Стасс Бабицкий

Гремучий студень

Часть первая. Цилиндр и треуголка

I

Москва промокла насквозь. До Сергия-капустника небо лишь хмурилось, а с Покрова начался сущий потоп. Утренняя морось сменялась полуденной грозой, к вечеру налетал ветер с охапкой новых туч и скручивал их над городом, словно прачка, выжимающая белье. Лило, лило по всей земле! Люди дрожали и прятались под крыши, поминая святых угодников или чертову мать, в зависимости от степени набожности. Золотая осень, которую так любили воспевать поэты, в этом году загуляла где-то в европейских пасторалях. Вернулась одиннадцатого октября, смущенная и робкая. Выползла из подворотни, потягиваясь, как большая кошка, зашуршала хвостом из опавших листьев и потерлась рыжим боком о начищенные до блеска сапоги городового Кашкина.

Городовой жмурился на неожиданно-яркое солнце и блаженно улыбался. Первый погожий денёк осени, он же, может статься, и последний. А бабка в деревне сказывала: «Завсегда береги глаза на осеннем пригреве, не то песий сосок вскочит». Кому же охота такую напасть?!

По этой причине Кашкин почти не обратил внимания на высокого господина в черном плаще, прошедшего мимо. Разлепил веки лишь на мгновение – оценил роскошный цилиндр, благородную седину на висках, окладистую бороду и солидный живот, на бламанже да гурьевских кашах наетый. Шагает прохожий в сберкассу на Солянке. Третьего дня объявили сбор пожертвований на новые корабли для российского флота. Людской поток не иссякает, даже в воскресенье приходится работать – дело-то благое, государству полезное. Пусть идет добрый сын Отечества, несет свои денежки…

С подобной же мыслью встретил незнакомца кассир. Рука его сразу потянулась к казенному бланку, а другая поправила очки.

– Взнос изволите? – клерк растянул губы на пару секунд, превращая лицо в деловито-дружелюбную маску. – На какую сумму?

Посетитель снял цилиндр, церемонно поклонился и в свою очередь спросил:

– Могу ли я видеть г-на директора?

Ничего необычного в этом вопросе не было. В связи со сбором средств для флота на превышение лимита вкладов в 300 рублей смотрели сквозь пальцы. Но так как любая подобная операция считалась, – формально, милостивый государь, только фор-маль-но! – нарушением устава ссудно-сберегательной кассы, каждый раз требовалась одобрительная подпись начальника.

– Иван Лукич, вас просят! – крикнул кассир в коридор, не видный из-за конторки.

Затем макнул перо в чернильницу и неторопливо начал заполнять первые строчки бланка: «Принято по согласованию с г-ном Шубиным И. Л…» Почерк у него был каллиграфический, приятный глазу, посетитель невольно засмотрелся и не заметил, как появился упомянутый г-н Шубин.

– Чем могу-с? – не тратя время на расшаркивания, спросил тот.

Господин в цилиндре тоже не стал ходить кругами, распахнул плащ и открыл под ним большую жестяную коробку, висевшую на шее.

– Тут у меня бомба, которая сию же минуту разнесёт это здание и похоронит всех под обломками. Если вы не передадите мне деньги из во-он того несгораемого шкапа!

II

Кашкина разбудили бесцеремонной оплеухой. Он вытянулся во фрунт, начал оправдываться: виноват-де, на минуточку прислонился к деревцу да глаза прикрыл… И мысли не возникло рявкнуть «По какому праву?!» Мало кто отважится ударить человека в форме, если ему это не по чину. Городовой проморгался, оценил мертвенную бледность директора сберкассы и сразу все понял:

– Ограбили?

Шубин ничего не ответил, но кассир, маячивший за его плечом, кивнул. При этом впечатался лбом точнехонько в затылок начальника.

– Чего ты бодаешься… Скотина! – возмутился тот. – Беги в участок, скажи квартальному, чтобы мигом шел сюда со своими людьми… Постой, постой! Чучело… Контору-то запри. Растащат последнее!

Финансист глянул на серые тучи, наползающие с востока и грозящие скорым дождем. Поежился. Но лучше сто раз промокнуть, чем ответ за недостачу держать. Впрочем, обеих неприятностей не избегнуть, посему будет нелишне проявить рвение. Или хотя бы видимость рвения.

– А мы с тобой, сиволапый, пойдем грабителя догонять. Помчимся быстрее ветра! И так уж десять минут потеряли!

Кашкин застегнул мундир на все пуговицы.

– Чего же прежде не спохватились? Один свисток и я скрутил бы гада.

– Во сне? – огрызнулся Шубин. – Ты лучше не зли меня. Иди, справься у дворника, какой дорогой ушел господин в цилиндре.

Раздражение его происходило от одного факта: стыдно было признаваться в малодушии. Он ведь незнакомцу на слово поверил. Год назад вряд ли бы поежился от такой угрозы. Эх, да что говорить, год назад услышав про бомбу, никто и ухом бы не повел. Но в последнее время столько слухов ходит о проделках треклятых бомбистов. Взрыв там, покушение сям. В Петербурге по весне раскурочили особняк графа Шувалова, а в июле спрятали адскую машину на вокзале – рвануло так, что поезд с рельсов сошел. Тела убиенных прямо на перроне разложили, накрыли дерюгой, а жандармы об них спотыкались… Мудрые люди говорили: «Ну, то столица. До Москвы не доберутся, что им тут куролесить». А в прошлом месяце бунтари бросили бомбу в контору обер-полицмейстера. Пятеро погибших, две дюжины раненых. Тайного советника Чарушина увезли в больницу после ужасной контузии. Если уж такая жуть творится… Как в бомбу-то не поверить?!

Шубин гнал от себя мысль о том, что коробка на шее господина в цилиндре была пустой. Возможно, стоило побороться с грабителем или крикнуть городового. Но Иван Лукич категорически не хотел умирать, тем более – умирать болезненно, разлетаясь на мелкие кусочки. Поэтому выдал по требованию все деньги. И те, что успели собрать на новые корабли, и собственные фонды сберкассы. Самолично упаковал в гербовую бумагу, перевязал бечевкой для надёжности. А потом грабитель велел десять минут не двигаться с места и не шуметь. Кассир порывался звать на помощь, но директор останавливал: «Погоди, а ну-как сообщники „цилиндра“ за дверью ждут. С ножичками». Послушно терпели, поглядывая на часы. Выждали с запасом, одиннадцать, чтоб уж наверняка.

Подбежавший городовой доложил:

– Дворник видел, в Свиньинский переулок бандит свернул. Надо торопиться. Иначе дойдет до Хитровки и поминай, как звали!

Поспешили по следам хорошо одетого господина. Кучер, чинивший колесо экипажа, подтвердил:

– Агась. Был такой. Шел медленно, по сторонам не смотрел.

– А пакет в руках нес? – приплясывал от нетерпения финансист. – С гербовым орлом?

– Агась. Был такой. На вид увесистый.

– Куда направился?

– К церкви. Видите, впереди белые стены? Остановился, снял шляпу свою заморскую, перекрестился трижды. И дальше уж свернул в Подколокольный.

– Ей-ей, к Хитровке идет! Пропали денежки! И я пропал… Пропа-а-а-ал! – причитал Шубин.

– Не переживайте, догоним, – утешал Кашкин. – Давайте-ка поднажмем, Иван Лукич!

Городовой бежал, придерживая левой рукой саблю, а правой – фуражку. Следом, пыхтя и отплевываясь, катился пухлый директор сберкассы. Со стороны это выглядело презабавно. Встречные прохожие хихикали, но дорогу уступали, только у входа на Хитров рынок татарчата, играющие в ласи[1], кубарем покатились под ноги. Кашкин споткнулся, но сумел удержаться. Поймал одного из хулиганов за ухо.

– Ишь, шельмец! В кутузку захотел?

Чернявый мальчишка заголосил:

– Пусти, дядь! Больно! Чем я виноват-то?

Продолжая крутить ухо, городовой объяснил, обращаясь через голову постреленка к Шубину:

– Полюбуйтесь, Иван Лукич, какую каверзу эти бестии придумали. Роняют вот так прохожего. Тут же охают, ахают, помогают подняться. Отряхивают пыль с одежды. А заодно воруют деньги, часы, – все, до чего смогут дотянуться. Тем и промышляют.

Кашкин был, в сущности, неплохим полицейским, дело свое знал добре. Вот если бы еще поменьше ленился да не засыпал в карауле, давно бы выслужился в околоточные надзиратели. Он тут же учинил воришке допрос. Татарчонок сознался, что видел бородача в блестящей шляпе.

– Хотел в карман залезть, но ён зыркнул, аж сердце захолодело. Сверток? Да-да, ён на боку сверток нес. Локтём придерживал, никак нельзя было выхватить. Бежал я за ним до Трёх Святителей.

– Больших или Малых?

– Больших, дядь. Пусти ухо-то!

– Значит, говоришь, на Хитровку не завернул? – городовой насупил брови. – А не брешешь, часом?

– Чтоб мне хлеба не жрать! – мальчишка щелкнул ногтем по передним зубам. – Ён по переулку шел, а я следом. Проводил, почти до самого сада, но так момента и не улучил. Еле успел вертануться, а тут вы налетели.

– Ты мне разговорчики-то брось! Кто еще на кого налетел, – подзатыльник Кашкин отвесил крепкий, аж ладонь загудела. – Беги, и чтобы больше со своей ордой не бедокурил!

Шубин хотел дать мальцу монетку за точные сведения, сунул руку в левый карман, потом в правый, залез во внутренний, чуть не по локоть.

– Ограбили, – пролепетал он. – Как есть ограбили! Второй раз за день. Стой, гаденыш!

Но стайка карманников уже прыснула во все стороны, поди догадайся, кто улепетывает с кошельком.

«Ладно, пусть их!» – думал банкир на ходу, поскольку бежать уже не было сил. – «Снявши голову, о волосах не рыдают. Что там, в карманах было-то, рублей пятнадцать от силы. Бомбист же, подлец, унес почти двенадцать тысяч! Причем бумажными деньгами. Золотом и серебром лежало в кассе еще тысяч шесть, но он не позарился. Понятно, чтобы тяжести не таскать – там выходило не меньше полпуда! Сразу видно, с образованием грабитель. Крестьяне и работяги с фабрик, те в ассигнации не верят. Монету подавай, хоть мелкую, а чтоб звенела!»

Он остановился, задохнувшись от быстрой ходьбы и шальной мысли.

«Кстати… Никто пока не знает, что грабитель оставил кучу денег. Может поживиться, за его счет? Прикарманить остаточек?»

Шубин покачал головой и снова пустился в погоню.

«Нет, вздор! Это же с кассиром придется делиться. Иначе выдаст, мелкий гнус! Но если пополам забрать, все равно по три тысячи выйдет на брата. Стоит рискнуть? Заманчиво…»

Он сбился с шага, задышал быстро и судорожно, словно вот-вот свалится замертво.

«Нет, пустое. В сберегательной кассе уже вовсю протокол составляют, а значит никак не можно украсть. То есть, можно, конечно, но придется еще на долю квартального отложить, да городовым отсыпать. Не так много в итоге достанется, чтоб на каторгу за это идти. Да и со службы попрут непременно».

Финансист припустил вслед за Кашкиным, который уже сворачивал за угол.

«Хотя, скорее всего и так попрут, деньги ведь собирались на укрепление флота по личному указу императора. Сгорел, сгорел Шубин!»

– Иван Лукич, – отвлек его от мыслей полицейский, – это что же получается? Грабителя я, хоть и мельком, но разглядел. Одежда у него как у посетителей ресторана на Охотном ряду или оперы какой. По походке, по осанке, по всему выходит, что благородных кровей. С чего же на грабеж сподобился? Налетчики-то обычно костюмчик носят неброский, серенький. А этот – в цилиндре, его ж за версту видно! И на кой ляд солидному господину по скользкой дорожке идти?!

– Много ты понимаешь! – огрызнулся Шубин. – Среди солидных господ встречается больше ворья, чем промеж босяков на Хитровке. Прибавь шагу, увалень!

Они приближались к Кокоревскому саду. Сто лет назад его разбил на холме какой-то подзабытый князь, чтобы в гордом одиночестве любоваться видом на Кремль. Потом по его завещанию здесь устроили пансион для отпрысков дворянских фамилий. А недавно имение выкупил купец Кокорев, открыл тут гостиницу и пускает в сад всех желающих. «А как сделаешь что-то для людей, тут и конец всему!» – подумал директор сберкассы. – «Уже и лестница на холм обветшала, и каменные ступени трещинами пошли, рассыпаются под ногой. Зато все эти новоявленные социалисты рады радешеньки: всегда было только для дворян, а теперь всякий может зайти и нагадить. Обязательно нагадить, именно потому, что не дворяне, а варвары. Вот сначала садик, потом и вся империя падет под их грубым напором. Ох, беда, беда. Может и вправду взять оставшиеся деньги и сегодня же бежать в Женеву? Пока не поздно…»

– Вот он! Попался! – прокричал городовой, опередивший задыхающегося Шубина на семь ступенек.

Когда финансист поднялся на верхнюю площадку, глазам его открылось невероятное зрелище. Возле цветочной клумбы сидел грабитель. Привалился спиной к подножию каменной чаши, цилиндр откатился на пару шагов, но он этого не замечал. Отрешенно смотрел на жестяную коробку, которую держал на коленях. Куда подевался былой апломб, с которым этот тип вошел в сберкассу? Сейчас он больше всего напоминал человека, сбитого резво скачущей лошадью. Бандит даже не поднял на них глаза, все смотрел на бомбу и шептал себе под нос:

– Обманули… Они меня обманули.

Но самое странное, а для Шубина это оказалось еще и самым страшным, – свертка с деньгами нигде не было.

III

К вечеру снова обрушилась непогода. Дождь в одно мгновение смыл солнце за горизонт, только что высушенные бульвары и подворотни утонули в серой слякоти. А вслед за ними зябко задрожали парки и сады, включая Кокоревский, где дежурили Кашкин и два его сослуживца.

– Вот ты, Мартын, ноешь и ноешь. Зачем, дескать, мы тут кулючим… А нам доверена охрана места про-из-шествия, – героя дневного задержания поначалу хотели представить к награде, но когда узнали, что он проспал момент ограбления и денег потом не нашел… Сослали в ночной караул, и это Кашкин еще легко отделался. – Завтра ждут следователя из Петербурга. Особо важного! По телеграфу в Охранное отделение сообщили про бомбу, а оттуда ответ пришел: стеречь пуще глаза места про-из-шествия и задерживать любого, кто ночью сунется. Для выяснения, значится.

– Так-то оно так, но лучше бы нам дежурить в сберкассе, – Мартын, невысокий юнец с заячьей губой, кутался в черный клеенчатый плащ с капюшоном. – Под крышей. В тепле и сухе.

Третий полицейский, Евсей, краснорожий крепыш из бывших крепостных, курил дрянную махорку, прикрывая самокрутку ладонями от дождя и ветра.

– А что же, непременно нужно ждать шишку из столицы? – покашливая, спросил он. – Нешто сами не справимся?

– Хрен знает, – пожал плечами Кашкин, – может справимся, а может и нет. Но раз в деле замешаны бомбисты, значит оно сразу какое?

– Известно какое. Политическое.

– О! А значит, без особого следователя никак нельзя!

Городовым полагалось патрулировать сад, обходить его по периметру каждые полчаса, а в остальное время контролировать лестницу, смотровую площадку и зону отдыха. Но в этом углу, где сплелись кроны больших деревьев, было тихо и почти не капало. Потому все трое тут и стояли. А выйдешь из укрытия, пиши пропало! Промокнешь насквозь, да еще и за шиворот натечет…

– Ты признавайся, как с бомбой справился! – Евсей толкнул приятеля в плечо, нарочно, чтобы тот охнул.

Историю эту Кашкин пересказывал уже трижды, но с каждым заходом она обрастала новыми, уже совершенно фантазийными деталями, поэтому слушать не надоедало.

