались о его особой роли в этой истории. Остальных друзей даже по именам не называли. Так что же вы скрываете?

Вострый побледнел, но тут же лицо его покрылось багровыми пятнами. Дважды открывал рот, чтобы сказать, но дыхания не хватало. Наконец, набрал побольше воздуха и с третьей попытки произнес:

– Ваша проницательность, господин Мармеладов, поистине впечатляет и даже немного пугает. Народная молва нисколько не приукрашивает ваш сыскной талант, в чем я убедился окончательно. Как вы разложили все по полочкам – залюбуешься! Кхе-х! Вы правы, я давно догадался, кто именно стоит за всеми убийствами. Ираклий не просто так выпрыгнул из кареты на ходу. Прежде он набросился на меня и стал душить. Я растерялся и поначалу не оказал сопротивления, но когда в глазах потемнело, инстинктивно отбросил его в угол, на подушки. Как уже упоминалось ранее, Сабельянов гораздо субтильнее меня и силенок небольших. Поэтому он не отважился напасть снова, а вместо этого распахнул дверцу и бросился в лесную чащу. Еще и череп, лежавший под сиденьем, прихватил. Через пару секунд я пришел в себя, выглянул на дорогу. Злодея не увидел. Я предположил, что он скатился в овраг и кусты смягчили падение, но останавливаться и проверять не стал. Сказать по правде, испугался… Кхе-х!

– Немудрено, – кивнул Митя. – Одно дело сражаться на поле боя – тоже страшно, однако все по-честному: у обоих клинки, ружья. Или ты его, или он тебя. А когда враг подкрадывается со спины или нападает из-за угла…

– Именно что из-за угла! – Вострый снова побледнел. – После того случая в лесу прошел месяц, а я пережил уже три покушения. Сперва меня чуть не сшиб экипаж. Возница нарочно выехал на тротуар на всем скаку, чтобы затоптать меня конями или размазать по стене дома. Ему это почти удалось. Знаете дом на Маросейке, где на фасаде проделаны ниши для каменных ваз с цветами? Вот в такую нишу я сумел втиснуться в последний момент. Иначе – неминуемая смерть.

Почтмейстер шумно выдохнул, а кучер Спиридон зацокал языком. Мармеладов же вновь не отреагировал – такое впечатление, что угадав убийцу, он утратил интерес к дальнейшей истории.

– В другой раз прогуливался по Сретенке и с крыши углового дома мне на голову сбросили каменную плиту. Еще пара шагов и раздавило бы в лепешку. Но встречный прохожий задержал вопросом «Как пройти к бульварам?» Каждое утро молюсь за его здоровье! Третье покушение случилось вчера вечером. В подворотне у дома на меня напал бродяга с шипастой палицей. Но я, уже наученный горьким опытом, ношу кинжал в рукаве, – Макар Макарыч достал тонкий стилет с серебряной рукоятью. – Проткнул плечо бандиту и тот сбежал, истекая кровью. Не желая дожидаться новой напасти, я разузнал, кто лучший сыщик в Москве, и поспешил к вам за помощью!

– То, что вы называете покушениями, на самом деле, – Мармеладов выделил последние слова, – может оказаться обычным совпадением.

– Нет, нет! Там, на Маросейке, когда мимо промелькнуло окошко кареты, – клянусь! – я увидел в нем перекошенное от злобы лицо Ираклия. Поверьте, он не отстанет от меня. Единственный шанс на спасение состоит в том, что я разыщу нелюдя и сдам полиции раньше, чем он убьет меня. Но как это сделать? Сабельянов затаился, живет затворником. Я спрашивал общих знакомцев – никто не знает его адреса. Сможете ли вы помочь?

– Думаю, да. А вот и редакция «Ведомостей», – Мармеладов оглянулся на двухэтажный особняк, возле которого остановилась коляска. – Здесь мы найдем идеальный способ выманить преступника из той норы, в которой он прячется.

– Как? – три вопроса снова слились в один.

– Дадим в газету объявление: «Единственное выступление! Знаменитый ученый…» Макар Макарыч, как вы считаете, кто более интересен из заграничных археологов – Брунн или Фальке?

– Однозначно, Брунн! Тут и думать нечего. Его работа об орнаментах этрусков этим летом наделала много шума в научных кругах.

– Так и запишем: «Знаменитый ученый Генрих Брунн из Мюнхенского университета выступит с лекцией об искусстве этрусков и редких экспонатах, найденных при раскопках…» Пропечатают в газете. Ираклий прочтет и если он впрямь так увлечен древними диковинками, то не сможет пропустить такое событие.

– А прочтет?

– Помилуйте, да разве есть в Москве те, кто «Ведомостей» не читает?! Обязательно прочтет. Лекцию назначим на три пополудни, в Казаковском корпусе на Моховой.

– И скрутим гада! – воодушевился Митя.

– Нет. Проследим за ним до логова, где хранится череп. А уже там скрутим.

– Зачем же рисковать? – заволновался Вострый. – Он сбежит. Он хитрый. Лучше привлечь десяток городовых и взять под арест…

– Не факт, что следствие сумеет доказать причастность Сабельянова ко всем злодействам. Безоговорочных улик ведь не найдут. Ваш рассказ в суде выслушают с интересом, но это лишь слова… Выйдет убийца на свободу да и останется при своей добыче. Поэтому прежде, чем арестовать, надо отобрать у него древний череп. То-то ваш Ираклий взбесится! А в возбужденном состоянии на допросе может и проговорится. Наистерит себе каторгу или смертный приговор.

– Вот это будет справедливо! – воскликнул почтмейстер.

– Кроме того, – подмигнул сыщик, – мне крайне любопытно взглянуть на золотые рога.

III

Главный корпус Московского университета с утра жужжал, напоминая улей, но к двум часам пополудни большинство «пчелок» разлетелись кто куда. Последними альма матер покидали «шмели» – прилежные студенты, отдающие учебе много времени и сил, а также нерадивые «трутни», которые задерживались, чтобы списать у отличников. Разницу между ними сразу не определишь. Вот спускаются по лестнице двое: оба бледные, худощавые, в чистых сюртуках, очки на носах поправляют. Поди, угадай, кто из них отлично учится, а кто посредственно. Да и важно ли это? Самим юнцам точно нет. Судя по разговору, их мысли занимают совсем не полученные оценки.

– Назначил Ирине свидание у памятника Пушкину. Не пришла! – сокрушался тот, что волосом потемнее. – Спрашиваю потом: «Чего ж ты?» А она в ответ: «Пушкин писал пошлые стишки, а раз зовешь меня к нему, значит и ты человек пошлый. Нечего с тобой время терять!»

– Это где такой памятник? – переспросил второй, смешно морща рябое лицо.

– На Тверском бульваре, – брюнет показал рукой, но ошибся с направлением и махнул в сторону Китай-города. Ага, стало быть, двоечник как раз он.

– Не видал.

– Как не видал? Летом поставили. Нынче все влюбленные там встречаются. Не понимаю, почему эта дуреха закапризничала.

– Может и к лучшему, – вздохнул отличник. – Хоть деньги сохранишь. Моя-то Наденька на все свидания приходит, а потом то морсу ей черничного хочется, то водевиль посмотреть. Я уж, вдобавок к стипендии, репетиторствую. В трех семьях уроки оболтусам даю, но дохода все одно не хватает.

– Это верно. Приличные барышни обходятся куда дороже продажных девок!

Оба захохотали, подталкивая друг друга локтями, и вывалились на крыльцо.

– Шутки шутками, а я пятый день ложусь спать с пустым брюхом. Не ужинаю, чтобы скопить капиталец для субботней прогулки.

– Ничего, через месяц откроется цирк Саламонского на Цветном бульваре. Обещают дешевые билеты и много веселых клоунов.

– Какой цирк? Барышням романтика нужна. Скорей бы дожди зарядили, чтоб хоть появился повод сидеть дома и обжиматься!

Мармеладов наблюдал за студентами из окна второго этажа. Отсюда хорошо просматривалась мощеная дорожка до ворот и небольшая часть тротуара на Моховой улице.

– А ежели он не придет?

Вострый не мог стоять спокойно и нервно прохаживался по гулкой аудитории, иногда приближаясь к окну и бросая взгляд на университетский двор поверх плеча сыщика.

– Непременно придет, – спокойно сказал Мармеладов. – Смотрите, у крыльца уже начали собираться желающие послушать немецкого профессора.

– То-то они сейчас разбушуются, узнав об отмене лекции. Пойдут по улице, ругаясь на все лады. А если Ираклий услышит и повернет обратно?

– Поставьте себя на место Сабельянова. Он скрывается от всех и потому вряд ли отважится прийти в числе первых. Скорее уж, опоздает на четверть часа, чтобы сесть в задних рядах, где его никто не заметит. Стало быть, появится уже после того, как все недовольные успеют разойтись.

– А ежели мы его отсюда не заметим? – волновался альпинист.

– Здесь лучшее место для наблюдения. Дорожка одна. Вход один. На дверях объявление о том, что лекция профессора Брунна отменена по причине неприезда оного в Москву. Прочесть сей лист издалека невозможно, сам проверял, а у меня зрение прекрасное. Злодей подойдет, ознакомится с запиской, прошипит что-нибудь забористое, и отправится восвояси.

– А мы за ним?

– А мы за ним.

Помолчали, глядя как внизу вышагивают любители археологии. На пути к крыльцу они напоминали зажженные свечи – спина прямая, глаза горят предвкушением. Обратно шли потухшие, сгорбленные, истекая обидой и желчью, словно каплями воска.

– Но что, ежели Ираклий глянет от ворот, нас в окне увидит и сбежит? – тревожился Макар Макарыч.

– Я же не случайно выбрал время начала «лекции» в три пополудни. В этот час солнце светит в лицо входящим, а смотреть на окна против солнечных лучей – только глаза жечь. Слезы брызнут, ничего не разглядишь. Нам же любой человек виден на расстоянии. Разве вы не узнаете своего друга издали?

– Конечно, узнаю. Ираклий невысокого роста, мне по плечо будет. Фигурой крепок. Волосы седые, как я уже говорил, хотя ему это уже и по возрасту – давно за сорок, пожалуй, ближе к пятидесяти годам. Усов и бороды не носит. Может нацепить фальшивую, для маскировки, но я и тогда его узнаю.

Снова помолчали. Вострый косился на цилиндр ярко-малинового цвета, что стоял на подоконнике рядом с сыщиком.

– Возможно, я слишком одичал, лазая по Кавказским горам, но объясните, что это за странный выверт моды?

– Считайте, что это моя фальшивая борода, – сказал Мармеладов.

– Не понимаю…

– Что в слежке важнее всего? Не дать человеку малейшего подозрения, что за ним следят. Особенно если речь идет о чрезвычайно мнительном господине, как этот ваш Сабельянов.

– Филеры же поэтому и одеваются не броско, в серое.

– Они одеваются так потому, что идиоты. Это зимой в Москве все ходят в черном да буром, но в теплое время года – не заставите. Посмотрите вокруг! Вот идут солидные люди слушать лекцию заморского профессора. И что же? Обратите внимание на цвета их сюртуков – горчичный, амарантовый[1], савоярский[2], есть даже блёдамур[3]. Серый цвет в такой толпе привлекает внимание. Да и кому охота в солнечный день носить блеклые одежды? По доброй воле никто в серое не нарядится, стало быть, сразу понятно, что это наряд для службы. А ведь именно это и нужно скрыть. Я бы одевал шпиков в самые щегольские пиджаки. Иначе вся маскировка коту под и хвост. Но глупость полицейских мне как раз вполне полезна, – улыбнулся сыщик. – Если Ираклий обернется пару раз и увидит серого типчика в котелке, то сразу все поймет. А взглянет на мою шляпу и решит: «То, что малиновый позади топчется – случайное совпадение». Ни один разумный человек не поверит, что «хвост» наденет такой вызывающе-приметный цилиндр. Это против всякой логики.

– Да, но… Оглянется третий раз, пятый, седьмой, а позади все время эдакая красная шапочка маячит. Тогда уж точно заподозрит.

– Верно. Но я-то не буду все время ему глаза мозолить. Пройду три квартала, потом отстану, и Митя меня подменит.

– А где он?

– На углу дежурит, с извозчиком, на случай, если этнограф в коляску сядет. Потихоньку поедет за ним, на расстоянии. А еще через пять кварталов снова я на след вернусь, но уже без цилиндра. Ираклий меня не признает. Это тоже удивительный эффект яркой шляпы: она привлекает все внимание, а лицо под ней не запоминается… Таким образом Сабельянов приведет нас к своему логову.

Вострый восхищенно смотрел на сыщика и сомнения из его голоса сменялись воодушевлением.

– Давайте и я за ним пройдусь! Хоть те же три квартала, а?

– Ни в коем случае. Если злодей вас признает, то сразу сбежит. Причем явно не туда где лежит златорогий череп. Нет, он начнет метаться как заяц, путая следы. Поэтому вы останетесь на крыльце университета, сосчитаете до ста. Дважды! И только потом пойдете за мной.

– Но я же отстану, – альпинист уныло повесил ястребиный нос – Потеряю вас из виду.

– Вряд ли. Яркий цилиндр за версту заметен. А предположить, что на оживленной улице Москвы сойдутся двое в подобных шляпах… Нереально! Мы же не в Париже.

Макар Макарыч слушал и кивал, но смотрел в окно мимо собеседника. Внезапно он вскрикнул и вцепился в темно-синюю портьеру.

– Ираклий! Затея ваша сработала! Честно признаться, я не верил. Не верил… Но… Позвольте пожать руку! Вы гениальный сыщик.

Мармеладов оглянулся. По двору шагал невысокий крепыш с лицом, будто вылепленным из влажной глины и уже изрядно оплывшим. Одет во все черное, как гробовщик из похоронной конторы.

– О, как же это волнительно! Подходит к двери… Читает. Оглядывается. Ай! – Вострый присел на корточки и спрятался за подоконником. – Посмотрел в нашу сторону, – пояснил он шепотом. – Чуть не столкнулись взглядами… Ах, да… Он же нас не видит. Что делает изверг? Можете разглядеть со своего места?

– Уходит.

– Так чего же мы медлим?! Бежим вдогон!

– Погодите, он непременно задержится у ворот. Захочет убедиться, что никто не выскочит за ним на крыльцо. Чует подвох. Дадим ему успокоиться. Вот так! Огляделся. Двор пустой, вроде успокоился ваш Ираклий. Посмотрим, куда свернет – направо или налево.

– И к-куда?

– Направо, – сыщик нахлобучил свой яркий головной убор. – А теперь – пора!

У поворота на Большую Никитскую стояла коляска кучера Спиридона с поднятым верхом. Митя выглянул из-под тента.

– Которого мы ловим? – спросил он.

– Невысокий, седовласый, в черном костюме.

– Видел такого, с минуту назад мимо прошел. Вверх по улице, к Вознесению. Свернуть по пути особо некуда, но ты, братец, поторопись.

– Действуем, как заранее условились, – ответил Мармеладов. – Отпусти меня шагов на полтораста и поезжай следом. Когда сниму шляпу – обгоняй, дальше веди его сам.

Сабельянов нервничал. То замедлял шаг, то срывался на бодрую рысцу. Трижды перебегал дорогу, уворачиваясь от лошадей, и тут же останавливался у витрин, заглядывал в отражение – не повторит ли кто его маневр? Но излишней суеты среди прохожих не замечал. Мармеладов шел по левой стороне улицы, подмигивал девицам и раскланивался с почтенными дамами, приподнимая цилиндр. Он вел себя естественно и потому не привлекал внимания. Упустить злодея сыщик не боялся, в черном наряде тот выглядел среди расфуфыренной, праздно гуляющей толпы, как ворона в стае попугаев.

Не обнаружив слежки, Ираклий заметно расслабился. У Никитских ворот нырнул в дверь французской кондитерской, но инспекция мелочи в кармане показала, что на выпечку денег не хватит. Потащился через бульвар в бакалейную лавку. Сквозь грязное стекло удалось разглядеть, как он покупает фунт хлеба, два фунта крупы и немного чая.

– Снова спрячется на неделю, – прокомментировал Митя, подкативший в коляске.

– И слуг в доме нет, чтобы послать в лавку, – сделал вывод сыщик. – Или не доверяет никому из них.

– Ладно, дальше я за ним поезжу. Уверен, его тайное убежище где-то поблизости. Отовариваются обычно возле дома, чтоб далеко не тащить. А ты, братец, дождись Вострого и посидите… Да вот хоть бы у французского кондитера. Я прямо туда с докладом прибуду.

Мармеладов снял цилиндр и, прижимая шляпу к груди, зашагал прочь.

Вовремя! Этнограф вышел из лавки со свертками в руках, осмотрелся. Снова перебежал дорогу наискосок, напугав белоснежную кобылу. Кучер Спирька свистнул вслед «егозливому барину» и щелкнул кнутом. Подковы зацокали по булыжнику.

Сыщик не стал оборачиваться. Он прошел сквозь толпу, как нож сквозь сдобную булку, подхватил дрожащего в нервной лихорадке Вострого, и едва ли не силой усадил его за столик в кондитерской.

– Заметьте, столы здесь круглые. Единственное место в Москве с подобным интерьером. Нарочно так сделано, чтобы мы много блюд не заказывали. Ставить-то некуда. Опять же на край не сдвинешь – нет краев. Выпил чаю, откушал бисквиту и au revoir! – Мармеладов подозвал официанта и сделал заказ по-французски. – Кондитерам нет нужды удерживать посетителей часами, как в трактирах. Здесь ценой берут. Вот, скажем, студенту давешнему, чтобы привести свою Наденьку в подобное заведение, месяц на ужинах экономить придется. Меня всегда умиляло умение французов продавать каплю чая по цене обеда из пяти блюд.

На столе возникли две маленькие чашки с дымящимся какао и большой кусок пирога.

– Или вот пирог из яблочных обрезков. У моей квартирной хозяйки такой часто готовят, поскольку цена ему – алтын. Что делают французы? Кладут на пирог – даже не на целый, а на отрезанный ломоть, – шарик мороженого и требуют два рубля. Когда русский лапотник на базаре попытается нечто подобное провернуть, вы схватите его за шкирку и кликните городовых. Но француза прощаете, поскольку он не мошенник, нет. Он негоциант.

– Да что вы все о пустом! – возмутился Макар Макарыч. – Я от волнения смотреть на еду не могу. Ну-как ваш товарищ упустил Ираклия? Это ведь единственный шанс разыскать его тайный приют. Больше Сабельянов ни на какие объявления не купится! А ежели мы немедля убийцу не остановим, до завтра я, возможно, не доживу. Какие уж тут пироги…

– Да с чего вы решили, что Митя его упустил?

– Полчаса уж прошли, а вестей нет.

– Сами считайте. Положим, проводил он Ираклия до дверей. Надо подождать минут десять: вдруг негодяй очередной обман затеял? Посидит чуток в чужом углу, потом сбежит и поминай, как звали. А если Сабельянов не вышел вскорости, надо дворника расспросить или консьержа какого-нибудь, да так осторожно, чтоб никто тревогу не поднял. Это еще минут десять, а то и пятнадцать. Далее, выяснив всю подноготную, наш бравый гусар…

– Хотите сказать – бывший гусар?

– Бывших не бывает. Гусар – это навсегда. Так вот, далее он пойдет пешком в нашу сторону…

– Зачем пешком? В шарабане же ехал!

– Спиридона он оставит присматривать за домом. Захочет Ираклий сбежать или выйдет по какой-нибудь надобности, извозчик за ним проследит. А Митя на своих двоих доберется. Да вот и он.

Почтмейстер распахнул двери, чуть не оборвав колокольчик. Присаживаться не захотел, навис над столом и прошептал, шумно дыша:

– В особняке Лопатиной[4] поселился.

Отломил большой кусок пирога, сунул в рот и тут же скривился – от мороженого заныли зубы.

– Брр-р! Зар-р-раза… Ираклий этот бирюком живет. Ни с кем из соседей не общается, гостей не принимает. Отдельный вход по боковой лестнице и в мансарду.

– Идемте! – нетерпеливо выкрикнул Вострый, бросая недопитый какао. – Идемте же скорее!

– Отдышаться не дадите? – Митя с тоской смотрел на оставшийся кусок пирога. – Эх, торопыги…

Всю дорогу до лопатинского дома он ворчал в усы. Альпинист подвывал, то ли от страха, то ли от нетерпения. А Мармеладов о чем-то раздумывал. Тревожная мысль надвигалась как страшная и неотвратимая тень, заполняя все сознание, но что ее вызвало – непонятно.

Спирька караулил у ворот искомого дома. Еще издалека, жестами показал, что жилец никуда не выходил. Сыщик дал кучеру денег и отпустил с благодарностью, а спутникам своим наказал:

– По лестнице пойдем осторожно. Все-таки мы имеем дело с убийцей, причем весьма быстро соображающим. Первым поднимусь я, следом господин Вострый, а ты, друг мой, замыкай колонну. Откроет дверь – действуем по ситуации: если у него в квартире есть сообщники, удар приму я, а если подмога к нему прибежит снизу – Митя их задержит. Нам важно сохранить вашу жизнь, Макар Макарыч, поскольку вы единственный сможете опознать Ираклия и дать показания на суде. Все ясно? Тогда за мной. И не шуметь!

На третьем этаже лестница заканчивалась небольшой площадкой с одинокой дверью. Ну, хоть не придется гадать, за которой прячется убийца. Сыщик негромко постучал.

– Кто там? – спросил недоверчивый голос.

– Пусти, ба-арин! – жалобно заблеял Мармеладов. – Хозяйка ругайит-ца, грит дымоходы нечищаны-я. А завтрева печки топить спочнем да и поугорай-им все досмерть!

– Погоди, сейчас открою.

Повернулся ключ в замке, лязгнула задвижка. На пороге возник оплывший господин, уже успевший переодеться в домашний халат.

– Э-э-э… Простите, господа, но что все это значит?

Посмотрел на Мармеладова, потом перевел взгляд за его плечо, побледнел и отшатнулся.

– Ираклий, – в этот миг он казался более изумленным, чем испуганным, – как ты меня разыскал?

– Ираклий? – растерялся сыщик. – Что за странные шутки! Мы разыскивали Ираклия Сабельянова, и вот вы перед нами. Или…

Он непонимающе обернулся и тут же согнулся пополам: крючконосый коротко, без замаха, ударил его в поддых. Потом с разворота вломил локтем в подбородок растерянному Мите. Почтмейстер скатился по лестнице и остался лежать на последней ступеньке, не подавая признаков жизни. Сыщик вцепился в плечи бывшего председателя альпийского клуба, но тот приложил его затылком о кирпичную стену. Уже теряя сознание, Мармеладов услышал, как захлопнулась дверь.

IV

Мармеладов приоткрыл глаза и посмотрел на яркую солнечную полосу, растянувшуюся по противоположной стене. Ярко-желтая лента мигала и пульсировала: то ли из-за бегущих по небу облаков, то ли все-таки не обошлось без сотрясения после удара о стену. Митя, тормошивший приятеля за плечо, шумно выдохнул.

– Слава Богу, вернулось сознание! Я, братец, как увидел твой затылок в крови… Хоть и гнал от себя страшную мысль, но сомневался – живой ли.

– А сам-то? – сыщик встал с трудом, держась за перила лестницы. – Свалился, будто мучной куль с телеги.

– Мне не привыкать. Приходилось в эскадроне падать с лошадей, да и с балконов, порою, когда ревнивый муж… А, пустое. Где же обманщик наш?

– Похоже, заперся вместе с жертвой. Ах, Митя, как же это гадко! Я помог убийце отыскать честного человека, который от него скрывался. Хотя должен был сразу догадаться…

Почтмейстер подергал дверь.

– Ничего. Одной левой вышибу!

– Давай-ка без лишней бравады.

– И в мыслях не было! Но правую руку я, похоже, сломал.

Отошел на пару шагов, выставил левое плечо вперед и навалился всем телом. Раз, другой. На третий хлипкая преграда сорвалась с петель.

– Злодей вооружен! – напомнил Мармеладов.

– Да что мне тот ножичек, – отмахнулся Митя. – Я этому гаду шею сверну.

Квартира напоминала ландыш. К узкому стеблю-коридору прилепились три небольших помещения – они шли по правой стороне и уменьшались по мере удаления вглубь дома. Так гостиная была крупнее кабинета, а тот, в свою очередь, превосходил в размерах крошечную спальню. Но окна везде были одного размера и все – распахнуты настежь.

– Сбежал, – констатировал сыщик, заглянув в каждую комнату.

– Щучий сын! Но как? – Митя высунулся в окно чуть ли не по пояс. – С третьего этажа?

– Он же альпинист. Привык цепляться за выступы и трещины на отвесной скале. А здесь карнизы, лепнина, морда льва с выпирающими клыками. Опытному скалолазу спуститься – минутное дело.

– А квартирант где? Тоже скрылся?

Из-за бумажной ширмы, отделявший угол в гостиной, донесся слабый стон. Мармеладов разорвал преграду и увидел шкап с выломанной дверцей, а рядом, на полу – седовласого. Слабеющими пальцами он сжимал серебряную рукоятку стилета. Лезвие вошло в грудь наискосок, между ребрами. Несчастный хрипел и силился вытащить кинжал.

– Стойте! Нельзя! Истечете кровью, – сыщик удержал его руки. – Доктора надо!

Митя снова перегнулся через подоконник и закричал прохожим:

– Зовите доктора и городового! Здесь убийство! Человека зарезали!

Люди на улице не поспешили за помощью и не разбежались в ужасе при мысли, что где-то рядом бродит убийца. Наоборот, вросли в землю, предвкушая новые крики из окна, а когда таковых не последовало, стали бочком, бочком подвигаться друг к другу и обсуждать кровавую историю, на ходу сочиняя нелепейшие подробности. Только дворник нахмурился и побежал вниз по улице, отчаянно дуя в свисток.

Мармеладов тем временем достал платок, плеснул воды из графина, чтобы смочить лоб и виски раненого. Тот невнятно прошептал:

– Х-х-хы-ы…

– Что? Я ничего не понял. Повторите.

– Хлебнуть… Дайте…

Умирающий сделал глоток и закашлялся.

– Благодарю, – голос звучал уже громче. – Вода обладает невероятной силой, это привычное для нас, можно сказать, обыденное вещество, способно творить чудеса, буквально оживлять и людей, и растения.

– Не время для лекций, – перебил его Митя. – Ох уж эти ученые! Никогда не упустят случая.

– Видите ли, господа, моя научная стезя – ботаника.

– Ботаника? Зачем же вы отправились слушать Брунна? – спросил Мармеладов. – Мы готовили наживку, чтобы поймать на крючок археолога, историка, этнографа, но никак не ботаника!

– Археологией я увлекся лишь пару лет назад, и как все неофиты стараюсь не пропускать интересных лекций, столь редких в наше время. А Брунн… Лакомый кусочек для всех любителей древностей. Но что же я… Даже не представился. Зовут меня Макар Макарыч…

– Вострый, – докончил сыщик. – Вчера этим именем назвался человек, который сегодня ударил вас ножом. И мы поверили…

– О, Ираклий – совершенный безумец. Вы, господа, знакомы с ним недавно? – седая голова склонилась набок, внимательные глаза осмотрели гостей, отметили блестящие пуговицы на мундире почтмейстера и, кажется, это успокоило Вострого. – Выходит, вы не в курсе его мономании? Он обожает старинные легенды, мифы, былины, и постоянно ищет доказательства, что все события, описанные в древних эпосах, происходили в реальности. В 1873 году Сабельянов ездил в Трою, на раскопки Шлимана[5], и обнаружил клад с тысячей золотых бусин. Затем помог Фальке[6] отыскать тайный город этрусков неподалеку от Тосканы, а с Хуманом[7] побывал в Пергаме и тоже что-то эдакое из-под земли достал… Дайте еще глоточек!

Ботаник выпил воды и продолжил:

– Вы слышали про то, что случилось на Кавказе? Ираклий хитростью заманил нас в экспедицию. Сыграл на амбициях – каждый хотел сказать новое слово в науке. Я вот мечтал назвать своей фамилией неизвестное прежде растение, и мечта сбылась. Бедренец Вострого! Не слышали? Травка такая, листья зубцами, соцветия приметные – белые зонтики.

– Камнеломка, что ли? – предположил Митя.

– Да, в народе так называют. Я нашел особую разновидность, которая произрастает только на Кавказе. Ее запишут во все ботанические справочники! – седовласый снова закашлялся, на губах выступила кровавая пена. – Но Ираклий… Этому извергу плевать на науку. Он два года заставлял нас карабкаться по разным склонам, учил альпинистским премудростям. Знал, мерзавец, что только вшестером мы сможем подняться на Гору Смерти и забрать златорогий череп, которого не хватало в его коллекции.

– Он собирает древние кости? – переспросил сыщик.

– А кто же его разберет… Сабельянов собиратель не такой публичный, как Третьяков. Все диковинки хранит под замком, никто их никогда не видел.

– Почему он не устраивает выставки? – удивился Митя. – Все коллекционеры гордятся своими собраниями.

– Это как раз понятно, – ответил Мармеладов. – Уверен, большинство экспонатов добыты подсудными способами.

– Воровство, подлог, убийство – Ираклий ничем не побрезгует, – подтвердил Вострый. – Известно ли вам, как погибли наши друзья по альпийскому клубу?

– Во всех подробностях.

– А я ни о чем не подозревал! Ехал бок о бок с душегубом в Москву, оплакивая почивших. Но когда до города оставалось двадцать верст, и карета ехала через лес, он распахнул дверцу, схватил меня за шкирку и выбросил в глубокий овраг. Это было настолько неожиданно, что я… А что я?.. Ах да! Машинально вцепился в череп, лежавший на сиденье между нами. Так с ним в яму и полетел. На мое счастье, кусты смягчили падение, хотя стукнулся знатно… Отполз подальше, поднялся на ноги и побежал. Слышали бы вы, как бранился этот стервец! Сыпал угрозами мне вслед, но прыгнуть в овраг не отважился. Ираклий трусоват, оттого задумал стать сверхчеловеком… Повелевать небом, облаками, звездами… Для этой цели златорогий баран ему и потребен!

– Заговаривается, – обеспокоенно сказал почтмейстер. – Это же явный бред. Скорее бы доктор приехал!

– Это не бред… Слушайте, господа! Сабельянов сам признался, – Макар Макарыч затрясся, будто в лихорадке, и задышал прерывисто. – Когда ударил этим кинжалом и потом забрал череп из шкапа… Признался, что без барана у него ничего не получится! Понимаете? Понимаете вы?.. А с черепом получится… Почему так душно? Откройте форточку! Нечем дышать…

Мармеладов прислушивался к стуку копыт за окном. Похоже, это двуколка. Зычный окрик городового: «Эй, дворник, в которую квартеру вызывали?» Торопливые шаги на лестнице. Молодой врач без сюртука, в одном лишь белом жилете с застарелыми пятнами, проскользнул мимо вывороченных дверей.

– Доброго здравия, гос-спода! Кому здесь понадобилась…

Он увидел тело, лежащее на полу, и замолчал. Присел на корточки, тронул пальцами жилку на шее Вострого, приложил стетоскоп к груди, долго вслушивался, потом бросил трубку обратно в саквояж.

– Кончено, увы, – не прозвучало в этом «увы» и капли жалости или сострадания, только спокойный холодок, обычный для любого врачевателя. – Как осмотрите место преступления, забирайте труп в прозекторскую, – это уже подоспевшим городовым, – а я свезу господ в больницу.

– Допросить бы их сперва, – набычился полицейский, заступая дорогу.

– Али следователя подождать-с! – вставил другой, нервно теребя в руках фуражку.

Доктор презрительно хмыкнул и подошел к ним вплотную.

– Вы же не думаете, что они виновны в преступлении? Много вы знаете примеров, когда убийцы оставались рядом с убиенным и сами призывали законников? Чепуха! Эти двое не преступники, а жертвы. Им тоже изрядно досталось. Тот, у которого голова в крови, и четверти часа на ногах не протянет, по моим наблюдениям он вот-вот грохнется в обморок.

Мармеладов при этих словах изобразил недоверчивую ухмылку, но тут же почувствовал, что ноги становятся ватными, а от затылка к глазам разливается тьма. В следующую минуту он опрокинулся навзничь. Митя успел подхватить приятеля правой рукой, охнув от боли.

– Видите? Никаких сомнений, обоим необходимо в больницу.

– А ежели оне придуряются? – упорствовал городовой.

– Вот что, сизари! Мне это надоело. Передайте следователю, когда он соизволит явиться, что имена и адреса сих господ мне известны. И что за них готов поручиться хирург Вятцев, сделавший для полицейского управления сотни вскрытий покойников – заметьте, без-воз-мезд-но. То есть даром. Уразумел, бестолочь?! Сумеешь доложить в точности? А вы, любезный, – обратился он к Мите, – помогите свести обморочного вниз. Там коляска ждет.

– Лихо вы их осадили, – хмыкнул почтмейстер уже на лестнице. – Но разве вам и вправду известны имена и адреса наши?

– Сказать по чести, я недолюбливаю полицейских, – признался Вятцев. – Сотрудничаю с ними лишь потому, что очень уж занимательные трупы порой попадаются. Простите, если это прозвучит грубо и неуместно, но я давно составляю каталог различных способов насильственного умерщвления людей. Особенно живо интересуюсь удушенными и зарезанными, оттого и поспешил на зов…

– Странное развлечение.

– Что вы! Это вовсе не ради забавы. Медицинская экспертиза для судебных разбирательств – это же новое слово в науке. Жаль, что не каждый следователь готов прислушаться…

– Убитый вот тоже мечтал сказать «новое слово», – проворчал Митя. – И к чему это привело?!

– Все новаторы рискуют. Как минимум быть непонятыми современниками, как максимум – своей жизнью. Фу-ух! Тяжел господин Мармеладов. А с виду не скажешь!

– Так вы действительно знакомы?

– Видел его однажды в канцелярии обер-полицмейстера. Мельком, но сразу признал. Можно сказать, городовых я почти не обманул. А с вами, надеюсь, познакомимся по дороге в больницу.

V

Час спустя Митя сидел на перилах высокого крыльца и наблюдал за стайкой детворы, а точнее за юной сестрой милосердия, которая пыталась водить с малышами хоровод. Мальчишки с ногами или руками, закованными в лубки, все время спотыкались, норовили устроить кучу малу и набивали себе новые синяки да шишки, но при этом не хныкали, а заливисто хохотали. Девочек в хороводе не было.

Скрипнула дверь.

– Эк тебе, братец, голову забинтовали, – хмыкнул почтмейстер. – Тюрубан как у бенгальского махараджи!

– Повезло, что ближайшей больницей оказалась Филатовская, – поделился Мармеладов. – Детский доктор рану штопает бережнее, чем обычные хирурги, еще и приговаривает: «терпи, золотой мой, до свадебки заживет». Велел больше спать и не нервничать по пустякам. А напоследок сахарного петуха подарил. Хочешь? – он протянул лакомство приятелю.

– Не откажусь. Мне повезло меньше. Перелома не случилось, но вывихнутое плечо вправлял этот Вятцев – жестокий коновал! Аж слезы из глаз брызнули. Уверен, он и с мелюзгой церемониться не станет… Давай в следующий раз наоборот поступим. Я пойду к доброму зашивальщику, а ты к мяснику-костоправу.

– В следующий раз?

– Ну, расследования наши редко обходятся без ущерба для здоровья. Ты же не бросишь частный сыск из-за этого случая?

Ответить Мармеладов не успел. По липовой аллее, идущей от ворот, пронесся босоногий вихрь.

– Куда?! Бродягам тута не положено! – взревел сторож, и погнался было следом, да где ему, старому. Мальчишка подбежал к крыльцу и остановился на почтительном расстоянии.

– Слышь, усатый, ты чё ль – Мармеладов?

Почтмейстер молча кивнул на приятеля.

– Не брешешь? Велено передать письмо лично.

– Истинный крест! – сыщик подал знак запыхавшемуся охраннику не вмешиваться.

– Тады забирай.

Босяк порылся в карманах рубахи, от которой осталось лишь название – ткань давно расползлась на ниточки. Вытащил сложенную вчетверо записку и протянул издали, все еще недоверчиво.

– От кого?

– Я почем знаю?!

– Не брешешь? – в тон ему спросил Мармеладов, доставая из кармана сюртука рубль. Босяк облизнулся, представляя, сколько всего можно накупить на эти деньги, но сокрушенно шмыгнул носом.

– Не, я того господина прежде не встречал. Он меня на Триумфальной подозвал. Дал такой же рубль и записку. Велел сюда принесть. Отдать Мармеладову, который на крыльце сидит.

– Ох, подозреваю я, кто может наблюдать за нами, – протянул Митя. – А ну-ка, шалопай, опиши каков из себя этот господин?

Мальчонка не взглянул на него, он смотрел на серебряную монету, как зачарованный.

– Лысая башка, нос крючком. Да ты, небось, все поймешь, когда письмо откроешь.

– Ладно, заслужил!

Монета исчезла в грязном кулаке быстрее, чем капля воды с раскаленной сковородки.

– И петуха забирай.

Почтмейстер протянул леденец на палочке постреленку. Тот побежал к воротам, увернулся от цепких пальцев сторожа, пытавшихся схватить его за ухо. Куда там! Проще изловить летящую молнию или револьверную пулю. Дети из хоровода, наблюдавшие сцену погони, засвистели и захлопали в ладоши. Их симпатии были всецело на стороне чумазого сверстника. Сторож сплюнул в клумбу и заковылял к воротам.

Сыщик, по привычке, наскоро проглотил содержание письма, потом медленно перечитал, впитывая каждое слово, а на третий раз принялся проговаривать вслух:

«Драгоценнейший г-н Мармеладов!

Не знаю, как выразить признательность за помощь, которую Вы оказали в этом деликатном деле. Право же, без Вашего участия мне никогда не удалось бы отыскать беглеца и вернуть украденную им реликвию. Коллекция моя полностью собрана, каждый артефакт в ней на своем месте и все это стало возможным только благодаря Вашему уму.

Не смею предлагать деньги – это совершеннейшая пошлость! Но и оставлять Вас без награды, конечно же, несправедливо. Поэтому я подарю Вам жизнь, да и товарищу Вашему – из уважения к былым заслугам и пережитым трагедиям. Вы успели заметить (уверен, с Вашей проницательностью это не трудно), что я не оставляю живых свидетелей? Но для Вас сделаю исключение. Даю слово: если в будущем пути наши не пересекутся и Вы не станете искать встреч со мной, то проживете долго и, возможно, счастливо.

Желаю Вам душевного спокойствия, первейшего блага, без которого нельзя действовать и поступать разумно ни на каком поприще.

Остаюсь искренним поклонником Вашего таланта,

Ираклий Цобелиани».

– А злодей великодушен, – Митя подкрутил усы вверх, на гусарский манер. – Оскорбительно великодушен. Не сумел нас прикончить, но пыжится и хорохорится, делает вид, что так и замыслил с самого начала.

Сыщик поправил повязку на голове.

– Судя по точности, с которой наносит удары господин Сабельянов – или Цобелиани, если не коверкать его фамилию на русский манер, – убийца он опытный, умелый и безжалостный. Может статься, и вправду пожалел нас с тобой «из уважения к былым заслугам…»

– Неужели тебя напугал этот крючконосый хлыщ? Не верю!

– Не напугал, но заставил насторожиться. Он так много знает обо мне, о тебе, о пережитых трагедиях. А что нам известно об этом господине? Только три малозначительных факта: Ираклий из древнего грузинского рода, он собиратель исторических диковинок и хороший актер. Помнишь, как достоверно он разыгрывал робость и рассеянность? Еще покашливал так смущенно: «Кхе-х!» – с горькой ухмылкой передразнил сыщик. – А как он на ходу сочинял про покушения, чтобы убедить меня взяться за это расследование… Дьявольский талант.

– Нам еще кое-что о нем известно, – возразил Митя. – Мы видели убийцу и можем описать полиции его приметную внешность.

– Внешность легко изменить. Наденет Ираклий парик, отпустит бороду – и уже никто не признает по словесному описанию. Нет, пока зацепиться не за что.

Мармеладов аккуратно согнул записку пополам, затем еще раз и положил в карман сюртука.

– Признаться, я ожидал, что ты скомкаешь чертов листок, – удивленно сказал почтмейстер, – и отбросишь как можно дальше.

– Мне подобные эмоции не свойственны, – пожал плечами сыщик. – К тому же Сабельянов прав: я помог ему довершить черное дело. Вольно или невольно – разве это оправдание? Ираклий заранее сообщил мне все необходимое для разгадки. Оставалось только сложить правильно, а я не сумел. Смерть Макара Вострого на моей совести. Именно поэтому мне важно сохранить письмо убийцы. Как вексель. Знай, Митя, сколь бы хитер и коварен не был злодей, но я стребую с него должок и закрою этот счет.

VI

– А для меня ничего не найдется?

Мармеладов выступил из темной подворотни как раз в тот момент, когда почтмейстер, разогнав поздних посетителей, закрывал контору. Митя выронил ключи и сжал пудовые кулаки, но узнав приятеля, расслабился.

– Тьфу ты! Разве пристало честным людям подкрадываться? Я же на нервной почве и зашибить могу. Ненароком…

– Прости, не подумал.

– Последние полгода ты, братец, вообще не способен связно мыслить. Помешался на Ираклии, будь он тысячекратно проклят. Я тоже хочу, чтобы убийца ответил за свои преступления и по мере сил готов способствовать… Но мера-то, эта самая, должна быть! А ты уже успел весь Кавказ объехать в поисках следов. Сотни людей в Москве расспросил, не знает ли кто Сабельянова. Писем на гербовой бумаге отправил в столицу рублей на двести!

– И все без толку. Никто не знает, откуда взялся наш убийца, чем занимался прежде и с кем поддерживает отношения в настоящее время. Справился во всех дворянских собраниях, закрытых клубах, тайных ложах, редакциях журналов, тюрьмах и психиатрических лечебницах… Даже намека не обнаружил. Вот жду последнее письмо из Петербурга, на которое возлагаю большие надежды. Если и там пусто, мне останется только сесть на ступеньки перед публичной библиотекой, сгорбиться от тоски и каждому проходящему докучать вопросами.

– Ну, тогда, – почтмейстер вынул из внутреннего кармана шинели узкий конверт, – пляши, Родион! Трепака пляши, с коленцами. Есть письмо! Только что доставили на твое имя. Захватил вот, собирался лично снести. Не доверять же моим остолопам. Еще потеряют…

Сыщик нетерпеливо вырвал письмо и поспешил к фонарю.

– Судя по штемпелю, отправили девятнадцатого февраля, – продолжал Митя. – Неделю назад, выходит. Что там?

– «Милостивый государь, отвечая на ваш запрос…» Дальше! Так. Так! «Информацией о г-не Ираклии Цобелиани, также известном под фамилией Сабельянов, не располагаем…» Вот и весь сказ. Это страшно, Митя. Получается, вся гигантская, и оттого неповоротливая, система охранения порядка в нашей империи, слыхом не слыхивала об этом коварном злодее. А ведь он еще молод, и имеет все шансы вырасти в короля преступного мира. С его-то беспринципностью и одержимостью.

– Ты не замечаешь, что тоже становишься одержимым. Совсем себя запустил. Не брился дня три.

– Четыре. Я…

– Доброго здравия, гос-спода!

Вятцев уже прошел мимо, но пригляделся, вернулся на пару шагов и приветственно вцепился в рукав пальто сыщика.

– Не ожидал встретиться вот так, посреди улицы. Но рад, чертовски рад! Давно, давно замыслил навестить вас, обсудить пару нераскрытых убийств, да времени не нашлось. Полиция каждый день притаскивает новых жмуриков, причем редко по одному, все чаще гроздьями. Простите, что перебил вас на середине фразы, – знаете, врачебные люди, церемоний не придерживаются. Прошу, составьте мне компанию. Выпьем чаю, а лучше чего покрепче. В морозы для здоровья полезнее водочка, – он огляделся по сторонам. – На той стороне улицы есть вполне приличный ресторанчик. Не откажите в любезности!

– А идея-то недурная, – поддержал Митя с воодушевлением, поскольку увидел возможность отвлечь приятеля от тягостных мыслей.

– Пойдемте, пойдемте!

Доктор подхватил сыщика под локоть, почтмейстер взял за другую руку и оба чуть ли не волоком потащили его в трактир.

– Позвольте, я начну сразу, без предисловий. Как вы знаете, гос-спода, я составляю трактат о способах умерщвления людей. Иной раз благодаря этим записям, полиция раскрывает самые бесперспективные дела, – Вятцев залпом выпил рюмку водки и продолжил будничным тоном. – Скажем, давешним летом начали ни с того ни с сего помирать одинокие купцы и дворянчики. Все на дачах или в загородных усадьбах. Один поскользнулся на куске мыла, расшиб голову о порог ванной. Другой спускался по ступенькам, а на лестнице прислуга корку арбузную обронила… Девять трупов с разбитыми затылками! Троих мне довелось осматривать, про остальных узнал из полицейских рапортов. Согласитесь, налицо закономерность.

– Похоже на то, – ответил Митя, хрустя квашеной капустой.

– Вот! Вы сразу поняли! Но следователи отмахивались. Совпадение, мол. «Сиди-ка ты, Вятцев, в своей анатомичке и не встревай». Ленивые балбесы! Им лишь бы поменьше суеты. Спишут на несчастный случай и вся недолга. А между тем, во всех домах после смерти хозяев ценностей не досчитались, – доктор выпил еще одну рюмку, по-прежнему не закусывая.

– Золотишко могли и слуги умыкнуть, после смерти барина, – высказал сомнения почтмейстер. – Наследников нет, авось не хватится никто.

– К черту слуг! Девять покойников – разве не подозрительно? Я два месяца твердил каждому встречному городовому, что в Москве завелся убийца, который охотится только на одиноких богатеев. Докричался. Вызвали меня к обер-полицмейстеру. Тот брови насупил: «Что ты, ланцет гнутый, воду мутишь? Какие у тебя доказательства?» Тут-то и пригодился мой трактат, – Вятцев достал из саквояжа пухлую тетрадь в потрепанной обложке. – Я каждую смертельную рану подробно описываю. Предъявил начальнику аргумент: у всех погибших одинаковые повреждения черепа. Длинная продолговатая вмятина. Такая и впрямь может быть, если приложиться о ступеньку, но… Внимание, гос-спода! В конце вмятины – тонкий прокол, как от трехгранного штыка. Обер-полицмейстер распорядился провести повторный обыск домов погибших и что бы вы думали?

Он помолчал, интригуя слушателей, а заодно наливая себе очередную рюмку. Получилось с избытком. Чтобы не расплескать, доктор сложил губы в смешную «уточку», наклонился к столу и отхлебнул с краешка.

– У каждого покойника нашли в кладовке молотки для крокета. Выяснилось, что все они приглашали некоего господина Бачурина. Он давал платные уроки скучающим дачникам, а заодно разведывал обстановку. Выжидал подходящий момент и убивал хозяина дома, обставляя как случайную смерть. Потом забирал все ценное и был таков.

– Чем же он убивал? – переспросил Митя. – Егерским штыком?

Доктор хитро прищурился.

– Не угадали! Бачурин во все дома приезжал с собственным крокетным молотком, а тот был с секретом. Представьте себе, ударная часть снимается, остается дубинка с выпирающим шипом на конце. Шмякнешь посильнее… А у спортсмена удар, вы представляете… Если бы не мой трактат, погубитель невинных ускользнул бы от наказания, а следующим летом снова вышел бы на кровавую охоту.

– Ваш труд, безусловно, полезен для дальнейшего развития криминалистической науки, – произнес Мармеладов скучным голосом. – Стремление находить во всем систему и раскладывать преступления на классы, достойно отдельной похвалы.

– Что вы, что вы! Я же не ради наград. Хотя высокая оценка от мастера сыскного дела весьма лестна, – щеки хирурга покраснели, и он снова потянулся к лафитнику. – Но позвольте перейти к загадке иного рода, которая не дает мне покоя. Четыре убийства. У них все разное – время и место, способ умерщвления и выбор оружия. И все-таки мне кажется, что они связаны между собой.

– Почему вы так решили? – Митя подвинул ближе к Вятцеву кокиль[8] с белужьей икрой, но тот не взглянул на блюдце.

– А вот послушайте. Знаком ли вам домик архитектора Бланка в конце Малой Дмитровки? Небольшой двор, чугунная ограда и почти нет деревьев. Одинокий клен. Или ясень? Они ведь похожи? Я, признаться, только березу и сосну могу различить среди остального леса. Да не важно, пусть клен. Под ним нашли первую жертву – отставного полковника Гридасова. Издалека могло показаться, что он задремал, прислонившись спиной к стволу. Но на календаре десятое ноября! Даже горький пропойца проснется от утреннего морозца, и поспешит в теплый угол, чтобы не околеть. Архитектор поутру заметил старика из окна, послал слугу, чтобы тот прогнал выпивоху – Бланк опять-таки первым делом подумал, что тот просто задремал…

Заметив, что история пошла по кругу, доктор ненадолго задумался и отставил рюмку с водкой.

– Словом, позвали в тот двор меня – спасай, мол, Вятцев. На тебя все упования. А как спасти, если старик давно уж кончился? У него на груди рана была жуткая. Судя по всему, сначала сердце пробили небольшим копьем или дротиком, но после убийца вырезал застрявший наконечник обычным ножом. Вот, взгляните!

Он раскрыл тетрадь на середине и зашелестел страницами, исписанными мелким, неудобным для чтения, почерком. Тут и там были вклеены вырезки из газет. Изредка встречались зарисовки, сделанные грифельным карандашом, в одну из них доктор ткнул пальцем.

– Рану искромсали так, что не осталось возможности измерить толщину древка или определить наличие приметных насечек на острие. Видите?

У хирурга был настоящий талант к рисованию. Он изобразил рану столь реалистично, что Митя вздрогнул и отвернулся. Сыщик же удостоил картинку лишь беглым взглядом.

– Я задумался, гос-спода… У убийцы был нож. Оружие куда более простое, привычное как бандитам, так и людям благородного происхождения. Почему же Гридасова сразу не зарезали? Зачем кому-то использовать архаичное копье?

– Возможно, разум убийцы помутился и он не мог рассуждать здраво, – предположил почтмейстер.

– Вы про состояние аффекта? Пожалуй, это возможно. Однако дальше выяснился еще один интересный факт: ни хозяин дома, ни соседи, ни прислуга, знать не знали этого полковника. То есть вообще! Жил он на другом конце Москвы. Той ночью выезжать никуда не планировал. Помолился и лег спать, а спустя несколько часов умер в чужом дворе. Как вам загадочка?

– Я думаю, кто-то врет, – Митя прищурился на лампу под зеленым абажуром, свисающую с потолка. – Может архитектор, Бланк этот, денег задолжал полковнику. Поссорились. Схватил что попалось под руку и убил.

– Почему ты склонен обвинять хозяина, а не прислугу? – спросил Мармеладов тем же бесцветным голосом.

– Потому что кухарка или конюх не станут кромсать тело. Пронзив сердце жертвы копьем, любой лакей убежит, спрячется в родной деревне и поминай, как звали. Или покается на следующий день, коль совесть заест. Выкручивается обычно тот, у кого совести не густо, но есть что терять. Домик, деньги, репутацию. Тряхнуть немчуру надобно!

– Тряхнули, – подтвердил доктор. – Две недели верещал: «Не знаю я никакого Гридасова!» Пришлось выпустить из-под ареста. Других улик не нашли и дело закрыли. Я еще тогда хотел просить совета и принес вам сию головоломку, но на квартире сказали, что вы надолго уехали.

Он посмотрел на сыщика, ожидая объяснений или какой-либо иной реакции, но Мармеладов задумчиво вертел в руках опустевшую хрустальную рюмку и молчал.

– А месяц спустя, – Вятцев пролистал тетрадку, – да, девятого декабря, убили Прасковью, прачку доходного дома на Цветном бульваре. Тело нашли на крыше. Лично его осматривал. Оба легких проткнуты насквозь.

– Опять копье? – ахнул Митя.

– Нет, отверстия идеально круглые, края не рваные, – доктор ткнул пальцем в еще одну картинку, куда более тошнотворную. – Я бы предположил, что это козел боднул с разбегу. Только откуда животному на крыше взяться? И следы должны были остаться. Снег же кругом, а козлиных копыт не видно. Отпечатков человеческих ног тоже, одна только цепочка – от сапог привратника Василия, который покойницу и обнаружил. За какой надобностью он полез на крышу, толком объяснить не смог. Пьяный был… Его-то и заподозрили. Давно клинья к Прасковье подбивал, а она не соглашалась. Накануне ссорились. Громко. И прислуга слышала, и жильцы. Привели Василия на допрос – рыдает, бьет себя в грудь: «Виноват!»

– А я что говорил? – обрадовался почтмейстер. – Сермяга мудрить не станет и вину свою сразу признает.

– Пусть будет по-вашему. Но чем убил и куда спрятал столь необычное оружие, он не вспомнил. Это так и осталось загадкой! Отдали привратника под суд, раз уж покаялся в содеянном. А я все же сомневаюсь, что это он руку приложил. И вот почему: восьмого января, нашли третий труп. В Уланском переулке. Преподавателя гимназии Есенича в собственном доме раздели догола, связали накрепко, на голову натянули мешок и поливали водой, пока он не захлебнулся. Лютая смерть. Это как же надо ненавидеть человека, чтобы подобные издевательства учинять?!

– Расследование свернули, не найдя подозреваемых? – спросил Мармеладов, выказывая проблески интереса. – Помнится, в газетах что-то промелькнуло.

– Совершенно верно! Вычислить убийцу не смогли. А еще через месяц, восьмого февраля, в Доброй Слободке задушили престарелую мещанку Озерковскую. Судя по раздробленной гортани, на ее горло давили чем-то тяжелым, пока старуха не умерла. Следы на коже напоминали отпечатки рыбьей чешуи. Кто это сделал и почему? – Вятцев выпил еще, язык его уже заплетался. – Оч-чередная з-загадка, решить которую наши с-следователи не сумели.

– Знавал я многих следователей, большинство собственную тень отыскать не способны, – поморщился Митя. – Постойте-ка! Но вы изначально утверждали, что убийства связаны между собой. Однако я ничего общего не заметил.

– Во-о-от. А я вам докажу. Смотрите, смотрите! – доктор потряс тетрадкой над столом, несколько вложенных в нее записок разлетелись по сторонам, взбаламутив огоньки свечей. – Все четыре покойника б-были нарочно обес… кров… Обескров… лены. Их словно высосали досуха упыри!

Почтмейстер вздрогнул, представив когтистую и клыкастую нежить, крадущуюся во мраке ночи.

– Ох, ничего себе. Как же убийца это сделал?

– Я внимательно осмотрел все тела и обнаружил небольшие надрезы на сонной артерии. Убийца вставлял трубку, и вся кровь вытекала в склянку. Возможно, душегуб занимался врачебной практикой, во всяком случае он прекрасно знает анатомию человека.

– Но кто мог подобное сотворить?

– Об этом я х-хотел спросить гос-сподина Мармеладова! Может он догадается? Ведь ничто иное эти случаи не объединяет.

– Отнюдь! – сыщик переплел пальцы, вывернул ладони и хрустнул суставами. – У этих преступлений есть еще кое-что общее. Мотив.

– Какой? – Митя только и успевал задавать вопросы.

– Мне-то откуда знать?! Но вряд ли один человек станет губить другого только ради бутылки крови. Спрашивать надо не «кто это сделал?», а «зачем это сделано?» Попробуйте установить, кому выгодны эти убийства. Были ли у жертв наследники или враги, желающие отомстить?

– Нет, – покачал головой Вятцев. – По этим т-тропинкам полиция бродила предостаточно. Никаких зац-цепок. Учитель гимназии – безобидный книж-жный червь, преподавал латынь и греческий. Ну, ставил плохие оценки, не убивать же за это?! А прачка, по словам х-хозяйки доходного дома, крахмалила воротнички лучше всей прочей прислуги. Доп-пустим, остальные ик-спытывали зависть. Но протыкать за такое легкие…

Мармеладов листал страницы, исписанные неразборчивым почерком доктора.

– Почему возраст убитых указан так странно? – спросил он. – У прачки – 25/26 лет, или вот, у старого вояки, 51/52. Зачем две цифры?

– Об-бычно я фиксирую полный возраст. Но тут вышла сложность. Все жертвы погибли незадолго до дней рождения – кто за неделю, а кто и за пару суток. То есть формально они еще не перешагнули рубеж, но их тела состарились достаточно, чтобы…

– Ай да Мармеладов! Уже гипотезу вывел?! – перебил доктора Митя. – Угадал, кто стоит за всем этим?

– Не то, чтобы в точности. Но я догадываюсь, почему между убийствами каждый раз проходил месяц. Похоже, все они связаны с Зодияком.

– С чем?

– Вам не знакомо это слово? Модная штука, – ухмыльнулся сыщик. – Я переводил одну занятную статейку с немецкого, о том, как двенадцать созвездий влияют на судьбы людей. Заблуждение, разумеется. Но многие верят. Все созвездия не назову, но два мне запомнились – Водолей и Рыба. Они идут строго друг за другом. Каждое висит на небе примерно месяц. Стало быть, убийца выбирает людей, рожденных под этими знаками. Льет воду на учителя Есенича, а следующую жертву душит железной рыбиной.

– Святой Эскулап! – доктор допил остатки водки, возбужденно вращая глазами. – А припомните, м-может в этом Зодияке встречаются сос-вездия Козла или Копьеносца?

– Не исключено. Признаться, когда я читал об этом, больше всего поражался набору животных, выбранных в небесные покровители судеб – Скорпион там точно есть, а еще, вроде бы, Рак.

– Ты сможешь отыскать ту статью? – Митя радовался, что приятель увлекся новой загадкой и хотя бы на время забудет про поиски Сабельянова. – Черновики остались? Хотя где их хранить, у тебя в комнате и шкапа-то нету…

– Лучше, гораздо лучше! Я знаю, кто даст исчерпывающую консультацию по Зодияку. Мавританская предсказательница, госпожа Марджиям.

– Та, что открыла салон на Тишинке? Про эту дамочку вся Москва судачит. Она читает будущее по звездам, но только за вознаграждение. Нескромное, говорят, вознаграждение.

– Деньги имеются, так что не вижу проблем. Хотя нет, вижу, – Мармеладов покосился на захмелевшего доктора. – Наш юный знакомец – большой дока по части анатомии мертвецов, но водку пить не умеет. В любую минуту он уснет прямо тут, пуская слюнявые пузыри.

Вятцев иронично надул губы, желая возразить, но в этот момент голова стала непомерно-тяжелой, а глаза закрылись сами собой. Он рухнул на стол и захрапел.

– Визит к госпоже Марджиям, по всей видимости, отложим до завтра, – почтмейстер поднялся из-за стола. – Давай-ка, братец, погрузим спящего красавца в экипаж и разъедемся по домам. Эх, разучилась пить молодежь.

VII

К большому дому на углу Старой Живодерки доктор приехал прежде всех. Бродил кругами у парадного подъезда, пытаясь заглянуть в окна первого этажа, однако плотные шторы были задернуты.

– Скрытно живут, – бурчал он, притопывая ногами, чтоб не замерзнуть, и поглядывая на карманный хронометр. – Даже днем впотьмах сидят. Видать, так темные дела творить сподручнее.

Мармеладов и Митя прибыли точно в срок, стрелки на часах как раз сошлись на двенадцати.

– Доброго здравия, гос-спода! Позвольте принести извинения за мое вчерашнее поведение, – сконфуженно начал Вятцев. – Кажется, я буянил в экипаже по пути домой? Плохо соображаю. Вспоминается мерзкая жуть. Будто я костерил императора, дрался с прохожими и все время пытался облобызать коня… Есть ли хоть малюсенькая надежда, что все это мне приснилось?!

– Разумеется, приснилось, – улыбнулся сыщик. – Вся жизнь есть сон. К чему окунаться в прошлое? Через пять минут вам предскажут будущее, а это куда интереснее.

Вошли в небольшую прихожую. Слуга принимал пальто и шинель нарочито медленно, словно давая посетителям последний шанс передумать и сбежать. Нет? Соблаговолите остаться? Тогда пеняйте только на себя.

– Сюда пожал-те!

За дверью открылся самый обыкновенный зал, с голубыми стенами и лепниной на потолке. Никаких украшений – картин, статуэток или цветочных ваз, лишь гулкая пустота, вызывающая оторопь у визитеров. Кресел и стульев тоже нет, нечего здесь рассиживаться! Посреди комнаты стояла высокая женщина в черном платье и шляпке с вуалью. Так вот для чего слуга так долго копался в гардеробной: тянул время, чтобы она успела спуститься по лестнице и принять эффектную позу.

– Вы пришли без приглашения, – строго сказала дама.

Сыщик сделал шаг вперед и поклонился.

– К сожалению, это так. Но мы нуждаемся в срочной аудиенции…

Черная фигура не шевельнулась.

– …и готовы компенсировать неудобства, вызванные нашим вторжением… В двойном размере.

Пауза затянулась почти на минуту, но потом женщина кивнула.

– Я узнаю, сможет ли госпожа Марджиям из Жугарофа принять вас. Ожидайте!

Незнакомка скрылась в дальнем коридоре. Митя проводил ее глазами и прошептал:

– Что за Жугароф? Город? Страна? Кто-нибудь знает, где это находится?

– Наверняка такая же выдумка, как и весь этот их Зодияк, – ответил доктор. – Звучные слова, ничего более. Гадания на будущее – всегда обман.

– Не соглашусь. Даже сломанные часы дважды в сутки показывают верное время, – ухмыльнулся Мармеладов. – Так и обманщик имеет шанс угадать будущие события.

– Это как же понимать? Вчера вы называли всю эту гороскопию чепухой. Или, – Вятцев смутился и покраснел, – мне это тоже лишь привиделось?

– Безусловно, я не верю, что по горсти звезд, сверкающих на ночном небосклоне, можно вычислить… Да вот хотя бы, что человек съест за ужином. Но разве вам не ясно, как эти предсказания устроены? Вот скажу я Мите: «Если ты повечеряешь кулебякой с простоквашей, то вскоре станешь богатым». Он хочет разбогатеть и потому закажет кухарке именно такой ужин. Потом найдет на улице монетку или сорвет куш за карточным столом, и воскликнет: «Верно предсказал Мармеладов! Всегда ему верить буду!» Понимаете? Марджиям и ей подобные не угадывают будущее, они навязывают свои варианты. Вот если бы мавританка узнала заранее, что я захочу съесть на ужин вечером – еще прежде того, как я вообще проголодаюсь, а потом не говорила этого вслух, но прислала мне пророчество в запечатанном конверте. Тогда я после ужина вскрыл бы письмо и глаза выпучил: «Да как же она узнала-то?!» Глядишь, проникся бы. Признал силу Зодияка.

– А я верю! – сказал почтмейстер. – Помнится, денщик в эскадроне погоду предсказывал с необыкновенной точностью.

– По звездам?

– Не… Пуля у него застряла в левом плече. Ныла по-разному – на снег, на дождь.

Смех разлетелся по залу шумно и размашисто, будто стайка шаловливых селезней. Неожиданно из-за портьеры грянул выстрел:

– Идите за мной!

Женщина в черном повела их по лестнице, а после по длинному коридору. Свернули за угол. В темноте возник круг, сложенный из ярко пылающих звезд – красных, желтых и синих. Всего сыщик насчитал дюжину. Но что за волшебник зажег их и как сумел удержать на весу? Еще пара шагов и чудо рассеялось – это просто витраж на стеклянной двери, освещенный изнутри.

В комнате горело много свечей и вдобавок ко всему курились две ароматные пирамидки, добавляя в царившую здесь духоту нотки сандалового дерева. Ворсистые ковры на полу и на стенах, окна тоже завешены коврами на восточный манер. То ли будуар, то ли библиотека, так сразу и не поймешь. Вроде бы вокруг много книг – сложенных в стопки, на которых стоят канделябры, или раскрытых на середине, – кроме того схемы и чертежи на больших листах, две карты звездного неба, поделенные на сектора разноцветными линиями. Но в пользу первого варианта говорил наряд прорицательницы. Шаровары из тонкого шелка просвечивали при каждом движении. Широкая алая лента стягивала грудь, выставляя на обозрение голые плечи и плоский живот.

– А как держится рубин в ее пупке? – чуть слышно поинтересовался Митя у сыщика.

Тот пожал плечами, но отметил про себя, что за драгоценный камень такого размера ювелиры с Кузнецкого Моста дерут не меньше трех тысяч рублей.

Волосы госпожа Марджиям спрятала под головной убор вроде треуха, только не из меха, а из плотной ткани. Отдельная «шторка» закрывала нижнюю часть лица, оставляя лишь смуглый лоб и карие глаза. Странно. Столько срамоты выставляет напоказ, а улыбку прячет. Возможно, в ее стране иные понятия о том, что является бесстыдством. Или она, таким образом, скрывает свой возраст? Хотя ожерелье из золотых монет – древних, истертых, не похожих одна на другую, – навевало мысль, что предсказательница прожила уже много веков, странствуя по свету и влияя на судьбы людей.

«Если на нас, закоренелых скептиков, сей антураж произвел столь мощное впечатление, то на наивных барышень это должно воздействовать прямо-таки сногсшибательно!» – подумал Мармеладов. Но вслух сказал совсем другое:

– Вам, наверное, неуютно в наших северных снегах, сударыня. Оттого и устроили в своих покоях баню. Позволите снять сюртук? Разговор-то у нас долгий выйдет, как бы не взопреть.

– О, пожалуйста, чувствуйте себя как дома, господа, – мавританка говорила по-русски гладко, без акцента, но иногда путала ударения и вместо «пожа́луйста» у нее вышло «пожалу́йста». – Если желаете, снимите хоть всю одежду.

– Это… Э-э-э… Не слишком прилично, – Митя покраснел от жары и смущения одновременно.

– Мне нет дела до приличий! – ее смех напоминал чириканье воробьев. – И вовсе не интересно, что скрывается под мундирами и сорочками вашими. Единственное, куда я хочу заглянуть – это ваше будущее, причем не из праздного любопытства, а только лишь с целью подсказать правильный путь к славе, любви или богатству.

– Что значит «правильный»? – уточнил до того молчавший доктор.

– Люди часто идут к своей цели длинной извилистой дорогой, спотыкаясь о собственные страхи и сомнения. Упираются в стену и поворачивают назад. На находят сил бороться или боятся рисковать. А гороскоп подскажет короткий путь.

– Стало быть, по-вашему, самое правильное – идти к цели напролом? – спросил Мармеладов.

– При чем здесь я? Звезды так говорят. А иногда они наоборот советуют не в меру горячим головам, где именно подстелить соломку, чтобы помягче упасть. Позвольте узнать, господа, в какие дни вы родились на свет?

Марджиям записала три даты на клочке бумаги, развернула длинный свиток с цифрами и непонятными символами. Минут десять отрешенно водила пальцем по строчкам и столбцам, позабыв о гостях. Те реагировали на это по-разному. Сыщик опустился на мягкий ковер, скрестив ноги по-турецки, и листал ближайший к нему фолиант – «Альмагест» Птолемея, – прочесть ничего не мог, так как книга была написана арабской вязью, но картинки рассматривал с интересом. Почтмейстер привалился спиной к стене и поедал глазами предсказательницу, ловил каждый поворот ее головы, в надежде, что «шторка» приоткроется и удастся разглядеть лицо мавританки. А молодой врач, который с утра чувствовал себя препаршиво, теперь же совершенно раскис от свечной духоты, расстегнул рубаху на вспотевшей груди и обмахивался концом давно уж развязанного галстуха.

– Алантха![9] – наконец воскликнула Марджиям. – Господа, мне все известно о вашем будущем, ближайшем и отдаленном. С кого желаете начать? Со Льва, – палец с ноготком, выкрашенным темно-красной смолой, указал на Мармеладова, – Тельца, – взмах в сторону Мити, – или с Девы?

– Позвольте, но я же мужчина. Когда вдруг успел девкой стать? – обиделся Вятцев.

– В момент рождения.

– Не понимаю, вот ей Богу, не пони-маю!

– А я в этом вопросе как раз разобрался, – сыщик оторвался от книги. – В течение календарного года Солнце проходит поочередно через двенадцать созвездий. Когда оно маячило в созвездии Девы, повитуха перерезала вам пуповину. Ничего зазорного тут нет.

– Где уж вам понять, – гундел доктор. – Приятно, небось, Львом называться?

– По мне, так хоть горшком называйте, лишь бы в печку лезть не пришлось.

Мавританка снова засмеялась.

– Ваши характеры в точности совпадают со знаками Зодияка, господа. Капризная, обидчивая Дева и вальяжно-равнодушный Лев, уверенный в своих суждениях. Хотя на самом деле вы слегка ошиблись. Солнце проходит за год через тринадцать созвездий, но Змееносца перестали принимать в расчет еще в древнем Вавилоне. «Гостит» оно тоже неравномерно, скажем, у Девы проводит полтора месяца, а у Скорпиона – всего неделю. Поэтому астрологи еще две тысячи лет назад поделили зодиакальный круг на двенадцать равных секторов, как циферблат у часов. Это же гораздо удобнее.

– А обознаться вы не могли? – доктор все еще страдал. – Может, я все же не Дева, а… Да хоть кто угодно другой!

– Что вы! Для астролога назвать Деву, скажем, Весами – это все равно, что для крестьянской бабы спутать повойник[10] с поневой[11].

– Получается, эти ваши знаки – клеймо на всю жизнь? – спросил Митя. – И что же, они действительно правят судьбами людей?

Мавританка откинулась на красные и золотые подушки, собранные горкой.

– Не то, чтобы напрямую. Как бы вам объяснить поточнее… Представьте, что Солнце – это император, знаки Зодиака – генерал-губернаторы. Вы же не станете отрицать, что император и губернаторы оказывают на вас влияние? Но куда больше ваша жизнь зависит от людей, с которыми приходится встречаться каждый день: городовых, цирюльников, извозчиков, торговцев, чиновников мелкой руки. Так же и гороскоп рассчитывается не только по Солнечному пути, но также с учетом расположения разных планет, восхода лун – черной и белой. Факторов, определяющих судьбу много, оттого и судьбы у всех такие непохожие.

– Разве лун на небе две? – доктор судорожно вспоминал гимназический курс астрономии. – Вроде же одна.

– Звездочеты Александрии Египетской давным-давно открыли не только белую луну Селену, видимую по ночам, но и темную Лилит, которую невозможно разглядеть глазами. Однако важно принимать ее в расчет при изучении судьбы человека.

– Вы постоянно говорите про расчеты, словно астрология – это не обман и не ворожба какая-то, а наука, – усмехнулся Мармеладов.

– Мы не волшебники и не обманщики, – прорицательница, похоже, обиделась, хотя из-за «шторки» на лице невозможно угадать ее эмоции. – Не путайте нас с алхимиками! Те иногда используют символы Зодиака, но только ради собственной корысти: хотят превратить свинец в золото или камень философский обрести. Астрология – это наука, не менее строгая и четкая, чем математика. Она разбирает небесный механизм на самые мелкие винтики, чтобы понять, как все устроено.

– А гороскопия эта ваша – не грех? – хмыкнул Митя. – По церковному канону судьба человека только в руке Божьей, и лучше не знать ее наперед, чтобы не было искушения изменить судьбу и тем самым пойти против Бога.

– Можно ли считать грехом тягу к знаниям? – Марджиям резко щелкнула пальцами. – Зодияк появился прежде всех известных сегодня религий. Да и кто способен постичь замысел Бога? Может статься, он перемещает звезды и планеты по небу лишь для того, чтоб диктовать нам свою волю. Кто знает, может быть, если все научатся составлять гороскопы, то на земле воцарится Рай. Триста лет назад инквизиторы Европы сжигали астрологов на костре, а султаны Магриба, напротив, осыпали золотом за одно лишь точное предсказание. Кто из них, по-вашему, был прав?!

– Так ли это важно триста лет спустя? – сыщик вытер испарину со лба. – Но если ваша наука такая точная, назовите даты когда начинаются месяцы Рыбы, Водолея и… какие там два знака перед ним?

– Стрелец и Козерог. А даты не меняются веками: десятого ноября начинается Стрелец, девятого декабря – Козерог, восьмого января – Водолей, а Рыбы…

– Восьмого февраля, – перебил Вятцев. – Все сходится, гос-спода!

– Не понимаю, почему вас так волнуют именно эти четыре знака? – спросила мавританка. – Никто из вас не связан с ними…

– Никто из нас, верно, – Мармеладов переглянулся с остальными и выложил главный козырь. – Но с ними связаны четыре жестоких убийства.

– Убийства?

– Да, в точности по Зодияку. Стрелой Стрельца, рогами Козерога, а потом еще водой и железной рыбиной. За всем этим видится некий диковинный и страшный ритуал. Нет ли подобного у звездочетов?

– Что вы такое говорите?! Разве я похожа на убийцу? Напротив, я спасла сотни жизней, предупреждая людей о грядущих опасностях.

– Но вы упоминали алхимиков. Может ли кто-то из них…

– Сомневаюсь. Им такие ритуалы тоже никакой выгоды не принесут. А кто в здравом уме пойдёт убивать без всякой выгоды для себя?

– Стало быть, убийца – безумец, чьей навязчивой идеей является Зодияк. Как вы думаете, много среди ваших клиентов сумасшедших?

– Перестаньте! Мне не нравится этот допрос. Давайте я прочту ваше будущее, и распрощаемся.

– Нет, благодарю покорно, – отрезал Мармеладов. – Мы подобной чепухой не интересуемся.

– Ах та-а-ак! Ну и убирайтесь! – разозлилась мавританка. – Идите своими долгими и извилистыми путями без всяких подсказок. Но запомните: двое из тех, кто сейчас в этой комнате, умрут в один день, причем оба – не своей смертью!

Митя подмигнул сыщику.

– Выходит, когда-нибудь эти расследования доведут до гробовой доски. Однажды мы погибнем.

– Однажды, но не сегодня, – отозвался тот, надевая сюртук. – А я тоже сделаю вам предсказание, госпожа Марджиям. Если, вопреки утверждениям, вы все же причастны к череде таинственных убийств – покайтесь и расскажите о сообщниках. Иначе сюда явится полиция и арестует вас как главную подозреваемую. Это предсказание сбудется, даже в гороскоп заглядывать незачем. Надеюсь, у вас есть алиби?

– Аудиенция окончена! – из-за ковра с бухарским орнаментом вышла женщина в черном. – Прощайте, господа.

Холодность ее тона резко контрастировала с одуряющей жарой в комнате. Вятцев вывалился в коридор и несколько раз шумно вдохнул. Почтмейстер вышел следом, церемонно поклонившись дамам. Мармеладов хотел добавить пару слов, но предсказательница демонстративно отвернулась и, разорвав лист с описанием его ближайшего будущего, подбросила клочья над головой – они кружились в воздухе, как падающие листья, и медленно опускались на смуглые плечи, парчовые подушки и пушистый ковер. Прозрачнее намек и выдумать сложно.

Сыщик вышел, надевая сюртук на ходу. Два шага до двери. Тридцать два по темному коридору. Голубой зал. Лестница. Тесная гардеробная, где уже ждал слуга, чтобы подать пальто и поскорее выпроводить нежеланного гостя. Вот и крыльцо, Митя уже крикнул извозчика и усаживался в экипаж.

– А я-то, глупец, про самое интересное не спросил, – посетовал почтмейстер. – Как все-таки держится рубин в ее пупке? Хе-хе.

Сыщик не слушал. Он разжал кулак и достал трубочку, скрученную из бумаги.

– Папироса, что ли?

– Нет, друг мой, это тайное послание.

– От кого?

– Не поверишь, от строгой дамы под вуалью. Когда выходил из комнаты, она неожиданно сунула мне в ладонь эту цедулку.

– Чего же ты ждешь? Читай!

– Нельзя прямо здесь. Если бы не было в сообщении никакого секрета, она бы словами сказала. Надо отъехать хотя бы на ту сторону Тишинской площади.

– Так садись скорее и поехали!

VIII

Ветки берез розовели в первых лучах солнца, лениво выползающего на небосклон. То ли дело летом! Оно стремительным коршуном взлетает из-за покровских дач и зависает над старинной усадьбой, осыпая золотом окна и окрестные пруды. А в последний день зимы похоже на медведя, внезапно проснувшегося от спячки: высунуло косматую голову из берлоги, отряхнулось, разгоняя туманную дымку, а после уж подтянулось на лапах и смотрит голодным глазом – кого бы сожрать…

Сыщик ехал по дороге из Всехсвятского[12], снова и снова прокручивая в голове события вчерашнего дня. От мавританки вся компания отправилась в трактир. Там первым делом прочли записку.

«Г-н Мармеладов!

Завтра на рассвете приезжайте в Покровское-Глебово, в березовую рощу, слева от усадьбы. Приезжайте один. Тогда и узнаете, кто стоит за убийствами по Зодияку».

– Поедешь? – Митя надкусил пирожок с жареной требухой.

– Разумеется, поеду.

– А это, часом, не ловушка?!

– Вряд ли.

– Откуда такая уверенность? – спросил доктор, жадно пивший квас. – Понимаю, что сам подбросил загадку с четырьмя трупами, но ежели через это вы пострадаете, то я ведь себе никогда этого не прощу.