– Ну как… Открыл я, значится, жестянку. Надо же посмотреть, вдруг там бомбы никакой и нет. А она есть. На первый взгляд, как холодец из свиных мослов. На самом донышке склянка тоненькая и к ней две гайки привязаны. Чуть встряхнешь, стекло лопнет и этот студень взорвется. Погибнем все неминуемо! Помощи ждать неоткуда. Грабитель в полной прострации от страха. Директор ограбленный за сердце хватается, блеет что-то про деньги. Взял я жестянку эту и понес тихонечко, шаг за шагом… Смотрю вокруг – бабы, дети. А мне как назло чихнуть захотелось. Свербит, что у девицы на выданье. А как тут чихнешь, ежели от любого сотрясения эта зараза взорвется.

– Ну?

– Вот тебе и ну! Полверсты тащил, в любую минуту жизнью рисковал… – тут городовой закатил глаза к небу, хотя в темноте это смотрелось не слишком эффектно.

На самом деле все было не совсем так – бомба по-прежнему висела на шее у грабителя, а Кашкин его лишь конвоировал, чтобы не сбежал. Но если человек врет часто и нагло, то и сам в какой-то момент начинает верить в собственные россказни.

– Пришел на набережную, вижу – лодок нет, пустая Яуза. Размахнулся и кинул бомбу на середину реки. Она чуток побулькала и взорвалась под водой. Такая волна поднялась, меня на берегу с головой накрыло. Насквозь промок, хотите – пощупайте.

– Ливень же, – затянулся самокруткой Евсей. – Все мокрые.

– Не скажите. Меня промочило до исподнего!

– Может ты от страха исподнее-то промочил, – хохотнул Мартын. – А нам щупать предлагаешь…

Помолчали. Кашкин насупился, вроде как от обиды, но остальные понимали, что это только поза и вот-вот последует продолжение. Оно и последовало.

– Коробка-то два пуда весила, – заговорил городовой, потирая шею. – И ещё толстенная цепь на ней. Пока дотащил, плечо себе вывихнул.

– Два? Ты же всего час назад говорил, что пуд, – срезал болтуна Евсей.

– А хоть бы и пуд, – не смутился тот. – Все одно тяжелая.

– Как же ее грабитель на шее таскал и вообще не сутулился?

– Ты еще определись, куда бомбу кинул, – уточнил Мартын. – То говорил, в Москву-реку, а теперь, выходит, в Яузу?

– А эта… Мы до Устьинского моста дошли. Там же стрелка, две реки сливаются. Обшибся в прошлый раз, братцы.

– Просто враль ты, стыда не ведающий, – без всякого осуждения приговорил Евсей, затягивая новую самокрутку. – А мне знакомец сказывал давеча, что пока ты тащил бомбу, на набережную успели прискакать два сапера из артиллерийского батальона. За ними послали, как только кассир тревогу поднял. Аль нет?

– Подумаешь, саперы…

– Они-то бомбу открыли. Со всеми осторожностями, чтоб не рванула. А ты отбежал подальше, рухнул на колени, рыдал, молился.

– Молился. А чего же плохого-то в молитве?

– Перетрухнул ты неслабо, выходит, а взрывчатка оказалась фальшивой.

– Как? – ахнул Мартын.

– Так, – хитро прищурился Евсей. – Наш герой не случайно холодец поминал. Им коробку и наполнили, издали похоже на гремучий студень, но армейские понюхали и зараз уяснили, что это не бомба вовсе, а шутиха. Опасности никакой! Поэтому ни в сберкассе, ни в саду, ни в реке ничего бы не чебурахнуло.

– Проведал, значится… Зачем же меня три раза пересказывать просил? – засопел Кашкин.

– Уж больно красиво брешешь. Заслушался невольно.

– Погодите, я не понял, – юнец с заячьей губой нервно сглотнул. – Ежели это розыгрыш, зачем же следователь едет из Петембурга?

– Небось не успели предупредить. Он сорвался в Москву, а как доберется, тут и огорошат: зря торопились, ваш-бродь! То-то разозлится столичный чин. Заорет: «Подать сюда Кашкина, тудыть-растудыть! Сто плетей ему за ложную тревогу! А лучше все двести, чтоб и другим в назидание!»

– Братцы, да как же ж… Я же своими глазами… А вдруг сперва там как раз бомба была, но я помолился и Господь милосердный превратил взрывчатку в холодец?! Он умеет! Он воду в вино превращал, что ему стоило нас спасти. Вокруг ведь бабы, дети…

– Хорош заливать! – набычился Мартын.

– Ты это дождю скажи! А то мокнем тут, как три сосны на Муромской дороге.

– Погодите-ка, – насторожился Евсей, отбрасывая окурок. – На лестнице… Крадется кто-то.

Мартын испуганно оглянулся.

– Тьфу ты, черт! – он сбросил капюшон и прислушался. – Вроде тихо. Небось, шавка бродячая забежала, а как нас услышала – прижухла.

– Может шавка, – Евсей всматривался в темноту. – А может и черт.

– Так пойди, проверь.

– Цыц! Раскомандовался он тут. Молод еще, сам и сбегай.

Юнец с заячьей губой шагнул под проливной дождь и тут же вернулся обратно.

– А может, вместе, а? – умоляюще протянул он.

– Боязно одному? – хмыкнул Кашкин. – То-то! На словах все смелые… Ладно, пойдемте вместе. Гуртом и черта бить легче. Да и по уставу положено!

IV

В это же время, примерно в пяти верстах от промокшего сада, на Пречистенке, из закрытого экипажа вышли два господина в нелепых шляпах. Пробежались, перепрыгивая лужи, чтобы поскорее оказаться под навесом. Здесь выяснилось, что тот, который носил покосившийся цилиндр, – это финансист Шубин. Второй же, одетый в шинель почтмейстера, сбивал дождевые капли с архаичной черной треуголки, украшенной желтым пером.

– И вот представьте, Иван Лукич, – продолжил он разговор, начатый в карете, – поспорили мы с полковником Ковничем, кто на охоте больше фазанов настреляет. Я предъявляю трех, а у него семь, такая вот пропорция… Проиграл, и сорок дней вынужден носить на голове это старье. Неудобно, прохожие на улицах хихикают, дети кричат «прусак»! А самое неприятное, набирается в шляпу дождевая вода. Поклонишься, при встрече, миленькой девице и тут ей водопад в лицо.

Директор сберкассы не прислушивался к этим словам, погруженный в мрачные мысли. Надежды спастись от сурового наказания уже практически не осталось, поэтому шёл он задумчивый и растерянный, как агнец на заклание. Его спутник толкнул дверь третьего нумера.

– Входите, не заперто.

Жилец, несмотря на поздний час, бодрствовал. Сидел у стола, что-то быстро писал. Увидев, как заколебались от сквозняка огоньки свечей, поднял голову.

– Митя, я сразу понял, что это ты, – радушно протянул хозяин, вставая навстречу гостям. – Никто иной без стука не приходит.

– Лишний раз стучать – соседей будить. А ты опять чью-нибудь чистую душу в пепел обращаешь? – почтмейстер указал на исписанные листы. – Сжигаешь на костре критики, словно Великий Инквизитор?

– Нет, не то. Это письмо издателю, который сомневается, стоит ли издавать свежий роман monsieur Верна, французского сочинителя. Конечно же, я эту идею горячо поддерживаю. Вот послушай, – он схватил лист бумаги и стал читать с середины, – «писатель умеет не только подать в сюжете загадку, которую так важно иметь в хорошем романе, к тому же он насыщает книги подробными сведениями из области географии, зоологии, химии и истории. Поистине, от одной книги „Таинственный остров“ современным гимназистам выйдет больше пользы, чем от всех реформ графа Толстого[2]!»

– Напрасно ты про графа вставил, да еще так язвительно. Этак тебя мигом в вольнодумцы запишут, – предупредил Митя, и тут же вспомнил о цели визита. – Ох, голова дырявая! Мы же к тебе не просто заехали. Позволь рекомендовать тебе г-на Шубина, Ивана Лукича. Директора сберегательной кассы. Мы вместе в Сандунах паримся. И вот он приезжает на ночь глядя, кричит: «Беда, кошмар, срочно сведи меня со знаменитым сыщиком Мармеладовым!»

– Давно ли я успел знаменитым стать? – поморщился критик. – Подумаешь, помог разобраться с Пиковым тузом, а уже и сыщик!

– Благодари газетчиков. После статей в «Ведомостях», да в прочих листках для чтения, вся Москва гудит. В какой трактир не зайди, до сих пор судачат про то, как ты одной рукой скрутил душегуба из Нескучного сада, а другой рукой прихлопнул богатеньких развратников из общества Двойной розы. Спроси любого, скажут: проницательнее Мармеладова человека нет!

Финансист, робко топтавшийся в дверях и делавший лужу натеками с плаща, будто ждал именно этих слов. Выскочил на центр комнаты, озираясь как загнанный заяц. Бросился на колени.

– Ба-а-атюшка-а! Христом-богом заклина-а-аю, – заголосил Шубин. – Я человек не шибко богатый, но к завтрашнему дню… По знакомым соберу… Триста рублей дам! Умоляю, отыщите украденное. Иначе в Сибирь. В Сиби-и-ирь…

Силы покинули его и, распластавшись на полу, дважды ограбленный чиновник потерял сознание.

– Давай перенесем твоего знакомца на диван, – Мармеладова вышел из-за стола, не выказав удивления. – Ух, тяжелый какой. Ростом не велик, а пудов пять весит, минимум… Чего это с ним?

– Его имя давно уже на заметке у полиции. Шубин начинал конторщиком в рязанском банке, у Стрыкова.

– Это который Стрыков? – переспросил сыщик. – Не тот ли, что обещал удвоить вклад любого человека всего за год?

– Он самый, – кивнул Митя. – И ведь удвоил, а многим утроил капиталы. Первые два года щедрейший процент выплачивал. Оттого и слух о чудо-вкладах разлетелся по всей Империи. Без газетной хвалы и рекламных плакатов. На третий год в его закрома хлынули миллионы рублей, в том числе и казенных денег. Всем захотелось несметных богатств. Тут-то Стрыков набил мешки ассигнациями и сбежал в Швейцарию, а подручных своих оставил на растерзание толпе и закону.

– Стало быть, Шубин под раздачу попал?

– Нет, ему повезло. За месяц до грандиозного обмана Шубин получил расчет и уехал в Москву. Устроился в сберегательную кассу. Но когда золотой пузырь лопнул, ему досталось за прежние связи. На допросы таскали, свидетелем в суде выступал. И вроде бы помогал следствию, а все одно репутацию загубил. Клеймо по гроб жизни… Это нам с тобой знакомо.

– Да уж… Но выслужился же твой Шубин до директора.

– Семь лет честного труда. Завел семью и привычку к некоторой роскоши. Не высшего сорта, но на баню, водку и лососину вполне хватало. И тут новая пропажа денег. Не мильёны, но тоже немало. Сразу вызвали пред строгие очи, припомнили былое: «А, вы же тот самый, стрыковский?!» Вот и начались припадки от нервов.

Мармеладов распахнул дверь и гаркнул в коридор:

– Серафима! Неси воды в плошке, да поскорее!

Растрепанная баба, в полинявшей хламиде, наброшенной поверх ночной рубашки, появилась на пороге с недовольным фырканьем.

– Ишь, язвец! Сызнова писателя до обморока довел? Говорила я тебе, мягче надо с людьми-то, трепетнее надо. А ты, как обычно.

Ворчание оборвалось по двум причинам. Служанка увидела Шубина, с первого взгляда оценила его костюм и поняла, что русские писатели столько зарабатывать не могут, тут высокий чин брякнулся без сознания, а значит, дело серьёзное. Кроме того, она разглядела Митю, стоявшего у окна – широкоплечего усача с пламенеющими глазами. Покраснела от смущения за свой затрапезный вид, грохнула на стол миску с водой и выбежала из комнаты.

Через пять минут вернулась в темно-синем сарафане, с заплетенной наспех косой. Эта перемена мало что изменила: как ни старайся, а не спрячешь вытянутое книзу, будто оплывшее, лицо или фигуру, напоминающую каплю – узкие плечи и, напротив, слишком широкие бедра. Серафима не считала себя красавицей, но зато знала короткий путь к сердцу любого мужчины, поэтому держала в руках поднос.

– Не желаете ли чаю, господа хорошие? – щебетала она. – Бараночки, еще теплые, мягонькие, но при этом хрустят отрадно. Варенье из гонобобеля[3], а туточки сахар колотый.

– Спасибо, Симуня, ты просто ангел! – Мармеладов укладывал смоченный носовой платок на лоб финансиста. – Надо почаще приглашать в гости Митю, иначе не видать мне сахара. Он мужчина казистый, отставной гусар и, скажу тебе по секрету, имел успех у придворных дам! Да, представь себе, недавно добился благосклонности одной из фрейлин…

Почтмейстер при этих словах выпрямился, втянул живот, а Серафима побледнела и опустила голову.

– Бурный роман закончился плачевно. Прекрасная Катерина дала ему отставку и сразу после Покрова обвенчалась с юным дворянином из Герцеговины. Известно ведь, что женская ласка да морская затишь равно ненадежны…

Теперь уже Митя помрачнел и отвернулся, а служанка засияла, как начищенный самовар.

– Но все это дребедень. Обморочный приходит в себя и дальнейший разговор будет крайне далек от амуров и прочих глупостей. Ступай, душа моя. Ступай!

– Ежели захотите еще чего, только кликните, – обращалась она ко всем присутствующим, но взгляд ее завяз в завитых митиных усах. – Я рядышком.

На этот раз поставила поднос очень аккуратно и выплыла за дверь, кружась, словно в хороводе.

– Доволен? – буркнул почтмейстер. – С утра такое чудесное настроение у меня было. Нет же, расшевелил рану сердечную.

– Это, чтоб быстрее заживала, – Мармеладов схватил кусок сахара и громко захрустел. – Однако нам пора перейти к загадочному делу г-на Шубина!

Стонущего финансиста усадили поудобнее, отпоили горячим чаем, после чего он пересказал историю, свидетелями которой читатели стали чуть ранее. Добавил известную лишь ему деталь: казенная карета за собранными пожертвованиями должна была прибыть в понедельник, то есть время рассчитано идеально. На день раньше грабитель взял бы вполовину меньше денег, на день позже в кассе уже ничего бы не осталось.

– Все говорят – бомбист, бомбист, – вздохнул Иван Лукич. – А он этой жестяной коробки боялся до одури. Как повесили на шею, так и ходил, словно бык с колокольчиком. Извозчика не взял, пешком шел, потому что от малейшего сотрясения…

Тут он выкрикнул:

– Буу-уммммм!

Митя вздрогнул, пролил чай на пол и принялся ругаться на все лады. Из невнятных обрывков, которые тонули среди проклятий, сложилась более или менее понятная фраза:

– Откуда же у него бомба взялась?

Директор сберкассы изложил историю, записанную в полицейский протокол со слов господина в цилиндре. Будто бы рано утром того же дня в его квартиру на Покровском бульваре ворвались три дюжих молодца. Описание дал подробное: лысый амбал в красной рубахе, худощавый брюнет, годами еще мальчишка, и третий – одноглазый. Все с револьверами! Достали из мешка бомбу и силком надели бедолаге на шею. Дали четкие инструкции: ограбишь такой-то банк, принесешь деньги туда-то. Тогда снимем с тебя жестянку. А пойдет что не так…

– Буу-уммммм!

– Прекращайте это представление, Иван Лукич! – возмутился почтмейстер. – Право слово, излишняя демонстрация. Вы рассказывайте, как на деле вышло.

А вышло премерзко.

В Кокоревском саду, – где и было условлено, у центральной клумбы, – ожидал господина в цилиндре один из бандитов. Тот, который с повязкой на глазу, как у пирата. Вырвал он сверток с деньгами и убежал, не говоря ни слова, запрыгнул на ходу в извозчичью коляску. В каком направлении поехал «пират» подневольный бомбист не заметил, он просто сел и стал ждать, что произойдет…

Шубин уже набрал в грудь воздуха, чтобы в третий раз проорать «Буу-уммммм!», очевидно, это его как-то успокаивало. Но бдительный Митя кашлянул в кулак, пресекая безобразие.