– Нет никакого подвоха. Тот, кто сочинял эту записку, называет меня по фамилии. Но ведь никто из нас в салоне не представлялся, да они того и не требуют. Там как раз наоборот заведено – посетители приходят инкогнито. Ни один гороскоп имя человека определить не способен. Стало быть, меня просто узнали. Если захотят навредить, то возможность найти не трудно – по домашнему адресу нагрянут или возле редакции выследят. Да хоть бы и в этом трактире, где я обедаю каждый день на протяжении многих лет. Зачем кому-то тащиться за город спозаранку, если можно подстеречь меня гораздо ближе и в более удобное время? – Мармеладов подул на ложку, попробовал логазу[13] и довольно крякнул. – Не переживайте, давайте спокойно поедим.

– А если я переоденусь кучером и тебя отвезу? – предложил почтмейстер.

– Нельзя. Разглядят твои усищи в подзорную трубу. Ты же не сбреешь их по такому случаю?

– Надо, так сбрею!

– Не надо. Тебя могут и без усов признать. Сбегут. Так и не узнаем, какими сведениями они хотели поделиться.

– Тогда оружие возьми.

– Митя, ну чего ты трепещешь, словно наседка над цыпленком?! Сам же уговаривал меня отвлечься от поисков Ираклия и заняться другим расследованием. Не мешай теперь!

Однако проснувшись утром и размышляя на свежую голову, сыщик увидел в опасениях приятеля здравое зерно. Он захватил трость с массивным набалдашником. Полезная штука. Можно оглушить любого злоумышленника, как дубиной, выбить из его руки нож или пистолет. А если нападут сразу несколько, то пригодится острый клинок, спрятанный внутри: нажал на пружину – вот тебе и шпага.

– Доползли, барин! – кучер повернулся на облучке. – Извиняй за неспешность, чегой-то захромал мой жеребец. А тебе точно сюды надобно? Ворота в парк запертыя.

– Меня ждут, – коротко ответил Мармеладов.

– Тады бывай!

В обратную сторону конь сорвался с изрядной резвостью. Видимо, придерживал его мужик, чтоб лишнюю копейку урвать. Ох уж эти извозчичьи хитрости…

Пройти к роще напрямую не удалось. Новая хозяйка, княгиня Шаховская, построила глухой, без единого просвета, забор вокруг собственного дворца – сюда не пускали посторонних. Кованая решетка окаймляла парк, где разрешалось гулять всем желающим, но только отдавшим за входной билет пятьдесят копеек. Ломовые цены, особенно если учесть, что смотреть нам особо не на что – пыльные дорожки и всего три скамейки для утомленных путников, к ним вечно выстраивались очереди охающих дам. Еще один заборчик, – деревянные столбы с натянутой проволокой, – окружал с трех сторон церквушку, не оставляя вокруг даже небольшого дворика, только перед входом виднелась площадка, мощенная белым камнем. Обойдя все эти препоны, сыщик увидел тонкие белые стволы с голыми ветвями, совсем без почек. Рано, еще слишком рано, лишь через месяц потеплеет настолько, что проклюнутся маленькие зеленые листья, липкие от березового сока. Пока же еще слишком холодно. Потому и женщина в черном дрожала, кутаясь в полушубок.

– Хорошо, что вы пришли один, сударь.

– Понимаю ваши сомнения. За пять лет, что мы не виделись, много воды утекло. Однако вы по-прежнему можете доверять мне, Анна. Снимите вуаль, так легче общаться.

Она резко отбросила кружевную паутину и посмотрела на него. Глаза, прежде напоминавшие серый пепел, теперь горели огнем.

– Как вы меня разгадали?

– Это было не сложно. Видите ли, госпожа Крапоткина, я не так часто общаюсь с дамами. Во всей Москве найдется не больше дюжины женщин, которые узнают меня на улице, а приезжих и вовсе по пальцам одной руки перечесть можно. Большинству из них нет нужды скрывать свое лицо, поэтому, когда я прочел записку, сразу вспомнил ваш шрам, – Мармеладов прикоснулся к ее щеке кончиками пальцев, Анна побледнела, но не отстранилась. – Вы приехали в Россию и опасались, что по этой примете полиция вас разыщет и арестует. Потому надели вуаль. Но уверяю, бояться нечего. Дело «Пикового туза» давно закрыто, а вы числитесь погибшей…

– Слава Богу! – она в порыве чувств поцеловала руку сыщика и покраснела за свою несдержанность. – Спасибо, спасибо вам!

Он тоже смутился и, чтобы сгладить неловкость, предложил:

– Давайте прогуляемся, не то совсем замерзнем! Да… Вы выбрали оригинальную компанию, чтобы вернуться в родные края. Марджиям ведь тоже многое прячет от публики за своей «шторкой». Кстати, как эта штука называется?

– Никаб. В Алжире и других восточных странах многие девушки носят его, не потому, что прячутся от кого-то. У них так принято.

– Удобное общество для тех, кто желает жить неузнанным.

– Ваша правда. Я путешествовала по Европе и везде меня кололи любопытные взгляды. В Баден-Бадене, Белграде, Париже и Риме я чувствовала себя изгоем. Приходилось носить это кружевное забрало. Мне вслед шушукались, сочиняя небылицы. Хотелось сбежать на край света, на первом попавшемся корабле… Судьба привела меня в Оран. Тихий город, который с одной стороны обнимают пески, а с другой целует море. Там никому нет дела до моего прошлого, и к женщине в чадре или вуали относятся с большим уважением.

– Но вы вернулись в Москву. Зачем?

– Я предупреждала, что это плохая затея. Но Мара хотела увидеть своими глазами русскую зиму, прокатиться на тройке с бубенцами, поиграть в снежки…

– Вы думали, что рискуете свободой и даже жизнью, но все же поддались на уговоры подруги.

– Ах, я на все готова, ради нее. После тех событий, – Анна потерла шрам и украдкой смахнула слезу со щеки, – я ни одного мужчину к себе и близко не подпущу. Но Мара для меня… Смысл жизни… Вы вряд ли поймете, но это и не важно. Я позвала вас сюда лишь потому, что ей угрожает опасность!

– Стало быть, госпожа Марджиям все же связана с убийствами по Зодияку?

– Конечно. Вы правильно угадали, но ошиблись в одном. Мара не преступница, а жертва. Она погибнет следующей. Заклинаю, помогите!

– Помогу, разумеется, помогу, – успокоил ее сыщик. – Но для этого я должен понимать, что происходит. А я пока совсем ничего не понимаю.

– Давайте я объясню…

Они обошли рощицу трижды, пока Анна рассказывала о путешествии из Алжира. Больше года подруги переезжали из одной европейской столицы в другую, снимали уютный уголок, и мавританка читала будущее местных богатеев. Накопив денег, снимались с места и, наконец, в минувшем сентябре прибыли в Москву. Встретили их радушно. Одинокие дворянки, замужние купчихи, окруженные любовниками актрисы и модистки, – все платили за гороскопы, не скупясь. Но через месяц пришло первое письмо с угрозами.

– Вы сохранили его? – встрепенулся Мармеладов. – Было бы полезно изучить качество бумаги, сорт чернил и почерк злоумышленника.

– Нет, мы сожгли эту гнусность в печке.

– Содержание запомнили?

– Сущая белиберда! Внуки Сварога[14]…

– Так они подписались?

– Да. Эти внуки обвинили Мару в том, что она «принесла иноземную заразу на священные земли славян». На Руси-де с древних времен солнечному кругу поклоняются и свои гороскопы чтят. И что если «бесово отродье», – не помню, как именно, но ругались грубо! – «продолжит втаптывать в грязь»… Грозили, что накажут жестоко, но ничего конкретного не прибавили.

– Угрозу вы получили в конце октября? – сыщик посчитал в уме. – А вскоре убили полковника Гридасова. Вы были знакомы?

– Нет, я даже не представляю, кто это.

– Тогда непонятно, почему вместо Марджиям за ее грехи наказали случайного человека?

– Об этом сказано во втором письме! Его мы тоже сожгли, но я запомнила гораздо больше. Внуки Сварога заявили, что готовы мириться с нашим присутствием в Москве, только если Мара начнет проповедовать славянский гороскоп, где упоминаются Медведь, Ворон, Росомаха и так далее… А заработанные деньги мы разделим пополам. Иначе погибнут совершенно невинные люди – их принесут в жертву древним богам, а потом уж доберутся и до «заморской гадины».

– Похоже на вымогателей. Кто-то решил запугать вас и отнять часть заработка. Это тактика мошенников, а они обычно не убивают.

– Но эти убивают! – воскликнула Крапоткина. – Вы же сами сказали, убивают по Зодияку.

Мармеладов покачал головой.

– Не уверен, что это они. Ведь такие убийства противоречат смыслу их послания. Если бы внуки Сварога хотели показать силу и превосходство славянского гороскопа над Зодияком, тогда и убивали бы не рогами Козерога, а… Ну, не знаю… Медвежьей лапой с железными когтями.

– Неужели не ясно? Они нарочно делают все, чтобы подозрение пало на Марджиям. Вы ведь сами сказали, что ее могут арестовать!

– Учитывая вялость и неповоротливость наших следователей, думаю, они раскачаются только к двенадцатому убийству.

– Боюсь, эти страшные люди не станут долго тянуть, – снова вздохнула Анна. – Полюбуйтесь, какое послание подбросили нам на порог третьего дня.

Сыщик развернул письмо и прочел, спотыкаясь о завитушки на буквах:

«Трепещи, анцималка[15]! Четыре жертвы уже принесены во имя Перуна[16], Свентовита[17], Дажьбога и Велеса[18]. Пятой станешь ты!»

– Да, от такой угрозы уже нельзя отмахнутся, – вздохнул он. – В полицию вы с этим не пошли. Но и ко мне третьего дня не приехали, да и прежде того не обратились… Означает ли это, что вы затеяли собственное расследование, чтобы распутать сей узел? Или, может статься, взялись за старое и намерены попросту разрубить его, устранив неприятности вместе с внуками Сварога?

– Нет, что вы! – Анна закусила губы сильно, до боли. – Я не смогла бы… Сейчас уже нет… Право, мы бы лучше сбежали из Москвы обратно в пустынный солнечный край, бросив здесь все вещи и деньги. Но я ведь и не воспринимала эти письма настолько серьезно, до тех пор, пока вчера днем вы не упомянули о четырех убийствах, связанных с Зодияком. Тогда я испугалась по-настоящему, нацарапала записку и передала вам. Этой ночью не сомкнула глаз, прислушивалась к каждому шороху. Затемно выехала сюда, вознося молитвы, чтобы вы не отмахнулись от моей просьбы. Потому что помощи ждать больше неоткуда.

– Но зачем вы вытащили меня именно в Покровское-Глебово? – спросил Мармеладов, чьи сапоги уже промокли, а уши замерзли. – Эту историю мы могли обсудить и в городе. Там тоже полно укромных мест.

– Еще после второго письма, я выяснила кое-что об этих «внуках». Группа молодых лоботрясов. Верховодит у них Евграф Глебов, племянник княгини Шаховской. Проживает он в этой усадьбе.

– А чего же вы прежде к нему не наведались? После второго письма?

– Как же, приезжала… Я ведь не только лицо скрывала, но также свое имя и дворянский титул. А компаньонку Марджиям из Жугарофа, величайшей предсказательницы Магриба, прогнали с крыльца злые сторожа. Но тогда я не понимала, насколько это серьёзно и страшно, была надежда, что юнцы просто развлекаются, сочиняя угрозы. А теперь…

– Идите за мной!

Он долго стучал тростью в дубовые ворота – такие и таран выдержат, но нервы сторожа оказались не столь крепкими.

– Чего надоть?

Сыщик смерил привратника самым надменным взглядом, на который был способен и держал паузу до тех пор, пока тот не повторил уже вежливее:

– С чем пожаловали-с?

– Доложи-ка княгине, что прибыл тайный советник Мармеладов. По делу, не терпящему отлагательства.

Неприязнь ушла из голоса слуги, но задержалась в колючих глазах и складках на лбу.

– Никак не можно-с! Княгиня уехали-с в столицу на время перестройки главного дома. До лета, пожалуй, не возвернутся.

– А что племянник ее светлости? Евграф? Ему доложи.

– Евграф Палыч проживают-с в Москве, у друзей.

– По какому адресу?

– Не велено разглашать.

– Да что же от тебя за польза? Заладил свое «не, не, не»… Ты же письма ему, поди, с гонцом пересылаешь. Вот и передай, что заезжал тайный советник Мармеладов. Запомнил? Пусть Евграф навестит меня в ближайшие дни в дому на Покровке. Нумер десять. Не забудь, ирод, не то шкур-р-ру спущу!

Повернулся уходить, но спохватился, придержал тяжелую створку и сказал уже гораздо дружелюбнее:

– Так, говоришь, княгиня дом перестраивает? Не знал, не знал… Раз уж я такой долгий путь проделал, хоть на особняк посмотрю, – и шагнул во двор, оттирая плечом оторопевшего сторожа. – Аннушка, дорогая, а вам разве не любопытно?!

Привратник собирался возразить, но господин забросал его вопросами, не давая опомниться.

– Архитектора выписали из Франции или из Италии? Наши, говоришь? Ах, ругаются по-нашенски? Так это и гишпанец любой первым делом учится как правильно матюкнуться, без того русского мужика разве заставишь работать? Так, а тут что? Службы строятся? В форме подковы? Это же только с неба видно будет. Разве кто из вас летать умеет? То-то и оно, что не умеет, балда! Подкову, стало быть, никто не разглядит. Ах, с башни… Да с какой же? Я же вижу, нет в доме башен, три этажа и флигель. Достроят башню? Да куда же ее впихнут-то?! Сюда что ли?

Привратник, в основном, мотал головой и пожимал плечами. Он не знал, как вести себя с непрошеными гостями. Руки чесались вышвырнуть назойливого барина за ворота, скорее всего, хозяйка и приказала бы гнать его взашей. Но с другой стороны, тайный советник. Тронешь – проблем не оберешься. Кто знает, может он и впрямь имеет право ходить тут да тросточкой размахивать.

Мармеладов воспользовался замешательством слуги в полной мере. Обошел здание, громко восхищаясь ажурными балконами и скругленными окнами.

– Здесь, говоришь, башню втиснут? Для этого стену разобрали? Понимаю Евграфа, чем в такой разрухе жить, лучше уж к друзьям или в гостиницу. Башню высокую построят? Ах, даже две… А вот тут, над главным входом, портик делают? Не понимаешь, что такое портик? Навес? Темнота! Сам ты навес! В курятнике – навес, а в доме княгини – портик с колоннами. Э, да что на тебя время тратить! Едемте, дорогая! Все, что нужно, мы разглядели.

Выйдя за ворота, он свернул направо и двинулся вдоль забора. Крапоткина следовала за ним, не понимая, что происходит. Зачем нужно пробираться сквозь подлесок и овраги, когда поблизости есть столбовая дорога? А сыщик ничего не объяснял, охваченный азартом, и казалось, забыл о своей спутнице. Прошагав пол версты, изгваздав юбку в грязном снегу и сбив ноги о коряги, Анна взмолилась:

– Постойте!

– Уже совсем близко! – крикнул Мармеладов, не замедлив шага. – Не отставайте.

Он рассматривал верхушки деревьев, торчащие над забором. Преобладали сосны, высокие, стройные, вполне годные на корабельные мачты. Изредка встречались столетние дубы, машущие путникам толстыми ветками. А вот и три вяза, растущие из одного корня, словно шеи сказочного змея Горыныча.

– Я их приметил еще из усадьбы, пока по двору ходили.

– Когда успели? – удивилась Анна. – Вы же болтали без умолку обо всем этих архитектурных изысках.

– Болтал, – согласился сыщик. – А сам глазами по сторонам рыскал. Это не трудно, немного практики и вы так сможете. Увидел павильон в отдалении, скрытый за деревьями, если бы зеленела листва – ни в жизнь не разглядишь. Рядом с ним то ли грот затененный, то ли спуск в овраг. Интересно, что там.

– То есть мы плетемся по этим буеракам ради пустого интереса?

– Если вам угодно, назовите это чутьем. Надо проверить, куда приведет та тропинка… Уф, пришли. Вот эти самые вязы растут как раз рядом с таинственным спуском. Прекрасный ориентир, хотя и жутковатый. На дьявольский трезубец похож, не находите? Так… Отойдите в сторонку.

Он пошатал забор, выбрал из трех соседних досок самую хлипкую и несколько раз пнул ногой. Деревяшка с хрустом переломилась. Мармеладов проделал дыру и сунул голову внутрь.

– Никого! Сейчас расширю лаз. Надо действовать быстро, пока сторожа не заметили.

Тропинка вскоре оборвалась на краю глубокого оврага.

– Все? – в голосе Крапоткиной звучало разочарование. – Неужели дальше пути нет?

Сыщик сбежал по крутому склону, поскользнулся и чуть не упал в небольшую речушку, протекавшую по дну балки.

– Спускайтесь ко мне. Только осторожнее. Не бойтесь, я вас поймаю. Вот так… Вы правы, здесь нет аллей, устроенных для прогулок. Но дорога все-таки найдется. Пойдем прямо по руслу! Тут неглубоко, по сути это просто ручей. Да, придется промочить ноги, зато следов не останется. Это они правильно придумали.

– Внуки Сварога? Думаете, они?

– Трудно поверить, что кто-то другой станет регулярно шастать в такие дебри, – Мармеладов озирался по сторонам. – Охоты в здешних местах давно уж нет, а для романтических свиданий здесь слишком мрачно.

– Откуда вы знаете, что они сюда ходят?

– Присмотритесь к реке. Видите? Там сделана дорожка из тесаных камней. Они не просто набросаны, а накрепко вбиты, уложены с таким расчетом, чтоб удобно шагнуть и не тянуться ногой к следующему. Влево вымостили речку, а вправо – нет. Стало быть, нам налево.

– Но почему вы решили, что Евграф сотоварищи бывают здесь регулярно? – Анне явно не хотелось углубляться в чащу леса и она задерживала сыщика вопросами. – Может, тут полгода никто не появлялся?

– Тогда камни покрылись бы бурой тиной. Как вон тот, у дальнего берега. А с этих тину постоянно вытаптывают. Идемте же!

Вскоре река повернула к югу и тут же каменная дорожка кончилась. Зато появилась новая тропинка. Поднялись по склону оврага. Мармеладов опирался на трость, глубоко втыкая ее в вязкую серую осыпь, а Крапоткина вцепилась в полы его пальто, будто в хвост чудесной Жар-птицы. На самом верху, продравшись через заросли шиповника, они увидели капище.

В центре поляны когда-то шелестел листвой дуб-патриарх, потом его крону спилили на высоте в два человеческих роста, сморщенную кору ободрали и вырезали четыре суровых бородатых лика. Идол вышел отменный, глядящий на все стороны света и живыми корнями уходящий в землю. У его подножия стояла большая мраморная тумба с выбитыми символами, наиболее четким из которых был солнечный круг, ощетинившийся дюжиной стрел.

– Жертвенный алтарь, – пробормотал сыщик, обходя истукана посолонь. – На нем жгут костры. Видите, столб закоптился с одного бока, где пламя облизывает. А вот и куча пепла… Его просто сметают с каменного куба и оставляют, пока ветер все не развеет. Язычники никогда не отличались особой чистоплотностью, но нам это только на руку.

Разворошил золу тростью и долго изучал обгоревшие кости и осколки черепа.

– Похоже, – сказал он изумленно, – внуки Сварога и вправду приносят в жертву людей.

IX

Анна отшатнулась.

– Думаете, это… останки людей? – она сложила дрожащие пальцы в щепоть и перекрестилась.

– Или обезьян из рода шимпанзе. Британский зоолог мистер Дарвин утверждает, что мы ближайшие родственники с ними, оттого и строением скелетов схожи. Хотя отыскать в здешних краях шимпанзе куда сложнее, чем человека.

– Получается, здесь сожгли одну из жертв.

– В том-то и дело, что не получается! – воскликнул сыщик. – В письме внуков Сварога сказано о четырех убийствах во имя древних богов. Видимо, это как раз они на дубе вырезаны. Так?

– Так. Но ведь и вы намедни говорили о четырех убийствах, связанных с Зодиаком.

– Верно. Однако все четыре тела были обнаружены полицией и попали в анатомичку доктора Вятцева. Кто же тогда этот несчастный? Чьи сожженные кости мы обнаружили?

– Не знаю.

– Надо допросить Глебова, только он прольет свет на тайны этого капища.

Крапоткина случайно дотронулась до каменного алтаря и теперь отряхивала перчатку, испачканную грязью и пеплом.

– Вы же оставили адрес. Он непременно заедет. Приглашение тайного советника – о, я оценила вашу хитрость, – никто не станет игнорировать. Себе дороже!

– Не скажите. Прислуга в усадьбе чванливая, а мужики обычно пример с господ перенимают. Стало быть, и Евграф этот – самоуверенная сволочь. Была бы у нас улика, которая подвигнет его обязательно прибыть ко мне.

– А череп и кости? А письма с угрозами?

– И как мы все это докажем? – вздохнул Мармеладов. – Череп, кости… Не факт ведь, что именно Глебов приближался к идолу и разжигал костер. Как свяжем юношу с письмами? Нет, нам нужно отыскать то, что заденет его за живое. Но здесь я ничего подобного не вижу.

Они вернулись к речушке, прошли по тайной тропе, долго и безуспешно карабкались по склону оврага, но, в конце концов, взобрались наверх, к замеченному ранее павильону из желтого камня. Прежний владелец усадьбы генерал-аншеф Петр Иванович Стрешнев нарочно выстроил его в уединенной части парка, для отдыха от назойливых домочадцев и гостей. В трех стенах приказал сделать широкие окна, чтобы солнце чаще заглядывало и удалось хоть копеечку сэкономить на освещении. Внутри все было устроено с учетом предпочтений старого вельможи: белые стены, мягкий диван, полка для курительных трубок с длинными чубуками и любимая книга «Стефанит и Ихнилат». С тех пор минуло больше ста лет, многое в обстановке изменилось. Княгиня, теперешняя хозяйка, первым делом избавилась от трубок и заменила продавленный диван на два ореховых кресла. Потом велела перекрасить стены в цвет сахарной бумаги. Опять же книг в павильоне прибавилось, целый шкап ими забит. Именно этот шкап привлек внимание сыщика – темно-красный, словно покрытый запекшейся кровью.

– Смотрите, смотрите! – он вновь преисполнился азарта. – Да подойдите же к окну, не бойтесь. Видите инкрустацию на дверцах? То самое солнце, с двенадцатью стрелами, как на алтаре. Мы должны проникнуть туда!

– К чему зря рисковать, – засомневалась Анна. – Мы убедились, что Глебов связан с жертвоприношениями, и даже если для суда доказательств мало, то не так сложно будет разыскать его в Москве, взять за шкирку и заставить говорить.

Но Мармеладов уже возился с замком. Сложный механизм не поддавался, однако это не охлаждало желания попасть внутрь, а наоборот, убеждало, что в павильоне хранится нечто ценное. После нескольких бесплодных попыток, он достал клинок из трости и взялся за окна – втиснул острие между рамами, пошуровал немного и поднял крючок.

– Фух! Открылось… Залезайте первой, я подсажу вас.

– Нет, я не полезу! У меня нехорошие предчувствия. Давайте просто уйдем.

– Тогда ждите здесь. Я мигом!

Он подтянулся на руках, перемахнул через подоконник и подошел к шкапу.

На пяти полках толстые тома в переплетах из потемневшей кожи соседствовали с современными брошюрами, коими публицисты всех мастей завалили Москву.

«Поди же ты, сочинения г-на Самарина. Не поскупились, сыпанули золота на обложку. Хотя для трактата о заговоре иезуитов против России и бумаги-то жалко», – литературный критик, мирно дремавший в Мармеладове во время его расследования, неожиданно проснулся и начал брюзжать, и хорошо еще, что не вслух, а мысленно. – «Что тут еще? Леонтьев, „Византизм и славянство“ – не читал, но это, пожалуй, к лучшему. А вот Гильфердинг и его „Судьба прежних славянских государств“. Хомяков, Киреевский и, да, Аксаковы, куда же без них. Великий собор славянофилов! Самопровозглашенные спасители империи от всего европейского, а заодно с тем, от всего нового и прогрессивного. Честное слово, они напоминают стареющего мужичонку, который кутается в изъеденную молью епанчу давно помершей бабушки, в надежде, что это вернет его в безмятежное детство…»

Тут он взглянул на нижнюю полку шкапа.

– Здесь дощечки! – сказал сыщик громким шепотом.

– Шкап заколочен?

– Нет, это старинная летопись с деревянными страницами.

– Что в ней написано? – Крапоткина повисла на подоконнике и с любопытством заглядывала в павильон.

– Не могу разглядеть. Сейчас достану на свет… Заперто! И замок такой, что язычок не подденешь. Ладно, пойдем другим путем…

Снял пальто, прижал к стеклу и разбил его локтем. Осколки звякнули, посыпались, но в целом вышло негромко.

– Только бы пальцы не порезать, – он осторожно вытащил три деревянные таблички, размером чуть шире обычной книги. – Та-а-ак… Глаголица. Или шифр какой-то? Буквы поистерлись, ничего не разберешь… Надеюсь, эта штука дорога внукам Сварога. Заберем с собой. За ней Глебов приедет. Спускайтесь и держите наши трофеи, а я пока перелезу.

Мармеладов спрыгнул на вытоптанный снег под окном, отряхнул пальто от крупинок стекла и надел. Потянулся за дощечками.

– А ну-ка, живо вертайте назад чего покрали!

Анна вскрикнула от неожиданности. Злющий сторож подкрался со стороны особняка, а с ним еще двое. И все, как назло, с ружьями.

– Врасплох застали. Молодцы, нечего сказать, – шепнул сыщик и перешел на французский, надеясь, что среди лапотников этот язык не знает никто. – Inutile de résister. Nous sommes à dix pas. Même si dans le même temps nous attaquons, nous avons une grande chance de frapper à deux, le troisième temps de tirer. Et sur une telle distance il est peu probable de rater[19].

– Que devons-nous faire? – губы не дрожали, Анна не боялась или делала вид, но говорила беспечно, будто спрашивала совета, покупая шляпку. – Il suffit de donner à ces placage et de s’en aller?[20]

– Ce n’est pas le fait de nous dévaloriser. Ces assassins ne veulent que nous traîner devant le marbre de l’autel et nous brûler, sans attendre personne[21].

– Alors comment allons-nous agir?[22]

– Gagner du temps, jusqu’à ce que l’occasion se présente[23].

– Tu y arriveras?[24]

Привратник нервно переступил с ноги на ногу.

– Вы энто прекращайте! Говорите так, чтоб я понимал. А то пальну без упреждения… Что забрали из домика?

– Лубки, – Мармеладов поднял доски над головой, чтоб все их разглядели.

– Какие ж то лубки? – удивился один из сторожей. – Картинок нет, токмо закорючки…

– А он, Сёмка, изрядный враль, – сплюнул привратник. – Давеча брехал, что тайный советчик. Хех! Нешто ж мы советчиков не видали? И тайных, и действительных. Ни у кого худого брюха не водится. Такое лишь у прощелыг бывает. Слышь, тайный, ты энто… Бросай дощечки на землю.

– Нельзя, – вздохнул сыщик. – Сыро очень, и грязи полно. Моментально испортятся доски, а барин ваш осерчает.

– Что нам барин?! – хмыкнул третий слуга. – Повизжит свиньей и успокоится. Не выгнет же спину розгами, в сам-деле.

– А коли барыня узнает? – грозно спросила Анна.

Удали у сторожей поубавилось, они скомкали ухмылки и засунули глубоко за пазуху.

– Ладно, Сёмка… Поди и отыми лубки.

– А можно заодно по харе съездить?

– Чего ж нет?! Валяй.

– Уж наваляю, не сумлевайся, – глумливо осклабился слуга.

Он сделал пару шагов, выставив ружье перед собой.

– Берите, берите! – Мармеладов сложил дощечки горкой и вытянул руки, словно встречая дорогого гостя хлебом-солью. – Не менжуйтесь, я же вас не укушу.

И прибавил, даже не посмотрев на свою спутницу:

– Quand il arrive à portée de tir, cache toi derrière mon dos[25].

– Эй, ты сызнова? – взбеленился сторож. – Вот я тебе…

Сыщик резко отпрыгнул вправо, напугав Сёмку, и оказался аккурат между ним и злыднем, мешая тому стрелять. Слуги дернулись вперед и вбок, на ходу щелкая затворами. Мармеладов швырнул деревяшки в снег, нисколько не переживая об их сохранности. Еще один прыжок. Вырвал ружьишко из вялых пальцев остолбеневшего лакея, завернул ему руку назад, вынуждая скрючиться от боли, и снова поставил на линию огня. Анна подхватила дощечки и юркнула за этот живой щит.

– Стрельни в воздух, Михалыч! – застонал Сёмка, пытаясь вырваться из цепких рук сыщика. – Услышат в усадьбе, сбегутся на подмогу.

– Нет уж! Я лучше советчика завалю.

– В Семена попадешь! – предостерег третий слуга.

– На пяти шагах? Смеёшь-си? – привратник сощурил глаз, прицеливаясь. – А ежели впрямь в нашего бедокура первый заряд попадет, так у меня и второй ствол не пустой.

– А-а-а-а!!! – «живой щит» брякнулся в обморок от страха и потащил за собой Мармеладова. Тот упал на колени, пытаясь закрыть собой Анну, но понимая – бесполезно. В ушах зазвучал голос мавританки: «двое из тех, кто сейчас в этой комнате, умрут в один день и не своей смертью». А ведь Крапоткина в тот миг стояла за коврами…

Неужели этот день пришел так быстро?

– Вперед, бессмертные! Не щадить никого!

Сначала на привратника упала черная тень. Секунду спустя два кованых сапога ударили его в грудь, вышибая дух и опрокидывая навзничь. Митя, спрыгнувший с крыши, подхватил упавшее ружье и шарахнул прикладом третьего сторожа, прямо между выпученных от изумления глаз.

– Уф-ф! Ненавижу повторять «а я предупреждал», – сказал почтмейстер, тяжело дыша, – но ведь и впрямь предупреждал.

– Ты как… здесь? – сыщик не находил слов. – Что за… чудеса?

– А можно ли считать чудом мое вечное упрямство? – Митя помог приятелю подняться на ноги. – Ты вчера про усы и подзорную трубу пошутил, и – представь себе, – не шли эти слова из моей головы. Уснуть не мог. Лежал и вспоминал, где моя старая подзорная труба? Вроде в походном сундуке хранится, на дне. Часов до двух ночи ворочался, а потом не выдержал. Встал, нашарил трубу. Смотрю на нее и понимаю: а ведь я тоже могу незаметно наблюдать за твоей встречей с незнакомкой и, если что пойдет не так, выручить из беды. Собрался моментально. Одолжил жеребца в гусарском эскадроне – ты знаешь, мне там доверяют резвых скакунов. Примчался сюда за пару часов до рассвета. Перелез через забор, если встать на седло, то со спины коня как раз удобно перемахнуть. Осмотрелся и понял, что с крыши этого павильона березовая роща – как на ладони, а меня из-за зубцов никто не приметит.

– Чего же раньше не появился? Или нарочно ждал до последнего, чтобы выход на сцену получился более эффектным?!

– Что ты, братец! Все не так получилось. Просто я пока вас ждал – замерз люто. Закутался в шубу покрепче. Выпил для сугреву водки из фляжки. Потом еще. Сморило меня после бессонной ночи, – Митя смутился. – Только от крика барышни пробудился и, как оказалось, вовремя. Кстати, представь нас, а то неловко…

– А вы знакомы, – ухмыльнулся Мармеладов. – Это г-жа Крапоткина.

– Да неужто?! Девица с гвоздем? – Митя приложил руку к груди, где остался след от былой раны.

– Она самая.

Анна успела поднять деревянные таблички и стряхивала с них снег. Набросить на лицо вуаль, чтобы спрятать пылающие щеки в ее спасительной паутине, не было никакой возможности.

– Не могу передать, сударь, как я рада, что вы тогда… Остались в живых…

– Поверьте, моя радость в этом вопросе ничуть не уступает вашей… Ладно, чего старое поминать? – вздохнул почтмейстер и тут же набросился на Мармеладова. – А ты чего оружия не взял?

– Я взял шпагу! Но забыл возле шкапа, когда дощечки вытаскивал. Сейчас достану, – сыщик перемахнул через подоконник и исчез в павильоне, но вскоре вернулся, уже с тростью. – Давайте выбираться отсюда, пока сторожа не очухались или другие не набежали. Говоришь, в эскадроне коня взял? Он где-то неподалеку? Это хорошо. Даму в седло посадим, а сами пешком пойдем. Пока извозчика не встретим.

X

Неделю сыщик просидел дома, в ожидании визита Евграфа Глебова. На случай если тот явится разъяренным и прямо с порога затеет драку, держал заряженный револьвер под малиновым цилиндром на углу стола. От нечего делать Мармеладов читал дощечки, а точнее расшифровывал древний текст. Переписывал на бумагу истертые и выцветшие буквы, сопоставлял закорючки на разных табличках, медленно, но верно постигая смысл старинной летописи.

– Митя, вот послушай, – с воодушевлением воскликнул он, не успел гость еще и порог переступить, – «а по ньяко пря же ся теце яве»… Нет, лучше своим словом перескажу. Давным-давно люди верили, что жизнь человека – это неустанная битва между Правью и Навью. Навь искушает каждый день и если ты хоть раз шагнул на темную сторону, то уже не вернешься – душа твоя погибла навеки. Те же, кто вечно поддерживает светлую сторону, описываются как… Орден магов-рыцарей что ли. В моем понимании это самое близкое. У них мечи из пламени, они могут обратиться в сокола, чтобы лететь по небу и живут тысячу лет.

– Ох, братец, тебя хлебом не корми, а головоломку подай. Глаза блестят лихорадочно, волосы взъерошены. Ты хоть обедал? – и покосился на поднос, накрытый салфеткой.

– Нет. Если желаешь – угостись, там вареная курица и брусничный пирог. Остыло уж все, но и так вкусно. Серафима знатно готовит.

– Не бережешь ты себя, – почтмейстер обглодал куриную ногу, а вдогонку куснул соленый огурчик, весьма кстати тут же оказавшийся.

– А чего ради себя беречь? Думаешь, я влез в это дело с убийствами по Зодияку и старинными идолами лишь для того, чтоб отвлечься от поисков Сабельянова. Так? Ан нет. У меня мозг затупился, как грифель в карандаше. Надобно вернуть прежнюю остроту, тогда и озарения начнутся. С внуками Сварога разберусь, а уже потом смогу и Ираклия изловить.

– Снова ты о крючконосом, – Митя потянулся за добавкой. – Видать, и впрямь на нем помешался?

– Вовсе нет. Для меня поимка Ираклия – не вопрос личного престижа или мести. Просто раз уж я решил защищать общество от подобных злодеев, хитрых и коварных, то – как бы высокопарно это не звучало, – должен быть сильнее каждого из них. Как альпинист обязан уметь на любую гору влезть, какой бы крутой она не казалась. Почувствовать самую маковку под каблуком своим. Понимаешь? И пока эта вершина мне не покорится, отступить не имею права. Или сдюжу, или погибну… Но слушай дальше, что я обнаружил на этих дощечках!

Почтмейстер ушел под утро, зевая и потирая глаза, а сыщик неутомимо вгрызался в новые строчки.

На следующий день его навестила Крапоткина.

– Император убит! – крикнула она вместо приветствия. – Читали в газетах?

Мармеладов поднял голову и посмотрел на нее затуманенными глазами.

– Что? Нет, не читал.

– Да как же?! Все об этом только и говорят. Народовольцы в Петербурге покушение подстроили. Один взорвал карету, другой бросил бомбу прямо под ноги царю.

– Недоглядело, стало быть, охранное отделение. Взяли реванш бомбисты… Но что уж теперь поделаешь?! Царство небесное и вечная память. А мне куда интереснее эта древняя книга. Смотрите, что написано…

– Неужели вы можете вот так… Спокойно… Государя убили! Понимаете вы?

– Но я-то чем могу помочь?! Убийц разыскивать не надо, сами сказали, что они уже схвачены на месте преступления. Жизнь императору вернуть я тоже не смогу. Но не переживайте. Россия без самодержца не останется, наследник взойдет на престол. Опять же, вне зависимости от моего участия в этом деле. Помощников у Александра Александровича предостаточно. Равно как и плакальщиков по Александру Николаевичу. Поверьте, самое лучшее, что я могу сделать в этой ситуации – выбросить их обоих из головы. И поскорее расшифровать эти дощечки.

Он сложил таблички в стопку.

– Здесь три отрывка из разных мест одной книги. Идут они не по порядку, но по фрагментам мне удалось понять главное – для чего приносятся жертвы. Помните, внуки Сварога славянский гороскоп упоминали? Так вот, в летописи утверждается: тот, кто замкнет круг, получит силу Медведя, ярость Росомахи, мудрость Ворона и так далее… Ох, да что же я с порога все это на вас обрушиваю?! Присаживайтесь. Чай на столе!

– А как замыкается круг? – заинтересовалась Крапоткина, забывая обо всех прочих новостях.

– В месяц Медведя выбирается человек, рожденный под этим знаком, и – на костер.

– Заживо жгут? – ужаснулась Анна. – Нелюди!

– За это им обещаны награды великие. Вобравший в себя мощь двенадцати зверей сумеет чудеса творить, вот тут сказано: «обращать в камень целые царства» или вот еще: «человека в орех превратить, да скорлупу его разгрызть». Ради такой награды многие готовы любую жертву принести.

– Но ведь это древние сказки. Кто же им поверит?

– Нашлись и такие – пресловутые внуки Сварога. Мне не раз доводилось видеть, как люди и за более бредовые идеи кровь проливали – свою и чужую, – сыщик поднял глаза от кривоватых строчек. – Вы пейте чай, пейте!

– Пойдемте, лучше, погуляем в Александровском саду.

– Простите, откажусь. Еще немного поизучаю, а кроме того, мне нельзя с Глебовым разминуться.

– Тогда давайте я хоть окно приоткрою. Свежий воздух полезен для здоровья.

– Да, да, да…

Два дня спустя явился доктор.

– Доброго здра… Гос-споди! Зачем же вы так комнату выстудили? – он закрыл окно. – Давно не спите. Глаза красные, вены на лбу вздулись… Это вредно. Вам надобно подремать хоть пару часов.

– Разве я смогу уснуть, Вятцев?

– Вы из-за убийства императора так переживаете? Понимаю, сам места не нахожу. Это ведь целая эпоха ушла и что там впереди будет, поди угадай…

Мармеладов уставился на него в недоумении.

– Императора убили? Да, припоминаю. Кажется, что-то такое мне уже рассказывали. Но это здесь совсем ни при чем. Вы не поверите, какой шикарный сюжет я обнаружил! Неизвестный летописец утверждает, что тот, кто принесет дюжину жертв языческим богам, обретет бессмертие.

– Это что же, как Кощей?

– Нет, без всяких волшебных иголок в яйце. Просто сможет прожить сотни лет. «И не устрашат его сабли вражеские, гады ядовитые и хворобы». Причем все это время у него будут силы превеликие.

– Но как он ими распорядится – во имя добра или зла? Ведь если даровано кому-то волшебство, что может горы двигать или истреблять армии, трудно будет удержаться на стороне добра. Могущество развращает.

– А если путь к нему изначально пролегает через костры, на которых людей жгут… Возможно ли тут добро? Нет, это чернейшая магия, в которую верили пращуры. Почему в нее вдруг поверили наши образованные современники – вот вопрос, который не дает мне покоя.

– Я не могу поставить диагноз без осмотра пациента, – ухмыльнулся доктор, – но если человек сжигает людей, поверив, что это даст ему магическую силу… Он безумец!

– В последнее время на моем пути встречается слишком много безумцев, – покачал головой Мармеладов. – Иной раз подумаешь, а может все наоборот? Может, это я сошел с ума?

– Выспаться вам надо, вот что! Ложитесь на диван, я покараулю.

– Не сейчас. Но я обещаю, как только разберусь до конца в этой истории…

– Ладно, но вскоре я снова загляну вас проведать. Тогда уж не отвертитесь, силком заставлю! Между прочим, я справился у околоточного надзирателя – не заявлял ли кто о краже ценных вещей из усадьбы в Покровском. Ни словечка не было.

– Глебов вряд ли станет объявлять это кражей. Иначе придется сообщить полиции слишком много подробностей, которые его же потом под монастырь и подведут.

– Но все же, если он с городовыми нагрянет, немедля посылайте за мной. Вызволю из-под ареста. И поспите, вы обещали!

– Да, да, – сыщик махнул рукой на прощание и снова углубился в таблички.

Вятцев тихонько прикрыл за собой дверь.

XI

Утром восьмого марта, когда Мармеладов уже и ждать перестал, к нему в комнату беспардонно ворвались два молодых человека. Оба растрепанные, вихрастые, но на том сходство и заканчивалось. Тот, что постарше, на вид – лет двадцати, одет был в пюсовый[26] армяк, подпоясанный широким красным кушаком. Он остановился у входа, сгреб в кулак жиденькую бородку и застыл. Другой визитер, с еще только пробивающимся пушком на щеках, выступил вперед, набирая побольше воздуха в костлявую грудь. Синяя косоворотка. Тулуп, наброшенный на плечи, так носят кулачные бойцы, когда выходят в Масленицу на площадь – лихо, с форсом, и можно скинуть в любой момент, чтоб движения в драке не сковывал. Мальчишка пыжился выглядеть грозно и свирепо, но в пятнадцать лет это мало кому удается.

– Меня зовут Евграф Павлович Глебов. Верно ли, сударь, что вы изволили забрать мою книгу? – бросил он с вызовом, но голосок дрогнул – вот-вот сорвется, зарыдает.

– Изволил, – подтвердил сыщик, указывая на стол, где лежали дощечки.

– Отдайте! – юноша сорвался на визг. – Сию же минуту отдайте!

Мармеладов сдвинул цилиндр в сторону и сжал рукоять револьвера.

– Садитесь на диван. Оба!

Они подчинились, сложив ладони на коленях, как прилежные гимназисты.

– Поговорим об этих табличках. Безусловно, я верну вашу собственность, но сперва хотел бы прояснить несколько вопросов. Вы живете с теткой, Глебов. Она в курсе вашего увлечения… Э-эм… Древними обрядами?

Евграф покраснел, но вовсе не от намека на ритуальные убийства – ему было стыдно до сих пор обитать под крылом престарелой родственницы.

– Княгиня не знает. Да и не поймет никогда. Она западница. Хоть и русских зодчих наняла, а дом все одно на англицкий манер перестраивает.

– А вы, стало быть, предпочтете деревянный терем? По старинке?

– Да! Мы с маменькой в Суздале в таком и жили. Но потом… Померла родительница. Тетка забрала к себе, но три года подле нее – сплошное мучение. Она деспот! Чуть что против ее слова скажешь… Раньше лозиной секла, а теперь денег не дает. Единственная отрада, запереться в павильоне и читать, – он вскочил на ноги, но тут же плюхнулся обратно, и шепотом попросил. – Верните летопись. Пожалуйста.

– Я внимательно разглядывал эти дощечки. Вот здесь и здесь, – сыщик указал пальцем, – два отверстия. При помощи кожаного шнурка можно стянуть в одну книгу. Судя по толщине, в ней может быть еще девять или десять подобных страниц. Вряд ли больше. Предположим, вы их разделили поровну. Стало быть, «внуков Сварога» всего четверо. Но для чего вы разобрали деревяшки?

Юноши переглянулись, советуясь взглядами – стоит ли рассказать правду. Потом Глебов покосился на черное дуло револьвера и сдался.

– Вы правы. Табличек двенадцать, а нас четверо. Мы с Заболоцким, – бородач привстал и суетливо поклонился, – проживаем в Москве, еще двое приезжают раз в месяц из столицы. Разделили потому, что в книге особая магия…

Он осекся, осознавая, как нелепо прозвучали последние слова, но тут же внутри вспенилась черная злость на распроклятого Мармеладова с его скептической ухмылкой и всех прочих, которые никогда не поймут и не поверят. Злость придала дрожащему голосу силы и какой-то потусторонней глубины.

– Магия, которую нельзя выпускать наружу в обыденном месте. Мы собираем все доски в святилище, непосредственно перед обрядом, чтобы книга надоумила нас и подсказала верный путь.

– Верный путь – жечь людей? – сыщик откинулся в кресле.

– Если бы вы прочитали, то…

– Я прочитал.

– Враки! – громыхнул Заболоцкий, но потом стушевался и пояснил. – Мы больше двух лет разбирали текст, по слову, по крупице. За неделю прочесть… Ну, ничего себе!

Глебов толкнул его локтем в бок, чтобы не отвлекал от мысли, а заодно, чтоб лишнего не сболтнул. Сам же продолжил, подбирая слова с нарочитой осторожностью.

– Когда к нам попали эти дощечки, никто и не думал поклоняться идолам. Мы просто изучали книгу, как памятник древней письменности. Но чем больше погружались в историю, тем сильнее она нас цепляла. Мы начали выспрашивать друг у друга: «А что бы ты содеял, владея магией? Пусть даже и черной? Ведь не отказался бы ты от мудрости всеохватной? От жизни вечной?» Сначала, вроде как шутили. Но однажды поняли, что готовы попробовать.

– В сказку поверили?

– Не просто поверили. Захотели сделать былью!

– Бросьте! Вы же еще совсем мальчик, Евграф. Уверен, пару лет назад боялись засыпать в темной комнате, и умоляли оставить свечу. А потом вдруг собрали друзей и огорошили: «Сегодня устроим жертвоприношение?» – сыщик произнес это писклявым голоском, подчеркивая дикость ситуации. – Право, не понимаю, от какой нужды вы все это затеяли?

– Не понимаете? Конечно, вы не понимаете! – Глебов распалялся, как паровозный котел, пыхтел, шкворчал и, в конце концов, излишний пар ринулся в свисток. – Где вам понять? Жили вы у родной тетки, которая относится к вам, как к собачонке комнатной? Без любви или привязанности, так, время от времени погладит по голове и тут же отвернется, а стоит заскулить от тоски – ударит наотмашь. У богатой тетки, которая сводит с ума своей скупостью? Каждое воскресенье в церковь несет золотой червонец, а на Пасху и Рождество может три отдать, а может и десять! В зависимости от состояния своего здоровья. Чем ей хуже, тем больше денег жертвует. Слово-то какое! Жертвует! Настоящая жертва – это я. Мне с теткиных капиталов и рубля в неделю не перепадает. А она еще глумится: костюмы мне шьет на европейский фасон, да нарочно из такой ткани, чтоб чесотка от нее начиналась. И вот я каждый день хожу в ненавистном платье, в кармане ни гроша, а кожа зудит так, что хочется разодрать до кости… Понравилось бы вам такое? О, с каким наслаждением я срывал всю эту одежду в тайном святилище! И когда мы плясали вокруг костра, взявшись за руки, вот только в этот миг я чувствовал себя не болонкой дрожащей, с вечно мокрыми от слез глазами, а человеком! Даже больше, чем человеком. Я был внуком Сварога!

– Вот, очень кстати вы напомнили, – сыщик стряхнул излишний пафос тирады, как сигарный пепел, – почему вы назвались именно внуками? Не дети, не правнуки…

– Сварог был богом и породил солнце, его сын тоже был богом. А внуки – это люди, которые осмелились приблизиться к богам. Пошли по солнечному пути, переступили через Правь и Навь, поднялись выше Яви. Могучие чародеи, бессмертные мудрецы.

– Сверхчеловеки! – выкрикнул Заболоцкий.

На этот раз Евграф не стал его одергивать, а наоборот, обрадовался поддержке.

– Именно! Когда мы резали ладони, чтобы освятить каменный алтарь своей кровью, то понимали: с этого момента пути назад уже не будет. Мы поклялись страшной клятвой, что…

– Это мне абсолютно не интересно, – перебил Мармеладов. – Лучше расскажите, откуда у вас эта мраморная тумба и кто состряпал истукана?

Юноша закусил губу от обиды и отвернулся. Но его соратник сжал бородку в кулаке, дернул пару раз и горделиво сказал:

– Лики я вырезал. Такое увлечение с детства. Когда отец запирал меня в сарае, чтобы не мешал ему блудить, я научился выстругивать из дерева самые разные фигурки и узоры. Дуб спилил слуга Кондратий, оставшиеся ветки и чурбачки мы собрали для первого костра. Алтарь привезли из Архангельского. Там в усадьбе фонтан новый строили, от старого осталась…

– Умолкни, чумичка! – набросился на него Глебов. – Мы же поклялись чужих в тайны не посвящать.

– Слуг, однако же, посвятили, – хмыкнул сыщик.

– Они бы и так полянку нашу обнаружили, рано или поздно. Припугнули мужиков: кто тетке или кому из соседей сболтнет, того привидение каждую ночь мучить станет, пока в могилу не сведет.

– Ловко. Без их помощи вы бы не справились. Камень катить, символы на нем долбить, дорогу в реке мостить – это не для белоручек. Ну, ну, Евграф Павлович, не серчайте. Скажите лучше, откуда вы узнали, как капище должно выглядеть?

– Из летописи же, – снова встрял Заболоцкий. – В тех дощечках, что у меня, хранятся, детально расписано: Перун смотрит на восток, Свентовит на север, а…

– Да заткнись ты, чертова борода! – юный язычник влепил болтуну пощечину и повернулся к Мармеладову. – Отдайте книгу и мы уйдем.

– Куда? Очередную жертву искать?

– А это уже не ваша печаль! – отрезал Глебов.

– Верно, не моя. Печалиться придется только вам, когда после дюжины костров вы не превратитесь в бессмертных колдунов, а так и останетесь голозадыми идиотами, пляшущими вокруг резного чурбана. Ведь эти деревяшки насквозь фальшивые.

– Как вы смеете?! – вспыхнули щеки под щенячьим пушком. – Если не верите сами в записанные истины, то не оскорбляйте веру других. Пусть даже их идеалы и стремления кажутся ложными…

– Я не про идеалы, – сыщик сунул револьвер в карман и вышел на середину комнаты, сжимая в руках деревянную страницу. – Сама летопись – подделка.

– Не может быть! – ахнули оба в один голос.

– Я докажу вам прямо сейчас.

Он поднял табличку повыше, а затем с хрустом переломил ее о колено.

– А-а-а-а-а! Что вы натворили?! – взвыл Евграф, а его приятель от ужаса потерял дар речи.

– Смотрите сами, – Мармеладов протянул каждому по половине доски. – Сверху нарочно состарена, а сердцевина еще смолой пахнет. Эту сосну обстругали года три назад.

Внуки Сварога потрясенно молчали, но их носы, словно против воли хозяев, стали принюхиваться.

– Глебов, вы сами сказали, что жили в старинном тереме. Разве вы в детстве не разглядывали стены? Не водили пальчиком вдоль трещин? Не ковыряли темные глазницы сучков? А вы, Заболоцкий, хвалились, что резчик изрядный. Так чего же сразу не отличили? Я раз в деревенской бане парился и случайно наличник дверной оторвал, он вдоль волокон треснул, совсем иной вид был. Полтораста лет той баньке было. А этой табличке должно быть не менее десяти веков! Отчего же ее время пощадило, и червь не изгрыз?! Только не надо про магию врать! Заколдуй кто доску, я бы ее сломать не сумел.

– Наверняка летопись эту хранили с особой бережностью. Как реликвию. От отца к сыну передавали…

– Тогда бы в ней каждая буковка сохранилась. Но они наполовину стертые. Отчего? Я знаю ответ: потому что историю про магический ритуал придумывали наспех. Все сомнительные места нарочно затерли или сцарапали. А вы уж сами додумали, связали сюжет узелками. Все еще не верите? Тогда на отверстия для шнурков посмотрите. Идеально круглые, совпадают, даже если таблички не по порядку сложены. Такие невозможно было просверлить тысячу лет назад. Наши пращуры ставили гвоздок с приплюснутым острием, обматывали тетивой лука и крутили туда-сюда. Медленно, кропотливо. Дырки всегда были овальные, с раздолбанными краями. Эти же проделаны спиральным сверлом, с канавками, – их изобрели-то всего полвека назад, а мы уже настолько привыкли, что не удивляемся. Нет сомнений, господа, вам подсунули подделку. Надеюсь, вы заплатили за нее не слишком дорого?

Евграф обхватил голову руками. Минуты две шатался из стороны в сторону, словно контуженный, а потом его прорвало:

– Ах, мерзавец! Да как же он выдумал такое?! Всю жизнь мне сломал, вероломный киприот!

Сыщик налил стакан воды из графина, подождал, пока стихнет стук зубов о стакан и иссякнет поток невнятных ругательств, а потом только спросил:

– Что за киприот?

– Историк с Кипра, имя я не запомнил. Три года назад приезжал в Суздаль. Хотел купить у матушки скорпиона, который в гостиной стоял. Статуэтка высотой с локоть, черная, из цельного куска обсидиана вырезанная. Диковинку эту в незапамятные времена привез корнет Плетнев из Хивы. Он там выиграл скачки на боевом коне, обойдя всех местных чемпионов. Хивинский хан был впечатлен, он привел корнета в свою сокровищницу: «Выбирай любую награду, какую пожелаешь». Тот и выбрал. Приехал к матушке, говорит: «Как увидел статуэтку, сразу глаза ваши вспомнил и понял, что жить без вас не могу!» Она отказала, поскольку с детства была просватана за дворянина из соседнего уезда, моего отца. Уж сколько лет прошло, оба сгинули – и Плетнев, и отец мой, – а чувства остались. Прогнала киприота: «И не уговаривайте, скорпион не продается. Это память о былой любви и назидание потомкам нашего рода, чтобы помнили: судьба жалит неожиданно и без всякой жалости. Прощайте!»

Воспоминания расстроили Евграфа, он задышал часто, зажмурился, чтоб удержать слезы, но не сумел и несколько минут молчал, утирая глаза рукавом косоворотки. Потом обида на киприота-обманщика пересилила, высушила лицо и голос:

– Матушка умерла через неделю после визита историка. Он еще не успел уехать из города, зашел выразить соболезнования. Горше меня рыдал. Выпили мы с ним за упокой души матушки, а я тогда не мастер был по части вина, захмелел после третьей чарки. Тут киприот и вернулся к торгу за скорпиона: «В такой трагичный момент не смею предлагать вам деньги, это совершеннейшая пошлость, но могу обменять статуэтку на ценность не меньшую!»

– Так и сказал? – зрачки сыщика сузились, словно он посмотрел на пламя свечи.

– Слово в слово. Я хоть и пьяный был, а почему-то запомнил. «На что вам сдалась эта уродливая закорючка, – говорит, – вот у меня есть книга девятого века, на дощечках записанная». Знал, скотина, что я не откажусь, поскольку историей древних славян живо интересуюсь. Да и кто этого в Суздале не знал? Вот и ему шепнули, а мошенник за неделю подделку-то и изготовил.

– Постой-ка! Но зачем он строгал фальшивку, ежели матушка твоя твердо сказала, что не продаст, – задумчиво дергал бородку Заболоцкий. – Как мог киприот знать, что вскорости она преставится и книга потребуется для обмена?

– Правильно рассуждаете, – кивнул Мармеладов, – но боитесь сделать вывод. Хотя он очевиден. Как опочила ваша матушка, Глебов? Не было ли в ее смерти ничего необычного?

– Задохлась во сне. Версию убийства исключили сразу: дверь спальни была заперта на задвижку. Пришлось взламывать.

– Разве не мог злодей в окно залезть?

– По отвесной стене на третий этаж? Что у вас за фантазии. Этот киприот…

Сыщик покачал головой.

– Заладили «киприот», «киприот». Он такой же киприот, как я – египтянин! Вы должны были еще тогда насторожиться, наивный простофиля: как это в самый разгар войны с Османской империей, турецкоподданный спокойно разъезжает по России. Сдали бы жандармам. Помните, как выглядел этот историк? Высокий, лысый, нос крючком?

– Верно, таков и был. Вы с ним знакомы?

– Это один из самых ловких и изворотливых злодеев, которых я знаю. Он неуловим и почти всесилен. Такому по отвесной стене вскарабкаться – раз плюнуть. Иногда мне кажется, что он и есть тот самый могущественный чародей из летописи. Кощей бессмертный, – тут Мармеладов почувствовал, что он на пороге озарения и вот-вот ухватит самую важную мысль, поэтому поспешно закончил, – а вы по его указке людей жгли.

– Мы же не взаправду жгли. Только мертвых, – заскулил Заболоцкий. – Выкапывали на кладбище покойничка посвежее, и на каменный стол. Живых-то не трогали.

– Ну как, не трогали… Госпоже Марджиям, заморской предсказательнице, угрозы ведь присылали? А это такое же подсудное дело, как и разграбление могил.

– Что вы! Мы же просто запугивали, – пролепетал Евграф. – Думали, пророчица раздует скандал, и вся эта история в газеты попадет. Станем знаменитыми. И может, денег раздобудем. А вреда мавританке мы никогда не причинили бы.

– Разумеется, не причинили бы. Вы же трус, Глебов. Маменькин сынок, изнеженный и зацелованный. Деспотичная тетка загнала вас под каблук и оттуда уже не выпускает. Вам хочется взбунтоваться, высказать ей то, что накипело, но боитесь до одури. Ведь живете на деньгах княгини, во всем зависите от ее милости. Хотя и капризничаете, – костюм, видите ли, не тот, – но совсем без костюма остаться тоже не желаете. Вот оттого и поверили сразу в сказку. Собрали вокруг себя таких же неудачников, соорудили это потешное капище.

– Потешное?

– Да, если исключить разоренные могилы, все выглядит вполне комично. Благородные недоросли скачут голыми при луне, поклоняясь деревянному идолу, а по воскресеньям ходят в церковь с няньками и тетками. А письма с угрозами и вовсе ребячество. Не напиши вы той фанаберии про славянский гороскоп, пожалуй, до сих пор жгли бы костры…. Но я рад, что вы решились на глупую выходку, ведь благодаря ей удалось выйти на след настоящего злодея. Поэтому в полицию вас не сдам. Однако и без наказания отпустить не могу. Вот как поступим, – он обвел взглядом притихших юнцов. – Я перескажу наш диалог в письме г-же Шаховской. Вы же ее усадьбу осквернили, так пусть тетушка и придумает за это достойное наказание.

Евграф сполз с дивана и остался стоять на коленях.

– Господин Мармеладов! Отдайте меня в полицию, под суд, в каторгу, только не на растерзание этой мегере!

– Вы так сильно боитесь старой княгини?

– Ради Христа-вседержителя! – выл мальчишка. – Не губите!

– Вспомнили истинного бога?! – усмехнулся сыщик. – Так ступайте в церковь, она чуть выше по улице. Помолитесь об отпущении грехов. А мне вы более не интересны.

Евграф покраснел и, размазывая слезы, выбежал из комнаты.

– Заболоцкий, а вы чего расселись? Забирайте эти доски и избавьтесь от них поскорее. Сожгите на своем капище, но после алтарь разберите и идола выкорчуйте. Я приеду, проверю. Да, тулуп-то не забудьте, – крикнул Мармеладов вдогонку, – замерзнет ведь этот балбес в косоворотке.

Дверь захлопнулась.

Мгновение спустя раздался торопливый стук.

– Чего вам еще?!

На пороге стоял Вятцев.

– Ох, беда! Беда… Х-х-хы! Дайте отдышаться… Всю дорогу бежал… Х-х-хы! Час назад привезли еще одно тело. На рассвете обнаружили. Как и прежде убийца слил всю кровь до последней капли.

– Причину смерти выяснили?

– Да чего там выяснять, и так видно! У покойника проломлен череп.

– Как будто баран боднул? – уточнил Мармеладов, торопливо надевая пальто.

– Да-а-а.

– Причем один рог у него наполовину спилен?

– Да, это вы ловко подметили. Но ни за что не догадаетесь, какой сюрприз я обнаружил в обеих ранах.

– Крупицы золота.

– Святой Эскулап! Но как вы… Это просто невозможно угадать! Но вы угадали…

– Я не угадываю. Я знаю наверняка, кто стоит за убийствами по Зодияку. Где нашли труп?

– В Новонемецкой слободе, на Сыромятнической улице.

Сыщик обмотал шею длинным вязаным шарфом и вышел вместе с доктором на стылую улицу.

– Хм… Как же это вышло, что вы без экипажа, доктор?

– Не встретил по пути к вам ни единого. Дороги в Москве как вымершие.

– Давайте пройдемся до почтовой конторы. Заберем Митю, а там уж извозчика свистнем.

XII

В доме коммерции советника фон Блау все шло своим чередом.

Младшие дети связали три веника и играли в «Яна-башмачника». Две дочери, уже выросшие из подобных игр, но еще недостаточно взрослые, чтобы выйти замуж, штопали наперники для подушек. Мать в лиловом чепце и белоснежном фартуке пекла на кухне хлеб, а в кадке на подоконнике дозревало сладкое тесто для плетенки по-швабски. Старший сын в кабинете вел переговоры о закупочных ценах на чай, а его кузен стоял за конторкой, записывая и перечеркивая цифры в амбарной книге. Все это могли бы делать наемные слуги, приказчики и писцы, но глава семейства справедливо полагал, что нет смысла платить деньги чужим людям, если родные выполнят ту же работу бесплатно. Сам Мориц Иоганн фон Блау – для удобства торговых дел именующий себя Маврикием Ивановичем, – читал газету. Как и всегда в этот час.

Заведенный распорядок не нарушило даже убийство. Да и с чего бы? Садовник из усадьбы Усачевых найден на балконе купеческого особняка с проломленной головой. Прискорбно, конечно. Нагрянула полиция, от завтрака отвлекла. Но ведь никто из домочадцев не виновен, так что беспокоиться незачем. А почему der verstorbene[27] оказался там, где его обнаружили – какая разница?! Главное, чтоб это не стало неприятной тенденцией. Иначе не будет отбоя от таких вот, не в меру любопытных посетителей.

Немец строго посмотрел на сыщика, доктора и Митю.

– Guten Tag![28] – сказал Мармеладов.

– Ходят, ходят, и все называют этот день добрым. Что в нем доброго, не пойму?

– Простите, что причиняем вам столько беспокойства. Но важно осмотреть место, где нашли труп. После чего мы сразу уйдем.

– Meinetwegen[29], – хозяин кивнул, демонстрируя две неравномерные проплешины. – У вас есть ровно сорок две минуты, пока я читаю газеты. Затем попрошу удалиться.

Да, эти визиты раздражают, но на Усачевых свалилось несравненно больше неприятностей. Им придется нового работника искать. А учитывая нерадивость московских садовников, – злорадно подумал фон Блау, – вряд ли с первой попытки хороший мастер попадется…

– Купчина что же, читает газеты строго по часам? – спросил Митя, пока они поднимались по лестнице.

– Похоже на то.

– Вот еще причуда! А если там нет ничего? Бывают же пустые номера, пробежал глазами и отложил. Зачем себя утруждать? Время можно и с большей пользой потратить.

– Или наоборот, попался интересный фельетон, – подхватил Вятцев, – дошел до средины и тут часы пробили полдень. Что же он, бросит на самом интересном месте и не дочитает до конца?

– У г-на фон Блау две любимых газеты, как я успел заметить. «Московские ведомости» и «Берлинский ежедневник» – но эту ему явно присылают с опозданием на пару дней. Читает их от корки до корки, поэтому точно знает сколько времени занимает сей процесс. Немцы народ педантичный, а этот еще и купец. Такие люди, обычно, четко планируют свое время, а заодно и всех домочадцев по струнке ходить заставляют, – сыщик поднялся на второй этаж. – Куда дальше?

– Сюда, – подсказал доктор.

Простая и уютная комната. Две кровати. На стене, за ситцевой занавеской, висят платья и юбки. Дорожный сундук в углу, его покрывает скатерочка, расшитая цветами лаванды. Несколько безделушек, при помощи которых девушки создают уют даже в самых невзрачных каморках.

– Богатое семейство эти фон Блау, – протянул Митя, осматриваясь по сторонам. – Торгуют широко: медью, цементом, сахаром или валенками, – все едино, лишь бы копейку нажить. А живут без особого размаха…

– Ты будто осуждаешь их за это.

– Нет, просто не понимаю. Тут явно девчушки проживают, а у них даже зеркала нет. Как ленту в косу заплести? Щеки нарумянить?

– Дочки у купца суровые, – объяснил доктор. – Одна из них проснулась раньше сестриц. Выглянула сквозь стеклянную дверь на балкон, а там лежит незнакомый мужик с окровавленной башкой. Наша бы барышня сразу заголосила, поднимая весь дом на ноги. Немка же надела платье, чепец, аккуратно заправила кровать и только потом пришла к отцу, чтобы сообщить: «Vaterchen[30], я видела мертвеца!»

Вышли на полукруглый балкон, точнее Мармеладов вышел, а его спутники там уже не поместились и просто выглянули наружу.

Окружающий пейзаж безмятежен, словно и не случилось никакой трагедии. Одинокий каштан опустил голые ветви на крышу дома. За ним сплошная изгородь из брабантской туи – со стороны купеческого дома взлохмаченная, дикая и покрытая серой пылью, а у соседей стриженная ровными конусами, зеленая и блестящая.

– Старался садовник, – вздохнул Вятцев. – Теперь без него зарастет все.

Почтмейстер кивнул, соглашаясь, но спросил про другое:

– Как же изверг тело на балкон забросил? Или здесь же и убил?

– Здесь Ираклий рисковать не стал бы. Крик, шум, возня на балконе – все это могло разбудить девиц. Да и крови тут нет совсем, даже нескольких капель. Хотя, по описанию доктора, раны весьма глубокие, – сыщик перегнулся через перила и посмотрел вниз. – Нет, убил он садовника где-то в парке, а потом… Видимо, по каштану залез и сбросил тело на балкон.

– Но каким образом убийца взобрался по стволу? – недоумевал Митя. – Что же, мертвяка в зубах держал? Как куница добычу?

– Помнишь, он описывал спуск по скале с бараньим черепом? Обвязал веревкой и словно ранец солдатский за спину повесил. Думаю, и в этот раз также поступил. Дерево удобно растет. Хоть я и не альпинист, но, наверное, смог бы по нему… Сейчас проверим!

Неожиданно он подпрыгнул и повис на длинной ветке. Та скрипнула, прогнулась, но выдержала. Мармеладов полез к стволу, перебирая руками. Нащупал ногой удобный сук, спустился ниже. Схватился за другую ветку, покороче. Съехал, обнимая каштан, в последний момент сорвался – благо, до земли было уже недалеко. Отряхнул брюки, подождал пока прибегут запыхавшиеся товарищи.

– Ох, сумасброд! А если б голову разбил? Спину сломал? – осыпал упреками Митя. – Стоило оно того?

– Опять раскудахтался… Я теорию свою доказал и, между прочим, пока висел на ветке, увидел пролом в изгороди, не заметный с другого взгляда. Идем скорее!

В парке сыщик часто останавливался, изучая каждую пядь земли у себя под ногами. Тропинка привела к беседке, открытой всем ветрам. Отсюда уже можно было разглядеть мост через Яузу и чугунного льва, поднявшего голову в беззвучном рыке.

– Здесь садовник погиб. Видите, на ступеньках кровавое пятно?

– Но зачем Ираклий перенес тело на балкон? – недоумевал Митя.

– Кабы знать.

– Уже пятое убийство по Зодиаку, – пробормотал доктор.

– Шестое, – поправил Мармеладов. – Уверяю вас, это так. Просто самый первый труп не нашли или вы не увидели в нем загадки. Но совершенно точно все случилось в начале октября. Под знаком Скорпиона. Я это понял в тот момент, когда узнал, что Ираклий выменял древнюю статуэтку на фальшивую книгу.

– Фальшивую? Это ту, которую ты изучал? – заволновался почтмейстер. – Когда же ты сообразил, что это подделка?

– В первый же день.

– Но ты с таким восхищением читал ее, братец. Ночами не спал. Все уши прожужжал про Явь и Навь, будь они неладны.

– Сюжет-то интересный, хоть и выдумка. Разбирая фантазии человека, все это написавшего, я сумел заглянуть прямо к нему в мысли. Сабельянов не просто так сочинял, нет! Он в эту поддельную летопись перенес собственную манию. Желание стать сверхчеловеком – помнишь, Митя, нам об этом сказал Вострый перед смертью и ты решил, что он бредит? А на самом деле этой идеей бредит Ираклий! Я понимаю его состояние, когда что-то настолько огромное занимает мозг, просто невозможно писать, говорить, думать о чем-то ином. Все равно, так или иначе проявится, вырвется невольно. В выдуманный ритуал древних славян, против воли, просочились реальные злодейские планы Сабельянова. И если отбросить резного идола, каменный алтарь, кострища и голые пляски, то станет кристально ясно: наш коварный враг убивает людей при помощи древних артефактов, которые годами собирал в свою коллекцию. Хочет замкнуть круг Зодияка и обрести бессмертие. Это и есть его мотив!

– Хорошо ты объясняешь – и про мотив, и почему орудия убийства разные, – Митя почесал в затылке. – Но зачем этому гаду забирать кровь жертв?

Сыщик развел руками.

– Тут сколько угодно версий придумать можно. Допустим, надо стрелу или рога в крови убитых хранить, пока вся дюжина не наберется. Или кровь ему нужна, чтобы сварить эликсир бессмертия.

– А вдруг он ее и впрямь выпивает? – нервно передернул плечами доктор.

– К чему гадать? Истинную причину все одно не выясним. Гораздо важнее, почему он места разные выбирает.

– Помните, отставного полковника нашли возле дома какого-то немчуры? И вот опять! Фон Блау, – насупился почтмейстер. – Разве может это быть совпадением? А, вот еще! Ты статью про Зодиак с какого языка переводил?

– С немецкого.

– Ага! Надо проверить остальные адреса, уверен, и там найдем германский след.

– Не то, друг мой. Не то! Я понимаю, газеты нас приучили, что во всех неприятностях Российской империи непременно виноват Бисмарк. Но здесь иной случай. Легенды и мифы, которыми бредит Ираклий, происходят с древнего Востока или из античной Греции. А Бланк…

– Точно, Бланк его фамилия. Как ты все помнишь?

– …Бланк и фон Блау либо случайно сошлись в этой кровавой головоломке, либо убийца нарочно запутывает след и смеется над нами.

– А если дело в деревьях? – предположил Вятцев. – У дома на Малой Дмитровке был одинокий клен, а здесь – каштан, и тоже стоящий особняком.

Помолчали, обдумывая эту версию.

– Тоже вряд ли, – отмахнулся сыщик. – Труп прачки нашли на крыше, а учителя и старую мещанку уморили в собственных квартирах. Деревья ни при чем.

Митя покосился на каменного льва.

– Странно, что Ираклий не убил здесь кого-то, рожденного под знаком Льва. Вот же рядом статуя. Символично.

– Потому что он идет по солнечному порядку, – Мармеладов описал рукой широкий круг, – и не может убить Льва прежде Барана. Нельзя нарушать очередность, Постой-ка, постой… Да ведь поэтому места и не повторяются. Что там было после Дмитровки? Цветной бульвар, Добрая Слободка, и шаг за шагом дошли до Сыромятни.

– Что общего у этих адресов? – доктор обхватил голову руками и раскачивался взад-вперед. – Должно же быть что-то общее!

Сыщик, погруженный в раздумья, снова и снова чертил на воздухе окружности.

– Нам нужна карта Москвы, – прошептал он и тут же повысил голос. – Срочно!

– Тут поблизости полицейский участок, – откликнулся Вятцев. – Зайдем? У них точно карта отыщется.

– Не уверен, что это правильно. Все-таки наше расследование пока носит частный характер. Если сейчас подключить к этому делу полицию, то начнется суета, беготня и мордобития. А нам важно Ираклия не спугнуть, – Мармеладов подумал еще немного и скомандовал. – В книжную лавку!

XIII

Книжную лавку отыскали в подвальчике на Земляном валу. Выскребли низкий потолок шляпами, протиснулись между книжными полками и очутились в уютном закутке. За конторкой стоял букинист, подслеповато щурясь в толстенный том «Происхождения культа деревьев на Руси». Седые волосы и бакенбарды обрамляли морщинистое лицо с острым носом.

– Вы ищете что-то конкретное? – спросил он. – Или просто погреться зашли?

– Нам нужна карта Москвы.

– Ка-а-арта? – протянул букинист. – Карты разные имеются. Вам для каких целей?

– Эх, сейчас бы трехверстку Шуберта, с которой мы воевали! – воскликнул Митя. – Весьма пригождалась для ориентировки на местности.

Старик закрыл книгу и пошел к дальней полке.

– Шуберт! Нашли, чем удивить. У меня тучковская есть, двухверстная. Шуберт, ишь ты… А есть и более подробные, – он вытащил и раскрутил бумажный рулон. – Вот эта красавица гравирована при военно-топографическом депо. Масштаб одна верста в дюйме. Здесь вся Московская губерния представлена.

– Экая скатерть! – удивился доктор. – Не на каждом столе такую расстелить можно.

– Скажете тоже! Эту только на стену вешать надобно.

Почтмейстер внимательно прочитал легенду в уголке карты.

– Так она же у вас 52-го года. Устарела давно.

– Помилуйте, сударь, что там может устареть? Города с места сдвинутся? Допустим, пара деревушек в этом углу выгорит дотла из-за лесных пожаров. Разве кто заметит? Или вот ещё: нету здесь железных дорог, что надысь построены. Но по совести скажите, когда вы садитесь в вагон, разве принципиально знать, по какой именно долине поезд помчит? Важно добраться до конечной станции. А новую карту офицеры Генштаба уточняют, деньги им на топографическую съемку выдали из казны. Теперь пока не пропьют… Только к следующему году сподобятся. Берите губернию! Могу в дополнение к ней продать вам увеличительное стекло, – книготорговец достал из-под прилавка лупу на длинной посеребренной рукояти. – Все за три рубля.

– Щедрое предложение. Но нам вся губерния не интересна, – ответил сыщик. – Нам бы городскую карту.

– Рекомендую план Москвы от иллюстратора Касаткина. Бумага плотная, долговечная. На сгибах не протирается. Масштаб весьма подробный, двести саженей в дюйме. Стоит всего пятьдесят восемь копеек! – старик развернул квадратный лист шириной в аршин.

– Вот, это уже ближе к идеалу, – обрадовался Митя.

– Заметьте, Москва поделена на семнадцать частей, каждая окрашена своим цветом. То есть когда будете изучать Рогожскую сторону, взгляд на Серпуховскую не соскользнет. Не заблудитесь, одним словом!

– А еще подробнее бывают карты? – уточнил Вятцев.

– Полгода назад попался мне нивелирный план, сделанный межевыми инженерами. Сто саженей в дюйме. Каждую колокольню, да что там – крест на колокольне углядеть можно. Дорогая вещица, но добротнейшая!

– Берем, – Мармеладов полез в карман за деньгами. – За любую цену, не жалко.

– Извините, молодые люди. Нету. Экземпляр редкий, забрали тут же. Если появится снова – оставьте адресок, я с посыльным передам записочку. А за товар с вас, как и уговаривались…

– Полтина? – спросил Митя.

– Пятьдесят восемь копеек. Берите, берите. Хороший план, тут и рельсы для конки прорисованы. Хотя, когда вы садитесь в вагон, так ли уж важно, по Страстному вас повезут, аль по Тверской-Ямской? Важно успеть вовремя!

– Прав старик, – бормотал сыщик, поднимаясь по ступеням на свет, – только конечная станция имеет значения. Только результат! Никому не интересно, сколько улик и версий мы рассмотрим, прежде чем лиходея поймаем.

– Не скажите, – возразил доктор. – Я люблю читать детективные романы как раз ради того, чтобы проходить весь путь, от улики к улике. Наблюдать, как из тонких ниточек сплетается канат неопровержимых доказательств. Угадывать преступника прежде главного героя. Разве вас это не захватывает?

– Захватывает. Но если бы это наше расследование описали в книге, то я, не мудрствуя лукаво, сразу прочел бы последнюю главу. Потому что Ираклия надо не просто изловить, а сделать это как можно скорее. Пока он не убил еще шестерых.

– И не разбросал, где попало, – добавил почтмейстер.

– Нет, не где попало, – Мармеладов ускорил шаг, оглядывая окрестные вывески. – Взять хоть сегодняшнее убийство. Сабельянов полверсты тащил труп садовника, чтобы подбросить его к дому фон Блау. Ему важно оставить жертву в точно определенном месте. Он ведь фанатик, а такие люди часто придумывают систему причин, остальным людям непонятную. Если угодно, у Ираклия своя логика – извращенная, безумная, но она есть. Нужно постичь ее. Для этого и требуется карта города!

Сыщик ворвался в ближайший трактир, напугав полового и посетителей. Сгреб в сторону чашки, расстелил на щербатом столе иллюстрированный план.

– Доставайте вашу тетрадку, Вятцев. Будем сравнивать адреса. У меня в кармане как раз завалялся фаберкастель, – он достал обломок карандаша и начал ставить галочки на плане. – Добрая Слободка. Так. Цветной бульвар. Уланский переулок. Какой там нумер?

– Двадцать третий. Это примерно вот здесь, – доктор провел пальцем вдоль нарисованной линии.

– Что еще?

– Малая Дмитровка, дом Бланка.

– Нет такого, – покачал головой Мармеладов. – Нам бы более подробную карту, со всеми переулками и с домами…

– Вряд ли такую нарисовать сподобятся, братец, – махнул рукой почтмейстер. – Она никому не нужна. Возьми хоть городового…

– Какого?