– Бомбу мы решили сбросить в реку, от греха подальше. Кто-то сказал, что читал в газетах подобную рекомендацию. В этом случае взрыв будет не таким мощным. Обойдется без жертв и разрушений. Пошли к Яузе…

– Кто читал? – уточнил сыщик.

– Ох, я не помню. Но точно не городовой, этот, поди, и читать-то не умеет. А я газеты не люблю, изредка финансовые отчеты просматриваю.

– Выходит, идею подсказал сам бомбист-невольник, – подытожил Мармеладов. – А почему же он еще до ограбления не сбросил бомбу с первого же моста? Мог освободиться, не пришлось бы грабить сберегательную кассу!

Шубин мелко закивал, соглашаясь:

– Верите ли, я о том же подумал. Вопрос ему задал в полицейском участке, а он ответил: «Боялся, что следом крадутся те самые молодчики с револьверами». Это состояние мне как раз очень понятно, сам в нем пребывал. Поначалу казалось, что грабитель у нас в конторе был дерзок и говорил довольно презрительно. А потом уж понял – это от страха. Он даже цилиндр свой обронил в саду, а потом и не вспомнил ни разу. Я же, наоборот, надел его на голову, думал – улика, не в руках же носить. А после напрочь забыл. Вспомнил, когда уже к вам в карете подъезжали.

Шубин поставил шляпу на стол, поверх бумаг. Спохватился, что она тоже мокрая, письмам от этого пользы не будет, – сдернул со стола, перевернув при этом блюдце с вареньем. Застыл в нелепом положении, густо заливаясь краской.

– Простите, неловкость вышла.

– Вздор, вздор, – отмахнулся Мармеладов, не замечая густых капель, падающих с края стола. – Стало быть, грабитель так и не вспомнил про цилиндр ни разу?

– Ни единого!

– Занятный факт. Не хочу торопиться с выводами, но смотрите, какая странность, – он взял из рук директора помятый головной убор и водрузил на голову. – Мы носим шляпу и не думаем о ней. Но руки непрестанно трогают ее, поправляют на ветру, приподнимают при встрече с друзьями и всячески привыкают к этому.

Сыщик исполнил несколько жестов, прекрасно знакомых каждому. Действительно, согласился Митя, фуражку или эту жуткую треуголку он поправляет сто раз на дню, не задумываясь.

– Представим далее: руки привыкли трогать шляпу, но ее на голове нет. При очередном привычном жесте человек обнаружит пропажу – пальцы утыкаются в пустоту. Не может быть по-другому. Обычно так мы понимаем, что забыли где-то шарф, потеряли очки или, вот, шляпу.

– Верно! – выкрикнул Шубин таким тоном, словно кричал «браво» в театре. Он воодушевился той легкостью, с которой сыщик делает умозаключения. – Отличный фокус! А что вы можете угадать про владельца этого цилиндра?

– Неужели вы и вправду думаете, что я фокусник?!

Впрочем, сыщик взялся за эксперимент с интересом. Погладил широкие поля и тулью, поднес к свету, чтобы заглянуть внутрь. Через две минуты сказал:

– Тот, кто заказал эту шляпу, любит привлекать к себе внимание – заметьте, на полтора вершка выше, чем обычный фасон. Очевидно, по роду занятий, он публичный человек. Не из дворян – те обязательно повязывают яркую ленту, а здесь черная. Не из купеческих кругов – вещь дорогая, хорошего шелка и с блеском, а купцы все жмутся карманом. Кто остается? Писатели и артисты. Писатели нынешние либо играют в социалистов и носят мятые картузы, либо сидят в имениях затворниками, с утра до вечера марая бумагу… За модой им никак не поспеть. Стало быть, хозяин этой вещицы – актер. Смею утверждать, что это Михаил Ардалионович Столетов из Малого императорского театра…

– Да! – восхитился Шубин. – Но как такое можно угадать?

– Вы же сами описали грабителя: высокий лоб, длинные шевелюры с проседью, борода. Из всех известных мне актеров только этот обладает полным набором… К тому же внутри, – вот тут, видите? – ярлычок вышитый: «собственность М. А. Столетова».

– Ах, mystificateur[4], – рассмеялся Митя. – Уж разыграл, так разыграл!

– Но ограбил кассу артист, да-да, – воскликнул Шубин. – Это его разыграли – жестоко и бесчеловечно. Бандиты навесили жестянку, в которой не было взрывчатки. Обманку! А человек чуть не умер от страха. Когда полиция обнаружила, что бомба фальшивая, Столетова отпустили, взяв обещание не покидать город. Все-таки уважаемый человек, а не преступник. Такая же несчастная жертва, как и я.

– Давно? – встрепенулся Мармеладов.

– Что? Не понимаю вашего вопроса…

– Отпустили из-под стражи? Давно?

– Часа три назад. Он обещался сразу домой ехать.

Сыщик схватил своё пальто, переброшенное через спинку кресла.

– Вы адрес запомнили, Иван Лукич? Надо ехать к нему, немедля. Митя, подскажи, где нам лучше извозчика в такую погоду отыскать.

– На Воздвиженке, у Шереметьева двора. Там всегда стоят. А к чему такая спешка? – недоумевал почтмейстер по поводу столь внезапной перемены в поведении приятеля.

Тот безуспешно ловил за своею спиной правый рукав пальто.

– Потому что жизнь артиста в опасности. Бандиты придумали идеальный способ, как получить деньги, не подвергаясь риску. Кроме Столетова никто их не видел и опознать не сможет. Им выгодно убить посредника и замести этот след раз и навсегда. Слушая ваш рассказ, я решил, что они потому и не стали обезвреживать бомбу, оставив актёра на верную смерть в Кокоревском саду. Но если они надели ему на шею обычную коробку, шутиху… Стало быть, заранее решили, что наведаются позднее и заставят его умолкнуть навсегда!

Мармеладов вытолкал остолбеневшего финансиста за порог. Митя нахлобучил треуголку и поспешил вслед за ними.

V

Дождь к этому времени заменила мелкая колючая крупа, которая сыпалась с неба с одной лишь целью – досаждать редким прохожим да проезжим. Всем, кто отважился выйти в промозглые улицы. Воздух стал холоднее и к тому моменту, как подъехали на Покровский бульвар, митина шинель покрылась изморозью.

Коляска остановилась у доходного дома Чердынцевых.

– Приехали, нужный адрес, – отрывисто пролаял возница из бороды, побелевшей от инея.

Почтмейстер отсчитал три монеты, добавил одну сверху.

– Далеко не уезжай, – он наклонился к кучеру и зашептал самым заговорщицким тоном. – На углу постой, вдруг придется за квартальным ехать. А за хлопоты получишь еще.

Извозчик, одуревший сразу и от невиданного доверия господина с золотыми пуговицами, и от обещания щедрой мзды, начал заикаться.

– Н-н-нешто ж мы не п-п-понимаем! Все с-с-сделаем в лучшем виде.

Но Митя уже не слушал, бежал к воротам, закрытым наглухо, – оно и понятно, время к полуночи. Мармеладов и озябший до синевы директор сберкассы колотили по чугунной решетке, убеждая заспанного привратника отпереть и впустить. Тот отбивался строгим «не велено!» Он вскочил с постели, натянул кое-как галоши на босу ногу, набросил тулуп – торопился, думал случилось что. А тут какие-то сомнительные персонажи к артисту Столетову, видите ли. Стучат, ругаются. Надо бы припугнуть полицейским свистком, подумалось ему.

Но тут из ледяного дождя выступила внушительная фигура в треуголке. Сторож мигом загремел ключами, ведь в бытность его мальчонкой, господа в таких же вот франтоватых шляпах, не моргнув глазом, могли отдать приказ: запороть строптивца вожжами. Насмерть. И никто бы с них за это не спросил. Вроде бы времена поменялись, вольная давно выдана. Закон един для всех писан. А все же боязно.

– Входите, ваше-ство! Простите великодушно, не признал-с!

Внутренний двор был устроен по типу «колодца», войти в него можно лишь с одной стороны, через те самые кованные ворота, и далее через три крыльца жильцы расходились по квартирам.

– Куда здесь к Столетову? – строго спросил Митя, принимая роль строгую и начальственную.

– Вот-с, туда, – ткнул в левую дверь дрожащий палец. – Михайла Ардальоныч там один проживает, во втором этаже. Остальные квартиранты съехали-с.

Почтмейстер решительным шагом направился к крыльцу, но был остановлен робким покашливанием.

– Не извольте гневаться, ваше-ство, но вы до г-на артиста вряд ли достучитесь.

– Почему? – окоченевший финансист, притопывал на месте, чтобы хоть как-то согреться. Но услышав ответ, натурально остолбенел.

– Он уж час, как мертвый.

– Мертвый? – взревел Митя. – Так чего ты, вошь собачья, околоточного не позвал?!

Привратник, озадаченный его реакцией, ненадолго опешил, а потом замахал руками.

– Что вы, что вы… Не в том смысле мертвый, это не приведи Господи! – тут он перекрестился. – Михайла Ардальоныч каждый вечер напивается до мертвецкого состояния. Возвращается из театров, уже тепленький. После, в квартире, добавляет и в открытое окно роли разыгрывает. Громко так, с чувством. Нынче окон не отворял, по причине холодов, но и так все слышали-с. А как еще добавит, так и падает навзничь. Храп стоит до утра, да вот хоть сами послушайте.

Из неплотно закрытого окна второго этажа и вправду раздавалось равномерное похрапывание.

– Так глубоко спит, что добудиться невозможно. Вы приезжайте к полудню, ваше-ство. Г-н артист как раз в сознание придет-с.

На душе у Мити потеплело от этой забавной коллизии. Но если Мармеладов прав, то жизни артиста по-прежнему угрожает банда опасных молодчиков, во главе с «пиратом».

– Что же, приедем, непременно приедем. Вот что… Как говоришь, тебя зовут? Харитон? Вот что, проследи, чтоб никто чужой до того времени к Столетову не шастал, особенно подозрительные типы с повязкой на глазу.

– А то давеча упустил троих, и вон как аукнулось! – вклинился Шубин.

Сторож, оробевший от митиной треуголки, на финансиста реагировал иначе.

– Это кого же я упустил? – встал он в позу, уперев руки в бока. Тулуп при этом распахнулся, оголив заштопанные портки и желтушную, хотя и крепкую грудь.

Иван Лукич отступил на полшага.

– Столетов сам сказывал… Для протокола… Трое ворвались к нему, набедокурили, а после вывели под белы руки…

Харитон запахнул тулуп, все-таки зябко для широких жестов.

– Наговариваете, барин! А вот, что я скажу, хоть для протокола, хоть перед Богом, – он опять осенил себя крестным знамением. – Давеча весь день, безотлучно, лестницу починял! Две ступеньки заменил, перилы правые. Никто к г-ну артисту не заходил, и тем более, не врывался, – да разве ж я бы такую подлость позволил? Только посыльный из лавки принес пару бутылок вина, а больше никаких посетителей. Истинный крест!

В третий раз перекрестился, отметая всякие наветы. Честный слуга, никакого безобразия не допускающий.

– Но как же… – бормотал Шубин. – Протокол же…

Митя тоже запутался в открывшихся фактах, поэтому оглянулся к Мармеладову, тот ведь мастер объяснять. Но сыщика не оказалось рядом. Воспользовавшись моментом, он незаметно ускользнул и осмотрел лестницу, ведущую во второй этаж. Теперь вернулся на крыльцо и с живейшим интересом слушал отповедь Харитона.

– А у вас какое мнение? – спросил Шубин, хватаясь за это мнение, как утопающий за соломинку.

– Врет он, – откликнулся Мармеладов.

– Копоть печная! – почтмейстер замахнулся на привратника.

Сыщик одним прыжком оказался подле них и перехватил руку приятеля.

– Ох, Митя, до чего же горяч, даже в холодную осень! Не дослушал, не разобрался… Столетов врет. Не было у него никаких бандитов. Мне двух спичек хватило, чтоб ступеньки осмотреть. Лестница пыльная, давно не метенная, следы видно четко. У артиста сапожищи большие, подкованные. У юнца из лавки – нога узкая, подметки дырявые. Столетов поднимался шатко, мотало его из стороны в сторону. Посыльный шел ровно, у самой стены. А больше там никто не проходил. Трое здоровых лбов натоптали бы, что твои слоны. Так что выдумал артист эту историю.

– Зачем? – взмолился финансист. – Зачем ему это нужно? И где же украденные деньги?!

– Это мы спросим у него лично, когда проспится, – Мармеладов протянул привратнику серебряный рубль, за беспокойство. – Зови, Митя, извозчика. Разъедемся по домам, греться.

VI

С утра шел снег. Мягкие белые хлопья облепили треуголку, придавая ей еще более нелепый вид, – словно достойный почтмейстер водрузил на голову плюшевого медведя, из прорех которого торчит вата. Митя уже многократно зарекся спорить с Ковничем, да хоть бы и с кем другим, на потешный заклад. Отныне – только на деньги. Проигрыш больно бьет по карману, но это легче перенести, чем такое вот унижение.

– Может лучше вовсе не спорить? – спросил Мармеладов, угадавший мысли приятеля.

– Чем же тогда жить? – воскликнул Митя. – Сам посуди, жизнь у меня спокойная, служба – скука смертная. Азарту нет. Летом на ипподроме скачки, я всегда ставлю против фаворита. Ты представить не можешь, какое это чувство… На последнем повороте конь вырывается вперед, наездник уже привстал в стременах, салютует публике… И тут слева, на рысях, твоя темная лошадка. Набирает темп, обходит чемпиона на полкорпуса, на корпус. Стрелой несется вперед. Мужчины орут, дамы визжат и ты, вместе со всеми, захваченный азартом, кричишь: «Давай, давай, родная! Дава-а-ай!»

Он и вправду закричал на весь бульвар, тут же смутился и добавил тише:

– Вот этого хочется. С судьбой играть, смеяться в лицо опасности. А сейчас ипподром закрыт до весны, хочется азарта и приключений, которые взбодрят кровь.

– Рискну предположить, – усмехнулся сыщик, – что на ипподроме люди молятся искреннее, чем в церкви.

– Все напропалую молятся! – подтвердил Митя. – Николе Угоднику, архангелу Гавриилу, потом еще нашему гусарскому святому, а также Фролу и Лавру – покровителям лошадей. И, конечно, святой Варваре.

– Любопытно. А ей-то почему?

– Так она же от молнии уберегает. А на скачках каждый второй кричит жокеям: «Разрази тебя гром!»

Приятели брели пешком, поскольку Мармеладов захотел узнать, сколько времени ушло у актера Столетова на вчерашнюю прогулку с бомбой. Выходило так: от дома до сберегательной кассы – около двадцати пяти минут, после до Кокоревского сада еще полчаса, оттуда до набережной Яузы примерно столько же.

– Если учитывать время, пока Шубин с помощником перекладывали деньги из несгораемого шкапа в гербовый пакет, да сидение актера возле клумбы, то получается больше двух с половиной часов.

– С похмелья такая прогулка излишне утомительна. Да ещё с тяжелой жестянкой на шее, – вздохнул Митя. – Мне всю ночь не давала покоя эта история. Раз Столетов все выдумал про бандитов, может он сам соорудил фальшивую бомбу? А страх и рыдания искусно разыграл. Он же артист, ремесло у него такое.

– Это невозможно, – улыбнулся сыщик. – Мы с Михаилом Ардалионовичем знакомы шапочно, близко не разговаривали. Но готов спорить, коль уж ты жить не можешь без азартного заклада, что руки у актера дрожат от постоянных возлияний. Тут галстух повязать – целый подвиг, не то, что бомбу смастерить.

– Так она же не настоящая, а значит и не опасная.

– Но выглядела, как настоящая. И капсюль с ртутью, судя по словам Шубина, был подлинный. А это хрупкая штука. Стекло тонюсенькое, одно неосторожное движение – лопнет. Трезвый человек без сноровки и то не сумеет склянку в студне правильно утопить, а Столетов тем более.

– Кто же ее соорудил?