– Любого. Представь, сколько раз он свой околоток ногами исходил. Наизусть каждый камень выучил, каждую выбоину. Ночью будет идти, не спотыкнется. Или вот почтальоны мои тоже истоптали всю округу. Не нужна им карта своего района, а чужого и вовсе без надобности.

– А извозчики как же?

– Эти тем более на бумагу смотреть не станут. Если не знают, куда везти, честно спрашивают: «Дорогу покажешь, барин?»

– Ладно, отвлеклись. Допустим где-то здесь дом Бланка, – сыщик нарисовал на плане жирную точку. – Что осталось? Сегодняшний адрес, фон Блау проживают… Примерно тут.

Он последовательно соединил значки на карте.

– Получается, все убийства происходили вдоль Садового кольца. И это неспроста. Ираклий воссоздает круг. В точности, как в Зодияке.

– Дьявол побери его черную душу! – взревел Митя, грохнув кулаком по столу, чем снова напугал обитателей трактира. – Надо раздавить этого паука, прежде чем он закончит плести свою паутину. Я, конечно, нисколько не верю в байки про колдунов и бессмертие, но…

– Паук, говоришь? Очень точно подмечено. Жаль, что у нас с собой нет циркуля, но попробуем обойтись.

Сыщик стянул через голову шнурок с нательным крестиком. Примерился пару раз, то удлиняя его, то окорачивая, и с третьей попытки установил палец в нужное место на карте, чтобы дорисовать оставшуюся половину круга.

– Ты гений, Митя, право – гений! Паук всегда сидит в центре паутины, чтобы быстрее добраться до каждой мухи, что попадется в его сеть. Если от всех мест, где нашли трупы, провести линии к центру круга, то мы обнаружим…

Он оторвал палец от карты и посмотрел, что под ним.

– Лобное место! Сабельянов наверняка скрывается где-то поблизости.

– В Кремле, что ли?

– Нет, Митя. За красными стенами много воров да жуликов, но убийцу туда не пустят. Скорее всего, Ираклий ошивается где-то в торговых рядах.

Почтмейстер рассматривал карту.

– На Лобном месте в прежние века казни были жестокие и кровь рекой лилась. Если где и обретать темную силу, то именно там!

– Опомнитесь, Дмитрий Федорович! – поморщился доктор. – Мы же не верим во всю эту чепуху.

– Мы – нет. Но злодей верит, – Мармеладов свернул карту и сунул в карман сюртука. – И чтобы разгадать следующий ход безумца, нам придется начать думать, как он. То есть натурально сойти с ума!

XIV

Верхние торговые ряды прошли довольно споро, заглядывая в стеклянные витрины – не мелькнет ли крючконосый. Задержались лишь в щепетильных салонах. В подобные места доктору прежде забредать не приходилось, поэтому он с удивлением глазел, как устроен этот пестрый мир. Сразу три приказчика окружили барышню прямо у порога, взяли под локоток и настойчиво, хотя и предельно вежливо, усадили на парчовый диван. Потом наперебой подносили склянки с духами и о-де-колонами, не давая опомниться и расхваливая на все лады:

– У нас более ста цветочных ароматов!

– Только вдохните! Что вам больше по нраву – «Русская фиалка» или «Серебристый ландыш»?

– Ох, простите, я вам на перчатку каплю пролил… Теперь неделю пахнуть будет. Такой стойкий l’ arôme…

Окучивали приказчики лишь тех дамочек, что сами заходили в салон. Здесь не принято врываться в толпу, текущую мимо, и затаскивать клиентов силком. Эти замашки оставьте для уличных торгашей. А у нас высший шик!

– Флакончики, изволите видеть, есть и по шестьдесят копеек. Но есть и по рублю.

К этому моменту сопровождающий юную красавицу кавалер созрел для осторожного возмущения:

– Машер, но мы же просто прогуливаемся, а сюда погреться зашли. Зачем тебе…

Ему тут же заткнули рот бокалом шампанского.

– Бесплатное угощение в знак искреннего почтения! – воскликнул один из приказчиков, а остальные усилили натиск на барышню:

– …По рублю брать выгоднее, поскольку духов во флаконе в два раза больше, а значится, вторая половина стоит гораздо меньше!

– Видишь, милый, выгоду упустим, если уйдем. Это же «Фиалка». И вообще… Разве ты меня не любишь? Может быть, ты просто не хочешь сделать мне приятное? – девица надула пухлые губки. – А-а-а, понимаю, сударь… Вам жалко денег…

Спутник капитулировал и достал кошелек, торопливо, пока она не успела слезу пустить, иначе придется покупать заодно пудру или румяна.

А расторопные торгаши уже встречали у порога следующую покупательницу в лисьем манто.

– Пожалуйте, сударыня!

– Только сегодня! Только для вас!

– «Ралле и Ко» прислали свежайший эликсир на пробу.

– Ловкачи! – умилился Митя, прильнувший к витрине. – Но зачем они втроем наседают? Тут бы и один справился.

– Не скажи. Это хлеб, мясо и прочий необходимый товар в одиночку продавать легко. А всякие безделицы… Мужчина всегда будет убеждать машер, что ей не нужны духи за рубль. Барышня тоже в глубине души понимает, что и без «Фиалки» проживет, поэтому даст себя уговорить и уйдет гулять дальше. Вот чтобы переспорить и ее внутренний голос, и кавалера прижимистого – нужен численный перевес. Как и нам, для поимки Ираклия. Ты револьвер захватил?

– Конечно, – почтмейстер похлопал по оттопыренному карману. – И две дюжины патронов.

– А вы, доктор?

– Мне привычнее иметь дело с ланцетом, – Вятцев достал из рукава медицинский нож. – Но не думаете же вы, что злодей осмелится напасть на нас средь бела дня, на глазах у публики?

– Ни секунды в том не усомнюсь, – сыщик вытащил свой револьвер, взвел курок и прикрыл сверху цилиндром. – Если что и шляпы не пожалею, прямо через нее стрелять буду, ведь более опасного человека, чем Сабельянов, я представить не могу. Но сперва его отыскать надо. Вы убийцу в лицо не знаете, поэтому пойдете с Митей по левой галерее. А я правую осмотрю. Может он где-то кавказской ад-жигой торгует или папахами мохнатыми. Встретимся в центре, на втором этаже.

Средние торговые ряды напоминали обычный рынок. Продавцы, уставшие тесниться локоть к локтю на окрестных площадях, перебрались сюда. понастроили отдельных загородок. Но сидеть целый день в одиночестве за узким прилавком – скука смертная, поэтому купцы выходили в ряд пообщаться друг с другом и сплетни обсудить. Все как прежде, на уличном торжище, единственное различие – крыша над головой, а значит снег и дождь настроения не испортят.

Мармеладов миновал ветчинный угол, облизываясь на копченые окорока, потом будку подметочных дел мастера, – его молоток издалека слышен, будто дятел по дереву стучит, – и вышел к галантерейщикам. Приметил со спины торговца, блестящего лысиной, подошел ближе – рассмотреть. Но уже по голосу понял, что ошибся. Такой сочный бас подделать невозможно, вон как раскатывает:

– Мыльный шар-р-р за пятак. Никто таких не предложит. Бер-р-ри!

И годами намного старше Ираклия будет. Рядом с ним переминался с ноги на ногу мужичок в сивом кожухе.

– Мне бы подешевше? Можно’ть?

– А то! Можно’ть и вовсе задарма.

– Эт как?

– Насыпь золы в чугунок, вскипяти с водой да в печи р-р-распарь.

– Не. Эт пусть деревенские щелоком моются.

– Вот и я говорю: бер-р-ри мыло Невского товарищества. Девять гер-р-рбов на одном куске оттиснуто! А стоит всего два алтына.

– Не. Я лучшей у Брокара огурца возьму.

– Не советую. Один пер-р-репутал и закусил таким огурчиком и пузыр-р-ри из ушей полезли. Насилу спасли!

Последние слова он кричал уже в сивую спину, раздраженно фыркая. Повернулся к соседу, пожилому купцу, сидящему среди отрезов с веселенькими ситцами.

– Пр-р-редставь, Нилыч, французик этот ломает всей Москве прибыток. Помнишь, он пару лет назад удумал – за целковый косметический набор отдавал? Помада-духи, мази всякие.

– Ну, дык. Очереди стояли ажно до биржи. Полицию три раза звали, ибо дрался народ за эти наборы.

– А теперь, сучий потр-р-рох, зверей из мыла нарезал. «Покупай собак, котов, любых цветов!» – передразнил он зазывалу. – И ещё огур-р-рцы зеленые продает, каждую пупырышку на них видно. А хуже всего то, что эта кр-р-расота стоит копейку!

– Копейку? – ахнул Нилыч. – Разорится же ж!

– Ох, если бы… Он этих копеечных мыл за год на мильен пр-р-родаст, – лысый заметил интерес в глазах прохожего и метнулся к прилавку. – Мыло чер-р-рное, из самого Петер-р-рбурга.

– А кокосового нету?

– Нету. Вот, Шуйское бер-р-ри! Самое отменное.

– Моя хозяйка кокосовое любит. Остальные, грит, противны-я.

– И этот к Брокару ушел, – посетовал купчина. – Да я и сам, пр-р-ризнаться, по пути домой загляну к супостату. Куплю для младшенькой зайца р-р-розового.

Сыщик зашагал дальше. Мимо длинного ряда, где продавали гармони.

– Черепашка! Самая мизерная! Легчайшая на вес. Убедись-ка, – юнец в нанковой тужурке спрятал инструментик в карман штанов. – Завсегда с собой носить удобно.

– Гармошка-сапожок, – кинулся наперерез широкомордый дядька. – Смотри, парень, красная. На свадьбе наяривать!

Тут он и впрямь сыграл что-то залихватское, а после притопнул ногой.

– Однорядка! Вологодская! – выкликал третий, не вставая с насиженного места. – За шесть с полтиной!

На второй этаж вела лестница, словно бы пережившая артобстрел. Только вместо ядер сюда целый день летели червивые яблоки, гнилые апельсины, битые яйца, квашеные помидоры, капустные листья и прочая ботва. Пахло здесь не так приятно, как у парфюмеров, все морщились и ускоряли шаг. Сыщик, зажимая нос, взбежал наверх и столкнулся с детиной в красном кафтане. Тот даже не заметил, продолжая скандалить:

– Это что? Граждане, родненькие, вы гляньте! Нет, вы гляньте, гляньте…

Люди боязливо вытягивали шеи, но подходить не отваживались. Верзила потрясал большой сырной головой, разрезанной пополам.

– Это, по-вашему, сыр? – спросил он Мармеладова, стоящего ближе всех.

– Сыр.

– Хороший, швейцарский, – поддакнул торговец, растирая покрасневшее ухо.

– Да какой же тут сыр? – изумился кафтан. – Сплошные дырки. Полпуда взял, а там целые пещеры выжраны. Мыши погрызли? Или сам исковырял?

Толпа замерла в сладко-трепетном предвкушении потасовки. Продавец, уже получивший затрещину, отодвинулся и спрятался за спину сыщика.

– Разве я за дырки платить должон?! А?

– Не должон! – зашумели зеваки.

– Слыхал, нехристь? Гроши верни! – амбал шмякнул оба сырных полукруга на прилавок. – Ну или того…

– Ч-чего?

– Сыру нормального дай.

– Эт можно-с! – воспрял духом бакалейщик.

– И чтоб никакой иностранщины!

– Извольте-с. Наш, костромской. Наиприятнейшего вам аппетиту!

Детина отломил изрядный кус от сырной головы, осмотрел пристально, понюхал, шевеля ноздрями, и остался доволен.

– Теперь в расчете!

Торгаш ухмыльнулся, радостно потирая руки. Швейцарский-то куда дороже отечественного, так что выгода на его стороне. А дырки можно в ресторацию продать, там орава посетителей сметет все, что подадут на стол, не моргнув глазом.

Сыщик добрел до центральной площадки второго этажа, расчищенной от торговых мест. Митя и доктор уже ждали его там.

– Мимо! – крикнул почтмейстер издалека.

– Похоже, затея с картой увела нас по ложному следу, – Мармеладов вытащил пистолет из шляпы, разрядил и спрятал в карман.

– От всей этой прогулки я весьма проголодался, – признался Вятцев. – Мы сегодня не обедали, а уже ужинать пора. Где же коробейники?

Он помахал рукой двум разносчикам, но те не спешили подходить, поглощенные беседой.

– А в Верхних рядах ценники придумали, – говорил тот, что с чубом.

– Это что же, как в пассаже? – его рябой коллега поправил петлю от лотка, чтоб не терла плечо. – Написана цифирь на бумажке и торговаться нельзя?

– Агась!

– Они разве немые? Или ленивые?

– Дураки оне набитые, вот что. Как можно не пособачиться за копейку?! Потом год приварку не видать!

Доктор, обиженный их невниманием, оборвал довольно грубо:

– Хорош трепаться! Почем изюм?

– По двадцати копеек фунт! – откликнулся чубатый.

– А по десять отдашь?

– По десять? А чего ж не отдать. Забирайте. Но только полфунта.

– Глядите, какой шутник выискался!

– За шутки денег не берем-с!

– А я калачи за бесценок уступлю, – неожиданно предложил рябой. – Только забирайте сразу все пять!

Почтмейстер удивился столь резкой перемене коммерческой тактики.

– Откуда такая щедрость?

– День на исходе. Вскорости нас сторожа начнут из рядов выгонять. А этот, с горбатым носом, такого страху на меня нагоняет. Прям жуть! В прошлом месяце он зыркнул на старика Горкина, а тот на следующий день помер. Уж лучше я заработаю чутка поменьше, но уберегусь от сглаза!

– Ну, не знаю. Сколько Горкин водки пил, просто чудо, что так долго прожил, – второй разносчик сплюнул на дощатый настил. – Но ты прав, лучше от греха подальше. Изюм забирайте, уступлю.

Мармеладов высыпал горсть монет прямо в короб и спросил, стараясь не показать волнения:

– Где, говоришь, у вас сторожа сидят?

– Тебе зачем, касатик? Какая потребность?

– Дружок мой наняться хочет, – сыщик кивнул на Митю. – Про условия разузнать охота.

– А, тогда идите вот по тому ряду, слева под лестницей у них каморка. Эй! Калачи-то заберите.

XV

Видали вы, как засыпает старый мерин? Пегая спина провисает, нижняя губа оттопыривается, а голова кивает, кивает, кивает… да и опускается низко, к самым коленям. Это еще не глубокий сон – уши подрагивают, ловя окружающие звуки, а хвост время от времени хлещет по бокам, прогоняя назойливых слепней. Но ближе к полуночи, когда уже и мошкара угомонится, когда ничто не станет отвлекать и тревожить, конь опустится на потертые колени, а после завалится на бок, похрапывая и вытягивая копыта, как юный жеребенок.

Так же отходили ко сну и торговые ряды. Сторожа с колотушками вывели на Ильинку зазевавшуюся или хмельную публику, заперли двери на засовы, погасили фонари. Пару часов хрустели картами: кто проиграл, тому и на обход из тепла выползать. Потом пятеро разбежались по поздним кабакам и борделям. «А чегой всем кулючить-то? Ежели беда какая, свистите, мы рядом, вмиг примчим!» Ватага вернется часам к пяти утра, там уж и дворники подтянутся, чтобы прибраться на этажах и лестницах. Пока же спи, отдыхай, пегая громада. Завтра придется вновь тянуть лямку от рассвета до заката. Без выходных и праздников…

В полуподвальной каморке остались двое сторожей – молодой да пожилой. Мармеладов заглянул с улицы в низкое окошко, стараясь, чтоб его не заметили. Ираклия он узнал сразу, тот сидел за столом вполоборота, уставившись на огонь в жарко натопленной печи. Сгорбленный в три погибели старик, обсасывал рыбьи кости и складывал на край тарелки.

– Момент благоприятствует, – шепнул доктор. – Надо сейчас напасть, пока остальная гоп-компания не вернулась.

Сыщик снял с шеи вязаный шарф и передал ему.

– Возьмите, не то замерзнете. Вы, Вятцев, как и уговорились, встанете здесь. На шаг отойдите и не смотрите в окно постоянно, иначе заметят. Но если кто попытается сбежать, пните его ногой посильнее. Пусть обратно в сторожку свалится.

– Не беспокойтесь, уж отмечу прямо в лоб!

– А мы с тобой, братец, как внутрь попадем? – спросил Митя. – Закрыто же все.

– Это я предусмотрел. Идем!

В Рыбном переулке были устроены отдельные воротца, через которые закатывали бочки по двум наклонным доскам, широким, что корабельные трапы. Между ними оставалось пространства примерно с аршин. Мармеладов юркнул туда, прополз под створками и отбросил крючок. Почтмейстер шмыгнул внутрь.

– Глазастый! А я столько раз мимо ходил и не додумался до такого… Дальше куда? Темно, ни шиша не видно.

– Сорок пять шагов вдоль стены, потом налево и еще тридцать. А там уж спускаться к сторожке. Держи меня за плечо, первым пойду.

Перед лестницей остановились. Прислушались. Митя достал из кармана револьвер.

– Может все-таки нам вместе ворваться?! Да и сокрушить изувера.

– Нельзя, – еле слышно возразил сыщик. – Ираклий хитрый, наверняка много каверз наготове имеет. Ты оставайся снаружи стеречь, если вырвется – стреляй. Вообще как дверь начнет открываться – стреляй.

– А вдруг это ты идти будешь?

– Я крикну. Дважды крикну, чтоб наверняка мой голос признал. Но внутрь должен пойти один.

– Понимаю твой резон. А все же… Давай я пойду, вместо тебя. Должок хочу вернуть, – Митя потер подбородок, вспоминая удар Сабельянова. – Да и боевого опыта у меня поболее.

– Ты прав. Если бы стояла задача просто скрутить убийцу, то лучше тебя никто бы не справится. Но хорошо бы Ираклия прежде разговорить. Много вопросов осталось, а ответы на них выудить мне сподручнее.

– Согласен, братец. В этом ты сильнее. Что же, дерзай. Я затаюсь тут, впотьмах.

– И помни, откроет кто без упреждения – стреляй сразу, не жди!

Мармеладов снял пальто, чтоб не стесняло движений, взвел курок револьвера. Подкрался к двери и тихонько потянул на себя. Заглянул в щелку. Старик зажег свечу, воткнутую в горлышко недавно распитой бутылки, и теперь размешивал какую-то вязкую жижу в глубокой плошке. Ираклий по-прежнему смотрел на огонь. Сыщик замер, придерживая дверь, может удастся услышать или увидеть что-нибудь интересное, пока его не рассекретили.

Пожилой сторож подвинул свечу ближе к рыбной тарелке. Он постоянно тряс головой, но руки не дрожали. Разодрал шипастый плавник, – скорее всего, от ерша, – на тонкие полоски, а дальше началось что-то удивительное и непонятное. Ершиной иглой старик прокалывал кожу на затылке Ираклия. Потом окунал кость щуки в темно-красную жижу и снова бил в ту же точку. Это странное действие он повторил много раз, иногда меняя затупившуюся иглу или кость, Убийца терпел боль молча, даже зубами ни разу не скрипнул. Красные капли стекали на ворот домотканой рубахи. На лысине проступала татуировка – римская цифра V, у которой с каждого встопорщенного хвоста свисала витая загогулина. Что за узор? Снова какая-то магия или древний ритуал?

Сабельянов повернулся к свету и сыщик увидел, что это уже не первый рисунок на его голове. Над ухом наколоты волны, дальше что-то похожее на рыб. Так… В исковерканной пятерке, включив фантазию, можно увидеть бараний череп. Стало быть, это Зодияк, все знаки в нем идут по часовой стрелке и набивают их в ночь после очередного убийства. Почему не заранее? А, понятно. В плошке не просто красное варево…

Это кровь садовника.

Мармеладов скрипнул зубами. Как же омерзительно то, что вытворяет негодяй! С другой стороны, эти картинки – приговор извергу. Даже суд признает такое доказательство вины.

Ираклий о чем-то спросил старика, тот пространно ответил и в конце засмеялся, издавая сиплый клекот. Говорили они на незнакомом языке, скорее всего, грузинском, или на каком-то из его диалектов. Сплошная тарабарщина. Раз нет шансов услышать что-нибудь полезное, то и ждать больше незачем. Сыщик распахнул дверь и шагнул в сторожку.

– Ни с места! – далеко не в каждом театре сыграли бы столь эффектное появление. – Поднимите руки или я выстрелю!

Глаза Сабельянова на миг загорелись ненавистью, потом в них промелькнуло восхищение, а в итоге лицо застыло мертвенно-спокойной маской. Он сплел пальцы на затылке, прикрывая только что сделанную татуировку, и произнес три непонятных слова, будто заклинание. Старик кивнул, сел на корточки у печи, прислонившись спиной к нагретому кирпичу.

– Видите ли, – пояснил Ираклий, – мой прадед Вахтанг совсем не говорит по-русски. Сто лет живет на свете, а так и не выучился. Ни угроз не понимает, ни приветствий. Когда вы нас так невежливо перебили, он рассказывал, что все время ощущает внутри могильный холод. Смерть давно вползла в его кости. Я сказал Вахтангу: пусть погреется, пока вы будете меня убивать.

Сыщик с любопытством покосился на долгожителя. Выходит, тот самый горец, который рассказал о гробнице на проклятой горе, – не выдумка. Да еще и родственником убийце приходится.

– Не стану спрашивать, как вы нашли это место, – продолжал Сабельянов. – Я с большим уважением отношусь к вашему сыскному таланту, поэтому я совсем не удивлен неожиданному свиданию. Но мне, право, очень жаль.

– У вас впереди достаточно времени для сожалений – в остроге или в желтом доме.

– Нет, нет… Мне жаль вас, г-н Мармеладов. Не оценили моего подарка. Оскорбились? Задело вас великодушие мое? Признаюсь, я был лучшего мнения. Думал, что вы живете не чувствами, а разумом, потому и поймете. Неужели не сумели охватить мыслью величие моего замысла?

– В убийстве невинных людей вы видите величие? – сыщик скривил губы в ядовитой усмешке.

– Да, и вы тоже увидите, как только я доскажу эту запутанную историю, – лицо оставалось бесстрастным, но в глазах Ираклия появился фанатичный блеск. – Примите как факт, все это я делаю не для себя. Лично у меня нет желания стать всесильным или богатым, тем более – бессмертным. Я просто выполняю то, что мне предначертано.

– Зодияком?

– Зодияк – лишь часть древней магии, которой владели мои предки. Представьте, что фиал с волшебным эликсиром разбился, за долгие века содержимое испарилось, а нам, потомкам, остались малюсенькие осколки. Один из них – Зодияк, другой – алхимия, третий…

Мармеладов не строил иллюзий. Преступник тянет время, выжидает момент, когда револьвер дрогнет и после непременно набросится. Он выбрал неспешную манеру, заговаривает зубы, убаюкивает, и раскрывает карты лишь потому, что уверен: справиться с сыщиком труда не составит. Ираклий не намерен выпускать его живым из этой каморки. Чтобы выжить, нельзя позволить ему усыпить бдительность своими пространными разговорами. Надо резать полотно беседы на мелкие лоскуты. Почаще перебивать вопросами.

– Кто же разбил сей драгоценный фиал?

– Аргонавты, – слово это Ираклий произнес с нескрываемым презрением. – В греческих мифах Ясона и его подручных называют героями, а знаете, кем они были на самом деле? Пиратами. Лукавыми грабителями. Плавали вдоль побережья и воровали все, до чего могли дотянуться загребущими руками.

– Я помню, они украли Золотое руно. И что с того?! Это сказка для гимназистов. А если и не сказка, то дела давно минувших дней. Зачем вы сейчас-то кровь льете? Или все убитые вами – потомки аргонавтов?

– Терпение, г-н Мармеладов. Терпение! Иначе опять упустите важную деталь. Ошибок наделаете, как всегда, – хохотнул Ираклий, но тут же снова надел маску. – Вернемся на три тысячи лет назад. В те годы Колхидой правил Аэт, мой далекий предок. Он был сыном бога солнца Гелиоса и потому умел творить волшебство на благо родной земли и своих подданных. Видя силу, мудрость и бескорыстие колхидского царя, отец открыл ему тайный ритуал – как обрести бессмертие. Аэт готовился стать третьим воплощением Трисмегиста, но проклятые аргонавты украли золотое руно, а без него солнечный круг не замкнуть…

– Но ведь вы использовали череп барана. Почему ваш прапрапрадед им не воспользовался?

– Не устаю восхищаться вашей проницательностью, г-н Мармеладов! Хотя вы снова перебиваете. Неужто думаете, что олимпийские боги требовали человеческих жертв? Нет, обряд Гелиоса был невинным, далеким от крови и убийств. Но после набега аргонавтов, – этих коварных обманщиков и ворюг! – царь Аэт утратил не только чудесное руно. Он потерял старшего сына и старшую дочь, а вместе с ними и желание жить. В тоске скончался и был похоронен в пещерах, на вершине горы. А наш род с той поры проклят и пока не сменится сто поколений, магия Аэта не вернется.

– Получается, вы и есть сотый потомок, – сыщик переложил револьвер в левую руку. – Кто же так скрупулезно подсчитывал?

Ираклий кивнул на прадеда, который согрелся у печки и, казалось, заснул.

– Род Цобелиани веками готовился к моему появлению на свет. Предки собирали по крупицам волшебную силу, изучали астрологию, алхимию и выяснили самое главное, – он помолчал, обдумывая, как лучше объяснить. – У каждой горы есть два склона – освещенный солнцем и тот, что находится в тени. Вот и к бессмертию ведут два ритуала. Зодияк – небесный след колесницы Гелиоса – можно соединить не только светом, как хотел Аэт. Есть и темная магия. Кровавый путь… Меня с детства готовили к этому пути, я и представить не мог иного будущего. С пеленок усвоил, как снять родовое проклятие, а вместе с тем спасти этот мир от войн, насилия, болезней и нищеты – ведь в древней Колхиде ничего подобного не было, а у нас, оглянитесь, на каждом углу.

– Как? Убийствами вы спасаете мир? – Мармеладов отступил на шаг, видя, что злодей чуть наклонился вперед. – Объясните, Ираклий, это вопиющая наглость или вы и вправду верите с то, что говорите?

– В Изумрудной скрижали сказано: «Как только обретешь славу всего мира, от тебя отойдет всякая темнота». Если я завершу круговорот, то простятся все прегрешения! Мне, вам, всему человечеству.

Сыщик заглянул в остекленевшие, безумные глаза спасителя мира и сделал еще один шаг назад.

– Картинки у вас на голове… Именно для них вы забирали кровь убитых людей?

– Да, да. Для надежности, смешиваю кровь с красными чернилами.

– Это тоже часть ритуала?

– Нет, это мое решение. Все, кто погиб во имя возрождения колхидской магии, останутся жить во мне. Тысячу лет. Это ли не высшая награда?

– Стать кровавым пятнышком на вашей лысине? Нет уж, увольте. Не трудно догадаться, как вы выбирали людей для ритуала: заранее обходили нужные дома и выспрашивали у всех дату рождения под предлогом, например, переписи населения. Угадал? Народ у нас доверчивый, живет нараспашку, такую безделицу, как именины скрывать не станет. Если нужных персон не находилось, вы привозили труп издалека, как это было с полковником… Запамятовал его фамилию… А когда даты совпадали, вы, потирая ладошки, отправлялись за оружием. Но откуда же вы набрали столько старинных вещей, связанных с Зодияком?

– О, это не просто вещи! Это уникальные, неповторимые артефакты, – он расслабился и заговорил совсем другим тоном, горделиво расхваливая свою коллекцию горделиво. – Некоторые хранились в моей семье три тысячи лет. Копыто железного быка, выкованного самим Гефестом, или золотые весы Фемиды, на которых Аэт взвешивал черные и белые камни, прежде чем вынести приговор на суде. Но большую часть собрал я сам. В экспедиции Шлимана мне удалось откопать стрелу Геракла, которую его друг Филоктет привез под стены Трои. Верите, она в три аршина длиной! Говорят, тот, кто выпускал ее из лука, никогда не промахивался. Или, скажем, кувшин Кекропа – того самого, что укрыл греков от потопа, – я выкупил у археолога, нашедшего древнюю Декелею. Рыба Афродиты, намоленая тысячекратно, добыта на раскопках в Египте…

– Почему вы пропустили Козерога? С ним связана постыдная тайна?

– Отчего же… Да, рога волшебной козы, вскормившей Зевса своим молоком, я выкрал из британского музея. Но и сами англичане наворовали для этого музея огромное количество экспонатов по всему свету.

– Но раз вы украли, – сыщик прислонился спиной к двери и сжал револьвер обеими руками, – стало быть… Вы ничуть не лучше аргонавтов?!

Он ждал от Ираклия бурной реакции, но тот даже бровью не повел.

– Не лучше, дорогой мой, а гораздо хуже. Я грабитель, убийца и обманщик. Но ведь будь я иным, не удалось бы пройти темный путь даже до половины. А я надеюсь осилить весь склон, чтобы добраться до вершины. Половина диковинок из моей коллекции ждет своего часа.

– Точнее, своего месяца. Вы ждете, пока в Зодияке взойдет очередной покровитель, и убиваете ровно в полночь.

– Да. Вы разгадали, как устроен ритуал.

– Артефакты здесь?

– Что вы, они в надежном месте. В моей новой квартире. Не удивлен, что вы смогли отыскать меня здесь. Однако моей коллекции вам не видать… Можете обыскать каждый дом в Москве, но это будет последнее место, куда вы додумаетесь заглянуть. Впрочем, теперь, услышав о том, что я не злодей, а спаситель, вы же перестанете преследовать меня и позволите довершить начатое?!

– Как раз наоборот. Теперь, когда открылись истинные масштабы вашего безумия, поверьте, я сделаю все, чтобы остановить вас.

Недоумение раскололо застывший лед на лице Сабельянова, словно вспучившаяся по весне река.

– Да что такое, г-н Мармеладов?! Я же объяснил. Не могу представить, чтобы с вашим умищем… Или это уязвленное самолюбие вам покоя не дает? А-а-а, вот оно что. Злитесь, что я сумел обвести вас вокруг пальца? Зациклились на желании отомстить?

– Разумеется, нет. Но именно умище, как вы изволили выразиться, подсказывает мне, что все эти проклятия и алхимия – чушь. Пусть старый Вахтанг и другие родичи убеждают, что вы спаситель мира, пусть даже вы сами в это верите. Но я вижу другое. Вы просто жестокий преступник, который с детских лет лелеет свою манию. Сейчас, пока следуете ритуалу, вы осторожничаете и убиваете только по одному человеку в месяц. Но что будет, когда на вашей голове соберется дюжина рисунков, а сверхчеловеком или… Как вы там называли это воплощение? Не суть. Что будет, когда вы поймете, что им не стали?! Окончательно спятите и станете особо опасны для общества.

– А что вам до общества? – закричал Ираклий, теряя самообладание. – Вы же презираете общество! Вам наплевать на всех этих мещан и лавочников, сами же говорили. То, что тревожит их, пугает, кажется им делом жизни и смерти, вас дико раздражает. Люди – лишь кусочки головоломок, которые вы так любите разгадывать.

– Отнюдь! Раздражает меня только суета, без которой не обходится общение с незнакомцами. И еще когда мои слова передергивают. Я весьма привязан к своим друзьям, люблю Москву и хочу, чтобы в этом городе было спокойно.

– Так докажите это! – Ираклий вскочил со скамейки, размахивая руками. – Уйдите в сторону и не мешайте. Я клянусь, что все получится и замысел мой вполне осуществим. Мы будем жить в мире и согласии. Москва станет лучшим городом Земли!

– Сядьте, – тихо, но грозно сказал сыщик. – Иначе я выстрелю.

– Вы? Вы вряд ли осмелитесь убить человека. Снова. Не удивляйтесь, я так много про вас знаю…. О, драгоценный Родион Романович, пусть мне не прочесть всех мыслей в вашей гениальной голове, но эту вижу отчетливо. Ведь если вы сейчас нажмете на курок, то ничем не будете отличаться от меня, правда?!

У Мармеладова потемнело в глазах, револьвер заплясал в руке. Если бы убийца набросился в этот момент, пожалуй, одержал бы победу. Но Сабельянов куражился, насмешка не сходила с его лица. Чувство превосходства над растоптанным противником гораздо слаще его гибели.

– Ну как? – спросил он язвительно. – Осмелитесь стать чудовищем?

Сыщику казалось, что он бредет против течения, причем не по воде, а будто бы сквозь густой и вязкий мед. Поток отталкивает назад, старается опрокинуть, все движения даются с большим трудом. Сопротивляясь этому наваждению, Мармеладов заговорил:

– Я не дорожу своей жизнью и уж точно никогда не мечтал жить вечно. Так что… Сразу после того, как застрелю вас и удостоверюсь, что вы мертвы… Я готов пустить себе пулю в лоб. Пусть сгинут оба чудовища за раз!

Глядя прямо в глаза противнику, он нажал курок.

Грохот раздался оглушительный и вся эта медовая вязкость моментально исчезла. Пуля ударила в грудь, но Сабельянов даже не пошатнулся. Кусок свинца с визгом отлетел и вонзился в сердце столетнего Вахтанга, мирно дремлющего у загнетки.

Ираклий выкрикнул то ли проклятие на незнакомом языке, то ли заклинание. Не дожидаясь, пока сыщик выстрелит еще раз, он прыгнул прямо в огонь, гудящий в печи.

И исчез.

XVI

Доктор разбил стекло и затараторил с улицы:

– Мармеладов, вы живы? Кто стрелял? Где злодей? Что там вообще у вас происходит?

– Идите сюда, Вятцев, – крикнул в ответ сыщик. – Вышибайте переплет и прыгайте вниз. Помогите старику, не могу понять – дышит ли…

Митя ворвался в каморку с медвежьим рыком.

– Куда подевался безумный упырь?

– В печку прыгнул и растворился в пламени.

– Ого! Прямо в печку? А пламя как же? Может, не настоящее? Очередной обман? – почтмейстер сунул руку и тут же одернул. – Ах ты ж… Мать! Жжется… И что же ты, братец, своими глазами видел, как он исчез?

Сыщик кивнул.

– Неужто и впрямь оборотился легким дымом и улетел в трубу?

– Сейчас узнаем.

– Ты чего удумал? – Митя попытался удержать приятеля. – Не смей, сгоришь!

Мармеладова дернул плечом, сбрасывая его руку. Раздражала эта постоянная забота, но куда сильнее сыщик злился на себя. Опять упустил! Казалось, что преступнику уже некуда бежать, надежные люди караулили и дверь, и окно. Однако Ираклий снова оказался хитрее и изворотливее. Заранее устроил тайный ход на случай побега.

– Я за ним даже сквозь огонь пойду!

Разумеется, Мармеладов не верил в мистику или колдовство, но, ныряя в горнило, все же закрыл глаза и мысленно воззвал: «Господи, помилуй!»

Пальцы провалились в пустоту – задней стенки у печи не было, сыщик съехал по деревянному желобу. Пламя лишь скользнуло по ладоням, лизнуло виски, заставляя волосы корчиться, жарко расцеловало в обе щеки. В самый последний момент штаны ниже колен вспыхнули и, рассыпая грозди искр, словно комета с горящим хвостом, Мармеладов влетел в груду мягкой ветоши. Выкарабкался на каменный пол, прихлопнул огоньки на промасленных манжетах брюк – служанка постаралась, чтоб не промокали от весенней слякоти, – и осмотрелся.

Со всех сторон окружает тьма, беспросветная, липкая как страх, забивается в рот и ноздри, воруя дыхание, стягивает грудь кожаными ремнями. Нет ни спичек, ни фонаря, чтобы хоть немного сориентироваться в этом жутком подземелье. Может быть рядом, вот здесь, с левого бока, разверзлась пропасть или справа колья железные из стены торчат. Боязно сделать шаг, а идти надо.

Куда?

Он прислушался. Вдалеке раздавалось торопливое буханье сапожищ, но эхо коверкало звуки, разбрасывало сразу по четырем углам. Невозможно сориентироваться. Пошел наугад. В какой-то момент показалось, что убийца совсем близко и сыщик выстрелил – никакого эффекта, только глумливый хохот во мраке. В другой раз в проломе мелькнул свет фонаря. Побежал туда, запнулся об угол разломанного ящика, невидимого в темноте, и упал, сдирая кожу с ладоней. Револьвер отлетел в сторону. Ох, не вовремя! Мармеладов опустился на колени. Нашарил камень, потом другой. Тронул что-то мягкое и склизкое, похоже, давно сгнившая картофелина. Ну и запашок! Не «Фиалка» по рублю, да-с… Потянулся дальше, с облегчением сжимая пальцами железную рукоять…

Над головой свистнул изогнутый клинок, срезая отросшие за зиму вихры на затылке. Мармеладов кувыркнулся вперед, падая спиной на жесткие камешки и гнилой картофель. Выстрелил с разворота вверх. Три вспышки чуть разогнали тьму, высвечивая кирпичную стену, полукруглый свод и лицо Сабельянова, искаженное ненавистью. Подкрался на цыпочках, мерзавец, и рубанул турецким ятаганом, который до сих пор сжимал в руке. Откуда у него оружие? Спрятал в подвале заранее, чтобы отбиваться от погони? Пули вновь отскочили от широкой груди, сыщик прицелился повыше, в татуированную голову, но Ираклий метнулся за каменный выступ, стук каблуков дробился и множился, – проклятое эхо, будь оно неладно!

Теперь сыщик двигался осторожнее, через шаг-другой останавливался и вслушивался в темноту. Осталась лишь одна пуля, но глаза постепенно привыкали, стало легче различать контуры и углы. Без пальто и шарфа Мармеладова била зябкая дрожь, но нервное возбуждение пока спасало от холода. Он прошел мимо нескольких ниш, спотыкаясь о разбросанные там и сям камни. В здешних погребах веками хранили товары, однако потом купеческая гильдия построила более удобные и, что куда важнее, сухие склады. Эти забросили и позабыли. А злодей воспользовался возможностью, устроил тайный подземный ход.

Пройдя пару комнат, Мармеладов наткнулся на лаз в осыпающемся полу. Спрыгнул вниз, опасаясь нового удара саблей, но поблизости никого не оказалось. Самый глубокий ярус, сложенный из огромных тесаных валунов, строили во времена Ивана Грозного, на этом уровне пол был земляной, влажный, подошвы утопали в грязи и вырывались с чуть заметным чавканьем. Пахло сыростью. Впереди снова показался свет фонаря, но уже неподвижный. Полсотни шагов. Сыщик продрался через два спутанных куста, вышел к реке и увидел шпиль Воспитательного дома. Да, изрядно плутал под холмом, с версту, пожалуй, прошел, а то и полторы.

– Сабельянов! – закричал он. – Знайте, я все равно отыщу вас! И не допущу следующего убийства!

Ответа не последовало. Лишь собаки, проснувшиеся в окрестных дворах, долго брехали вслед сыщику, а после, не сговариваясь, завыли на луну.

Доктор и Митя ждали на площади, у Лобного места. Сразу набросили на замерзшего пальто и шарф, а почтмейстер достал фляжку – для сугреву.

– Что старик? – спросил Мармеладов, сделав пару глотков.

Вятцев протянул свое традиционно-безразличное «Увы», но потом добавил:

– Отошел дедок еще до того, как пуля пробила грудь. Конечно, беглый осмотр не гарантирует точность выводов, но я бы сказал, что он уж четверть часа был мертв. А может, и поболее.

– Получается, горец скончался в тот момент, когда мы начали разговор с Ираклием… Тот как раз что-то коротко бросил ему, по-грузински. Неужели приказал умереть, чтобы Вахтанг не раскрыл на допросе убежище, где хранится златорогий череп и прочая мистическая дрянь?!

– Разве такое возможно? – удивился Митя.

– Не знаю. Вот вы, доктор, что скажете?

– Я слышал россказни о том, что кавказские долгожители настолько хорошо владеют своим телом, что могут отдать мысленный приказ и сердце остановится. Хотя природный скепсис не позволяет мне верить в подобное. Скорее уж, я предположу, что он окочурился от испуга или крайнего волнения. Все-таки в возрасте за сто лет…

– Но что изверг? – перебил почтмейстер. – Признался ли в злодействах? Объяснялись вы?

Сыщик подробно передал беседу с Ираклием, а в довершение поведал о происшествии в подземелье.

– Пули от него отскакивают, как горох от стенки. А ведь я стрелял в самое сердце.

– Невероятно! – пробормотал Митя. – Думаю, эта неуязвимость неспроста… Сабельянов ведь полукруг на лысине собрал, да? Так может у него уже появляется колдовская сила?

– Бред! – возмутился доктор. – Чудес не бывает и бессмертие невозможно. Тоже выдумали… Скорее всего, кольчуга под одеждой была.

– Это бы я заметил, – возразил Мармеладов. – Рубаха на Ираклии тонкая.

– Тогда объясните сами!

– Не могу. Я еще очень многого не уразумел. Одно понимаю наверняка: за родича своего убийца захочет отомстить. Будет покушаться на всех, кого сочтет причастным к этой истории.

– Но мы же не станем прятаться?! – почтмейстер привычным жестом подкрутил усы. – Найдем эту сволочь и покончим с ним.

– Это непросто, – сыщик вздохнул, не скрывая своего разочарования. – Все нити, ведущие к Сабельянову, оборваны.

– И что же вы станете делать? – спросил Вятцев.

– Начну с самого начала.

XVII

В последующие двадцать дней Мармеладов зачастую забывал не только о бритье или обедах, но и о приличиях. Мог на ночь глядя нагрянуть к профессору Щуровскому, чтобы обсудить всех известных ему коллекционеров археологических диковинок. Или прервать спиритический сеанс известных мистиков Прибыткова и Аксакова, а после уйти от них с толстой книгой д’Альвейдра под мышкой, взятой с полки без спросу. Однажды ранним утром вломился в Румянцевский музей, пролистал дневники г-на Спицына и на неделю укатил в Смоленскую губернию, где ученый секретарь Сизов раскапывал тысячелетние курганы. Но никаких сведений об Ираклии так и не обнаружил.

Первый апрельский день обрушил на Москву очистительный ливень, вымыл из закоулков грязные снежные кучи, а последние куски льда на реке растаяли, будто сахар в стакане воды. К вечеру тучи потянулись к горизонту, являя редким прохожим загадочную улыбку неба с щербинками звезд.

Синюю дверь открыли не сразу, сыщику пришлось постучать трижды, в последний раз – совсем уж беспардонно, носком тяжелого башмака.

– Да как вы смеете?! – вуаль трепетала от возмущения, но увидев его тревожные глаза, Анна переменила тон. – Ах, входите, входите. Вам всегда рады в этом доме. Мара давно искала возможность поблагодарить вас за избавление от… Постойте-ка! Вы вряд ли пришли в столь поздний час без веской причины. Что-то случилось?

– Многое произошло с нашей последней встречи, г-жа Крапоткина, но сейчас это не важно. Мне необходимо задать несколько вопросов вашей подруге.

– О тех убийствах? Умоляю, пожалейте бедняжку. После прошлого разговора с вами она три ночи не могла уснуть и до сих пор иногда просыпается в холодном поту. Я успокаиваю, как могу, но… Ой, да что же мы на пороге! Проходите, проходите. Слуг уже отпустили, поэтому позвольте я приму ваш макинтош.

Мармеладов снял промокший плащ, а затем, вспомнив о жарко натопленной комнате мавританки, еще и сюртук.

– Все мои вопросы касаются астрологии и, совсем немного, алхимии. Никаких жестоких подробностей вы не услышите. Обещаю.

– Спаси вас Бог.

Она оставила сыщика в голубом зале всего на минуту. Вернулась уже без вуали, поманила за собой. У витража с разноцветными звездами шепнула:

– Помните, вы обещали!

Предсказательница из Жугарофа приветливо кивнула. На этот раз одета она была гораздо скромнее: шаровары из черной фланели и золотая блуза почти сходились на талии, но все-таки оставляли промежуток шириной в два пальца, в котором поблескивал рубин и виднелась полоска смуглой кожи.

– Мой ненаглядный Лев! – традиционная «шторка» скрывала нижнюю часть лица, но глаза Марджиям лучились радостью. – Позвольте поблагодарить вас дважды. Во-первых, за спасение от фанатиков, которые хотели принести меня в жертву на каменном алтаре. Когда Нюта описала мне то страшное место в глухом лесу, я, признаюсь вам, упала в обморок, и потом еще долго не смыкала ресниц, опасаясь ночных кошмаров.

«Зачем же Анна рассказала о капище внуков Сварога?! Ведь знала, что ее подруга – впечатлительная натура. Видимо, я никогда не пойму женской логики», – подумал Мармеладов, но вслух мыслей своих не выдал.

– А во-вторых, – продолжала щебетать мавританка, – я снова заглянула в ваше будущее, а кроме того, внимательно изучила прошлое и настоящее. Никогда не открывалась предо мной личность столь интересная, героическая и трагическая одновременно! Разбирая вашу запутанную судьбу по звездам, я будто роман читала, даже несколько романов. Хотите, обозначу все препятствия, что ждут на пути, и вы достигнете своих целей гораздо быстрее?

– Нет, благодарю, мне по-прежнему нет дела до грядущих событий, а прошлое… – вздохнул сыщик, – прошлое я и так никогда не забуду. Но в настоящем деле вы и впрямь можете помочь, если знаете что-нибудь о Трисмегисте. Это персонаж древних легенд или реальный человек, живший когда-то?

– На этот вопрос невозможно ответить в двух словах… А хотите чаю? Я как раз заварила свежий. Присоединяйтесь!

Она указала на маленький столик, скорее даже лаковый поднос на изогнутых ножках, на котором стояли восточный чайник, приплюснутый, с тонким носиком, и две фарфоровые чашки из новомодного сервиза. Анна вышла из-за бухарского ковра, принесла третью, а заодно и пиалу с колотым рафинадом.

– Не понимаю, зачем добавлять эту белую дрянь в и без того совершенный напиток, но Нюта утверждает, что в Москве по-другому не пьют.

Обе женщины сели на подушки, подогнув под себя ноги. Мармеладов последовал их примеру. Мавританка открыла крышку чайника, прошептала что-то над облаком пара и только потом стала разливать ярко-красную жидкость. Сыщик вздрогнул: по цвету это было очень похоже на чудовищную смесь, которой набивали татуировку на затылке Сабельянова.

– Вы такого чая наверняка прежде не пробовали. Я завариваю кипятком лепестки суданской розы, – объяснила Марджиям. – Невыносимо прекрасный вкус!

Он сделал первый глоток, через силу, но потом пил уже с удовольствием. Ароматный, терпкий и с приятной для языка кислинкой, этот чай бодрил и освежал. Удивительно, что жители алжирской пустыни, пьют горячие напитки. В такой-то духоте…

– Но мы отвлеклись от главного, – Мармеладов осторожно поставил чашку на хрупкий столик. – Кто такой Трисмегист?

– Меня предупреждали, что вас нелегко сбить с толку, – губы за «шторкой» наверняка сложились в улыбку, в этом он мог поклясться, хотя сам и не видел. – О Трисмегисте я знаю не так много. Алхимики признают его своим главным божеством. Считается, что у него три воплощения. Гермес – покровитель магии и астрологии, ему поклонялись греки. Тот – бог мудрости и знаний в Египте, говорят, именно он убедил фараонов построить пирамиды.

– Это двое. А третий?

– Третьего пока нет. Его пришествия алхимики ждут тысячу лет. Кто-то уверен, что для явления третьей ипостаси нужен философский камень, другие пишут о тайных обрядах.

– Пишут?

– Приверженцы герметического учения оставили бессчетное число трактатов и до сих пор каждый год появляются новые книги. Прочесть их все – жизни не хватит. Поэтому существует тысяча противоречивых версий, магистры разных орденов ненавидят оппонентов и спорят до хрипоты, что лишь их слова – истина без капли лжи, а все прочие – обманщики и мракобесы. Хотя все они воруют идеи у позабытых сегодня халдейских астрологов, живших в незапамятные времена. Неприятные люди эти алхимики, я стараюсь держаться от них подальше, чего и вам советую.

Мавританка вновь наполнила чашки. Сыщик с интересом наблюдал за тем, как она пьет, чуть повернув голову и отодвинув шелковую ткань таким образом, чтобы не открыть своего лица мужчине.

– Прежде вы говорили, что алхимикам без надобности кровавые ритуалы, связанные с Зодияком.

Анна кашлянула и укоризненно покачала головой – что же вы обещание нарушаете?! Мармеладов подбирал слова, стараясь не упоминать жутких подробностей.

– Но если все-таки представить на минуту, что человек убивает людей древними артефактами, мечтая залить их кровью солнечный круг… Сможет ли он через это стать последним воплощением Трисмегиста?

Марджиям надолго задумалась, смешно морща лоб, потом неожиданно хлопнула в ладоши – на Востоке так отгоняют нечистую силу.

– Вы спрашиваете, верю ли я в то, что человек способен стать богом? Нет. Еще раз подчеркну: мы, астрологи – рациональные люди. Мы занимаемся не магией, а наукой. Вся эта обстановка, – мавританка обвела рукой ковры и позолоченные светильники, – никак не влияет на точность моих предсказаний. Я могу составлять гороскопы и в пустом кабинете. Сказочный антураж нужен берлинским бюргершам и московским купчихам, без этого они не поверят в то, что я сообщаю. Мы и денег с этих дурех берем так много, лишь для того, чтобы обустроить аляповатую роскошь, которая им по вкусу. Я готова поклясться: никакие ритуалы по Зодияку не приблизят третье пришествие Трисмегиста ни на секунду. Но алхимики, эзотерики и прочие мистики – как единоличные, так и сбежавшиеся в стаи, – считают иначе. Они верят в возрождение древней магии и ради этого порой устраивают оккультные эксперименты, от которых волосы встают дыбом. Бога они не сотворят, но впустить в себя дьявола вполне способны!

– Не к ночи будет помянут, – Анна перекрестилась и набросилась с упреками на сыщика. – Вот, до чего довели! Будто вашему расследованию от нервов бедной девочки польза какая-то сделается!

– Нюта, зачем ты взъелась на гостя? Он же Лев! А когда львы охотятся, то ни на что другое внимания не обращают. Пока он не загонит добычу, все беседы будут сводиться к одной теме… Г-н Мармеладов, даже не старайтесь это перебороть. Не получится. Зодияк – точнейший механизм, как часы. Даже лучше! На его ход человек повлиять не может, нельзя изменить движение солнца – ни ускорить, ни задержать, – и созвездия сдвинуть никому не под силу!

– Ни ускорить, ни задержать. Ваша правда. Я тоже много думал об этом и пришел к определенному выводу. Убийца, которого я разыскиваю, не сможет нанести следующий удар раньше или позже. Не сумеет переступить через собственную манию, ведь иначе нарушится «великий замысел». Стало быть, новое преступление он свершит лишь в тот момент, когда начнется астрологическое время Тельца.

– Это будет восьмого апреля, – подсказала Марджиям.

– В полночь с седьмого на восьмое, – уточнил сыщик. – Но как угадать место? Хм-м… Скажите, а если составить гороскоп Ираклия… Того негодяя, за которым я охочусь. Можно ли определить, где именно он будет в эту ночь?

Марджиям взяла карандаш и бумагу.

– Известны точная дата и время его рождения?

– Не известны.

– Увы! – у нее это прозвучало гораздо искреннее, чем у доктора. – Тогда я не смогу помочь в этом вопросе. Но не отчаивайтесь! Звезды предсказывают, что в этом деле вы добьетесь успеха. Как? Я не знаю. Но вы проницательный человек и наверняка придумаете способ изловить оккультиста. Хотя и заплатите высокую цену… Выпейте еще чаю! Может быть, остались другие вопросы, на которые я смогу ответить?

– Нет, – сыщик отхлебнул уже порядком остывший напиток и вдруг глаза его зажглись озорным блеском. – А хотя… Объясните, зачем вы скрываете русские корни, Марьяна?

Две чашки выпали из онемевших пальцев – Анна уронила свою на подушки и только расплескала, а прорицательница разбила хрупкий фарфор о край стола. Осколки брызнули во все стороны, самый крупный распорол ладонь барышни, но она, остолбенев от изумления, даже не попыталась остановить кровь. Мармеладов, не ожидавший такого развития событий, полез в карман за платком. Незадача! Сюртук-то остался в гардеробной…

Сыщик вздохнул, оторвал рукав сорочки и туго забинтовал рану.

– Простите, если напугал, – смущенно сказал он. – Разумеется, вашу тайну я не выдам. Но мне действительно интересно, как девицу из глухого уезда Московской губернии занесло в далекий Алжир?

Потрясенная Марьяна медленно, будто во сне, стянула головной убор, явив курносое лицо и золотистые волосы. На вид ей было около двадцати пяти лет.

– Откуда вы узнали? Как такое вообще можно вычислить без подсказок, – она с подозрением покосилась на компаньонку, но та была шокирована не меньше, и это убеждало в ее невиновности, – или без ворожбы?

– Моя ворожба заключается в наблюдательности и внимании к деталям. Я заподозрил это еще во время прошлого визита. Укололо одно несоответствие, но тогда все пытались разобраться в тонкостях астрологии, и мысль эта ушла на задний план. Потом обдумывать ее тоже было некогда – приключение в Покровском лесу, разгадка летописи на древних дощечках, погоня за убийцей. Но когда ехал в Смоленск, мысль неожиданно вернулась. Не зря я утверждал, что долгая дорога и тряска в экипаже помогают разложить все по полочкам, решение приходит само собой, под скрип колес. А подсказку вы сами мне дали. В первой беседе вы привели в пример крестьянскую одежду, помните? «Скорее баба повойник с поневой спутает»… Откуда такие познания у восточной красавицы, которая даже снега отродясь не видывала? Госпожа Крапоткина вас подобным словечкам научить не могла. Она дворянка, сама не разберет, где кичка[31], а где кокошник[32]. Так я понял, что вы выросли в русской деревне.

Девушка кивнула. Сыщик разглядывал впалые щеки, по-лягушачьи широкий рот, оспинки над верхней губой, оттопыренные уши – все эти изъяны, прежде надежно скрывал никаб.

– А сегодня еще раз в том убедился, когда вы назвали свою спутницу Нютой. Не Аней или Асей, как в дворянских семьях принято, а на деревенский манер. Это же сокращение от Анюты, верно?

Она снова кивнула.

– Я покрутил на языке ваше мавританское имя и, поверьте, разгадать этот ребус оказалось гораздо легче, чем деревяшки внуков Сварога. У нас принято переиначивать сложные для русского уха фамилии на свой манер. Грузин Цобелиани в одночасье становится Сабельяновым, а немец Мориц – Маврикием. Вы, наоборот, изменили привычное имя на заморское. Марджиям из Жугарофа. Я разобрал по созвучиям, и получилось, что вас зовут Марьяна. Родом вы из деревеньки Шугарово, так? Проезжал я однажды мимо тех мест, всего-то две дюжины домов. Оттуда до города Орана пять тысяч верст…

– Может статься, и поболее. Но я же не сразу к алжирским берегам отправилась, – разоблаченная мавританка окончательно успокоилась, хотя время от времени, по привычке, коверкала ударения, но тут же, исправлялась. – История моей жизни скучна и банальна, таких по всей России – как соленых груздей в бочонке. Небогатый помещик на старости лет схоронил властную жену, которую люто ненавидел. Взял в жены молодуху из бывших крепостных, им тогда как раз вольная вышла. Самому-то хотелось резвость свою на пару лет продлить, но про дочку малую не подумал – каково с мачехой жить. А мачеха оказалась двуличной дрянью. Пока отец рядом – целовала меня, как родную, волосы расчесывала да песни пела. Когда же он уезжал по делам, резко менялась. Оскорбляла меня всячески, шпыняла на каждом шагу и грозила: «Расскажешь кому – уморю!» А как исполнилось мне пятнадцать лет, поставила мужу условие: «Выдай-ка дочку замуж. Сколько лет нам еще кормить кобылу эдакую? Пущай муж об ней заботится. Или отправь работать, пущай сама на хлеб зарабатывает! А только чтоб духу ее в нашем доме не было!»

Марьяна не собиралась рыдать, но комок к горлу подкатил. Подруга сочувственно взяла ее за руку и легонько сжала. На беду это оказалась порезанная ладонь, и слезы из глаз все-таки брызнули.

– Отец повздыхал чуток, да и согласился. Я ведь ему всегда напоминала бывшую жену – похожи мы с матушкой, как две капли воды. К тому же новая супружница ему двух мальчишек родила – они-то наследники, а я – обуза. В ноги к нему кинулась: «Батюшка, родненький, умоляю! Не надо замуж! Отошли меня учиться куда-нибудь подальше – в Петербург или в Европу». Мне повезло, что тот год урожайным выдался. Сунул мне родитель кошель с деньгами на год вперед и отправил во Францию. Второй кошель, поменьше, дала его жена и прошипела вслед: «Живи там, ни в чем себе не отказывай, но сюда не возвращайся!» Золотом этим я протянула почти два года. Больше ни копейки отец не прислал, на мои письма ни разу не ответил. На что я могла рассчитывать – нищенка, недоучка, без роду и племени, в чужой стране? Прибиться к борделю в трущобах Парижа или наняться в служанки и молиться, чтобы хозяин не оказался насильником или иной мразью? Оба варианта казались мне одинаково унизительными.

Она вздрогнула от отвращения и надолго замолчала. Крапоткина нежно гладила ее плечи и спину, нашептывала что-то успокаивающее. Сыщик деликатно рассматривал сахарницу, ожидая пока Марьяна придет в себя. К тому моменту, как он сосчитал сколотые кусочки в пиале по десятому кругу, девушка снова заговорила:

– Пришлось продать за бесценок все, что у меня было – одежду, книги, украшения, оставшиеся от покойной матушки. Когда я выходила из лавки старьевщика, столкнулась нос к носу со старым алжирцем Зин-эт’дином. Продавец выбежал к нему навстречу, пал ниц, но звездочет даже не посмотрел в его сторону. Заглянул мне в глаза и спросил по-французски: «Ты веришь в предназначение?» Я испугалась, но прошептала: «Верю». Тогда он крепко взял меня за руку и повез прямо на вокзал. По дороге рассказал, что накануне составлял гороскопы и звезды дали ему знак – ровно в этот час и на том самом месте он встретит девушку, с которой достигнет наивысшей гармонии. Он говорил об астрологии, о движении небесных тел. Потом мы сели в поезд до Марселя, а оттуда отправились в Оран.

– Вы стали его женой? – уточнил сыщик.

– Ученицей – первой и единственной. Зин-эт’дину не нужна была жена. Он считал, что от близости с женщиной мужчины тупеют, а ошибаться в чтении звезд и предсказании судеб непозволительно. Звезды не соврали – жили мы спокойно и, представьте себе, в гармонии. Я проводила дни и ночи, изучая Зодияк. Три года назад звездочет умер, а я села в его кресло, расшитое древними символами. Тогда же придумала собственное правило: предсказания нужно выдавать маленькими порциями. Ведь если первый прогноз сбудется, люди за каждый последующий заплатят не скупясь. В Алжире никого не смущает, что я гьериб… Чужая. Но когда мы с Анной поехали в Европу, то придумали этот образ – Марджиям из Жугарофа. Ведь ни в Мадриде, ни в Вене, ни в Праге за предсказание русской девицы гроша ломаного не заплатят, зато экзотическую мавританку готовы осыпать золотом и драгоценностями.

– Но как вам удалось подделать цвет кожи? – полюбопытствовал Мармеладов. – Загар от солнца таким темным не бывает, да и сошел бы давно. Вы ведь не первый год путешествуете.

– Грецкий орех, – Марьяна обнажила в улыбке идеально-белые зубы. – Сок незрелых плодов я собираю в бутыль и везде вожу с собой. Добавляю в крем и натираю лицо, руки, живот.

– Хитро! Но на что вам сдались все эти сложности? Неужели так соскучились по родным снегам?

– Все эти годы я жила мечтой, что однажды появлюсь в доме отца, брошу ему под ноги мешок золота и скажу, как счастливо живу, каких вершин достигла, чтобы мачеху перекосило от зависти и злости, а батюшка зарыдал: «Прости, Марьяша…» Но я гордо уйду, даже не обернувшись. Минувшим летом мечта сбылась. Я нагрянула в Шугарово без предупреждения и знаете что выяснилось? Всю семью выкосила холера, вскоре после моего отъезда в Париж. Эпидемия. Получается, мачеха спасла мне жизнь, отправив подальше от дома, – она кусала губы, чтобы снова не зарыдать. – Хотела сразу вернуться в Алжир, но…

– Я предложила задержаться в Москве, – перебила Анна. – В Оране жизнь легка и чудесна, но я тосковала в этих песках по заснеженным долинам, по ледяным городкам на Масленицу. Хотелось бежать по сугробам, проваливаясь по колено, а кое-где и до пояса, ловить ртом снежинки, как в детстве… На чужбине особенно не хватает русской зимы!

– Полугода для утоления ностальгии вполне достаточно. Меня уже тошнит от злобных старух, бормочущих вслед ругательства, от уличных прилипал с их сальными шуточками, от пьяных хамов и пустомель. О, как же любят в России почесать языками! В Магрибе люди не в пример молчаливее, говорят редко, обдумывая каждое слово. Тоже хватает глупцов, – усмехнулась прорицательница, – но когда они молчат, то кажутся умными.

«Все-таки эта девица – истинная мавританка, не лицом, так по настроению, и уже давно определила, где ей удобнее да уютнее», – подумал сыщик, но вслух сказал:

– А по мне, пусть лучше болтают. Если русский народ хотя бы на день разом замолчит, то уже к вечеру крепко задумается. И чем это закончится – всеобщей гармонией или катастрофой не сможет предсказать ни один звездочет.

– Как бы то ни было, но через неделю мы уезжаем, – отрезала Марьяна. – Так что тайну мою вы можете раскрыть кому угодно.

– Тогда, с вашего дозволения, удивлю Митю. Помните его? Почтмейстер, с усами… Он хотел спросить, как держится рубин в вашем пупке, но постеснялся.

– Нет-нет, пусть хотя бы один секрет останется для вас нераскрытым!

Она щелкнула по камню ногтем большого пальца и засмеялась.

XVIII

– Это что же получается? Подменный альпинист, фальшивая книга, а теперь и мавританка не настоящая?! Все притворяются и выдают себя за других, – Митя остановился на размытой тропинке, но вязкая грязь поплыла под ногой, он заскользил и вцепился в плечо доктора. – Признайтесь, Вятцев, а вы точно хирург? Или тоже скрываетесь за маской?

– Не знаю, как сподручнее доказать свою профессиональную состоятельность. Давайте я вам ногу сломаю, а потом вылечу. Или приезжайте сегодня на вскрытие, если покойников не боитесь.

– Нет, уж лучше без этого обойдемся, – почтмейстер вздохнул и двинулся дальше.

– Я с первого дня твержу, что все эти Зодияки и гороскопы – выдумка мошенников! Изучая физиологию людей, родившихся летом и зимой, я не замечал между ними существенных разниц. Да и откуда им взяться? Всех бабы рожают одинаково. Ладно бы у Стрельцов обнаружилось три сердца или Рыбы дышали жабрами – это, безусловно, повлияло бы на судьбу! А всякие там планеты, звезды и солнечные зайчики… Чепуха же. Как считаете, г-н Мармеладов?

Сыщик, шагавший впереди, не ответил.

С самого утра бродили они по берегам Яузы, а теперь поднялись на Вшивую горку. Прозвище это прицепилось к холму с незапамятных времен, и толковали его по-разному. Вроде как прежде здесь жили швецы, которые ловко управлялись с иглой, и вся Москва съезжалась на эти узкие и кривые улочки, заказывать одежду. Поэтому, дескать, правильнее говорить Швивая горка, просто портняжки чуть исказили название, чтобы людям легче запоминалось, да и языку удобнее произносить. Не верьте в подобную чушь! Нет, конечно, народ наш любит, когда полегче да поудобнее, но сами скажите, вот вы разве поедете за кафтаном на Вшивую? К вшивому мастеру? Вряд ли. Побрезгуете. А одежные умельцы выгоду свою знают, ни за что не стали бы такие шуточки отчебучивать.

Другая версия утверждает, что аккурат через горку проходила дорога в Шиву, бывшую столицу Хорезмского ханства. Да только кому до той Шивы дело есть? Город далекий и не нашенский. Даже появись у кого-то надобность ехать туда, все одно дорога сперва приведет к Рязани. Потому все и знают ее как Рязанскую. Мы же Смоленский тракт не называем Берлинским, правда? Хотя рано или поздно по нему и до Берлина получится дойти.

А еще говорят, раньше, при царе Алексее Михайловиче, здесь чертополох разросся – взрослому косарю в пояс. По тем временам этот сорняк называли «ушь», оттого и горка «ушивая». Да только и по сему поводу имеются сомнения. Двести лет в округе нет ни травинки, ни дерева приличного, – все застроили, вымостили и оборудовали каменными бордюрами. Серое убожище, куда ни глянь, даже тот отрезок Садового кольца, что проходит мимо – единственный, где вообще нет садов.

Возможно, ближе всех к правде самое простое объяснение: вшей в окрестностях развелось – тьма. Однако все толкователи сходятся во мнении, что мерзостные насекомцы отношения к топонимике не имеют. Ведь если учитывать карту распространения докучливых паразитов, то любой из семи московских холмов можно называть именно так.

– Ходим, ходим… Больше трех часов уж топчемся по этому… – переходя улицу Митя наступил в лошадиный навоз, раскатанный тележным колесом, и теперь сердито ворчал. – Толку никакого! Скажи, братец, что ты хочешь отыскать?

– Зацепку. Все иные способы я уже перепробовал, – Мармеладов отвечал спокойно, но в его движениях, повороте головы и в том, что он избегал смотреть в глаза приятелю, угадывалось отчаяние. – Нам известна точная дата нового преступления, а вот место – лишь примерно. Я лишь знаю, что убийство случится на этом берегу реки. Ираклий движется по кругу, стало быть, очередной удар нанесет именно здесь. Но где? В каком дворе? За какими воротами? На плане, что мы купили, дома не прорисованы. Потому и ходим вокруг. Присматриваемся. Может быть, заметим нечто необычное или след Сабельянова встретится.

– А может и сам Ираклий попадется!

– На такую удачу я, признаться, не рассчитываю. Убийца если и выберется из своего логова, то только ночью. Ему во тьме привычнее.

– Вот именно ночью! – возбужденно заговорил доктор. – Он затемно вломился в прозекторскую и выкрал тело прадеда. Э-э-э… То есть кто-то выкрал и я решил, что это ваш злодей родственничка похоронить задумал. А я уже обещал показать горца знакомым профессорам. Все-таки не каждому врачу выпадает в жизни шанс анатомировать тело столетнего человека.

– Фу, Вятцев, снова завели про жмуриков! – побледнел почтмейстер. – Меня и так подташнивает от всех этих брожений, а вы еще добавляете. Но постойте-ка! Раз изувер только по ночам выползает, может и нам логичнее устроить променад после заката? Или уже пора рассказать все полиции, пусть устроят облавы. А на этих улицах патрули удвоят.

– Нет смысла полицию звать, – покачал головой сыщик. – Они сперва не поверят, станут отнекиваться. Не потому, что ленивы и тяжелы на подъем, – хотя и не без этого, – просто сама история настолько невероятна, стороннему наблюдателю покажется выдумкой. Потом кто-то из высоких чинов проникнется, пошлет на этот холм сотню мундиров. Мы и шагу не пройдем, чтобы не запнуться о погоны. В итоге убийца ускользнет незамеченным.

– Так зачем сообщать им подробности? Можно просто шепнуть околоточному надзирателю, что душегуб прячется в одном из домов близ Николы Болвановского, – Вятцев кивнул на церковь с пятью маковками и стрельчатой колокольней. – Они-то все равно Ираклия ищут.

– За что? – удивился Митя.

– За убийство в торговых рядах. Сторожа вернулись под утро, видят – окно разбито, занавеска сорвана, у печи труп лежит. Кликнули городового. Тот говорит: «А с кем оставался старик?» Те описали Сабельянова. По приметам его и ищут.

– Не найдут, – отмахнулся Мармеладов. – Ираклий умен, а пуще того – хитер, стало быть предполагает такое развитие событий и на людях без грима не покажется. Да и зачем бегать туда-сюда?! Он уже давно выбрал место, наметил жертву, а уж орудие убийства приготовлено три тысячи лет назад. Осталось дождаться нужного дня.

Сыщик присел на корточки у глухой стены каменного дома. Навалившаяся усталость граничила с безысходностью. Лягушонок, упавший в крынку молока, барахтался, барахтался, сумел сбить масло, но вдруг осознал, что его засасывает в этот мягкий желтый комок, а выбраться сил уже не осталось.

– Эх, заглянуть бы в голову безумца! – воскликнул доктор, и все поняли, что это не просто фигура речи, он и впрямь хочет изучить мозг убийцы. – Уникальный экземпляр! Совсем не стыдится своих деяний. Неужто и вправду не считает, что творит злодейства? Или это всего лишь поза?

Мармеладов вспомнил спокойный и самоуверенный взгляд преступника, и по спине прокатилась ледяная волна.

– Он чувствует себя великаном. Но не среди людей, нет. Он великан среди лилипутов. Не пять, а все десять аршин разницы! Не замечает никого внизу – давит, топчет без всякой жалости. Потому и ходит по Москве широким кругом, будто солнце, выбирая дом для очередного убийства.

– Но по какому принципу?

– Кабы знать.

– Вот вы не верите, но что если, – почтмейстер понизил голос, – он и вправду великую силу обретет. С таким-то апломбом! Куда двинет? В цари? А может, захочет всю Европу под себя подмять?

– Европу, и Китай с Индией, и Америку.

– Скажете тоже! Да кому Америка-то нужна? – возразил Вятцев. – Все влияние в мире лишь от России да Европы проистекает.

Двинулись дальше, поглядывая на обе стороны улицы. Особняков здесь не было. Домишки, вперемешку каменные и деревянные, жались друг к другу, иной раз не оставляя просвета, но чаще все же разделенные узким проулком – еле втиснешься! – или неприметным тупичком. Строения низкие, редко где увидишь третий этаж, оттого хозяева испытывали жгучую потребность украшать их причудливыми вывесками – в этом они ничем от людей не отличаются, недорослики тоже любят надевать яркие жилетки и облепливать мундир орденами. Вот на всю ширину фасада вытянулась жестяная лента: «Иван Кисин и сыновья. Гончарная артель». Давно висит, краска местами облупилась, стало быть, дети Кисина уже подросли и лепят вовсю, помогают родителю. Судя по тому, что комнаты в доме не сдают другой артели, дело ведут прибыльно, а вывеску не подновляют, чтобы ворье не зарилось да мздоимцы не приставали. В соседнем здании недавно – свежайшая витрина! – открылось «Образцовое гигиеническое прачечное заведение», где производится – и об этом заявляют строчкой, раздувшейся от гордости, – «СТИРКА БЕЛЬЯ БЕЗ ЩЕТОК!» А на крыше дома напротив болтаются две дюжины разноцветных лоскутков, словно сигнальные флажки на мачте корабля, тут и без пояснений ясно: «Склад мануфактурных товаров! Шерстяные и шелковые ткани». На удивление, нигде поблизости не встречались бакалейные лавки, коих обычно везде натыкано с избытком. А нет, есть и такая. За поворотом. Предлагает «… не токмо сыры всех сортов…», но и что-то еще. Митя не успел прочесть, поскольку увидел нечто более интересное:

– О, портерная! – и устремился в боковую улочку, приговаривая на ходу. – По глоточку, а? Заодно и отдохнем маленько. Умаялись ведь бродить!

Окна бревенчатой избы подмигивали прохожим – один ставень закрыт, создавая приятный полумрак внутри, другой – нараспашку, чтобы все могли увидеть надпись на стекле: «Кружка за 5 копеек! Две кружки за 9 копеек!» Дубовая дверь украшена резьбой: полкан с бородой в три локтя топчет копытами крылатого волка с головой мужчины в завитом парике. Очевидно, художник черпал вдохновение в том же самом заведение, большими пенными кружками. Никаких надписей над входом не наблюдалось, да и ни к чему они – наливают ведь не только грамотным, картинки достаточно. На круглом щите красный рак вынырнул из серебристой чарки, а в клешнях держит по бутылке пива. Заходи, честной народ!

У крыльца топтались две бабульки в платках. Приметили Митю. Заголосили, но не взахлеб, а по очереди, в заранее оговоренном порядке.

– Картофель горя-а-а-чай! – старуха приоткрыла корзинку, выпуская душисто-укропное облачко пара. – Не желаешь, касатик? Яйца печеные опять жа имеются.

– Огурчиков возьмите. Полдюжины на копейку, – у этой корзинка с промокшим дном, с которого срываются соленые капли. – Берите, у меня ядреныя. Будете довольны!

– Да нам ни к чему, – почтмейстер увернулся от заступивших дорогу торговок. – Мы же по глоточку всего.

– Смотри, касатик, не пожалей опосля! – картошечница сплюнула под ноги, кольнула хищным зраком Мармеладова, а на доктора и вовсе не взглянула.

– Ого, какие тут привратницы, – хохотнул Вятцев, пригибаясь в дверях, чтоб не удариться о притолоку. – А за стойкой, поди, шикарная мидинетка[33] сидит. Для контрасту.

Про контраст угадал, но в остальном ошибся. Буфетчица оказалась огромного размера жабой, втянувшей уродливую голову в кружевной воротник. К нижней губе прилипла папироса, которой она поминутно затягивалась, а дым выпускала через ноздри с шумным «фырхш-ш-ш». Индиговый балахон скрывал расплывшуюся фигуру, но студенистые руки со вспухшими венами выставлял напоказ. Пантагрюэльша не спешила приветствовать посетителей: сами подойдут, не переломятся. А обидятся – скатертью дорога!

Мите захотелось немедленно уйти, но желание утолить жажду все же пересилило.

– «Золотой ярлык» есть? – спросил он деловым тоном, подойдя к стойке.

– Есть-то он есть, да не в любую глотку захочет влезть! – голос у жабы был тонкий, хотя и с хрипотцой. – Нам с Трехгорки привозят в бутылях. Фырхш-ш-ш. Кажная встанет тебе, гусарик, в четырнадцать копеек.

– Бутылка надежней. Хоть и дороже, зато не балованное.

– Вроде усы уже седеют, а понимания не имеешь. Ты лучше на те же деньги возьми сразу две кружки, и на сдачу – так уж и быть, – «мерзавчик» добавлю. Фырхш-ш-ш. Чтоб покрепче шибануло.

– Ах ты, ведьма! Водкой из-под полы торгуешь? Угоришь через это дело, как есть угоришь.

– А ты что ли городовой? – огрызнулась жаба. – Кокардой не вышел Нифонтовну стращать!

Она облизнулась, прилепила к губе новую папироску. Долго чиркала спичкой. Закурила и сказала примирительно:

– Так что, наливаю две кружки? Фырхш-ш-ш. У меня хорошее, «Венское» да «Староградское».

– Э-э-э, давай какое потемней! И закусить. Раков нет?

– Ишь, раков ему! – всплеснула холодцами тетка, нарочно повышая голос, чтоб повеселить немногочисленных завсегдатаев. – Раки сейчас не по сезону. Вот, держи.

Она бахнула на поднос блюдце с черным сухарем, порезанным на мелкие дольки. Сыпанула поверх горку соли.

– Могу добавить пару колец «Углицкой». За отдельную плату.

Митя посмотрел на заветренный срез колбасы и счел за лучшее отказаться. Он уже сто раз пожалел, что не купил у входа чего повкуснее. Сбегать на крыльцо? Пять шагов всего. Но представив язвительные замечания старух по этому поводу, вздохнул и заграбастал поднос.

– Хоть апельсик возьми! Кислый, а вместе с тем и сладенький. Само то с пивом. Не?

– Не!

Почтмейстер перенес кружки и тарель с закуской на круглый стол в середине комнаты. Железный барабан с мраморной крышкой, такой невозможно расколоть или сжечь в пьяном угаре. Скамеек или стульев, равно как и другой мебели, в портерной не было.

– Тоже удовольствие… Стоя пить, – ворчал Митя, погружая усы в пену.

Сыщик огляделся. Пустые стены, без единой картинки – нет даже традиционных для любого питейного дома иллюстраций из журналов, пришпиленных кнопками. Лужи на полу, в которых плавают рыбья чешуя и окурки папирос. Хмурый трубочист. Простуженный чиновник поминутно сморкается в два пальца и вытирает их о штаны, стараясь делать это как можно незаметнее. Купец второго, а пожалуй, даже третьего разбора, уныло уперся локтями в каменную столешницу и раскачивается из стороны в сторону.

– Они нарочно сделали обстановку неуютной, – резюмировал Мармеладов. – Так ты больше пива закажешь.

– От тоски что ли? – фыркнул Митя.

– Вроде того. Чистая психология. Сядешь ты, спину расслабишь. Ноги вытянешь, а если есть скамеечка, как в «Павильоне» на Патриарших прудах, то и взгромоздишь их повыше. Будешь неспешно потягивать «Баварское». А здесь, не чувствуя комфорта, да на ногах – вон, гляди, в три глотка осушил кружку. И сразу за вторую принялся.