– Известно кто – вольнодумцы. С легкой руки г-на N и его предшественников из охранки, слово это давно уже стало ругательным. Здесь явно замешаны заговорщики, – Мармеладов помолчал, раздумывая. – Иначе просто не складывается. Вот возьмем пример: если бы ты, Митя, захотел бомбу сделать…

– С чего бы я захотел? – насупился почтмейстер. – Но если и допустить такое, все равно не сумел бы. Из чего ее собирать?

– Разумеется! Тут нужны знания, химические вещества, а главное – опыт. Даже на горных штольнях, где часто взрывчатку использую, случается гибнут люди. А бомбисты, те постоянно на своих же снарядах и подрываются, мне в редакции «Ведомостей» по секрету сообщили. Писать-то про это нельзя, цензура бдит…

Он остановился, щурясь на пригоршни снега, которые ветер швырял в лицо.

– Заметь! Ещё одна ложь Столетова. Артист предложил зашвырнуть бомбу в реку, чтобы взрывом никого не убило. Сказал, что в газете этот совет читал, но подобные статьи запрещено печатать! Месяц назад взорвали контору обер-полицмейстера, а газеты молчат. В подпольном «Боевом листке» напишут, положим, еще в листовке народовольческой. Но откуда светский лев мог об этом узнать?

– Действительно, откуда? Я вот прежде и названия такого не слыхал – «Боевой листок».

– Столетов якшается с бомбистом. Тот передал ему жестяную коробку, не предупредив, что это игрушка. Артист боялся ее, шибко боялся, в таком беспокойном состоянии был, что цилиндр любимый забыл в саду. К тому же сетовал, что его обманули, – стало быть, прежде доверял преступнику и жестоко ошибся. Но при этом на допросе старался выгородить сообщника. Соврал про трех бандитов, – наверняка соврал и приметы выдумал! Хотел отвести подозрение от кого-то, направил полицию по ложному следу. Что выходит из этих рассуждений?

Мармеладов посмотрел на Митю своими темными глазами, в которых забрезжила догадка.

– Бомбист – близкий ему человек. Любовница отпадает, по слухам они у Столетова все солидного возраста, графини либо баронессы. Остается родственник.

– Брат, – предположил почтмейстер.

– Или сын. Но чего мы гадаем, скоро сами все у артиста и спросим. Пришли, вон и Шубин выплясывает под окнами.

Ограбленный финансист и вправду не мог стоять на одном месте, – до того нервничал, что и глаз левый начал закатываться. Иван Лукич бросился навстречу. Вцепился в рукав митиной шинели и, как волжский бурлак, тянущий бечевой огромную баржу, повел его к крыльцу.

– Идемте, идемте же скорее!

Квартира артиста Малого императорского театра Столетова обставлена была весьма колоритно. На стенах афиши бенефисов, среди которых выделяется аршинное полотно с выведенным красной краской названием «Эмилия Гал…» Далее прочитать невозможно, сверху надпись перекрывают «Лес» и «Гроза». На подоконнике горделиво выглядывают из-за подвернутой бархатной шторы пять хрустальных графинов с нарисованными золотыми птичками. Митя толкнул сыщика локтем и тихонько присвистнул: знаменитые «журавли» из ресторана «Славянский базар», в них подается лучший коньяк тем гостям, кто завтракает аж до трех часов дня. Стоит каждый «журавлик» по пятидесяти рублей. На столе и бюро теснятся пустые и початые бутылки рангом поскромнее. Одну из них Столетов потряс, взбалтывая содержимое, сделал изрядный глоток и обратился к вошедшим:

– С чем пожаловали?

Он явно привык жить на широкую ногу. Халат носил парчовый, хотя и давно не стиранный. В этом золотом роскошестве артист возлежал на широкой кровати у окна. Выслушав посетителей, взболтал бутылку и приложился к горлышку, в этот раз – надолго. Потом заговорил:

– Грабеж… Бомба… Что вы такое лопочете? – помятое лицо Михаила Ардалионовича выражало беспросветную скуку, но голос был прекрасного тона, такой непременно должен покорять сердца зрителей, особенно дам. – Вчера мне нездоровилось, потому из дома не выходил. Ни днем, понимаешь, ни вечером.

– Да как же? А протокол?

Мутные глаза Столетова на миг сфокусировались на лице финансиста, но потом он брезгливо поморщился.

– Нет, все равно не понимаю, что вы городите. Какой еще протокол?

– Вы же при мне, сударь, давали объяснение квартальному надзирателю, – Шубин побледнел и схватился за сердце.

– Бог с вами, господа. Шутить надо мною вздумали? – набычился Столетов. – Говорю же вам, я вчера из дома не выходил! До самого спектакля.

– Ах, видали вы такое? Скажите, да есть ли предел людской подлости, – закипал финансист, еще больше бледнея. – Денег казенных украл на двенадцать тысяч… И брешет!

Актер сел, спустив с кровати голые ноги, отхлебнул еще вина.

– Я понял. Обычно бывает, что мне изменяет разум, если выпью лишку. Теперь вижу, что и вы в опойной горячке теряете разум, потому и выдумываете подобные нелепицы.

– Но деньги! Где же деньги?

– Деньги? – ощерился Столетов. – Двенадцать тысяч, так вы сказали?

– Да, да! Где они?

– Послушайте… Да если вы всю мою квартиру перевернете, тут и трех рублей не наберется!

Иван Лукич сделался страшен лицом. Непонятно было: то ли бросится на артиста, то ли свалится в припадке. Митя на всякий случай подступил к нему ближе, придержал за локоть. Хотел успокоить, но это возымело обратный эффект. Чувствуя поддержку почтмейстера, Шубин решился дать выход своей ярости. Он вцепился в отвороты парчового халата и закричал:

– Верни деньги, сволочуга! Верни-и-и-и!!!

Столетов сперва опешил от такой наглости, но потом ответил геневно:

– Да ты кто такой? Ты червяк. Захочу – помилую, захочу – р-р-раздавлю!

Положил свою широкую ладонь на вспотевший лоб Шубина и оттолкнул. Тот впечатался бы затылком в стену с афишами, но Митя успел его подхватить и удерживал в крепких объятиях, пока упрямый финансист пытался вырваться, пыхтя и ругаясь на все лады.

– Скажите, любезный Михаил Ардалионович, – почтмейстер решил свести разговор в иную плоскость, а заодно успокоить и артиста, поэтому добавил в голос елея, – какой спектакль вчера играли в Малом? Я, знаете ли, давно не бывал в театрах, хотя прежде захаживал…

Столетов отмахнулся от него жестом, каким обычно прогоняют назойливую муху.

– Вам-то что за интерес?

– Неужто забыли?

– Что за оскорбительные намеки?! – возмутился артист. – Я, пока еще, в своем уме. Чего не скажешь о вас. Пришли непрошеными, поклепы наводите… Я прекрасно помню, что вчера давали «Эмильку». Не люблю эту пьесу, мне там играть нечего. Знай, глаза выкатывай да ори погромче. Да и смотреть, как Машеньку щупают другие – никакой радости. Другой разговор – испанцы. Я в «Овечьем источнике» одну красотку за бочок ущипну, другую на колени посажу. А Ермолову, помнится, прижал, аж душа вон. Командору все дозволено!

Он захохотал, но в смехе этом не было веселья, одна злость. Артист упивался собственной значимостью.

Мармеладов, до того скрывавшийся в затененном углу, вышел на свет.

– Г-н Столетов, обычно вы выбираете роли серьезные, трагические. Но, видимо, пришло время сменить амплуа.

– С чего бы это?!

– Вы же перед нами комедию разыгрываете. Убедительно, – сыщик нарочито медленно похлопал в ладоши, изображая театральные аплодисменты. – Я даже готов поверить вам на слово. Вот только… Мы с приятелем поспорили, кем вам приходится тот бомбист, что замыслил это ограбление. Братом? Или сыном?

Столетов закашлялся, поперхнувшись вином. Вскочил на кровати, попирая ногами подушки и возвышаясь над сыщиком на две головы. Лицо актера налилось кровью, чуть не до черноты, а жилы на лбу взбугрились – вот-вот лопнут.

– Брат-бомбист? Вы, похоже, хотите втянуть меня в какой-то прескверный водевиль! Не выйдет! – голос его заполнил комнату, выплеснулся в приоткрытое окно, раскатился далеко по двору, где другие жильцы и привратник Харитон внимали этому монологу. – Не выйдет, господа! У меня связи при дворе! Я самого Потемкина-Таврического на ассамблее в Зимнем дворце играл! А вы хотите произвол учинить? Дудки! Вон отсюда, вероломные людишки! Па-а-адите про-о-очь!!!

Он задохнулся и замер, словно в ожидании аплодисментов. А когда досадные посетители скрылись за дверью, привычным жестом взболтал бутылку и, допив остатки, отшвырнул ее в угол.

VII

По лестнице Митя шел первым, взвешивая про себя, врет актер или не врет. На первый взгляд возмущение выглядело сокрушительно-настоящим. С другой стороны, все в империи, а также и во многих заграницах, знают: Столетов – талантище. Что ему возмущение разыграть? Запутанная история…

В отличие от тихого и задумчивого почтмейстера, Шубин спускался с причитаниями. Разобрать, что он бормочет, не представлялось возможным, хотя и без того понятно – Иван Лукич пенял на судьбу. Ограбленному директору представлялось, что он сходит с ума. А может, все привиделось в кошмарном сне? Он вот-вот проснется, пойдет в контору, выдаст деньги курьеру и тот на казенной карете…

Шлеп! Тяжелый шмат снега накрыл его с головой. Это происшествие возникло из-за Харитона – привратник чистил двор от выпавшего безобразия и кидал за крыльцо, подальше от людей. Но рука соскользнула, и снежная плюха прилетела в лицо финансиста. Тот, отплевываясь, завопил:

– Каторжная морда! Что творишь?.. – и тут же осекся, поднял испуганные глаза на Мармеладова. Сыщик ведь тоже отбывал срок в сибирских острогах. Обидеться может.

Но тот, как будто не заметил. Подошел к слуге, будничным тоном задал вопрос:

– Артист вчера из дома выходил?

Привратник испуганно оглянулся на окна второго этажа.

– Голову мне снимет, коли узнает, что проговорился. В четвёртом часу прибыла карета от г-жи Д… Михайла Ардальоныч на ней уехали-с. Вернулся поздно вечером, уже после спектакеля. Еще держался на ногах. Извозчик его до квартеры довел…

– Невозможно! – Шубин только что волосы на голове не рвал от отчаяния. – В половине пятого мы прибыли на допрос, в участок. И до восьми были там. Или я действительно схожу с ума и ничего подобного в реальности не случалось?

– Есть как минимум две улики, которые помогут убедиться, что вы в своем уме. Первая – вот эта шляпа, – Мармеладов поднял цилиндр, сбитый снегом с головы директора сберкассы. – В суете вы забыли вернуть головной убор хозяину, хотя и намеревались это сделать.

– Точно, цилиндр! – воскликнул Митя. – Вернемся? Пусть попробует это объяснить.

– Этот ловкач сходу придумает несколько правдоподобных объяснений: не вернули из чистки, подарил слуге забавы ради, проиграл пари. Столетов солгал уже не раз, потому слова его нам без надобности. Улики ценнее. А вторая улика – это протокол. Тот, кто дает показания, должен их подписать. Стало быть, нам надо просто сравнить подписи!

– Но где мы возьмем автограф артиста? – жалобно спросил Шубин.

Сыщик вынул из кармана клочок бумаги, величиной с ладонь.

– Пока Столетов бесновался, испепеляя вас взглядом и отбиваясь от г-на Шубина, я незаметно оторвал кусок афиши с его подписью. Там их несколько в ряд было. Уж не знаю, зачем – то ли актер руку расписывал, то ли из самолюбования их везде рисует… Предлагаю отправиться в участок и проверить, совпадают ли эти закорючки с теми, что в протоколе.

Приятели вышли со двора, Иван Лукич понуро плелся за ними. Потом догнал, остановил и сбивчиво зашептал, ломая руки:

– А если там никакого протокола нет? Вдруг, и правда, наваждение?

VIII

Протокол был. На пяти листах, скрепленный подписями – все честь по чести. Иван Лукич и Митя спорили, один считал, что документ подписывал актер, но спьяну и потому пальцы дрожали, другой же уверял, что некто пытался подделать автограф Столетова, да не слишком удачно вышло.

Мармеладов же смотрел по сторонам. В душном помещении толпились несколько дурно одетых посетителей, все расходились к двум столам, за которыми полицейские чины занимались рутинными делами. Им выделили относительно свободный угол, куда падал свет из зарешеченного окошка. Стульев не было, приходилось стоять, учитывая низкие потолки, чуть сутуля плечи.

Все верно, так и должно быть организовано в полицейском участке – чтобы каждый приходящий сюда, прямо с порога почувствовал себя неуютно. И чем дольше пребывал, тем выше степень неудобства становилась. Любая встреча с законом и его представителями в этих конторах, по замыслу неизвестного гения, должна вызывать не страх и ужас, эти-то ощущения как раз быстро притупляются, им на смену приходит равнодушие, – нет, и не отвратительно-липкую тошноту, как на рыбном рынке в жаркий день, все-таки здесь государева служба. Не то. В подобных местах на посетителя должна сразу накатывать паническая безнадега, лишая его сил и эмоций, чтобы не смел впредь сюда соваться с пустячными своими проблемами. Само устройство этого мирка служит прекрасной профилактикой мелких нарушений законности: вот так захочет кто кошелек украсть или соседку поленом прибить, трижды подумает и может, откажется от злодейского замысла, лишь бы не таскали в участок на разбирательство.

Прежде полицейская братия представлялась Мармеладову сворой оскаленных псов, а сейчас в его сознании возник образ крысиной стаи, – эти тоже могут загрызть до смерти, но процесс сей будет гораздо противнее.

– Что с тобой? – отвлек от размышлений почтмейстер.

– Вспомнилось, как я с повинной приходил. Десять лет прошло, а в обстановке подобных мест ничего не меняется. Такое впечатление, что дверь отворится и войдет поручик Порох…

– Полковник Порох, – раздался насмешливый голос за его спиной. – Кое-что, знаете ли, меняется, Родион Родионович!

– Романович.

– Да-да, я помню.

Усы, стоящие в разные стороны, тронула седина, а мелкие черты лица покрылись сетью морщин. Но первостепенная перемена состояла в том, что из помощника квартального надзирателя Илья Петрович выслужился до следователя по особо важным делам Охранного отделения. Именно его прислали из Петербурга для разбирательства в истории с фальшивой бомбой.

– Вы знакомы? – удивленно спросил канцелярист, подавший им протокол.

– Знакомы, но приязни меж нами мало, – сухо сказал Мармеладов. – Я нарочно в столицу не поехал, чтобы лишний раз с вами не встретиться. И надо же, какая сатира!

– Признаться, я тоже предпочел бы держаться в некотором расстоянии, – холодно парировал Илья Петрович. – Вот, едва с поезда, а настроение уже испорчено.

Они не сверлили друг друга взглядами, как это делали бы заклятые враги. Да и вряд ли можно назвать их противниками. Но в прошлом случилось между ними нечто неприятное для обоих, а теперь, в момент встречи, вышло наружу. В комнате явственно возникло напряжение, сродни тому, что ощущаешь в воздухе перед грозой.

– Супруга моя читает ваши критики, восхищается едкостью замечаний. Как это вы недавно выразили… «Поэт сей ошибочно мнит себя новым Пушкиным, скорее бы уж кто возомнил себя новым Дантесом». Все в восторге! А я угадываю в этом призыв к смертоубийству. Выпирает это желание тайное, как бы вы ни пытались скрывать. Я, в отличие от г-на N, в исправление убийц не верю. На том и распрощаемся, г-н бывший студент. С этого момента запрещаю вам к данному расследованию касательство иметь.

– Экий вы, Илья Петрович, спокойный стали. Прежде чуть что наружу вспыхивали, не зря же Порохом прозываетесь. Теперь же все клокотание происходит где-то внутри, будто там гремучий студень, который без специальной колбы со ртутным порошком не взрывается. Невероятное самообладание! Позволите ли, в связи с этой переменой, величать вас Динамитом?