– Так ведь мы сейчас просто торопимся, вот я и усердствую… А так бы не спешил. К тому же в «Павильоне» я против здешних двух, могу три кружки выкушать. Ресторации с этого выгоды больше.

– А вот и нет. Ты у них просидишь час. Кресло занимать будешь. Зайдут в это время иные клиенты, им скажут: «Занято тем усатым господином, простите великодушно». В итоге за час только три кружки и продадут. Здесь же ты употребишь за четверть часа и пойдешь либо за добавкой, либо восвояси. Новый пьяница встанет на твое место. Выходит за час восемь кружек против трех.

– И все это только потому, что задницу некуда усадить?

Почтмейстер запрокинул голову, допивая пиво. Промокнул усы рукавом. Покосился на жабу за стойкой.

– Ох, плутня! Хорошо придумала. А чего же тогда столик маленький поставила? Вот сейчас все места заняты, куда те двое сунутся? – он повел бровями, указывая на мастеровых, вошедших в пивную. У одного фартук был весь в ошлепках засохшей глины, у другого перемазан красками. – Готов спорить на любой заклад, что это сыновья Крысина из артели. Помнишь, вывеску неподалеку?

– Кисина, – поправил сыщик. – А со столом ты не прав: эта затея еще интереснее. Публика сюда заваливается грубая. Вот сейчас гончары к стене отойдут, по кружечке выпьют, и оттуда будут буравить застольников злыми глазами. Кто послабже нервами – испугается, ведь эта парочка захочет добавки, а во хмелю и поколотить может. Поэтому, когда они к жабе потянутся, сопливый мигом сбежит, да и купец, пожалуй, к дверям кинется. Смотри-ка, даже у доктора нашего коленки дрожат. Возился у стойки с газетами, а как зыркнули на него Кисины – ретировался.

Вятцев и впрямь струхнул, но желая сохранить лицо, сделал удивленный вид и помахал разлохмаченным журналом.

– Удивительное открытие, гос-спода! Не чаял обнаружить тут подшивку «Летающих листьев». Зачем их выписывают? «Живописное обозрение стран света» или «Зритель» – это я могу понять. А «Листья»… В портерной сплошь рожи-то наши, а журнальчик на немецком языке!

– Там картинки веселые. А карикатуры наш народ и без перевода понимает, – подмигнул Мармеладов. – Особенно про Бисмарка. И еще на Земляном валу полно немецких инженеров, негоциантов – хотя эти вряд ли в такую дыру пожалуют, – и фабричных бригадиров.

– О, снова немцы! – оживился Митя, чувствуя прилив пивной удали и раздумывая, не заказать ли третью кружку. – Может все-таки имеют они отношение к Зодияку?! Просто мы чего-то не ведаем, оттого и не понимаем…

Толкучка у стола расступилась. Чинуша, как и было предсказано, дал деру, а купец просто подвинулся к трубочисту. Оба скрипнули зубами, когда их рукава соприкоснулись. Но досада в этом скрипе прозвучала разная, – одному покой нарушили, а другому придется сажу оттирать, так сразу и не угадаешь, для кого неудобства вышло больше.

Гончары хмыкнули. Звякнули. Ополовинили. Достали из карманов печеные яйца и огурчики.

– А вы, смотрю, в этой портерной частые гости, – ухмыльнулся почтмейстер. – Знаете, что закуска тутошняя – дрянь.

– Так здесь и пиво не лучше, мил-человек, – отозвался тот, чей фартук вымазан в глине.

– Никшни, брательник! – одернул его красильщик. – Ежели водой не разбавлять, так любое пиво – диво. Даже калужское.

– С калужским это уж ты хватил. Но я у Нифонтовны и глотка бы не выпил, коли за это деньги пришлось бы платить. А на халяву и уксус сладкий.

– Это как же – на халяву? – заинтересовался купец.

– Никак! – цыкнул на него гончар.

– Да понятно как, – сыщик кивнул на входную дверь. – Вывеску вы лепили? Отлично вышло, рак прямо настоящий, кажется, что усами шевелит. А расплачивается хозяйка пивом. Думаю, и закуска вам за так достается. Это же ваши тетки торгуют? Или бабушки? Чужих хозяйка давно от порога погнала бы, а этих не трогает. Стало быть, либо делятся с ней прибылями – но что там делить с копейки-то? – либо уговор такой: не трогать старух.

– Шайта-а-ан! – уважительно протянул Кисин, который стоял поближе. – Ух, по душе мне такие фокусы! Ты, мил-человек совсем как этот… Про которого в газетах писали. Ну, помните, он турецкого шпиона в Москве изловил? Фамилия такая сладкая… Марципанов?

– Мармеладов, – подсказал его брат.

– Точно!

– Так это же, – начал доктор, но получил ощутимый пинок в лодыжку и сразу осекся, сделал вид, что нужно срочно отнести журнал на стойку.

Гончары переглянулись и зашептали, косясь на жабу – не услышит ли.

– Ладно уж, раз ты такой прозорливец, скажем в чем секрет. Уговор у нас с Нифонтовной простой: мы ей бесплатно вывеску лепим, а она нас за то месяц пивом угощает. Ну и бабок не шугает из-под окон. Все ты правильно угадал. Но есть один моментик. Кружку и рака мы нарочно делаем пустыми внутрех. Оболочка тонкая, недели три держится, а после чуть ветер посильнее об стену шваркнет – в черепки! Хозяйка за нами посылает: «Пейте сколько влезет, только сделайте новую!» А ежели слишком долго, значится, не разбивается, и у нас в связи с этим засуха… Так мы ночью камешек кинем, и утром опять в королях ходим!

– Это вы славно придумали, – одобрительно загудел Митя. – На каждую выжигу найдется кто похитрее.

– Вот надоумит кто-нибудь Нифонтовну повесить кованую вывеску, – щелкнул пальцами сыщик. – тогда и кончится ваше раздолье.

– Тс-с-с-с! Не приведи Господь, – братья перекрестились и допили остатки. – Ну, бывайте здоровы. Нам в мастерскую вертаться пора. А то батька сюда нагрянет, за волоса потащит.

Вятцев достал из жилетного кармашка свой хронометр. Присвистнул.

– Почти час дня! Мне в больницу надо ехать. А вы еще побродите или извозчика на всех разделим. Они сейчас ломят, как бешеные… Ай! Что вы делаете?

Мармеладов выхватил брегет из его руки. Не говоря ни слова, достал из кармана иллюстрированный план Москвы и расстелил на мраморной столешнице. На углы поставил по пивной кружке, чтобы не загибались.

– Что вы как сорока! Все блестящее на лету хватаете. Попросили бы. Что же я, откажу…

– Помолчите. Не сейчас.

– Но мои часы…

– Именно! – воскликнул сыщик. – Часы!

Он покрутил колесико, передвигая минутную стрелку к пятерке.

– Я все размышлял, как же Ираклий выбирает адреса для принесения ритуальных жертв? Понятно, что он разделил круг на двенадцать равных частей. Но как добиться точности, не усложняя жизнь лишними расчетами? Ведь, скажем потеряет Сабельянов карту… Он ведь годами свой план вынашивал, столько раз переезжал – на Кавказ, на раскопки, в Москве квартиры менял. Как очертить новый круг и чтоб все сектора совпали? А вот как!

Брегет лег циферблатом вверх в самый центр окружности, нарисованной на карте.

– И чего же я раньше не сообразил?! Марьяна ведь сравнивала Зодияк с часами!

Сыщик покрутил золоченый корпус, совмещая галочку, отмеченную на Малой Дмитровке, с цифрой двенадцать.

– Здесь обнаружили труп Стрельца. Дальше по кругу – цифра один. Совпадает с Козерогом. Двойка, тройка – идеально легли, А вот четверка… Чуть сместили точку на карте. Видимо, дом на Сыромятне не тот отметили.

Он достал из кармана огрызок карандаша, исправил прежнюю оплошность.

– Теперь самое важное!

Грифель провел линию вдоль минутной стрелки, через цифру пять и далее, до самого круга. На пересечении Мармеладов поставил жирную точку.

– Это рядом. За Таганской площадью!

XIX

Нарисованный луч привел на перекресток.

– Эх, незадача! – воскликнул Митя. – Четыре дома на четырех углах. И какой же выбрать?

Сыщик прошелся по нечетной стороне, приглядываясь к фасадам. Деревянный сарай пыжился произвести достойное впечатление, однако даже прибитый на крышу диван с надписью «Мебеля на заказ от надежных столяров» не спасал ситуацию. Его затмевали, подавляли и унижали купеческие палаты. Двухэтажный дворец с оригинальной надстройкой выделялся уже одной лишь причудливой лепниной в стиле барокко – пройди хоть всю Таганку, ничего подобного не встретишь! – но кроме того, по всему карнизу шла аршинная вывеска: «Фабрикант Гребенщиков. Фарфоры и лучшие фаянсы! Поставщик двора Его Величества». Последняя фраза выписана красными буквами, на зависть соседям. Этот козырь не сумели бы перебить ни торговцы модными шляпами из Панамы по удивительно дешевым ценам, ни кустари, предлагавшие земледельческие машины с гарантией. Мармеладов осмотрел их бледные лавки на противоположной стороне улицы. Вернулся к палатам. Заглянул в широкое окно и подозвал своих спутников:

– Тут он и положит следующую жертву!

– Точно?

– Восьмого апреля знак Тельца начинается, а здесь… Да вы сами посмотрите!

Прямо напротив входа бодались два быка саженной высоты. Левый был черно-белый, а правого раскрасили красным и синим. Скульптуру эту изготовили лет десять назад, к мануфактурной выставке, чтобы показать несокрушимую крепость русского фаянса, а после привезли из столицы и долго ломали голову, где ее лучше установить – в фабричном дворе или на крыше одного из цехов, но так и не решили. Тогда хозяин велел занести рогатых в дом, пусть-де временно постоят в передней. Они и прижились насовсем.

– Стало быть, сюда Ираклий и нагрянет. Надо Гребенщикова об угрозе предупредить!

– Знавал я в Петербурге одного Гребенщикова, – вспомнил Митя. – Песни сочинял приятные, хотя голосом Бог не наградил…

На торопливый стук вышел слуга. Проводил визитеров в диванную комнату – «Туточки погодьте!» – а сам ушел с докладом.

– Сегодня второе, – доктор считал в уме, но и пальцы для удобства загибал, – еще почти целая неделя до срока.

– Успеем ловушку подготовить.

– Уже придумал? – оживился почтмейстер, поворачиваясь к сыщику. – Сработает ли? Ираклий после схватки в торговых рядах сообразил поди, что ты его по карте выслеживаешь. Думаю, злодей понимает, что мы и сюда придем за ним.

– Верно, и обычный убийца наверняка выбрал бы другой адрес или просто плюнул на всю эту историю. Жизнь и свобода всяко дороже. Но Сабельянов – безумец, мания им овладевшая уже не позволит свернуть в сторону. Так что он придет, обязательно придет. Но изобретет какой-нибудь выверт, чтобы нас отвлечь.

– Он ведь может убить где угодно, как прежде делал, а потом приедет сюда на телеге и, не останавливаясь, сбросит мертвяка у входа, – предположил Вятцев.

– Мы тогда в погоню поскачем, – азартно воскликнул Митя. – Я коней раздобуду, верхом любой экипаж нагоним.

– Да, скакуны не помешают, – согласился сыщик. – Но тело своей жертвы Ираклий подтащит прямо к быкам. Для него это уникальная возможность усилить ритуал. Представляю, как он затрясся от радостного возбуждения, когда увидел статую. Больной разум способен разглядеть в этом не просто совпадение, а перст судьбы. Доказательство того, что выбран правильный путь и заветная цель близка.

– Разве смерть старого горца не прервала цепь жертвоприношений по Зодьяку? – спросил доктор. – Ведь теперь некому делать татуировки на голове убийцы.

– Кровавые рисунки – это не часть древнего обряда. Ираклий украшал лысину из сентиментальных чувств. Хотел, чтобы загубленные души разделили с ним бессмертие. Так он сам говорил. К тому же найти нового подручного труда не составит. В нашей славной империи нет недостатка в людях, которые удавятся за копейку, а каждый второй из них за ту же копейку способен мать родную удавить.

– А если Сабельянов и вправду не один нагрянет? – покачал головой Митя. – Может все-таки привести взвод полицейских с ружьями?

– Присутствие целого взвода мы скрыть вряд ли сможем. Будет не засада, а карнавал. Справимся вдвоем.

– Втроем! – в голосе хирурга звучала обида.

– Разумеется, втроем. Этот дом отлично подходит для засады. Все окна решетками забраны. По обе стороны – фабричный забор, а за ним бродят охранники с берданками и еще дюжину злющих собак выпускают на ночь. Пройти можно только через парадную дверь. Здесь мы его и встретим.

Лакей вернулся и затараторил:

– Кирилл Афанасьевич велел передать, что нонеча не готов к приему делегациев. Засим просит подняться в кабинет токмо одного, а прочим подать чаю. С сушками.

– Ежели с сушками, то я остаюсь! – Митя, слегка захмелевший от пива, говорил громко и развязно. – А вы, Вятцев, я смотрю, в больницу уже не спешите?

– Ах да, верно! – спохватился тот. – Поеду, гос-спода. Но вы уж сообщите потом, что за ловушка для убийцы готовится. Заезжайте вечером ко мне, в покойницкую…

– Нет, уж лучше вы к нам! – захохотал почтмейстер.

Мармеладов молча пожал руку доктора и вышел вслед за слугой.

Вскоре он убедился, что фабрикант отказал в приеме не из-за присущей всем купцам спеси, наоборот, о гостях заботился. В тесном кабинете троим посетителям не хватило бы места, а комфорт мануфактур-советник ценил больше всего на свете. Сам он сидел в широком и мягком кресле, одетый домашний сюртук из стеганой фланели. Макушку грела курительная шапочка, с двумя кистями. На столе перед ним сгрудились разноцветные осколки посуды и печных изразцов, переломленные пополам глиняные трубки и обезглавленные статуэтки. Гребенщиков брал черепки по очереди педантично осматривал сколы под увеличительным стеклом. После чего большую часть бросал в огромный короб, где они с громким дребезгом превращались в хаотичное крошево. Но те фрагменты, что заинтересовали, откладывал на широкий лист плотной бумаги.

– Чем эти, избранные, лучше остальных? – спросил Мармеладов.

– Лучше? Наоборот, хуже. Эти, – фабрикант похлопал по мусорному коробу, – хоть бьются естественно. А эти – аномалия. Тут налицо ошибки: либо глины пожадничали, либо рано с обжига сняли… Еще один такой кусок найду и устрою бригадиру выволочку. Я ведь в цех прихожу без упреждения, хватаю все, что под руку попадется. И нещадно бью…

– Бригадира?

– Зачем бригадира? Товар. Вы еще, пожалуй, решите, что я самодур. А у меня продукт и без того хрупкий, поэтому выбраковки не потерплю! Вот, хочу котиков в продажу запустить, но шеи слабые. Чуть что – хрусть и пополам, – он повертел отколотую голову с острыми ушками и зелеными глазами. – Как думаете, станут котиков покупать?

– Мещанки любят котиков, – пожал плечами сыщик.

– А купчихи, будто, не любят? А дворянки? Все любят котиков. По рублю с полтиной поставлю.

– Дорого. Живых-то можно бесплатно набрать в любой подворотне.

– Живого кормить надо. Дороже выйдет.

– Зато котейка свернется в клубок у хозяйки на коленях, помурлычет…

– Ваша правда. Но ежели баба живого котейку любит наглаживать, так она вернее фаянсового купит. Ставлю по два рубля! Только шею сперва укрепим, – Гребенщиков швырнул осколки в короб и отряхнул ладони. – Но вы ведь не про живность мяукающую пришли беседовать. Чего же надобно?

Мармеладов описал события последних месяцев, не упоминая Зодияк, чтоб не тратить время на лишние объяснения. Да и поверить в мистическую подоплеку человеку стороннему, не пережившему приключений, выпавших на долю сыщика и его друзей, будет непросто. Того и гляди, самого рассказчика примет за сумасшедшего… В кратком изложении Сабельянов предстал злодеем, который убивает людей в определенных местах под влиянием странной мономании.

– …Вот так адрес ваш и обнаружили. Надо закрыть фабрику на три дня, с седьмого по девятое. Отнеситесь со всей серьезностью к этим словам. Мы имеем дело с одержимым.

Фабрикант выслушал внимательно и даже заинтересованно, но потом нарочито зевнул и сказал блеклым голосом:

– История занимательная, да… Но как она меня-то касается?

– А вы когда родились?

– На Николу-зимнего.

– Тогда лично вам угрозы нет. Убийца выберет одного из рабочих, если они прежде не покинут фабрику. Смерть эта будет на вашей совести.

– Вы совесть мою не вмешивайте. Лучше расставьте на те самые три дня полицию вокруг моего дома. Цепью!

– Не выйдет, Кирилл Афанасьевич! Преступник умнее всей полиции вместе взятой, а сверх того, коварен и изворотлив. Порой я ставлю себя на место обычного убийцы и могу понять его мысли, предугадать дальнейшие действия. А с этим изощренным гадом так не получается! Если сделать по-вашему, Сабельянов увидит оцепление вокруг дома и ускользнет, да еще непременно каверзу учинит. Нет, его надо взять хитростью.

– Господин Мармеладов, я вам как на духу скажу: все эти ваши погони, ловушки, ой, ай, держи-хватай… Мне это ни к чему. Мальчишки пусть тешатся, играют в «казаков и разбойников». А я человек деловой, мне фабрику останавливать никак нельзя. К тому же я вас совсем не знаю. Первый раз вижу. Не обижайтесь, но вдруг вы по наущению конкурентов меня стращаете? Я народ распущу, а они подхватят. К тому же то, что вы видите как благо для рабочих, оно ведь и не благо вовсе. У них оплата поденная, три дня простоя выйдут боком. Если вся угроза в том, что кого-то вдруг убьют – уверяю, люди сами не захотят уходить. Пришибут-то одного, а кормить семьи надобно всем.

– Но разве вы не можете оплатить им эти дни, чтобы свести риск к минимуму?

– Такой ценой? Еще не хватало. Считайте меня бездушной падалью, но я скажу прямо… Жизнь одного работяги не стоит трехдневных зарплат целой фабрики.

– Но…

– Нет, и не уговаривайте. Вы преступника упустить не хотите, а я – прибыль.

Гребенщиков сердито схватил осколок расписной тарелки и уставился на него в лупу. Все дальнейшие аргументы он игнорировал, а потом и вовсе повернулся боком, давая понять, что сыщику здесь больше не рады.

– Но останутся ли высокими прибыли, – сощурился Мармеладов, – когда с вывески на вашем здании исчезнет надпись «Поставщик императорского двора»?

– Отчего же она вдруг исчезнет? – фабрикант зыркнул исподлобья и раздраженно смахнул со стола черепки.

Вопрос задел за живое: больше двадцати лет он подавал прошения, во всех промышленных выставках участие принимал, с дворцовых интриганов за товары брал гроши, а им, напротив, совал пачки ассигнаций, чтоб поспособствовали.

– У меня есть связи в столице и я надежно осведомлен, что супницами моими при дворе вполне довольны. Это фарфоры пусть спорят, у кого блюдце тоньше да прозрачнее. А у моего фаянса соперников нет. Его вся Европа ценит!

– А вот представьте, прочтет Его Императорское Величество доклад об этом деле и лично вас из списка поставщиков вычеркнет. За неблагонадежность.

– Небла… Как вы смеете! – Гребенщиков обиженно засопел. – Я потомственный почетный гражданин! Депутат от купечества в правлении публичных зданий и действительный член Московской коммерческой академии! По моей инициативе открылось Братолюбивое Общество снабжения неимущих. Раненым в турецкую войну триста рублей пожертвовал! Да я вернейший из подданных!

– Не знаю, не зна-а-аю, – протянул сыщик. – Император сейчас в такой ярости пребывает после убийства батюшки. Узнает, что вы не захотели помочь в поимке преступника, который против помазанника Божия злоумышляет…

– Да как же… А он злоумышляет?

– Разумеется. Сабельянов посягает на полную власть в империи и за пределами ее. Неужто вы думаете, у безумца рука на царя не поднимется?!

– У-у-у, подлюга! Что же вы раньше не сказали-то? – волнение в голосе купца нарастало. – Я же завсегда!

– Завсегда… – передразнил Мармеладов. – Вы ведь даже портрет нового императора не повесили!

И верно, за спиной фабриканта пол стены занимал портрет Александра Второго в красном мундире. Гребенщиков оглянулся и смущенно облизал губы:

– Я заказал уже. Золотом плачу, а все одно очередь. Не успевают пристойные художники рисовать, абы какой ведь не повесишь… К коронации обещаются!

– Это вы будете рассказывать уже не мне, – строго сдвинул брови сыщик.

– А к-кому? Нет-нет, не говорите! Я все понял, – потомственный почетный гражданин стянул вышитую шапочку, обнажая блестящий от пота лоб. – Можете всецело рассчитывать на мою поддержку! Я готов на все, лишь бы изловить врагов государя и Отечества нашего. Хоть сожгите чертов дом, хоть по кирпичику разберите – возражать не стану. Что мне дом? Жизнь за царя положу!

Вскочил на ноги, дико вращая глазами. Куда подевался степенный «деловой человек», зевающий и вальяжный? И ведь не играет роль, не прикидывается, фиги в кармане не держит – вправду переменился. О прибылях забыл. Охвачен искренним желанием послужить России, как полено в костре – огнем. Мармеладов не раз замечал, что стоит пригрозить гневом самодержца и люди теряют разум. Эту верноподданническую жилку из русского человека не вытравишь, а мошенники всех мастей охотно ее дергают, как струну балалаечную. Скажи купцу: «Дай денег!» Много интересного про матушку выслушаешь, а в итоге шиш получишь. Но добавь: «…на нужды армии!» Кошельки сразу распахиваются. Кто посмеет отказать? Патриотизм – это ведь не любовь к империи и короне, а страх шагнуть не в ногу со всеми. Боязнь поставить личный интерес выше государственного, иначе придет однажды такой вот ухарь, с прищуром, спросит язвительно: «Тебе что важнее, прибыль за три дня или жизнь царя-батюшки?» И поди догадайся, то ли из полиции, то ли из охранки. А за неверный ответ в ссылку закатают…

– Кирилл Афанасьевич, я рад, что не ошибся в вашей преданности государю! – сыщик чувствовал себя обманщиком, но утешался тем, что затеял это представление не ради наживы, а для поимки убийцы. – Спустимся вниз? Я наглядно покажу, какую ловушку нужно соорудить.

Они дошли до расписных быков. Мармеладов опустился на четвереньки, провел рукой по палисандровому паркету – темные дощечки были усложнены плотно, без единого зазора.

– У вас есть подвал? – сыщик постучал по деревяшкам. – Как раз тут?

– Да, но я не понимаю…

– Сейчас объясню. Мы недавно общались с гончарами из артели, – Гребенщиков фыркнул на эти слова, выражая презрение ко всем артельщикам, но возражать не стал. – Их слова про вывеску-обманку натолкнули меня на удачную мысль. Я придумал как сделать западню для убийцы. Надо разобрать пол сразу от входа и до середины комнаты. Получится яма, примерно две сажени на полторы. А чтобы ее прикрыть, ваши мастера изготовят плиту. Тонкую, но в меру прочную, чтоб не рассыпалась сразу. Сдюжите? Или переломится, как шея у котика?

– Ну, вы сравнили, – снова засопел фабрикант. – Статуэтка тонюсенькая, а плиту мы закатаем в три слоя, славный фаянс выйдет, хошь пляши.

– А вот и нет! Нам-то как раз нужна рыхлая и пористая обманка. Если наступит человек большого веса, скажем, семи пудов, то рухнет вниз. Ираклий и сам весьма тяжелый, да еще будет тело волочь… Провалится, а в подвале – засада. Скрутим мерзавца, охнуть не успеет.

Купец вздохнул, прикидывая в какую цену обойдется такая обманка.

– Потратимся… Поймите меня правильно, денег не жалко, но… Что если супостат разгадает вашу ловушку и не попадется?

– Он выбрал это место давно, изучил во всех деталях. Обязательно еще раз появится здесь накануне убийства – захочет проверить, все ли в порядке. Переоденется, бороду фальшивую нацепит, сгорбится, пройдет мимо как праздный прохожий, мельком в окошко заглянет. У него будет пара секунд, чтобы пробежать глазами по стенам, задержаться на быках, а напоследок и по полу скользнуть. Если обманку сделать относительно ровной, раскрасить ее, чтоб не отличалась от паркетных досок и припорошить пылью… Он не заметит подвоха. А уж когда труп притащит, под ноги уже смотреть не станет. Только по сторонам, высматривая нас.

– Понятно, – снова вздохнул Гребенщиков. – Одной плитой не получится, у нас просто нет печи, чтоб обжигать эдакую великаншу. Сделаем четыре, но совместим так, что даже ножик меж ними не просунете. Правда, придется повозиться. Пять суток на такую работу надобно, не меньше.

– Главное, чтоб не больше. Седьмого утром, пока он будет отсыпаться и копить силы, мы поставим обманку. Потом по ней уже никто не должен ходить до самого вечера. Лучше вообще всем домочадцам уехать за город, закрыть особняк на ключ. А ближе к полуночи мы спрячемся в подвале с потайными фонарями и заряженными револьверами.

Митя, услышав их голоса, вышел из комнаты со стаканом чая и надкушенной сушкой в руках.

– В подвале? Я ненавижу подвалы. Но если там найдется пара фунтов таких бараночек, – хихикнул он, – то я согласен. Где вы их покупаете? Чудо, как хороши!

– У Филипповых беру, – просиял купец. – Вы оценили, да? Баранки и сами по себе приятственные, а если в чашку макнуть…

– Мне неловко прерывать вашу идиллию, – съязвил сыщик, – но вы, Кирилл Афанасьевич, не забудьте рабочих распустить, как обещались, на оплаченные выходные дни.

– Да уж… Забудешь такое, – сразу сник Гребенщиков. – Не беспокойтесь, уговор в нашей стране пока еще дороже денег. Даю вам честное купеческое слово: мы не подведем!

XX

Мармеладов исписал уже десять листов своим торопливым почерком, причем с обеих сторон, а теперь заканчивал одиннадцатый. В эти странички втиснулись все подробности расследования, важные цитаты из бесед с убийцей, найденные улики и те умозаключения, которые – шаг за шагом – привели сыщика к палатам Гребенщикова. Он составлял рапорт для обер-полицмейстера, а заодно и сам мысленно повторял весь этот путь, проверяя, нет ли какой ошибки в расчетах. Мелькнула мысль, что сей процесс весьма похож на составление гороскопа, только задним числом. Но чья судьба сегодня решается?

Давая в письме характеристику Сабельянова, сыщик задумался, можно ли считать того злодеем в истинном смысле слова? Или он, подобно героям древнегреческих трагедий, оказался лишь игрушкой в руках судьбы и совершал жуткие поступки по чужому замыслу, не смея от него отступить? Ираклию с самого рождения внушали мысль о спасении рода от проклятия. На неокрепший мозг, еще смутно понимающий, чем добро отличается от зла, обрушили три тысячи лет отчаяния и слез. А сверху придавили фанатичной мечтой о бессмертии, о возможности стать равным богам! Был ли у мальчишки шанс справиться с этим гнетом и не сойти с ума? Разумеется, нет. Он стал бездушным оружием. Смертоносным клинком, который сто поколений предков выковали и отточили. При дворе турецкого султана таким же способом взращивают янычар – ломают детскую психику долгие годы, пока малыши не превращаются в свирепых бойцов, готовых убить любого, на кого укажет перст владыки. Без всякой жалости. А потому и сами они жалости не заслуживают. Пусть даже Ираклий оказался заложником семейных кошмаров, пусть разум его отравлен жуткими суевериями, а рукой управляет чужая воля… Меч, занесенный над головой невинного человека, не стоит пытаться понять или простить. Нужно успеть подставить щит и отвести угрозу.

Сыщик поставил вместо подписи букву М с косыми закорючками и двойной петлей. Промокнул чернила. Убийства по Зодияку нужно прекратить раз и навсегда. Сегодня же! Письмо – лишь страховка на случай, если все пойдет не так, как задумано. Тогда уж за дело возьмется полиция… Хотя непонятно, что может пойти не так. Ловушка четко выверена, – Мармеладов сам руководил процессом, – раскрашенные плиты приладили идеально, даже при свете дня не отличишь от настоящего паркета. А уж ночью… Пройти можно лишь по узкой, в пять вершков шириной, паркетной дорожке, нарочно оставленной вдоль стены – если про нее не знать заранее – в жизни не найдешь. Даже с фонарем Сабельянов не заметит подвоха. Но вряд ли убийца вломится в купеческий дом с иллюминацией. Будь он хоть самый самоуверенный человек на планете, а так рисковать не станет. Пойдет на ощупь и провалится в яму!

В особняке Гребенщикова никого нет. Сразу после полудня фабрикант уехал, ключи оставил Вятцеву, который вызвался присматривать за домом. Доктор дождется подкрепления, в лице сыщика и Мити, все вместе они спустятся в подвал. Сядут ждать… Какую дату поставить на письме? Седьмое апреля? Или восьмое? Оно ведь наступит меньше чем через три часа. Самое время выдвигаться. Почтмейстер должен с минуты на минуту появиться с двумя жеребцами, на которых они вмиг домчат до Таганки.

Скрипнула дверь.

Легок на помине! Только ближайший друг входит к нему без стука.

– Сейчас, Митя. Адрес на конверте докончу… «Обер-полицмейстеру Москвы, лично в руки». Готово. Теперь поскачем навстречу приключе…

Он поднял голову и увидел глаза Ираклия, горящие безумием, но при этом абсолютно спокойные. Такое ощущение возникает, когда хватаешь кусок льда без рукавиц, а он обжигает кожу не хуже иного костра.

– Здравствуйте, г-н Мармеладов, – буднично сказал убийца.

Сыщик молча положил перо на стол, чтобы не выдать внезапной дрожи, пробежавшей от кончиков пальцев до плеч, и дальше, сжимая горло, вздыбливая волосы. Это не страх. Логика подсказывала, что если бы Ираклий хотел его убить – стрелял бы с порога, не тратя время на приветствия. Нервные мураши побежали от досады, что и этот ход преступника не удалось предугадать.

– Что, и здоровья мне не пожелаете? До чего же вы негостеприимный человек, господин Мармеладов. У вас даже стула не имеется, чтобы присесть, – Сабельянов скрестил руки на груди, то ли подчеркивал этой позой свое превосходство, то ли спрятал что-то под накидкой. – Впрочем, я ненадолго. Решил лично завезти вам послание. По пути, так сказать. А вы, смотрю, и сами послания сочиняете? Дайте угадаю… Оставите письмо служанке, чтобы отправила в полицию завтра в полдень, если вы к тому времени не вернетесь?

– Завтра на рассвете. В этом деле и лишнего часа терять не следует.

– Вот как… То есть вы готовы идти до конца, даже понимая, что скорее всего погибнете нынче ночью?

– Вас это удивляет? Мы ведь уже договорились о приемлемом обмене: моя жизнь против вашей. А уговор в нашей стране пока еще дороже денег.

Сыщик говорил громко в надежде, что Митя, который должен вот-вот появиться, услышит из-за хлипкой двери и ворвется с заряженным револьвером.

– Мне известно, по какому адресу вы нанесете визит, господин Цобелиани! Не скрою, там ждет западня. Но вы уже и сами об этом догадались, верно? Если каким-то чудом сегодня ускользнете, все равно останутся еще целых пять шансов вас поймать.

Из ящика стола он вытащил иллюстрированный план Москвы с двенадцатью отметками, сделанными точно по циферблату часов. Ираклий вытянул шею, чтобы взглянуть издалека, ближе подходить не рискнул.

– На первый взгляд все точно. Вы прекрасный сыщик, г-н Мармеладов. Однако в этой игре я всегда буду опережать вас, причем не на один, а сразу на на несколько ходов. Смиритесь с этим. Чем вам поможет карта? Отошлете ее полиции? Допустим. Мы оба знаем, что эти идиоты сделают дальше. Выставят кордоны, нагонят сотни городовых. Но ведь в этой толпе мне будет проще затеряться. Всего-то надо раздобыть черный мундир и дрянные сапоги, чтобы не выделяться на фоне остальных. Нет, нет, ваша борьба бесполезна. Несмотря на все ловушки, – примитивные или хитроумные, – я довершу обряд. Это неизбежно! А те, кто встанет у меня на пути – умрут.

Мармеладова охватило неприятное волнение. Точно такое возникало в ночь перед экзаменом. Предчувствие плохой оценки. Вроде и вызубрил все билеты наизусть, но не покидает ощущение, что в нужный момент забудешь самое важное. Где же Митя? Почему опаздывает? Может он услышал голоса и на цыпочках отошел от двери, чтобы привести подмогу? Хорошо бы так.

– Теперь что касается нашего уговора, – Ираклий выпрямился, упираясь татуированной лысиной в притолоку. – Помните мое письмо? Возможно вы не поверили или не приняли предостережение всерьез. Или просто решили уже тогда, что готовы поставить на кон свою жизнь против моей. Но согласитесь ли вы, чтобы на ваших глазах умирали близкие люди?

Сыщик помрачнел.

– Вы хотите свести счеты за смерть прадеда, как я понимаю. Но в том нет моей вины…

– Ничего вы не понимаете! – закричал Сабельянов, но тут же снова взял себя в руки и повторил с презрительной усмешкой. – Не понимаете. Никогда не поймете. Последние годы Вахтанг страдал от невыносимой боли и та случайная пуля стала для него благом. Он исполнил предначертанное давным давно – воспитал меня достойным продолжателем рода Цобелиани. Пришла моя очередь. Я должен исполнить свое предназначение.

– А я – свое! – Мармеладов встал из-за стола. – Не знаю, что там у кого на роду написано, но я вас остановлю.

– Тогда вот, извольте, головоломка, – говорят, вы такие обожаете… Что выбрать? Спасение совершенно незнакомого человека, который будет принесен в жертву нынче ночью или, – душегуб выпростал левую руку из-под накидки и бросил на стол холщовый пакет, вроде тех, в которых отправляют ценные бандероли, – спасение Дмитрия Федоровича Миусова, вашего верного товарища в сыскных делах? Так вы, помнится, его рекомендовали?

Мармеладов рухнул обратно в кресло. Негнущимися пальцами теребил он туго затянутые узлы, забывая дышать и молиться, но вот наконец развязал бечевку и вытряхнул из пакета фуражку почтмейстера с золотым околышем, измазанную кровью. Медленно втянул носом воздух, чтобы успокоиться.

– Что с ним?

– Приятель ваш серьезно ранен, не стану скрывать – он при смерти. Хотя его еще можно спасти, если немедленно поспешить в почтовую контору. Но раз вы считаете своим предназначением не дать мне совершить ритуальное убийство на Таганке… Слушайте, г-н Мармеладов, а поедемте вместе? Мой экипаж у подъезда.

Сыщик потянулся к цилиндру, словно соглашаясь на щедрое предложение. Хотя в голове его бешено-ревущим водопадом обрывались мысли. Где Митя? Что с ним? Верить ли Ираклию? Фуражка-то стандартная, мог любую кровью вымазать, чтобы обмануть и отвлечь. Но если сейчас пристрелить гада, то на его коляске до митиной конторы всего пара минут езды…

– Нет, не трогайте шляпу! – в правой руке убийца сжимал револьвер. – Подозреваю, что там у вас спрятано оружие. Возьмите его за ствол и швырните под диван. Вот так, чудесно… И трость, пожалуйста, отбросьте подальше. Бросайте, говорю! Иначе придется вас застрелить и я так и не узнаю ответа на свою головоломку… Итак, что же вы выбираете?

– Помилуйте, да есть ли выбор? – сыщик старался говорить спокойно, но глаза его пылали гневом. – Безусловно, я сделаю все, чтобы спасти незнакомца, которого вы наметили в жертву. Но жизнь друга мне во сто крат дороже. Поэтому садитесь в свой экипаж и убирайтесь к дьяволу.

Сабельянов недоверчиво хмыкнул.

– Так просто? Но я, кажется понимаю, чем продиктовано ваше решение. Впереди еще пять убийств, а значит еще пять шансов меня изловить, в то время как у доблестного почтмейстере шанс один…

– Вы с ума сошли, Ираклий! – воскликнул сыщик, вновь вскакивая на ноги. – Впрочем, чему я удивляюсь, это случилось уже давно. Неужели и вправду думаете, что я цинично взвешиваю шансы, решая эту проблему при помощи математики?! Отойдите от двери, иначе я высажу ее вместе с вами и даже пули меня не остановят. Прочь!

Сабельянов попятился, но пистолет в его руке не дрогнул. Равно как и голос.

– Признаться, вы меня разочаровали, – сказал он. – Я восторгался вашим живым умом, вашим умением по одной нитке угадать не только сюртук, но даже и то, что лежит в его карманах, – и поверьте, восторгался искренне. Считал, что мы с вами очень похожи. Но оказалось, что у вас есть слабости, например, привязанность к людям. Г-н Мармеладов, вы же логик. Мыслитель! Неужели не подсказывает вам разум, что привязанности – это ошибка. Вы начинаете зависеть от друзей, а они – от вас. Получается цепь, с виду крепкая, но все звенья в ней слабые и хрупкие, как баранки из пекарни Филипповых. Сожмешь в кулаке – лишь крошки останутся. Я же рассчитываю только на себя, оттого сильнее любого соперника. Вы никогда не сможете одолеть меня. Слышите? Никогда!

Убийца вышел, аккуратно притворив за собой дверь.

XXI

В семь минут сыщик добежал до почтовой конторы. Заперто! Оба замка английские, надежные, а сторожа отродясь не нанимали, поэтому стучи, не стучи – бесполезно. Не отворят. Мармеладов огляделся в поисках подходящего камня, потом тихо обругал себя за недогадливость: револьвер же в кармане! Железной рукоятью разбил стекло, дернул шпингалет и вот уже он в кабинете почтмейстера. Зажег керосиновую лампу и осмотрелся.

Никаких следов борьбы. Бумаги сложены ровными стопками. Карандаши остро заточены, а перья выскоблены до блеска. Обе чернильницы заполнены ровно до середины. Педантизм митиного бюро резко контрастировал с хаотичным созвездием клякс на столе у сыщика. В вопросах аккуратности сыщик всегда проигрывал приятелю: тот никогда не позволял себе появиться на публике в помятом сюртуке или нечищеной обуви, а уж по части посещения цирюльни Митя брал сто очков вперед – свои пышные усы он подстригал трижды в неделю…

Мармеладов перемахнул через подоконник, совершенно позабыв задуть керосинку. Ладно, не возвращаться же из-за такой ерунды… Оглядел пустые улочки. Извозчиков не видно. Впрочем, Сивцев Вражек недалеко, дворами проскочить даже удобнее.