– Я па-а-апрашу! – вскипел было полковник, но тут же понял: Мармеладов этого и добивается. Отвернулся и зашагал прочь, бросив на ходу канцеляристу:

– Ты бумаги-то у них забери и гони взашей.

Через пять минут вернулся в каморку, растревоженный мыслью: откуда бывшему каторжнику известно устройство бомбы? Но критика уж и след простыл.

– Студенты… Бывшие, нынешние, клятые, мятые. Нахватаются образований, а потом от большого ума страдают. И ладно бы только себе вред какой учиняли, так нет, через них другие горюшка хлебнут, – проговорил Илья Петрович ни к кому конкретно не обращаясь. – Была бы моя воля, все университеты бы запретил. Вольнодумство это оттого, что набили в голову кучу мыслей, а работать не хотят. Служить не хотят. Дело исполнять – кукиш, а языком поболтать, нате-пожалуйте. Тьфу!

IX

В трактире подавали вареники на любой вкус: с картошкой и грибами, с жареной требухой, с творогом и с брусникой. Митя, отведавший по под-дюжины каждого вида, пребывал в блаженном состоянии и рассуждал о насущном.

– Тут ведь как? Почтальоны мои уверены, что в холодную погоду надо непременно выпить – для сугреву. Это они балбесы, конечно. Надо больше есть, причем жирное да горячее, одеваться теплее – и никакой мороз не страшен. А пьяный почтальон адреса перепутает, письма не туда отнесет…

Шубин вяло облизывал ложку, думая о чем-то печальном, а скорее, даже не думая, – просто упиваясь жалостью к себе.

– Презабавный случай был, – продолжал почтмейстер. – В минувшем феврале, помните, морозы трещали такие, аж птицы на лету падали замертво? Один мой бродильщик зашел в кабак, выпить водки. Смотрит, там знакомый дворник – за той же надобностью, значит. Согреться. Почтальон и говорит: «Ты же, мил-человек, у Голицына служишь?» – «Служу-с!» – «А снесешь письмо Екатерине Федоровне?» – «Отчего же не снести…»

Мармеладов тоже пребывал в задумчивости, но по другому поводу. Нельзя сказать, что его не трогали страдания ограбленного директора, но загадка с актером Столетовым занимала сыщика гораздо сильнее. Митю он почти не слушал, но того не смущало отсутствие внимания со стороны приятеля:

– А теперь смотрите-ка, в чем коллизия. Напутал почтарь. Дворник служил не в усадьбе княжеской, а в доходном доме, который по старой привычке тоже голицынским прозывается. И там тоже, – забавное совпадение, – проживала Екатерина Федоровна, из мещан. Дамочка ушлая, хозяйка веселого дома в Марьиной Роще. Прочитала она письмо, понимая французский язык через слово, но уяснила достаточно: некий amant припоминает княгине их мимолетную любовную связь, которую надеется продолжить по приезде в Москву. Другая бы похихикала сама или с подругами, и забыла. Но эта отправилась прямиком в дом Голицыных, к той самой Екатерине Федоровне…

Назревающая пикантность истории привлекла не только Шубина, который по этому случаю вынырнул из пучины тоски, – извозчики за соседним столом притихли, вслушиваясь в каждое митино слово. Довольный рассказчик подкрутил ус и возвысил голос.

– Запросила тысячу рублей, а не то, говорит, снесу письмо вашему супругу. Княгиня в слезы – нет таких денег. Потом сняла подвеску сапфировую: «это, говорит, подарок другого любовника, он три тысячи стоит, но мое честное имя еще дороже». И тут же письмо в камине сожгла.

Восхищенные слушатели зашептались. Обсуждали коварство женщин, но это в меньшей степени. Куда серьезнее впечатляли сумасшедшие деньги, которые глупые дворяне готовы платить за драгоценности или, уж тем более, за какое-то честное имя. Но все сходились в мысли, что жилице доходного дома сказочно повезло.

– Я эту историю знаю, – объяснил почтмейстер, – из самых первых уст. Княгиня в тот же день приезжала в почтовую контору со скандалом. Ругалась, как сапожник, потом плакала долго. Так по словечку из нее и вытянул… Почтальон, без всякого сомнения, свинья. Но если посмотреть с другой стороны: ходит он по двенадцать часов в день, при любой погоде – дождь или снег, кого волнует? – а получает за это копейки. За десять жизней не заработает те три тысячи, которые княгиня отдала, чтоб стыд свой прикрыть…

– Вы, Дмитрий Федорович, социалист! – прыснул в кулак Шубин. – Мир хижинам, война дворцам, так что ли понимать?

– Придумаете тоже, Иван Лукич! Я вам тут байку сказываю, чтобы повеселить, а вы на политику переводите… Нету в том никакого социализма. Почтальону я врезал по морде, потому что адресата перепутал, но выгонять со службы не стал – хотя и свинья, но детей у него трое, кто кормить будет?! А княгине дал совет впредь для любовной переписки использовать лишь надежных посыльных, чтобы больше конфузов не случалось. А то находятся клеветники, фельетоны пишут про утерянные по дороге бандерольки и прочую напраслину на почту российскую возводят…

Мармеладов, до того сидевший в задумчивости, громко хлопнул ладонью по столу. Половой метнулся на привычный зов, но его отослали прочь.

– Вот оно! – горячо зашептал сыщик, и почтмейстер в очередной раз убедился, что его друга расследование загадок наполняет азартом, как самого Митю скачки на ипподроме. – Посыльный!

Шубин вскрикнул от неожиданности, но потом, обретая робкую надежду и опасаясь ее спугнуть, переспросил:

– Посыльный?

– Да! Не помните? Привратник Харитон упоминал юношу из лавки, который носит вино актеру. А если он к тому же записки любовницам Столетова передает, свидания назначает? Должен быть доверительный человек, это ты правильно говоришь. Актер через него может и с бомбистами связь иметь.

Митя при последних словах расправил плечи и выпятил грудь, хоть орден вешай, но в глазах его посверкивало беспокойство.

– А разве этот твой… Порох… Разве не запретил нам это дело расследовать? Еще и трех часов не прошло, а ты уже нарушаешь…

– Порох из Охранного отделения, потому для него важнее бомбистов взять, живыми или мертвыми. Не исключаю, что Илья Петрович прикажет их всех перестрелять в момент задержания, а после доложит в Петербурге, что угроза устранена. Деньги из сберкассы он искать не станет, так что помочь г-ну Шубину можем только мы.

Не успел он договорить, как распахнулась входная дверь и на пороге появился городовой Кашкин. Громко шмыгая носом, – дождливая ночь давала о себе знать, – повертел головой и бросился к столику.

– Г-н Мармеладов! Слава Богу, а то битый час вас ищу. На квартире справился, служанка сказала. что вы, вероятно, обедаете в трактире. А их в округе тьма, пока все объедешь… Велено доставить. Срочно! Поедемте, у меня коляска.

– Мы с тобой, – заявил Митя.

– Не велено! Илья Петрович строго наказал, чтобы только г-н Мармеладов.

– Все одно поеду следом, – почтмейстер с решительным видом надевал шинель. – Эй, народ, у кого кони порезвее, чтоб от полицейских не отстать?

Сразу несколько извозчиков, закончивших трапезу, встали из-за столов. Тот, что ближе всех, подмигнул:

– За веселую байку, что ты поведал, барин, мы расстараемся. Так повезем, что еще раньше казенных прискачем!

Кашкин почесал затылок под фуражкой и сдался.

– Только вы уж поспешайте, дело срочное…

– А что стряслось-то? – вопрос этот задал Мармеладов, хотя вертелся он на языке у всех присутствующих.

Городовой затянул было привычное «не велено», но увидев жадный интерес публики, сдался.

– Полковник приказал доставить на допрос артиста Столетова. Приехали забирать, а он мертвый!

Шубин, не желая оставаться в стороне от разговора, решил козырнуть осведомленностью:

– Это хмельные шиши. Михаил Ардалионович каждый вечер напивается до полного бесчувствия. Не беда, к утру проспится.

– Не то, – перебил полицейский. – На этот раз совсем мертвый. Бомба у него в квартире взорвалась. Всамделишная!

X

Кучер только-только закричал лошадкам «Стой, стой, тпру!», а Митя уже выпрыгнул из коляски. На секунду позже соскочил и Мармеладов. Городовой же не спешил, помогая выйти из экипажа г-ну Шубину, которого это приключение состарило раньше времени годков на десять. А куда спешить? Порох все едино осерчает, что долго вез. Пусть сперва прокричится на господ, пар выпустит.

То, что полковник не в духе, стало понятно издалека. Еще проходя с бульвара во двор, через решетчатые ворота, услышали они фирменное «Что?», по обыкновению растянутое в «Шта-а-а?» Распекал Илья Петрович сразу всех: ленивых полицейских, суетливого привратника, досужих соседей, – каждому досталось, никого не забыл.

– А, вот и вы! – в гневе прокричал он, увидев вновь прибывших и тут же переключился на официальный тон. – Харитон, эти люди приходили к г-ну Столетову незадолго до взрыва?

– Точно так-с! – слуга испуганно моргал и щурился.

Порох сделал пару шагов в направлении Мармеладова, но передумал и махнул рукой:

– Этого под арест. Будет сопротивляться – вяжите. Остальных выдворить с места происшествия!

Городовых во дворе собралось много, они были вооружены саблями, а кое-кто и револьверами, но Митя все равно кинулся на защиту приятеля. Безуспешно, правда, только пуговицы с шинели оборвали. Вытолкали его со двора вместе с безобидным Шубиным, заперли ворота на замок. Зачерпнув горстью снег и приложив к шишке на лбу, почтмейстер кричал с улицы: «До канцлера дойду, если надо, то и до самого императора, а произвола не допущу!» не осознавая, что почти дословно повторяет выступление артиста Столетова. Зеваки сбивались в кучу на некотором отдалении от «бешеного барина».

Арестованный был на редкость спокоен, стоял между двух карауливших его крепких лбов и осматривал окна квартиры актера. Вернее сказать то, что от них осталось. Взрыв бомбы разорвал стену здания с такой легкостью, словно это была бумажная афиша. Трещины пошли вправо и вниз, а в соседних квартирах разбились стекла. Хорошо, что другие жильцы из этого крыла выехали, жертв могло быть и больше: взрыв пробил потолок и нанес повреждения квартире сверху, а может статься, и нижней. Обломки кровати и лоскуты бархатной шторы разлетелись по двору, как конфетти из хлопушки. Больше всего было жаль, почему-то золотых журавлей на кувшинах, все они разбились вдребезги, сыщику на секунду померещилось, что он слышит их жалобное курлы-курлы…

– Замечтались, г-н бывший студент? О новом порядке, смею предположить? – Порох всеми своими морщинами выражал презрение. – Понимаю-с. Идея стать сверхчеловеком вас не оставила и вы связались с теми, кто помогает ее реализовать. С бомбистами. Но чем же вам артист не угодил?

Мармеладов изобразил ответную гримасу и произнес не менее насмешливым голосом:

– Вот так, с ходу, могу предложить одну версию. Например, мы с Митей и финансистом Шубиным решили сымитировать ограбление, наняли актера для участия, а потом не поделили деньги… Скажем, г-н Столетов потребовал увеличить гонорар, иначе грозил сдать полиции сообщников со всеми потрохами. Оно, конечно, могли бы и заплатить, да слишком жадным я оказался. Вот и взорвал бедолагу, чтобы не проболтался.

Порох опешил.

– Это шта-а-а… Вы с повинной опять?

Сыщик рассмеялся, звонко и ребячливо. Но видя, как разливается злоба в глазах следователя, примирительно поднял руки.

– Полноте, Илья Петрович! Вы и сами не верите в мою причастность к взрыву или в тесные связи с метателями бомб. Иначе послали бы за мной не Кашкина, а жандармов, и велели бы им сразу заковать меня в кандалы да свезти в холодную… Давайте начистоту: вы приехали в Москву с одной лишь целью – арестовать сына артиста Столетова.

Отвисшая челюсть долго не позволяла полковнику сказать что-то внятное. Овладев собой, он все же сумел выдавить:

– Как… Откуда вам известно?

Довольный произведенным впечатлением, Мармеладов повторил следователю свои недавние выводы, добавив пару новых умозаключений:

– Меня озадачило ваше участие в этом деле, многослойном, как капустный кочан. Пришлось отбрасывать лист за листом. Ограбление сберегательной кассы – не ваш уровень. Да, сумма украдена приличная, но с поимкой преступника справились бы и здешние топтуны. Тайная полиция, бесспорно, заинтересовалась бы бомбой, упомянутой в донесении, но в Москву могли отправить и обыкновенного следователя. И вдруг приезжаете вы, особо важный полковник, причем спешно, на самом быстром поезде. Жертвуя комфортом, здоровым сном, а также тревожа супругу поспешным отбытием…

– Но-но, полегче, сударь, – снова вспыхнул Порох.

– Тут-то мы и подходим к самой кочерыжке. Что привлекло в этом ограблении вас? Фамилия Столетова. Вы читали доклады секретных агентов и знаете, что актер связан с заговорщиками. Причем не какими-то рядовыми бузотерами, а чрезвычайно опасной группой. Вот это – ваш уровень, и поэтому вы спешно приехали. Но через какую оказию один из столпов русского театра, любимец муз и прекрасных дам, может сблизиться с бомбистами? Только через близкое родство. Митя предположил, что это брат, – у него, знаете ли, у самого братья, поэтому такое восприятие. Мне же нравится версия про блудного сына, которого папенька любит и привечает, несмотря на темные стороны души…

Следователь молчал, долго и раздумчиво, словно вел некий внутренний спор с самим собой.

– Вот что, Родион Романович, дело это, как вы справедливо определили – чрезвычайное. Никакой мелочи упустить я права не имею. Поэтому готов довериться, но прежде ответьте, откуда вам известно устройство динамитовой бомбы?

Мармеладов выдержал тяжелый, пытливый взгляд полковника, глаза отводить не стал и мускулами не дрогнул.

– А вы всегда были цепким дознавателем, может быть, излишне подозрительным, но цепким. Отреагировали на мою шуточку. А все объясняется просто, в августе сего года я переводил статью шведского ученого Альфреда Нобеля для «Горного журнала». Заказал мне этот перевод известный петербургский инженер г-н Износков, можете справиться. Речь шла о применении динамитного желатина для разработки полезных руд. Для уточнения непонятных терминов, я состоял в переписке с братом Нобеля, Людвигом Эммануиловичем – тем самым, что производит артиллерийские снаряды для нашей армии, на Выборгской стороне. Вот он просветил меня некоторыми тонкостями… Илья Петрович, а может, окончим уже этот балаган? – он протянул руки, перевязанные толстой бечевой. – И продолжим беседу где-нибудь в тепле. Право же, зябко на улице.

Действительно, к вечеру стало заметно холоднее, возможно, поэтому и голос следователя не оттаял.

– Вот что, Родион Романович… Я по-прежнему не верю в ваше полное и окончательное исправление. Более того, по моему личному мнению, вы виноваты в этой кутерьме, – он обвел рукой разрушения, которые не могли скрыть надвигающиеся сумерки. – Ваша прежняя идейка, помните? Про то, что ради высокой цели некоторые люди имеют право пролить кровь…

– Помню. Но эта теория давно уж канула в Лету.

– Не скажите-с. Идейка-то помаленьку овладевает умами. Ту вашу неосторожную заметку цитируют народовольцы. Развивают ее до такого, представьте, ужаса, что ради блага всего народа бомбисты вправе пролить не просто кровь, а кровь самого государя… Идейка ваша – как обоюдоострый клинок без эфеса – где ни хватайся, а все руку обрежешь. Однако…

Порох вздохнул и посмотрел на городовых, которые все это время стояли по сторонам от Мармеладова, вытянув наполовину сабли из ножен. Их лица выражали неутолимое желание послужить Отечеству, но подсказать умную мысль эти остолопы вряд ли сумеют.

– Однако порой наступает момент, когда другого оружия нет, и для защиты империи приходится пускать в ход все средства. Да развяжите его уже! – прикрикнул он на полицейских. – Вот что, Родион Романович, как ни тяжело это признавать, но ваши умозаключения, нестандартные и на удивление точные. Окажите помощь в расследовании, а я поделюсь с вами сведениями о сыне, – тут вы угадали, – актера Столетова и его боевой ячейке.

XI

Сын актера Столетова родился 29 февраля 1856 года от неузаконенной связи с крестьянкой Анфисой Бойчук. Восходящей звезде императорского театра вовсе не нужна была обуза в виде семьи, потому ребенок изначально получил статус «курвёнок», еще от повитухи. Отец дал ему имя Фрол и обещание помогать деньгами при случае. Слово свое держал три года, а после уехал на гастроли в Европу, где завел сразу двух любовниц из числа знатных дворянок почтенных лет. По возвращение в Москву стал частым гостем в высшем свете, а прошлого своего начал сторониться.

Ребенок рос, как сорная трава, не нужный никому. Мать вскоре спилась и превратилась в старуху с вечно заплаканными глазами. Другие родственники его ненавидели, часто и крепко били. Чуть подрос, отдали «в люди». Там тоже поколачивали, – и сапожник, и бондарь, и мельник – последний однажды так осерчал, что затолкал руку подмастерья под жернов. Пальцы раздробило в кисель. В отчаянии Фрол сбежал к родному отцу. Стоял у ярко освещенного театрального подъезда, даже не надеясь на теплый прием. Но встречен он был с распростертыми объятиями: к тому времени актер обнаружил в себе огромное сердце и пустоту в нем оттого, что любить-то некого. Михаил Ардалионович заполнил сердечную бездну ребенком – накормил, приодел, дал прекрасное образование. Пустота частично вернулась, когда сын связался с бомбистами, бросил университет, не окончив и первого курса. На сей раз, актер стал заливать ее вином. Он по-прежнему любил Фрола, снабжал деньгами, и время от времени давал убежище. Хотя понимал, что долго этой веревочке не виться, а скрутится она в петлю, которая его же непременно и удавит.

– Не вздумайте поддаться внезапному состраданию к бедному дитятке, – полковник погрозил пальцем Мармеладову и Мите, сидящим на кровати привратника Харитона, сколоченной из досок разной длины и толщины. – Вы, может статься, уже готовы зарыдать? Ах, жизнь нещадно колотила, среда заела – оттого и бунтует мальчишка, оттого и на убийства отважился. Пожалеть, что ли, его надобно? Пр-р-риласкать?!

– А как же чувство гуманности? – перебил сыщик. – Давеча вы не раз говорили: «Я могу быть и официальным лицом, и при должности, но гражданина и человека я всегда ощутить в себе обязан!» Куда же все это подевалось, Илья Петрович?

– Взрывами разметало, Родион Романович!

Беседовали они в маленькой каморке под лестницей, утопленной ниже уровня улицы, так, что в окно видны были лишь ноги прохожих да сапоги городовых. Илья Петрович встал на цыпочки, приоткрыл окошко, сгреб жменьку рыхлого снега и начал мять в кулаке.

– Вот, глядите. Таков из себя Фрол Бойчук. Был он рыхлым и мокрым от слез. Но его давили со всех сторон, плющили между ладоней, и в итоге он стал крепче льда. Холодный комок ненависти и жестокости. Этакий уже не оттает, напротив, попытаешься его согреть – себе же руки и отморозишь. Нет, на Бойчука и ему подобных не действуют добрые слова, равно как угрозы, увещевания или философия… С ними должно поступать вот так.

Он размахнулся и швырнул снежок в кирпичную стену.

– И никак иначе!

– А не слишком ли вы суровы? – спросил Митя.

– В самый раз! – Порох постучал папироской о ладонь, закурил от спички и выпустил дым в пол. – Бойчук сколотил ячейку, настолько кровожадную, что стали побаиваться свои же соратники. Дважды пытались сдать его нашим агентам. Но хитрый лис ускользал, словно чувствовал ловушки и засады. Даже с покалеченной рукой он наловчился мастерить бомбы. Миниатюрные, всего-то с коробку от папирос, но при этом по разрушительному воздействию они страшнее полупудового снаряда! В прошлом году в Петербурге устроил дерзкий налет на канцелярию губернатора, в результате погибли девять человек. В этом году, в марте, восьмого числа – взрыв в жандармском отделении, убиты штаб-офицер, его адъютант, три вахмистра и семь рядовых. В Москве Бойчук готовил покушение на великого князя. Правда затея не выгорела, бомбиста успели подстрелить. Но в толпе зевак погибли четверо, раненных не считали. А взрыв на Волхонке в сентябре, неужто не помните? Мало ему – родного отца убил, да как жестоко! Остались от артиста только ноги, а все, что выше пояса, разнесло взрывом. И ошметков не нашли…

– Правду сказывают, кто на Касьяна родился, тот с адом породнился, – пробормотал Митя.

– И что же, Бойчук и вправду такой неуловимый? – перебил его сыщик.

Полковник кивнул и заговорил, не выпуская папиросу изо рта.

– Пытались внедрить в банду трех лучших агентов. Без толку! Он их как семечку расщелкивает, а кожуру выплевывает. Вот, надеялись через отца к нему подобраться, привратника этого зачислили в стукачи с солидным жалованьем, надо отметить, по пяти рублей в месяц. Но то ли бомбисты так Харитона запугали, что он молчит, то ли и вправду в последнее время сын к Столетову не заглядывал. Но как же они связь поддерживали?

– Через доверенное лицо, – Мармеладов повторил свои подозрения насчет посыльного из лавки.

Порох внимательно выслушал, потом крикнул за дверь – мигом прибежал городовой Кашкин.

– Ты вот что, бери Харитона. Пробегите по всем окрестным лавкам, где вином торгуют. Везде смотрите обслугу, если опознает в ком того самого посыльного, что доставлял г-ну Столетову бутылки – немедленно сюда. Постой! Возьми-ка с собой еще двоих, да покрепче. Смотри, не упусти!

Потирая руки, он повернулся к сыщику.

– За эту ниточку мы весь клубок размотаем. Если, конечно, вы не ошиблись.

– Нет, Илья Петрович, я все больше убеждаюсь в том, что посыльный имеет связь с подпольной ячейкой Бойчука. Ведь он принес актеру бомбу.

– Неужто ты догадался, как убили Столетова? – ахнул Митя, успевая задать следующий вопрос прежде следователя тайной полиции.

– Это не догадка, я доподлинно знаю, – Мармеладов встал и прошелся по комнатёнке привратника – три шага от стены до стены, и назад. – Ой, да не напрягайтесь, ваше высокородие! Оставьте подозрительность, мы с вами по одну сторону закона стоим. К бомбистам я не имею никакого отношения. Просто логическим путем отбросил все невозможные варианты. Актер не мог привезти бомбу от г-жи Д, у которой ужинал вчера вечером, или из театра. Он вернулся в непотребном состоянии и с трудом вскарабкался по лестнице. Не донес бы бомбу, взорвался раньше. Сегодня принимал только нас троих, но мы бомбу также не приносили. Значит, доставил ее посыльный, которого вчера днем приметил Харитон.

– Но ведь тот принес лишь две бутылки вина! – с жаром возразил Порох.

– Правильно! В одной из них и была бомба. Вам, полковник, сложно догадаться, но ты, Митя… Ты же видел, как пьет актер?

Почтмейстер нахмурился, вызывая в памяти картинку из недавнего визита.

– Пьет, как все. Берет бутылку, встряхивает ее и прямо из горлышка… Мы так в эскадроне пили, бывало.

А вот следователь сразу понял, все-таки в цепкости ему не откажешь, прищурился и переспросил:

– Встряхивает?

– Встряхивает! – сыщик не скрывал своего азарта. – Жест этот уже непроизвольный, выработанный годами. А потому каждый, кто знал Столетова лично, мог его заприметить. Пожелай любой знакомец убить артиста, он залил бы в бутылку гремучий студень, а в самую середину воткнул бы тонкую стеклянную трубку со ртутью, запаянную с двух концов. Пока пробку не откупоришь, такой бомбой хоть жонглировать можно, а открыл, встряхнул бутылку – трубка внутри ломается и…

Тут Мармеладов не удержался от озорства и спародировал ограбленного финансиста.

– Буу-уммммм!

– Хитро-о-о, – протянул следователь. – Но, выходит, актера хотели убить еще в день ограбления? Это просто повезло, что он на весь вечер уехал, а поутру начал пить с другой бутылки.

– Расчет на то и был: артисту никто не успеет задать вопросов. Свидетель умолкнет навсегда.

– А бомбисты спокойно потратят денежки на организацию новых покушений, – подытожил Порох. – Складно выходит. Но знаете, хотя служу я давно, разного навидался, вон уж циником стал, а все одно не укладывается в голове… Чтоб сын на родного отца руку поднял!

– Всякое бывает, – вздохнул Митя. – На то и жизнь.

Часть вторая. Порох и динамит

XII

Полковник Порох велел писарю сделать копии со всех бумаг по делу об ограблении сберегательной кассы и вечером городовой Кашкин доставил их на Пречистенку. Сыщик в пятый раз перечитывал протокол допроса актера Столетова. Искал среди кривобоких строчек новый след, какую-нибудь зацепку, ранее не замеченную, чтобы расследование сдвинулось с мертвой точки.

Раздался стук в дверь – настойчивый, торопливый, но при этом легкий, почти нежный.

– Входите, Лукерья Дмитриевна! Не заперто, – откликнулся Мармеладов.

Журналистка стремительно ворвалась в комнату, бросила шубку на подоконник и осталась в коверкотовом костюме – строгий пиджачок, длинная юбка.

– Как вы узнали, что это я?

– Вы напоминаете туго натянутую тетиву лука, с которой в это мгновение сорвалась стрела. Тетива дрожит, предчувствуя, что оперенное древко непременно попадет в цель, и при этом издает необычный вибрирующий звук, словно струна из гуслей Садко. Все это я различил в вашей манере стучаться и угадал, кто стоит на пороге.

– И что вы за человек, Родион Романович? Вечно вывернете вот эдак и не поймешь сразу: то ли комплимент сказали, то ли оскорбление. Слишком много яду в ваших словах, – Лукерья уселась на оттоманку, не дожидаясь приглашения. – А хваленая наблюдательность происходит из того, что вы любите насмехаться над людьми. Ведь чтоб уязвить кого побольнее, нужно подмечать малейшие изъяны в лице, осанке, манерах… И бить насмешкой по самому болезненному месту. Скажете, не так?

– Отчасти. Но внимание к деталям – не от язвительности. Просто это весьма облегчает любой разговор. Не надо задавать лишних вопросов, чтобы узнать всю подноготную собеседника. А еще это уберегает от многих неприятностей – и кошелек не украдут, и жизнь не отнимут.

– Все равно вы для меня лишь злой насмешник. И к тому же грубиян! Чаю гостье не предложили…

Сыщик отвернулся, пряча улыбку, чтобы не рассердить барышню окончательно. Подошел к незакрытой двери, крикнул в коридор:

– Серафима! Чаю неси. С сахаром, слышишь?!

Служанка появилась через пару минут, она не шла, плыла лебедушкой, выгибая шею и лучась глазами. Но увидев, что в комнате не гость, а гостья – насупилась. Шваркнула поднос на стол, аж чашки звякнули, а войлочная курица на пузатом чайнике скособочилась и начала сползать в блюдце с колотым сахаром.

– Ишь, на сладенькое потянуло! – бурчала она, смахивая белые крошки в карман фартуха. – Не напасёшься.

– А пирога не осталось? – с надеждой спросил Мармеладов. – Подавали ведь на ужин.

– Не-а… Постояльцы-то у нас прожорливые. Аль сам не знаешь?

– Симуня, в лавку Катуниных сбегаешь? – сыщик зачерпнул из кармана горсть монет. – За медовой коврижкой. Они же рядом, в трёх домах…

– И давным-давно закрыты. Время-то позднее. Порядочные девицы, – служанка прожгла взглядом Лукерью, – в такой час мужчин не навещают.

Та дерзко хмыкнула в ответ и взъерошила волосы. У Серафимы от столь вопиющей наглости перехватило дыхание, но потом она махнула рукой: квартирант шалый, вот и гостьи к нему захаживают сообразные.

– Погляжу, что в буфете что завалялось.

– И на том спасибо!

Мармеладов разлил чай и протянул одну чашку журналистке.

– Я давно не встречал вас в редакции «Ведомостей». Вы уезжали в Петербург, не правда ли?

– А это вы как вывели? – с любопытством спросила девушка.

– По нескольким приметам. У вас на левой щеке копоть, это означает, что вы приехали с вокзала, – сыщик достал платок из кармана сюртука и протянул ей. – Вы не стерли след прежде, поскольку не знали, что запачкались. Но если бы заехали домой, то непременно посмотрелись бы в зеркало. Так устроены все женщины, даже те, кто переполнен прогрессивными идеями.

– Допустим, – фыркнула журналистка.

– Стало быть, домой не заезжали. Отправили саквояж, а сами поспешили ко мне, чтобы сообщить нечто животрепещущее. Из этого я делаю логичный вывод, что вы прибыли полчаса назад. А в это время приезжает лишь один поезд – петербургский, на Николаевский вокзал.

– Рада, что вы не утратили хватки.

– И потом, – продолжал Мармеладов, не меняя тона, – вчера я спросил у г-на Ганина, где вы запропастились? Верите ли, он схватился за сердце! «Г-жа Меркульева? По счастью, эта заноза уже две недели шатается по столице. Можно отдохнуть от полынных капель, что я пью для успокоения нервов, идеже она бродит где-то поблизости!»

– Заноза?! Так и сказал? – она гневно раздула ноздри. – Мухомор! Уж я начищу его плешь до блеска при самом ближайшем случае.

– Помилосердствуйте! Он же помощник редактора. Не губите авторитет г-на Ганина в глазах подчиненных.

– Он воспаленный прыщ! – распалялась Лукерья. – А его дутый авторитет я засуну глубоко в…

– Так что же привело вас ко мне в столь поздний час? – перебил сыщик.

Журналистка замерла, готовая обрушить на него свое возмущение, но сдержалась.

– Вы правы. Как всегда правы… Незачем тратить слова на этого расфуфыренного выскочку. Расскажу по порядку то, о чем никому прежде не сообщала. Но от вас не утаю ни единого факта. Вы не из тех, кто крадет чужие заметки, выдавая за свои… Вы не разочаруете меня?

– Все силы приложу, дабы не допустить этого.

– Насмешничаете? А я ведь говорю серьезно… Ф-ф-фух! Мне надо собраться с мыслями… Я уже целый месяц веду расследование. Помните взрыв на Волхонке? Написать о нем запретили ненавистные цензоры, но никто не осмелился запретить мне собирать сведения о бомбистах. Как вы знаете, хороший газетчик не сидит на… табуретке в редакции, а отправляется туда, где кипит жизнь.

– И смерть, – спокойно добавил Мармеладов.

Лукерья вздрогнула.

– Да, и смерть тоже. Я прошла по всем тайным сборищам и подпольным кружкам Москвы, но не встретила никого, кто близок с бомбистами. Это и понятно, городок у нас тихий, ленивый и чересчур разнеженный. А в Петербурге постоянно плетутся интриги! Уже нельзя пройти по Невскому, чтобы тебе не вручили листовку с лозунгом, – она понизила голос и произнесла одними губами, – «Долой царя!» Ужасный город, ненавижу там бывать. Но в столице у меня остались полезные связи. Вы помните, надеюсь, что я горячо выступала, выступаю и буду выступать за равноправие женщин с мужчинами?!

– Разумеется, помню, – подтвердил сыщик, но Лукерья продолжала, не слушая его ответа.

– Оттого все бунтари принимают меня как свою. Всего через пять знакомств меня свели с дочкой бывшего петербургского губернатора. Милая девочка: золотые локоны, алые губки, огромные голубые глаза – на первый взгляд, обычная кукла, из тех, что молодые офицеры любят кружить в вальсе на провинциальных балах. Но внешность обманчива. Эта дева характером покрепче Жанны д’Арк! Она участвует в собраниях бомбистов и знает всех наперечет, дружна с Натансоном, Чайковским, Кропоткиным.

– Похоже, вы восхищаетесь ею.