Квартирная хозяйка скорчила недовольную гримасу, когда сыщик ворвался в ее комнату. Нет, спать она еще не ложилась, а вязала ажурную салфетку, но когда посторонний мужчина застает ее в очках и вульгарном чепце – это scandaleux! А если он при этом еще и не извиняется, но кричит с порога «Где Митя?»

– И не совестно вам? Напугали бедную женщину, – ворчала старуха. – Какой еще Митя?

– Жилец из мезонина.

– А, Дмитрий Федорович? Так там и был, сударь. В мезонине. Обедать спускался. Потом ушел по делам. Потом вернулся, я, признаться, не особо следила, но было это в половине шестого. Потом снова ушел и привел этих ужасных животных. Потом… Я думаю, ко сну отошел. Время-то позднее! – она укоризненно погрозила пальцем.

– Есть у вас ключ от его комнаты?

– Да, но это вопиющая бестактность…

Сыщик не дослушал, выхватил связку ключей из морщинистой руки и помчался по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Щелкнул замком. Никого. Все чисто и прибрано на свои места. Ни кровавых пятен на полу, ни прочих ужасов.

– Митю навещал кто-нибудь этим вечером? – спросил он у подоспевшей хозяйки.

– Если вы намекаете на особ женского пола…

– К лешему их всех! Лысый верзила с ястребиным носом не появлялся?

– Нет. И перестаньте кричать, вы не в казарме! – возмутилась она вслед убегающему смутьяну. – Постойте! А что с лошадьми делать? Они же мне весь садик вытопчут…

В свете разбуженных окон серебрился конь в яблоках, на котором Митя приезжал недавно в Покровское-Глебово. Его любимец, трехлетний Гандикап. Рядом с ним переминался с ноги на ногу вороной жеребец. Оба взнузданные и под седлом. Мармеладов в погожие дни изредка выезжал с приятелем на прогулки, тот брал коней в эскадроне – для себя порысистей, а сыщику обычно приводил более спокойного. Но сегодня оба скакуна яростные, вон, как ноздри раздуваются! Попробуй-ка подойди…

– Ох, вы опять меня напугали! – хозяйка чуть в обморок не упала, когда нахальный визитер снова вломился в ее опочивальню. – Где ваши манеры, сударь?!

– Сахару дайте… Пожалуйста.

Пока вороной хрумкал угощение, Мармеладов гладил его гриву, заглядывал в глаза и тихонько приговаривал:

– Ну-ну-ну… Что же ты от меня шарахаешься, глупый? Давай скорее поладим, да поскачем добрых людей выручать.

Наконец конь перестал всхрапывать и закатывать глаза, позволил отвести себя к воротам. Сыщик вскочил в седло, не так лихо, как гусары, но все же с изрядной грацией. Прежде он скакать не любил, поскольку от бодрой рысцы жутко трясло, горе-наездник сползал то влево, то вправо, с трудом удерживаясь на спине коне. А тут сразу сорвался в галоп и оказалось, что на таких скоростях в седле усидеть гораздо проще. Как ни странно, но именно быстрая скачка позволяет человеку срастись с конем, стать единым целым. Мармеладов обломил тонкую ветку с яблони и нахлестывал, припадая к шее жеребца, колотил пятками в бока. Лишь бы не опоздать!

Вороной чувствовал его настроение и мчался вперед, почти не касаясь копытами земли. Редкие экипажи, попадавшиеся навстречу, жались к обочине, а кучера в ужасе смотрели на бешеного всадника. Через шлагбаум на Камер-Коллежском валу конь перепрыгнул, даже не сбавляя шага, чем вызвал переполох городовых и злые свистки в спину.

Мысли проносились в голове сыщика в столь же безудержном темпе. По всему выходит, Ираклий его обманул. Отправил в погоню за миражами, а сам тем временем проникнет в палаты Гребенщикова и убьет… Кого? Жертву, рожденную под знаком Тельца. Некстати вспомнилось, что и почтмейстер в этом проклятом Зодияке записан под тем же знаком… Нет, невозможно! Этого не должно случиться. Только не Митю…

Погодите!

Но ведь в особняке фабриканта прячется доктор. Ираклий о его существовании не подозревает, они ведь ни разу не сталкивались. Убийца попадет в ловушку, рухнет вниз и сломает ноги… Эх, лучше бы шею, но вряд ли так повезет! А в подвале Вятцев со своим ланцетом… Справится ли? Хватит у него сил и храбрости, чтобы добить…

Тпру-у!

Сыщик натянул поводья, замедляя бег коня. Неожиданное подозрение надвинулось, словно грозовая туча… Почему душегуб упомянул филипповские баранки, которые так понравились Мите в день первого визита к Гребенщикову? Это не может быть случайным совпадением. Нет-нет, Ираклий ни одного слова не проронит случайно. Стало быть, он сказал это нарочно. Дал понять, что слышал разговор в доме фабриканта. Убийца притаился где-то поблизости, может быть в том самом подвале, под паркетом, и теперь хвастал своей изворотливостью. Он знает про плиту-обманку и не наступит на нее.

Неужели снова ускользнет?!

Мармеладов подхлестнул вороного. Тот помчался еще быстрее, хотя казалось, что это уже невозможно. Конь летел, выбрасывая тонкие ноги далеко вперед, сгребая под брюхо воздух и версты.

Скорее!

Скорее!!!

Ско…

И все-таки сыщик опоздал. У дома на Таганке стояла подвода, на которую городовые как раз грузили два тела, прикрытые тонкими простынями.

– Я вломился в шкаф, позаимствовал у хозяина бельишко. Потом рассчитаемся. Не по божески это, на обозрение выставлять, – доктор пребывал в состоянии крайнего нервного возбуждения и потому мысли его путались, а слова рвались наружу безудержным потоком. – Фабрикант, уезжая, просил передать, что вы его крайне обяжете, если в газетах сообщите – мол, купец первой гильдии Гребенщиков лично участвовал в поимке преступника и проявил героизм. А потом что-то еще про императора плел…

Мармеладов не слушал. Он спрыгнул на землю, подошел к подводе и замер в оцепенении. Одна простыня залита кровью, другая – белоснежная, как саван. Взялся за чистую, поднял край. Глянул и тут же зажмурился, а когда открыл глаза, уже не видел ничего из-за набежавших слез. Но пересилил себя, утерся рукавом, промокшим от конского пота. Набрал в грудь побольше воздуха. Посмотрел вниз.

– Соболезную, – чуть слышно шепнул Вятцев.

Митина голова была свернута набок. Кудри слиплись на левом виске от запекшейся крови. Лицо бледное и слегка желтоватое, как весенняя луна. Топорщится и чуть подрагивает от ветра лихо подкрученный ус.

Сыщик сморгнул, заставил себя присмотреться внимательнее. В мелких морщинках на лбу или в устьях полуприкрытых век, в уголках побелевших губ, в пергаменте щек покойного он пытался отыскать хотя бы намек на гнев, ярость или ненависть, но везде подмечал лишь спокойствие. Стало быть, убийца подкрался в момент наивысшего умиротворения, когда почтмейстер чесал гриву Гандикапа, ведь общение с лошадьми наполняло Митю безмятежным счастьем. Выходит, загадывая свою «головоломку», Сабельянов знал, что Митя мертв, и хотел отвлечь Мармеладова от дома на Таганке или попросту глумился… Трусливый мерзавец! Не рискнул бороться в открытую, со спины ударил.

– …ударил в висок чем-то тяжелым, – подтвердил доктор, словно прочитав его мысли, – скорее всего, железным прутом.

– Копытом.

– Святой Эскулап! Копытом? Он что же, и вправду дьявол?

– Не так давно Ираклий хвалился, что у них в роду от отца к сыну передавалось кованое копыто быка, – Мармеладов покосился на окровавленную простыню, но заглядывать под нее не стал. – Он точно сдох?

– Дважды проверил. Не дышит и сердце не бьется.

– Туда ему и дорога… А как поймали? Ловушка сработала?

Хирург покачал головой.

– Вы уж извините за своевольство, Родион Романович, да только я вас не послушался. Рассказал все знакомому следователю, а тот выдал мне полдюжины полицейских. И хорошо, что не послушался. Оно ведь как вышло: сидим мы в подполе, ждем, что наверху скрипнет дверь, а потом разверзнется пол и убийца рухнет вниз. А Сабельянов появился из-под земли. Камень вывернулся из стены, причем бесшумно, и вот он, бесовское отродье, нарисовался. Представляете? Хотел внизу, под быками, труп… Простите… Дмитрия Федоровича, значит, хотел прямо тут положить и тихонько скрыться. Так что не придумай вы ловушку, засады бы в подвале не было и убийца, как обычно, сбежал бы. Тут мы потайные фонари открыли, ослепили, но он успел швырнуть двух полицейских на землю, покалечил бедолаг. Остальные дали залп из револьверов, но пули отскочили от Ираклия, как от заговоренного. Ох, все испугались! Заголосили: «Демон! Ведьмак! Спасайся кто может!» Произвело впечатление, что тут скажешь. Но я-то уж слышал об этой особенности, хоть и не поверил вам на слово в прошлый раз… Зато не растерялся, – Вятцев пыжился от гордости. – Пистолет мне выдали, хотя я стрелять не умею – целься-не целься, и с двух шагов не попал бы. А тут сообразил, как надо действовать. Выпустил все пули в потолок, то есть в плиту эту, обманчивую. Она раскололась и рухнула на Ираклия. Большущий кусок фаянса прямо по темечку вдарил. Упал супостат и лежит, не двигается. Голова в крови, тело согнуто под немыслимым углом… Живой так не скрючится. Потащили его наверх, а я – верите ли? – всю дорогу радовался, что осколок плиты не испортил татуировки. Вы же не против, если после вскрытия я с его черепа срежу кожу и заспиртую, как примечательный экспонат?! Это ведь и в кунсткамеру отдать можно. Пусть народ полюбуется, а?

Мармеладов не ответил, погрузившись в раздумья, а может, воспоминания. Стоял у подводы и держал погибшего друга за руку, словно ребенка, который боится засыпать в темноте.

– Потом я увидел, чье тело приволок этот душегуб. Спасти Дмитрия Федоровича никак не мог, он к тому времени уж пару часов как умер, – доктор вздохнул, но остановиться и сочувственно помолчать не сумел, возбуждение выталкивало из него все новые фразы. – Но каков убийца? Хитер… Был… Пули неспроста от его груди отскакивали! Под рубахой он носил-таки доспех. Не желаете взглянуть? Древняя штука, но прочная. Несколько слоев дубленой кожи, за сотни лет крепче камня сделались. Чья это шкура, как думаете? Может и вправду, драконья? Как во всех этих легендах про аргонавтов и прочих героев… Ах, ну да, да. Простите. Вам сейчас не до разговоров…

Сыщик кивнул, отрешенно глядя на суету вокруг. Полицейские бинтовали раны, а фабричные сторожа выносили осколки тяжелой плиты из погреба и складывали у крыльца. Один из городовых подбежал к доктору, громко топоча сапогами.

– Энта дыра под камнями, откель бандит вылез… Там ход подземный, с версту али чуток поболе. Я фонарь подхватил и прошелся до самого конца. А там пол подымается и ступеньки прямо на скудельницу выводят. Супротив Покровского монастыря…

– Вот как негодяй в подпол пробрался! – воскликнул хирург. – А монастырь-то женский. Видать предки купца Гребенщикова были те еще озорники! Хе-хе…

Вятцев помолчал, осознавая всю неуместность своего веселья, но через минуту вновь заговорил:

– Я вот все думаю… Выходит, этими подземными ходами весь центр города изрыт? Словно Москву строили не люди, а кроты. Но откуда Сабельянов про эти тайные тоннели знает? А, ну конечно! – он хлопнул себя по лбу. – Мог бы сразу догадаться. Ираклий же древнюю историю изучал, оттуда и знает… Гос-сподин Мармеладов, вы прямо совсем лицом почернели! Вам бы сейчас водки выпить, за помин души раба Божия, а после прилечь. Поезжайте-ка сразу домой и не думайте больше об этом деле. Мы победили изверга. Страшной ценой, но все-таки остановили убийства! Может выделить вам сопровождение? Нет? Тогда до завтра. Навещу вас утром, – и тут же набросился на полицейских. – Эй, сизари! Давайте уже заканчивать поскорее. Двери заприте, да смотрите, ключи не потеряйте. Покойников не перепутайте! Усатого на отпевание, а горбоносого везите сразу ко мне в прозекторскую!

XXII

Мармеладов сдерживался, сколько мог, но когда подвода скрылась за поворотом, уткнулся лицом в вороную гриву и заплакал. Тихо, беззвучно, лишь плечи вздрагивали. Конь замер, но изредка фыркал в ухо человеку, словно утешая, а тот зарывался в гриву еще глубже.

Слезы кончились.

Все когда-нибудь кончается…

Сыщик побрел к мосту, ведя жеребца в поводу.

– Ну и что теперь?

Начал говорить и удивился, каким незнакомым может показаться собственный голос.

– Что теперь? Как сумею я отличить рай от ада? Что уготовано мне за последним холмом – зеленый луг или стальная ограда?

Он не смог бы объяснить, к кому сейчас обращается – к черному скакуну, к сонму ангелов, к погибшему другу или к его убийце, а может быть, к беспросветной тьме, заполняющей мозг. Хотя какая разница? Все равно никто не ответит.

– Мы все стараемся изменить мир к лучшему. Но что мы меняем? Деревья становятся пеплом, а герои – призраками. Наши заблудшие души вечно ищут спасения. Наши тела скитаются из года в год по этой земле, в которую все лягут рано или поздно. И что же мы находим в конце пути? Только старые страхи…

Вороной дернул головой и громко всхрапнул, глядя с моста на темную неподвижную реку.

– Как бы я хотел, чтобы ты сейчас отказался здесь, Митя! Уж ты бы объяснил, отчего этому коню неймется. Повод натянул, ноздри раздувает… Чего заартачился, буян? К перилам шею гнешь… С моста прыгать собрался? А-а-а, ты, верно, пить хочешь? О, закивал. Стало быть, понятливый… Да не ты, скотинка! Я понятливый. Если бы во всем так быстро правильный ответ находить умел… Ладно, пойдем колодец искать.

На площади у Яузских ворот три извозчика делили дневную выручку. Покосились с подозрением на незнакомца, но увидев коня расслабились. Мармеладов одолжил у них ведро, зачерпнул воды и хотел было поднести вороному, но бородатый кучер заступил дорогу.

– Окстись, барин! Жеребец-то взопревший. Нешто можно ему зараз ведерко совать?

– Ты погодь, ага. Погодь маленько. На-ка вот, – юнец в старушечьем шушуне протянул охапку соломы, – просуши животинку. А потом ужо напоишь.

Скакун тянул губы к воде и жалобно ржал. Сыщик с трудом оттащил его в сторону и неловкими движениями обтер взмыленные бока. Вновь пожалел о том, что друга нет рядом, глядишь, научил бы, как правильно.

– Пей, пей. Можно уже. Видишь, как по-разному жизнь устроена. Я не могу смириться с потерей друга, а ямщики тут же, рядом, обсуждают цены. Растуть, окаянные! – передразнил он с горькой усмешкой. – Представь себе, пройдет совсем немного времени и я тоже стану ругать жадных приказчиков. Вряд ли за сахар или гречку. Скорее за дорогие книги и глобусы в английском магазине. Ведь эти дрянные цены меняются, по счастью, гораздо чаще, чем мы теряем близких.

Напоив коня, сыщик поставил ногу в стремя и запрыгнул в седло. Поехал шагом, лишь изредка дергая поводья, чтобы направить в нужный проулок.

– Больно терять. Невыносимо больно. Но когда близких отнимают прежде срока – война, голод, болезни или жестокий убийца… Хуже этого не придумаешь. Ты удивишься, черногривый, но люди – самые разумные животные, – устроены совершенно неразумно. Никто не ценит того, что есть, пока это у него не отнимут. Меня раздражала постоянная митина забота. Я вспыхивал: «Что ты кудахчешь, как курица над цыпленком?» А потом налетел ястреб, клюнул в темя… Представь себе, я теперь ощущаю себя тем самым цыпленком, слабым и беспомощным, оставшимся без надежного друга. Я ведь постоянно ошибался в этом проклятом расследовании. Да, Вятцев прав – мы победили. Не слишком ли дорого нам эта победа стоила?! Уж прости, что я опять о ценах…

Он замолчал, прислушиваясь к мерному цоканью копыт по мостовой. Мимо проплывали фонари и редкие неспящие окна.

– Зачем я пытался состязаться со змеей в изворотливости и коварстве? Нужно было просто вырвать ядовитые зубы. Если бы месяц назад я забрал у Ираклия это чертово копыто и утопил в реке, а еще лучше – снес бы кузнецу, чтоб расплавил в горниле. Митя бы сейчас был жив. Но нет! Я и вправду помешался на поимке преступника. Хотелось залезть в его голову, вычислить ход мыслей. Гонялся за ним по кругу, то упуская, то опережая и устраивая западню. Так много времени потратил на поиски мест, куда он будет подбрасывать трупы. А мог ведь пройти… Как там Марьяна говорила? Коротким путем. Напрямик. Да вот, хотя бы, отыскать заветную коллекцию Сабельянова и уничтожить ее. Без златорогого черепа и прочих древностей его замысел провалился бы в тартарары! Не скажу, что тайное логово злодея найти было бы легче, но я даже не пытался… Может и к другим предсказаниям по Зодияку стоило прислушаться? Мавританка, положим, фальшивая, но астролог-то она настоящий! Митину смерть разглядела. Ошиблась немного, напророчив гибель нам обоим, но кто знает, может, и мне было уготовано судьбой сегодня помереть? Да оно бы и к лучшему, пожалуй. Хоть не мучился бы сейчас угрызениями…

Проезжая мимо Ильинских ворот, сыщик вспомнил разговор с Ираклием в каморке под лестницей и ехидное замечание: «Можете обыскать каждый дом в Москве, но это последнее место, куда вы додумаетесь заглянуть».

– А я ведь и секунды об этом не размышлял, друг ты мой, вороной. Решил, что это пустое бахвальство. Но вдруг убийца мне подсказку давал? Любил Сабельянов поиграть в «кошки-мышки»… Ладно, еще не поздно разгадать эту головоломку. Где бы я стал искать в первую очередь? Впрочем, это понятно. Там, где я и искал Ираклия больше полугода. Хорошо, зайдем с другой стороны: в какой дыре я не подумал бы искать потомка древнего грузинского рода… В Новогиреевских трущобах? В кабаках у Рогожской заставы? Или смысл в том, что я никогда не додумаюсь искать злодея… Ну, например… В церкви? А может все наоборот, надо искать в открытом месте, на виду у всех. Где вещицам из древней истории самое место? На археологической выставке. Да! Музейщики иной раз прибегают к услугам частных коллекционеров. Коварный план, вполне в духе Сабельянова: выставить то, что я ищу, на всеобщее обозрение. Небось, даже кровь с золотых рогов не смыл…

Мармеладов запнулся, чувствуя, что все эти догадки утекают, словно вода сквозь пальцы.

– Нет! Нет, все не то! Изверг явно имел ввиду дом, который мне хорошо известен. Более того, я знаю, что Ираклий с ним как-то связан. Может быть, это одно из зданий, в которые он подбрасывал трупы, чтобы очертить кровавый хоровод вокруг Лобного места. Навязчивое желание замкнуть круг Зодияка. А круг ведь как рисуют? Грифель циркуля выходит из одной точки, и, проделав долгий путь, к ней же и возвращается. К ней же…

Сыщик пришпорил коня и закричал:

– Знаю! Зна-а-аю! Я не додумался туда заглянуть, потому что не предположил столь отчаянной наглости даже от Сабельянова. Поспешим, помчимся быстрее ветра. Но! Н-но!!

XXIII

Тихая улочка вздрогнула от конского топота. Мармеладов мчался к тому самому дому, который не додумался проверить прежде, потому что был уверен: убийца не вернется на место преступления.

Дворник, куривший у ворот соседнего особняка, выронил папиросу и заголосил:

– Спасите, люди добрые!

– Цыц, оглашенный! – сыщик осадил вороного. – Чего разорался?

– Дык боязно… Почти что полночь на дворе и вдруг черный конь, искры от подков летят. Сам-то ты всклокоченный, глаза сверкают. Сущий дьявол!

– Шалишь, подметала. Я, положим, совсем не ангел, но с чертями мне не по пути.

– Забожись!

– Вот тебе крест.

– Слава те Господи! А то у нас тут… Вона какие дела творятся!

Мармеладов спешился, привязал жеребца к решетчатому забору. Дворник подвинулся на лавке.

– Садись, барин. В ногах правды-то нет.

– В седле уж насиделся. Так что, говоришь, у вас тут?

– Жуткие дела, – дворник достал кисет и стал сворачивать новую самокрутку. – С полгода назад тут одного зарезали… Ученый вроде.

– Вострый его фамилия, – уточнил сыщик. – Макар Макарыч. Так?

– Откудова знаешь?

– Да кто же не знает! Вся округа про то судачила.

– Куды без этого. Людям токмо дай языками трепать, – тяжелый вздох перерос в шумную отрыжку. – Набрешут половину, даже больше. А я ту жестокую трагедь своими глазами видел! Под окнами стоял, когда ученого резали. Потом еще помогал городовым убоенца выносить… Но это полбеды. А вскоре по дому повадился гулять призрак. Сперва служанку уморил. Потом еще двоих. Через месяц хозяйка из окна выбросилась. С тех пор там никто не живет, но иной раз в треклятой комнате, – он шепнул в самое ухо Мармеладова, – свет горит всю ночь. И тени на занавесках проступают!

– В которой комнате? Укажи окно!

– Вона то, – грязный палец взметнулся вверх. – На углу.

– Над львиной мордой? Я так и думал, – сыщик повернулся уходить, но тут взгляд его упал на кисет. – О, чуть не забыл, одолжи-ка спички.

– А ты что ль взаправду туда сунешься? – забеспокоился дворник. – Не ходи, барин. Боязно за тебя…

– Я мигом обернусь. Коня стереги!

По темной лестнице сыщик шел на ощупь, держась за перила. Когда поднялся к площадке между вторым и третьим этажами, в окно заглянула луна. Стало светлее. Еще один пролет. На каждой ступеньке в затылок впивались неприятные воспоминания. Выбитую прежде дверь успели починить. Не заперто. Сабельянов даже замок не повесил, чтобы уберечь свои сокровища. Знал, что суеверные соседи не полезут в «дом с привидением», а все ценное лихие люди растащили отсюда сразу после смерти хозяйки.

Слева от входа Мармеладов нашарил фонарь, заполненный маслом. Зажег фитиль. По стенам заплясали оранжевые круги, словно кто-то жонглировал спелыми тыквами. В маленькой гостиной, где прежде стояла ширма, сыщик распахнул окно, впуская все еще холодный апрельский воздух, прогоняя застоявшийся смород. Шагнул к шакапу. Собственно, это нельзя назвать шкапом, просто прямоугольная ниша в стене с тремя широкими полками. Сверху прежде закрывались резные дверцы, но теперь одна болталась на вывернутой петле, а другой и вовсе не было. Никто не удосужился починить их с того сентябрьского дня, когда Ираклий выкрал отсюда златорогий череп. Нет, ну какая самоуверенность! Что же это за коллекционер, если он совсем не боится лишиться своих драгоценных экспонатов?

Сыщик доставал артефакты и выкладывал на стол, куда заблаговременно поставил светильник. Погнутая рыбина с отломанными плавниками, вся в серебряных чешуйках, потемневших от времени. Каменный скорпион – тот самый, глебовский, – изящная безделушка, но хвост острый, как пика, и покрыт засохшей кровью. Мешок. Внутри что-то звякнуло. Посмотрим. Поясок из железных колец, сплетенных на манер кольчуги. Но зачем здесь эти странные треугольники? И хитроумный замок? Ах, да. В зодиякальном круге, помнится, есть Дева, видимо, это устройство, помогающее и впредь оставаться девой. А это… Он поднял тяжелый череп с завитыми рогами и бросил к остальным реликвиям. Фонарь чуть сдвинулся и теперь светил прямо через глазницы. Казалось, баран, убитый три тысячи лет назад, негодующе смотрит на человека, дерзнувшего потревожить его покой. Оскаленная жуть кривых зубов довершала мрачную картину.

Мармеладов поспешил отвернуться. В шкапу обнаружились также иглы и медицинские трубки. На самой нижней полке стояли в ряд шесть аптекарских пузырьков, заполненных темно-красной жижей. Особая смесь, приготовленная для татуировок. Сыщик пересчитал по этикеткам – Скорпион, Стрелец, Козерог, Водолей, Рыба и Овен. Шесть. Правильно, флакона с митиной кровью здесь быть не может, ведь Ираклий не успел вернулся сюда после убийства почтмейстера.

Или успел?!

Мармеладов сглотнул комок, застрявший под кадыком. Рядом со склянками лежало железное копыто. С локоть длиной, на конце раздвоенное, как у настоящего быка. Откуда здесь это оружие? И почему оно не запачкано кровью, как половина предметов из жуткой коллекции? Неужели… Сыщик гнал прочь страшную догадку, но здравый смысл подсказывал единственное объяснение. Сабельянов убил Митю не ради ритуала, помогающего обрести бессмертие. Для Зодияка была намечена иная жертва, но Ираклий увидел возможность ударить побольнее. Он подслушал разговор о ловушке, в этом уже нет сомнений, выдумал обманный маневр с фуражкой, чтобы отвлечь сыщика от дома на Таганке. Сам же хотел пробраться туда через тайный ход и подбросить тело почтмейстера. Потом ему хватило бы времени вернуться за древним копытом, убить в полночь избранную жертву и свезти туда же, в подвал фабриканта Гребенщикова. Чтобы поглумиться над сыщиком, который обнаружит двух покойников под двумя быками, а заодно и припугнуть для острастки: раз вам, г-н Мармеладов собственная жизнь не дорога, так поберегите близких людей. Они ведь еще остались, верно?

Сыщик крепко стиснул кованое копыто в кулаке, вытянул руку. Смотри-ка, дрожит, хотя вроде и не настолько тяжелая дубинка. Гнев и ярость искали выхода. Мармеладов выдохнул, а следом из его глотки вырвался оглушительный рык, от которого дворник под раскрытым окном начал истово креститься и скулить. Копыто, выкованное самим Гефестом, обрушилось на бараний череп, расколов его пополам. Еще удар и скорпион разлетелся вдребезги. Та же участь постигла остальные диковинки, пузырьки с кровью разбились о стену, украшая ее потеками и пятнами. Только светильник уцелел – свалился со стола, но запутался в мешке от пояса целомудрия и не разбился. Не погас даже. Сыщик постоял с минуту, тяжело дыша, потом разжал пальцы и выронил дубинку. Железка упала прямо на фонарь. Стекло треснуло. Мешковина пропиталась вытекающим маслом и мгновенно вспыхнула.

Мармеладов подождал, пока пламя разгорится сильнее и побежит по ножке стола. Развернулся на каблуках. Вышел на лестницу. На площадке между этажами, где луна расстелила свою бледную шаль, увидел Ираклия Сабельянова. Сморгнул трижды, ущипнул себя за локоть, где больнее всего, но наваждение не схлынуло. Убийца поднимался по ступенькам. Шатался, приволакивал ногу, но упрямо шел к своему убежищу. Рубаха разорвана на груди. Кожаный доспех висит клочками, его пытались срезать, как кожуру с картофеля. Все тело в синяках и ссадинах. Голова пробита, половина лица залита кровью, но глаза, по-прежнему, до ужаса спокойные.

– А, г-н Мармеладов! Значит, отыскали…

Он закашлялся, согнувшись в три погибели, но переборол напасть и сделал шаг вперед. Видимо, не врут доктора, когда говорят, что сумасшедшие не чувствуют боли, а силой наделены тройной. Сыщика пригвоздил к месту внезапный страх: до полуночи еще осталось несколько минут и, похоже, предсказание Зодияка сбудется. Они с Митей все-таки погибнут в один день.

– Как вы выжили?

– Сам не знаю. Когда на темя камень упал, я потерял сознание. А этот ваш доктор… Он сильно волновался, наверное, потому не расслышал через кожаную броню, что сердце мое, хоть и тихонько, но бьется. Начал меня резать ножом, по груди. Я очнулся от боли и тут же его придушил.

Бедный Вятцев. Выходит, Марьяна прочла по звездам его судьбу. Сидел бы себе в анатомичке, писал свой трактат о необычных способах умерщвления… Нет, начитался детективов и захотелось странные совпадения расследовать. Жизнь скучна без приключений! Да-да.

А смерть еще скучнее.

– Мне, право, жаль, что так вышло с вашим другом, – Ираклий поднялся на следующую ступеньку. – Но вы приятно удивили меня. Лишившись близкого человека, любой другой поехал бы рыдать или пить. А скорее всего, и пить, и рыдать одновременно. Вы же занялись умозаключениями. Логика привела вас сюда! И это оставляет нам шансы на примирение.

– Примирение? Ваша наглость не знает пределов, Сабельянов.

– Не спешите отталкивать мою руку, – он и вправду протянул раскрытую ладонь к сыщику и сделал еще шаг, теперь их разделяли лишь три ступеньки. – Я взываю не к вашему сердцу, не к душе вашей, а лишь к могучему разуму, перед которым преклоняюсь. Поверьте, нет в мире человека, которого я уважал бы сильнее. Мы не станем друзьями, это так. Зато можем перестать быть соперниками. Я в очередной раз прошу: отойдите в сторону. Не мешайте воплощению моих замыслов. Обещаю, вознагражу по-королевски!

Мармеладов нащупал в кармане револьвер и перешел в наступление.

– Вы давеча солгали, Ираклий. Дважды. Сначала о том, что друг мой еще жив и его удастся спасти. Хотя когда вы приехали на Пречистенку и предлагали сделать выбор, труп Мити уже лежал в вашем экипаже! Этот обман можно обрядить в куцый мундир военной хитрости и доказывать с пеной на губах, что а la guerre comme а la guerre, – сыщик спустился еще на одну ступеньку. – Но вы снова солгали, когда хвастались своей неуязвимостью. Дескать, вы не привязаны ни к кому, оттого и не имеете слабых мест. Ваша цепь состоит из единственного звена, крепче которого – по вашему заблуждению, – нет ничего. Мните себя владыкой мира, но на самом деле вы – полный ноль. Мальчик, с детства выросший с пониманием того, что придется сто лет, а может и тысячу, прожить в одиночестве. Этого вы боитесь? Потому пришли ко мне? Вы бы и сами отыскали Вострого, раньше или позже. Но вам нужен был сильный соперник. Потому что только в борьбе со мной вы не чувствуете злой тоски, да? На время покидает ощущение, что вы никому не нужны…

Он сделал последний шаг и замер напротив Сабельянова. Тот стоял на ступеньку ниже, поэтому глаза их оказались на одном уровне.

– Привязанность к людям, которую вы высмеивали, это вовсе не слабость. Слыхали такое выражение: «родственные души»? Когда мы теряем близких, часть их души продолжает жить в нас. От этого мы становимся сильнее. И вы, жаждущий вселенского могущества, вы завидуете нам. Поэтому и наносите эти дурацкие рисунки себе на голову – создаете утешительную иллюзию, что вы не одиноки.

– Раз такой проницательный человек утверждает, что я одинок и несчастен – пусть так. Пусть! Но я замкну круг Зодияка. И как… Как ты меня остановишь? – Ираклий уже не пытался казаться вежливым, он бахвалился и кривил разбитые губы в презрительной ухмылке, но в зрачках мелькнуло что-то похожее на испуг. – Убьешь и снова станешь чудовищем? Осмелишься забрать мою жизнь?

Мармеладов чуть наклонился вперед и прошептал в самое ухо противника:

– Я уже поступил гораздо хуже. Лишил тебя надежды на бессмертие.

Из-за двери вырвался ослепительно-красный огненный язык.

– Пожар! Пожа-а-а-а-ар! – завопил дворник, наконец-то заметивший всполохи в «чертовом окне». – Просыпайтеся, люди! Гори-и-им!!!

Ираклий оттолкнул сыщика к перилам и бросился в квартиру. Споткнулся, подворачивая левую ногу. Упал. Пополз дальше на четвереньках. Перевалился через порог, окунаясь в пламя, бушующее в комнате, словно в глубокий омут. И все это – без единого звука.

Мармеладов не спеша спустился по лестнице, вышел на улицу. Отвязал вороного и запрыгнул в седло. Поднял глаза и успел увидеть, как крыша дома обрушилась внутрь, а в небо устремился столб едкого черного дыма.

«Если и была у Ираклия душа, то именно такого цвета», – подумал сыщик, пришпоривая коня.

XXIV

Скворцы щебетали громко и заливисто, пока их не спугнул протяжный свисток паровоза.

– Две минуты до отправления, сударынька! – сказал проводник и тактично отвернулся.

Сцены прощания на вокзале всегда получаются скомканными. Особенно в сентиментальных романах. Только автор погрузится в эту чудесную атмосферу, нигде более не возникающую. Только возьмет разгон, описывая блики утреннего солнца на отполированных хребтах рельс, пеструю суету пассажиров всех мастей и классов, тягучие распевки торговок да парящие над перроном ароматы всевозможной снеди, которые на лету прихлопывает тяжелый дегтярный дух от недавно пропитанных шпал… А уж и ехать пора! Поезд качнется назад, словно подвыпивший мужик, выходящий из трактира, потом набычит круглый лоб, выставит вперед щербатую челюсть и двинется, покачиваясь на стыках, потихоньку разгоняясь и набирая темп. Оставив лишь дымный хвост…

С другой стороны, разве вы, дорогие читатели, не бывали на вокзалах? Не жмурились на сверкающую рельсу? Не нюхали копоти и дегтя? Не покупали горячих пирожков в дорогу? Не шарахались в сторону от зычных криков «Поберегись!», кляня дрягиля[34] на чем свет стоит? Разумеется, все это знакомо каждому на собственном опыте. Ничего нового писатель не сообщит, разве что упомянет в какой цвет стены выкрашены – в желтый, как на Николаевском вокзале, или в голубой, как здесь, на Брестском.

Марьяна давно уже прошла в вагон первого класса, а двое носильщиков с пыхтением погрузили дорожные сундуки и саквояжи. Анна торопливо прощалась.

– Сейчас мы едем до Варшавы, а после – в Берлин. Торопиться не будем, погуляем по Европе. Вам бы сейчас тоже уехать, господин Мармеладов. Большое путешествие избавит от тоски.

– Вы правы, я подумываю о том, чтобы уехать из Москвы. Может быть на год, а может и на все десять. Поброжу по Парижу, загляну в Лондон – давно хотел выучить английский язык, да все руки не доходили. Потом, может быть, и ваши теплые края навещу.

– Приезжайте, я всегда буду вам рада! – Крапоткина прикоснулась кончиками пальцев к его щеке. Сыщик покраснел, но не отстранился.

– Время вышло, сударынька! – проводник вежливо, но настойчиво подтолкнул ее к ступенькам. – Проходите в купе.

– Сейчас, сейчас, – она вынула из сумочки сложенный вчетверо лист и протянула Мармеладову. – Возьмите! Я записала все, что выяснила Мара о вашем будущем – близком и далеком. Почерк у меня не самый понятный, но… Разберете. Здесь самые важные события.

Анна вбежала в вагон, обернулась на последней ступеньке.

– Вы обязательно должны прочесть свою судьбу. Слышите? Обязательно! Это убережет от многих опасностей. Пообещайте мне, что прочтете!

Он кивал, а потом еще долго махал рукой. Через несколько минут последний вагон уходящего поезда превратился в маленькую точку, а потом и вовсе исчез за горизонтом. Тогда сыщик разорвал бумагу в мелкие клочья и подбросил над головой.

– Пошто же ты, охальник, мусоришь! – сухонький дедок в черной тужурке набирал кипяток в продавленный со всех сторон чайник. – Я ведь надысь подметал. Рази ж тут будет порядок, пока ироды ходють?!

– Не серчай, отец. На-ка вот, – Мармеладов протянул серебряный рубль, – возьми за труды. Не поминай лихом.

И, глядя как обрывки его судьбы разлетаются по ветру, пошел по опустевшему перрону навстречу новому дню.

Сноски

1

Малиновый (устар.)

2

Красно-коричневый с золотым отливом.

3

Голубовато-серый, от французского bleu d’amour – «любовный синий».

4

Анна Лопатина – известная купчиха, поставлявшая рыбу и морепродукты в лучшие рестораны Москвы. Ее дом на Большой Никитской улице был разделен на две части – в одной хозяйка проживала сама, другую сдавала внаем. После революции дом национализировали, с 1963 года в нем располагается посольство Бразилии.

5

Генрих Шлиман – немецкий археолог, проводил раскопки античных городов.

6

Исидор Фальке – итальянский археолог-самоучка.

7

Карл Хуман – немецкий инженер и археолог, раскопавший Пергамский алтарь, один из важнейших памятников эллинистического искусства.

8

Блюдо в виде раковины для икры или морепродуктов.

9

Готово! (арабск.)

10

Старинный головной убор.

11

Шерстяная юбка с узорами, которую носили только замужние женщины.

12

Село неподалеку от Москвы, в настоящее время на его месте расположен столичный район Сокол.

13

Каша из ячменя и гороха.

14

Бог неба и огня в славянской мифологии, отец Дажьбога – бога солнца.

15

Чужестранка (устар.)

16

Бог-громовержец, покровитель воинов.

17

Бог войны и победы.

18

Бог мудрости и поэзии. Считался также покровителем рогатого скота, за что именовался «скотий бог».

19

Бесполезно сопротивляться. Мы в десяти шагах. Даже если одновременно набросимся, и нам настолько повезет, что провалим двоих, третий успеет выстрелить. И на таком расстоянии вряд ли промахнется (франц.)

20

Что же нам делать? Просто отдать эти деревяшки и уйти? (франц.)

21

Не факт, что нас отпустят. Этим убийцам ничего не стоит дотащить нас до мраморного алтаря и там спалить, не дожидаясь хозяина (франц.)

22

Тогда как мы будем действовать? (франц.)

23

Тянуть время, пока удобный случай не подвернется (франц.)

24

А он подвернется? (франц.)

25

Когда он подойдет на расстояние удара, спрячьтесь за моей спиной (франц.)

26

Коричневый оттенок красного, этот цвет был модным во второй половине XIX века.

27

Покойник (немец.)

28

Добрый день! (немец.)

29

Не возражаю (немец.)

30

Папенька (немец.)

31

Старинный головной убор, который замужние женщины надевали по праздникам.

32

Традиционный русский головной убор в виде высокого гребня.

33

Продавщица, буфетчица (устар.)

34

Дрягиль – носильщик (устар.)

Content

Стасс Бабицкий
Златорогий череп

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

Сноски