– На этот раз не угадали, Родион Романович. Больше всего на свете я не люблю лицемерие. Заговорщики и смутьяны – двуличные мерзавцы, они постоянно лгут друг другу, многие являются тайными агентами, провокаторами, стукачами, но при этом и охранку дурят, ради большей выгоды. А эта юная дворяночка коварнее прочих. Представьте себе, перед каждым собранием она пишет письмо матери. Берет обычный лист из гимназической тетради, – такой, знаете, в косую линейку? – и выводит красивым, ровным почерком: «Дорогая моя, неоцененная мамуля…» Потом раскаивается в том, что сбилась с пути истинного и злоумышляла против императора. А в довершении опускает в воду мизинец и стряхивает несколько капель на бумагу, чтобы растеклись и засохли, будто слезы… Я своими глазами видела. Думаете, в ее словах есть хоть зернышко искреннего покаяния? Дудки! Это тонкий расчет – если арестуют, то потом в суде можно снисхождение выплакать… Разжалобить присяжных, вот и приговор помягче выйдет. А если в этот вечер обошлось без жандармов, девица сжигает письмо и в следующий раз пишет новое.

Лукерья прервалась, выпила остывший чай одним махом, и встала с оттоманки, чтобы поставить чашку на стол. Взяла с блюдца самый маленький кусочек сахара, положила под язык.

– У нее своя цель, как и у многих иных заговорщиков. Они называют отряды «ячейками», намекая, что существует огромная сеть, которая опутывает империю. Никто, дескать, не вырвется! Не уплывет ни малая рыбешка, ни жирные караси, ни зубастые щуки – все в котел попадут. В реальности же сеть эта гнилая, банды разрознены и нет среди них единства. Они время от времени затевают объединение, хотят собрать некий исполнительный комитет, но ни разу еще из этой затеи ничего не вышло.

– Почему? – переспросил Мармеладов. – Не могут договориться, кто станет во главе комитета?

Лукерья потянулась за новым кусочком сахара.

– Каждый бомбист мечтает стать вождем революции, но при этом другим командовать собой не позволит. Они панически боятся друг друга. Любой может оказаться провокатором или того хуже.

– Хуже?

– Намного хуже. Безумцем. Как Фрол Бойчук. Слышали вы о таком? В петербургских кругах это имя произносят шепотом, чтобы не накликать беду. О его жестокости ходят легенды, до того мрачные, что я из-за них уже которую ночь уснуть не могу. Этот кровожадный ублюдок зарезал родную мать. Представляете? Схватил косу и полоснул по горлу… Как? Неужели вас это не изумляет? Смотрите-ка, и бровью не повел! Вас, сударь, ничем не прошибешь!

Сыщик встал с кресла и флегматично налил себе чай.

– Я был готов к чему-то подобному. После сегодняшнего убийства…

– А что случилось? – встрепенулась Лукерья.

– Ах да, вы же только что с поезда. Не слыхали еще. Фрол взорвал своего отца, артиста Столетова. Может и не сам бомбу бросил, но следователь уверен, что к этому причастен кто-то из банды Бойчука.

– Да уж, подручных он подобрал себе под стать. Такие же лиходеи, – журналистка зябко передернула плечами, хотя в комнатке не было сквозняков. – Взять хоть бандита по кличке Хруст! Этот гигант убивает голыми руками. Сжимает голову жертвы с двух сторон и раскалывает череп, как орех. А другой – Рауф, носит ленту на глазу, чтобы тот всегда был привычен к мраку. В нужный момент сдергивает повязку и видит в темноте, будто кошка. Этот особенно ненавидит жандармов, поскольку однажды на допросе его накормили «шлиссельбургской кашей». Слыхали вы про такую пытку? Ее применяют к политическим арестантам. Засовывают широкую трубку в…

– Лукерья Дмитриевна!

– Сыплют внутрь картечь вперемешку с толченым стеклом…

– Избавьте от подробностей.

– А? Да, конечно… Простите, – журналистка закусила губу. – У меня просто в голове не укладывается, что люди, поставленные охранять закон и порядок, готовы идти на подобную жестокость.

– Не так страшен дьявол, как ангелы, с пеной у рта сражающиеся за правое дело, – Мармеладов отхлебнул из чашки, поморщился. – Чай простыл. Хотите еще?

Он приоткрыл дверь и позвал:

– Серафима!

Из коридора послышалось недовольное ворчание.

– Ой, да когда же вы утихомиритесь?

– Скоро, миленькая. Скоро! А пока что принеси еще кипятку.

Лукерья в это время отошла к окошку и в задумчивости водила пальцем по стеклу. Не поворачиваясь к сыщику, спросила:

– Знаете, как Рауф взорвал жандармское отделение? Он влез на второй этаж, в кабинет офицера, привязал его к стулу, вспорол несчастному живот… И вложил бомбу, – она говорила с паузами, пытаясь побороть подкатывающую к горлу тошноту. – Офицер кричал благим матом, к нему сбежались все жандармы. Увидели кровь, попытались перевязать рану… И тут громыхнул взрыв! Но Бойчук задумал нечто еще более страшное…

Журналистка резко обернулась и подошла к Мармеладову.

– С недавних пор он везде похваляется, что еще до нового года убьет императора.

– Разве не все бомбисты хотят этого? – переспросил сыщик.

– Вовсе нет. Представьте себе, народовольцы до сих пор не имеют общего мнения по данному вопросу. Много спорят, да все впустую. Но даже те, кто желает смерти Александру Николаевичу, не испытывают к нему неприязни. Они признают, что это лишь жестокая необходимость. Они готовы метнуть бомбу в символ самодержавия, а не в человека. Бойчук же переполнен столь жгучей ненавистью к императору, будто тот лично обидел его.

Сыщик помолчал немного, раздумывая о последствиях следующей фразы, но все же решился:

– Лукерья Дмитриевна, вы всегда ратовали за то, чтобы журналисты в своих суждениях не были предвзятыми. Полностью разделяю эту точку зрения. Но заметно, что эту ситуацию вы принимаете чересчур близко к сердцу. В ваших словах о Бойчуке чувствуется откровенная неприязнь.

– А я и не скрываю своей ненависти, – она яростно топнула каблучком. – Вы такой умный и проницательный. Неужели не понимаете? Неужели вам нужно все объяснять? Это бомбисты Бойчука кинули три бомбы в открытые окна конторы обер-полицмейстера на Волхонке. Это его люди убили моего жениха!

Лукерья почти прокричала это, а потом резко сорвалась на шепот:

– Нельзя сказать, что я любила его, но все-таки, приятные чувства…

– Вы сказали – убил? Стало быть, Прохор Степанович…

– Скончался в больнице. Вы не читали в «Известиях»? В некрологе нет ни слова про взрыв, но…

Она отвернулась и заплакала.

– Луша…

Сыщик обнял ее вздрагивающие плечи. Девушка доверчиво потерлась затылком о его небритую щеку, прижалась всем телом. В ее движениях было столько робости, обычно не присущей этой взрывной и решительной особе, что Мармеладов на секунду растерялся и замер, не находя нужных слов.

Именно в эту секунду и распахнулась дверь.

– Фу-ты, ну-ты! – прошипела Серафима. – А я гляжу, у вас тут и без кипятка пар идет!

Мармеладов приложил палец к губам, но служанка сделала вид, что не заметила. Она поставила на стол кружку с горячей водой и сложила руки на груди.

– А я-то думала, в их-ституте благородных девиц обучают манерам. Аль она у тебя вовсе и не благородная?

Лукерья испуганно всхлипнула и отвернулась, спрятав заплаканное лицо на груди сыщика.

– Аль она у тебя уже и не девица?

Уши журналистки горели, как грозди калины в морозный день.

– Да что ты лаешь, выжига? – нахмурился Мармеладов. – У нее жених погиб.

– Это чего ж получается, один прахом пошел, сразу кинулась нового искать? – не унималась прислужница. – Слышь, скавалда, а чего ж ты к непутящему-то притянулась? Аль получше кавалеров не нашлось?

Рыдания все-таки прорвались наружу и Лукерья застонала в голос.

– Мать честна! Ты чего ж, и вправду плачешь? – всплеснула пухлыми руками Серафима. – А я-то, дуреха, тебя по кочкам несу… Ну все, все. Москва слезам не потакает. Пойду уж, поищу пирога для тебя, горемычная.

Дверь она закрыла со всей возможной осторожностью, чтобы лишний раз не стукнуть.

Лукерья робко отстранилась от сыщика.

– Не смотрите на меня сейчас, Родион Романович. Через минуту я приведу себя в порядок. Платок ваш будет окончательно испорчен, – она продолжала всхлипывать, но в голосе уже пробивались первые всходы новой бури, – но вы сами виноваты. Довели до истерики! А я не плакса какая, за все это время ни слезинки не проронила. Крепилась, как могла. Но нет же. Надо было вам ворваться в мою душу со своими бесцеремонными расспросами.

Сыщик стоял у стола и раскладывал листы протокола в нужном порядке.

– Иной раз и поплакать полезно, – пробормотал он.

– Какого лешего вы это сказали? – а вот и буря, как по заказу. – Полезно поплакать? Серьезно? Вы так снисходительны, г-н Мармеладов. Конечно, мне полезно поплакать, ведь я всего лишь женщина. У нас же у всех глаза на мокром месте! Чуть что – слезы, причитания. По-другому же мы не умеем, да?

– Я имел в виду не это. Женщине, мужчине, ребенку или старику – всем нужно время от времени поплакать. Вместе со слезами организм покидает тревожное напряжение. Это ужасно, если нервы все время на пределе. Закрути колки слишком туго и любая струна порвется, даже самая прочная.

– От слез никакой пользы, – Лукерья скомкала мокрый платок и отшвырнула в угол. – Они делают нас слабыми. А я хочу быть сильной. Когда я встречу Бойчука, то не стану распускать нюни. Я возьму пистолет и прострелю насквозь его черное сердце!

– Какой пистолет? – удивленный сыщик поднял глаза от протокола.

– Вот этот!

Она задрала юбку до колена, обнажая шелковый чулок, и тут же возмущенно вскрикнула:

– Зачем вы смотрите! Я же велела не подглядывать.

Мармеладов закрылся листом бумаги.

– Чертов наглец! Почему вы улыбаетесь?

– Да так.

– Нет, отвечайте! – журналистка топнула каблучком, выражая крайнюю степень негодования. – Мне осточертели ваши насмешки. Я не потерплю…

– Бросьте, Лукерья Дмитриевна, нет никакой насмешки. Просто мелькнула мысль: а бомбиста вы тоже попросите отвернуться?

– С бомбистом я уж как-нибудь разберусь! А вам должно быть совестно глумиться над невинной… – она пыхтела, нащупывая потайную кобуру на бедре. – Невинной девой… Ах ты, лярвин хвост! Не могу достать. Там один ремешок сдвинулся и все съехало…

Лукерья коротко выдохнула, сдувая локоны, налипшие к потному лбу.

– Проклятье! Хоть это совершенно немыслимо, но… Помогите мне, Родион Романович. Только учтите, если вы дотронетесь до чего-либо, кроме пистолета… Клянусь, я вас убью!

Сыщик второй раз за день растерялся, не найдя подходящего ответа. Но потом пожал плечами.

– Давайте отбросим эмоции и устроим все рационально. Присядьте на край стола, г-жа Меркульева. Так будет удобнее.

Луша зажмурилась и покраснела, чувствуя, как тяжелый подол юбки с шуршанием пополз вверх.

– Пирог сожрали, коврижки тоже нет, но я принесла вам варенья из гонобо… – Серафима вошла в комнату в самый неподходящий момент. – Епишкин бубен! Вы бы хоть замок защелкнули или дверь креслом подперли, охальники!

– Это не то, что вы думаете, – пискнула Луша.

– Ох, воскорица[5], сказала бы я, что об тебе думаю…

Мармеладов поманил служанку к себе.

– Ты вовремя! Поможешь нам?

– Ишь, чего захотел! – та задохнулась от возмущения. – Я хоть из современных барышень, не чуждых прогрессу, чай, не в Тамбове за печкой сижу… А все же приличия не позабыла. Как некоторые!

Она поставила плошку с вареньем на угол стола и попятилась к двери.

– Ты с «двойными розами» хороводился, от них, поди, этим блудодейстом заразился. А мне такого не надобно!

– Не то, Симуня, не то, – отмахнулся сыщик. – Помоги достать пистолет.

– Господи Иисусе Христе! – перекрестилась служанка. – А кто же ей туда пистолет-то засунул?

– Ох, да выбрось ты уже из головы эту пошлую ахинею, – Мармеладов приподнял коверкотовый подол еще выше. – Посмотри… Да посмотри, не бойся. Видишь, потайная кобура с бедра съехала и зацепилась за край панталон. Такая вот неловкость. Надеюсь, ты не откажешься отцепить ее и достать пистолет? Иначе придется мне…

Серафима теребила косу и тянула шею, пытаясь разглядеть кобуру, но ближе подойти не отваживалась.

– Не знаю, не зна-а-а-аю… Как-то это все не по-христиански.

Сыщик раздраженно закатил глаза. Ему хотелось скорее покончить с этой неловкой и, вместе с тем, нелепой ситуацией.

– Ладно, Симуня. Задумайся на минутку, а что если бы помощь подобного рода потребовалась моему другу Мите. Помнишь почтмейстера? Вижу, что помнишь, вон, как щеки разалелись.

– Все выдумываешь, бездельник.

– Да ты послушай, не трындычи. Вернемся к Мите. Ему ты не затруднилась бы услугу оказать?

– Уж не затруднилась бы.

– Так вот Лукерья Дмитриевна для меня такой же друг, как и Митя. И ей нужна помощь.

– Пожалуйста, – жалостливо попросила Луша, – выручите меня.

– Чего не сделаешь для друзей-то, – вздохнула Серафима. – Ох, какие тута кружавки, оборочки! За их-то все и запуталось. Накрепко. Не журись, голубица, но придется чуток оторвать…

Послышался треск тонкой ткани.

– Забирайте свой левольверт. Ух ты, легонький какой, – она положила оружие на поднос, между двух наполненных чашек. – А я пойду, покамест вы еще чего не удумали.

Уже около двери служанка обернулась, спросила:

– Всякое в жизни видала, но бантик-то там зачем?!

Никто не ответил, и она вышла из комнаты, покачивая головой.

Лукерья старательно смотрела в окно, избегая встречаться взглядом с Мармеладовым. Тот пил остывший чай, зачерпывая ложкой варенье, и разглядывал револьвер.

– Стало быть, из этого малыша вы хотите застрелить Бойчука? – нарушил сыщик гнетущее молчание.

– Да! – Лукерья обрадовалась возможности вернуться к прежней теме и заговорила с излишним пылом. – Я подойду к нему поближе и выстрелю в самое сердце.

– Это будет ошибкой, – негромко сказал Мармеладов.

– Отомстить тому, кто бросил бомбу в г-на Чарушина? – вскинулась девушка. – А что же мне прикажете, простить убийцу и расцеловать?

– Полноте, Лукерья Дмитриевна! Прощать или нет – это личный выбор каждого. Я говорю о другой ошибке. Ваша безделушка годится лишь для того, чтобы велосипедисты могли бродячих собак отгонять. Голландцы придумали. Его и называют в Амстердаме: вело-дог. Выстрел громкий, пугающий, но внутри всего одна пуля, да и та, как видите, мелкого калибра, – сыщик разрядил пистолет и рассматривал патрончик. – Вы купили его в Петербурге?

– В порту, у одного матроса. За тридцать рублей.

– Вас обманули. За такие деньги можно купить надежный револьвер Кольта. Этому же красная цена – червонец, да еще и с пригоршней патронов. А вам дали только один?

– Мне больше и не надо, – закусила губу Лукерья. – Я буду стрелять в упор!

– Стрелять в сердце – большой риск. А ну-как пулька скользнет по ребру и уйдет в сторону? Или в крест на груди попадет? Это случается чаще, чем вы думаете. Нет, стрелять надо наверняка, в глаз, в ухо или вот сюда, в самое нёбо, – Мармеладов раскрыл рот и сунул ствол внутрь, – видите? Пуля пробьет мозг и человек умрет на месте, от кровоизлияния в голове.

Лукерья решительным жестом забрала у него пистолет и попыталась зарядить. Это получилось не сразу, поскольку пальцы дрожали – то ли от страха, то ли от гнева. Наконец, патрон уютно улегся в стволе, вело-дог закрылся с громким щелчком.

– Помогите мне найти Бойчука, – глаза журналистки ничего не выражали. – Жандармы считают его неуловимым. Бомбисты из Петербурга также не знают, где он скрывается. Но вы сумеете отыскать мерзавца!

– Вряд ли. У меня нет никаких зацепок. Отец и мать Бойчука в могиле. О других родственниках ничего не известно.

– Известно. Мне шепнули, где живут его бабка с дедом. В Нахабино, недалеко от Москвы. Как думаете, Бойчук может прятаться у них?

– Сомневаюсь. Если о родственниках бомбиста знаете вы, о них известно и жандармам. Стало быть, этот адрес под наблюдением. Да и не спрячешь в деревеньке банду, там каждый новый человек сразу на виду. А уж такая колоритная группа – великан, одноглазый… Нет, бомбисты в Нахабино не сунутся. Но порасспросить стариков не помешает.

– Я поеду туда немедленно! Все выспрошу, все разведаю…

– Ехать на ночь глядя? В этом нет смысла. Деревенский люд суеверный, вам никто не откроет. А если поднимете шум, то старики могут и сбежать. Нет, вам надо отдохнуть и завтра утром во всей красе появиться в «Ведомостях». Там уж и встретимся, а после обеда можно и в Нахабино ехать.

– Отправитесь со мной? Благодарю. Но теперь пора идти, – журналистка пыталась принять строгий вид, но неожиданно для себя зевнула – Вы правы. Как всегда правы. Я дико устала и хочу спать.

Сыщик потянулся за своим пальто.

– Я провожу вас.

– Нет, нет, что вы. Это неприлично.

– После всего, что между нами уже было…

– Опять ваши двусмысленности! Когда-нибудь захлебнетесь собственным ядом.

– Провожу хотя бы до извозчика. Время к полуночи, мало ли кто может встретиться.

– Я никого не боюсь! К тому же у меня есть оружие.

Она потянула пистолет из кармана шубки, но тот запутался в складках и вышла заминка.

– Тогда хотя бы научитесь носить его правильно. Например, в рукаве шубейки. Вот так, – Мармеладов взял ее за руку, отчего Лукерья вспыхнула, и показал, как лучше спрятать смертоносную игрушку. – Видите, гораздо удобнее. В случае какой неприятности вело-дог сам выпадет к вам в ладонь.

– Да, да, – она торопилась, чтобы скрыть свое смущение. – Прощайте, Родион… Романович.

XIII

Митя с подозрением оглядывал щербатое крыльцо.

– Никогда прежде не заходил в театр по служебной лестнице. На парадной красная дорожка да перила полированные. А тут рыбой пахнет, – он принюхался, – или еще какой мерзостью.

– А говорил, что увлекался театром, – напомнил сыщик. – Врал, выходит, о своих похождениях.

Почтмейстер наступил на первую ступеньку с чрезвычайной осторожностью, словно опасаясь, что она не выдержит его веса.

– Увлекался, конечно, как и все гусары. Ну как театром… Точнее сказать, актрисами.

– И что же, ни разу не врывался в гримерные с букетом цветов наперевес?

– Ой, что ты! Чуть не каждый вечер. Однажды, веришь ли, только букет и был, чтоб срам прикрыть, – протянул Митя мечтательно, вспоминая бурную молодость. – Но мы в обход не шли. Сцену брали штурмом, иной раз еще и «браво» в зале не отгремело, а мы уж свечи на рампе топчем.

– А наутро вам, поди, влетало от командиров?

– Так то наутро. А станет гусар думать про утро, если вся ночь впереди?

Почтмейстер захохотал и поднялся еще на две ступеньки. Остановился, обернулся к сыщику.

– В Петербурге оперу слушали. Итальянка пела Лючию Лямур-мур[6]. Такая хорошенькая… Мы еще в антракте поспорили с Ковничем: кто быстрее до барышни доберется, тот ее в ресторан и везет. Как поклоны закончились, я бросился в левую кулису, а Ковнич – в правую.

– И что было дальше? – заинтересовался Мармеладов.

– А! Было, – почтмейстер поднялся еще на ступеньку и снова остановился. – Я запутался в брошенных на пол веревках, свалился в провал за сценой. И сломал ногу. Ковничу тоже досталось. Налетел в темноте на крюк, к которому месяц подвешивают. Его спустили до половины, декорацию сняли, а крюк убрать не успели. Железяка тяжеленная, да еще и острая. Упал мой друг-соперник без чувств, с разбитой головой. Так и лежал, пока театр не опустел. На него случайно наткнулся сторож. Довел до умывальника, посадил в коляску. А я на другой стороне сцены сам выкарабкался, но к итальянке не пошел. Зачем? Все равно опоздал. Обозлился, доковылял до извозчика, поехал к полковому доктору. Смотрю, там Ковничу лоб бинтуют. Мы прогоготали всю ночь, распивая вино, а наутро…

– Вот-вот, Митя! Еще утро, а мы такими темпами до вечера в театр не попадем!

Сыщик обогнал своего спутника, но когда лестница кончилась и они оказались в просторном холле, спросил:

– И что же случилось наутро?

– Знал, что ты спросишь, – почтмейстер подкрутил усы. – Ты ведь, как и я, не терпишь недосказанности. А мои истории о прежней жизни, напротив, обожаешь… Все, все! Вижу этот взгляд. Отлично понимаю, никаких лишних слов. Кх-м! Мы с Ковничем уговорились никому правды не рассказывать, дабы болванами не выглядеть. Прибыли в эскадрон. Там сразу расспросы, а мы отнекиваемся до отшучиваемся. В итоге все решили, что мы подрались из-за итальянки и ранили друг друга саблями. Мы опровергать не стали. Полковник посадил обоих на гауптвахту за поединок.

– Некоторые и под шпицрутены[7] готовы идти, лишь бы не лишиться романтического ореола.

– Не язви, братец. Романтика эта нам потом аукнулась на Кавказе… Из всего полка до наших дней и дожили-то я да Ковнич, – он снял треуголку с желтым пером и повертел в руках. – И ведь до сих пор не уймемся, все спорим. Только могила исправит…

– Что это ты заторопился в могилу? Отставить! У нас еще куча дел, – Мармеладов заглянул в коридор, ведущий вглубь театра. – Для начала хорошо бы найти директора.

Директор Малого императорского театра г-н Тигаев старался как можно меньше времени проводить в своем кабинете. Он имел склонность к хорошей поэзии и не менее хорошему кофию, а здесь его постоянно отвлекали и от того, и от другого. Взять хоть минувшее воскресенье. С самого утра заявился без предупреждения председатель московского цензурного комитета. Занудный старикашка! Зачитал все четырнадцать страниц новых правил, заставил расписаться на каждой. На прощанье прищурился и пробурчал «Хоть и не люблю я театр, но за премьерками вашими послежу, да-с!» Омерзительный тип! Еще и театр не любит. После пришлось выслушать трех актрис – о, эти бестии вечно чем-то недовольны. Одна хочет больше денег, другая – больше ролей, а третьей сценическое платье жмет. Платье жмет, видали вы? Кушать меньше надо, драгоценная! А потом до самого вечернего спектакля директору пришлось принимать дворян, офицеров, купцов и прочую публику.

Ох уж эта публика! И что им неймется? Идите в зрительный зал, смотрите представления. Для вас же господа писатели сочиняют пьесы, а господа артисты их разыгрывают. Но нет, все стремятся к директору со своими пустячными вопросами. Потому и приходится отгораживаться, ставить заслоны. Г-н Тигаев долго искал секретаря, который был бы образован, приятен лицом и мог при необходимости скрутить в бараний рог любого скандалиста, но главное, чтобы умел, не моргнув глазом, соврать посетителю, что директор уехал, в то время как тот предается любимым занятиям в своем кабинете. Убедившись, что Вольдемар обладает всеми нужными качествами, положил ему самое высокое жалование в театре (не считая своего, заметим в скобках). Поскольку театр держится не на таланте артистов, драматургов, костюмеров и композиторов, а на крепких плечах хранителя директорского спокойствия.

– В третий раз повторяю, сударь! Г-н Тигаев не принимает посетителей, – Вольдемар глядел на почтмейстера сверху вниз, опираясь на конторку из красного дерева.

– А я настаиваю! – Митя размахивал треуголкой. – Сию же секунду доложите о нас!

– Там, под зеркалом, золоченый поднос, видите? Кладите свои визитные карточки.

Митя растерянно посмотрел на сыщика.

– Визитные карточки… Как тебе такое, братец? А ежели их не имеется? – последний вопрос был адресован секретарю.

– Помилуйте! Да как же вы живёте без визитных карточек?! – искренне недоумевал тот. – В наше время всякий уважающий себя господин заказывает оные! С золотым обрезом, с вензелями или самые обычные, на тисненой бумаге. Не только люди дворянского сословия, но также купцы, и многие из мещан… Без визитных карточек разве что бурлаки по Волге хаживают.

– Мы пришли по полицейскому делу, – вступил в разговор Мармеладов. – Уточнить несколько вопросов…

– Тогда с полицейскими и приходите! – отрезал Вольдемар. – А вас г-н Тигаев сегодня не примет.

– Ишь, крепость! – бурчал Митя, спускаясь по лестнице. – Такую стену не прошибешь…

– Есть одна мысль, – ответил сыщик.

– Какая же?

– Попробуем пороховой заряд.

XIV

Они поспешили в полицейский участок, но Пороха не застали.

– Полковник уехал в чайную г-жи Самойловой, – подсказал дежурный. – На Никольской, знаете?

Как не знать! Эта чайная в самом центре Москвы стала популярной лишь благодаря чудачествам своей хозяйки. Иные рестораторы завлекают народ шикарной обстановкой, хрусталем и золотыми зажимами для салфеток, либо умопомрачительными блюдами, которые готовят выписанные из Европы повара. А кто-то покупает вино из столетних погребов. А кто-то зовет цыган, чтобы своими романсами заглушали постоянное чавканье…

Мещанка Самойлова ничего подобного не устраивала. В ее заведении всегда царил полумрак, разгоняемый самыми дешевыми свечами. Окна закрыты ставнями, хотя, сказать по правде, за ними и не было ничего интересного – глянешь в щелочку, а снаружи лишь заросший бурьяном дворик да серая стена. Да и глянуть не получится, тяжелые шторы всегда задернуты и сколоты булавками для надежности. Хочется на что-нибудь поглазеть – вот тебе, на стенах, картинки, вышитые на французской машине по белой канве – милующиеся коты и кошки. Причем исключительно полосатые. Безумная любовь хозяйки к этим животным и завлекала сюда посетителей. Всех, кто и сам не прочь почесать за ушком пушисто-мурлыкающих созданий. Коты – жирные, с лоснящейся шерстью и бандитскими мордами, – лежали тут и там, осоловевшие от угощений, которыми потчевали дружелюбные посетители. Время от времени один из пушистиков лениво сползал с лавки и неторопливо вышагивал по дощатому полу, фыркая и помахивая хвостом. Половые то и дело спотыкались об них бегу, но ругаться не смели – хозяйка чайной прощала котикам любые прегрешения. А за разбитые чашки высчитывала из жалования обслуги, ибо под ноги надо смотреть, и не бежать, очертя голову. А как тут не побежать? Самовары в чайную залу не выносили, чтобы коты ненароком не обожгли пушистый бок о раскаленную медь. Вот и приходилось половым сновать, путаясь в занавесках, на кухню и обратно, разливая воду из огромного, вечно нагретого куба. Степенным шагом за всем не успеешь. В иных трактирах публика не гнушается встать и долить себе кипяточку, ежели добавки захочется. А в чайной г-жи Самойловой приходилось заказывать: «Эй, человек, неси еще!» И несли, а куда денешься. Вот и перед Порохом уже стояли три пустые чашки, а четвертую полковник почти допил.

На завтрак подавали калачи. Басманные, с узорчатым переплетением на золотистой корочке, муромские – тёртые на льду, скважистые, с тягучим мякишем, и, конечно, филипповские. Как раз такой и разламывал полковник. Отложил круглое «брюшко», сдвинул в сторону «ручку» и с видимым удовольствием вгрызся в поджаристую «губу».

– Замечали ли вы, Родион Романович, – заговорил Порох с набитым ртом, увидев вошедшего сыщика, – что у московского калача все самое вкусное сосредоточено именно в закорючке? Причем в левом загибе, в не в правом. Отчего так получается? В печи-то огонь для всех одинаковый… Да вы присаживайтесь. Тут вот маслице подтаявшее, самое золото! Сейчас меда еще принесут, а то я всю плошку вычерпал…

Полковник пребывал в благодушном настроении. Коты это чувствовали, подползли к нему поближе, развалились на лавке и под ней, а самый смелый или, может быть, самый наглый, подсунул лобастую башку под левую руку Ильи Петровича – гладь, мол, чего застыл.

Митя обрадовался живности, положил самого толстого котейку к себе на колени, стал тискать и почесывать. Мармеладов же присел на край лавки, подальше от полосатых тварей, у которых кроме пушистых хвостов есть и острые когти. Поэтому никакого панибратства с ними сыщик допускать не собирался.

– Сегодня утром в театре, – начал он, но Порох перебил:

– А ведь не нашли посыльного в лавках. Проверили на пять кварталов в любую сторону – нету такого, чтоб под описание подходил.

– Нету? – удивился почтмейстер. – Может он переоделся или волосы покрасил?

– Говорю же вам, и близко никого похожего, – полковник тоже гладил кота. – В лавках на посылки берут мальчишек лет от десяти до двенадцати. Им платить меньше надо, выгодно для приказчика. Тот парнишка, что к артисту Столетову приходил – не из торговых, это установлено.

– Бомбист? – спросил Митя.

– Не уверен. По описаниям в ячейке Бойчука нет такого. У него там…

– Амбал, худосочный брюнетик и одноглазый, – докончил за Пороха сыщик.

– Откуда вам известны их приметы? – насторожился столичный следователь.

– Приметы взяты из полицейского протокола, так Столетов описывал бомбистов. Другой вопрос, откуда эти приметы вам известны?

– Из тех же протоколов.

– Но вы были осведомлены о составе банды заранее, еще до приезда в Москву. Кто же ваш осведомитель?

Благодушное настроение моментально испарилось. Порох вцепился в загривок коту, который взвыл от возмущения, и отбросил прочь.

– Охранное отделение собирает информацию по крупицам. Здесь одно зернышко, там – другое. Клюем, знаете ли, словно курочка.

– Так всех и заклюете, – пробормотал сыщик.

– Шта-а?

– Я говорю, поздновато завтракаете, ваше высокородие.

Илья Петрович успокоился, подтянул к себе другого кота. Тот вяло отбивался, но потом затих, присмирел под тяжелой рукой.

– Ночь прошла в трудах. Допрашивал плотника, из тех, что в Лефортовских казармах ремонт вели. Там уже месяц меняют балки под крышей и полы перестилают… Прежде все было проще. Отдали приказ взводу солдат, они и доски застругают, и приколотят. Но возникли чертовы реформы. Прогресс, итить его мать! Армия должна воевать, ремонты же пусть наемные плотники делают. Каково? Служивых можно послать на смерть, а заставить их потрудиться – права нет.

Он махнул рукой половому и показал три пальца. Тот стрелой метнулся за занавеску.

– Наняли плотников из артели. Они всегда вчетвером работали, а вчера утром Селиван не пришел в казармы. Сказался больным, прислал весточку с племянником или еще каком дальним родственником. Артельщики сразу поверили, потому что узнали селиванов короб с инструментом – у того резные дощечки поверху, приметные, и дно гвоздиками убито. Стал бы мастер кому попало свой инструмент отдавать? Вот и эти лапти решили, что нет. А работу втроём не осилить. Взяли юнца с собой, провели мимо караульных внутрь.

– А он в этом коробе пронёс бомбу, – негромко сказал Мармеладов.

– Шта-а? – еще один кот полетел с лавки на пол, остальные поспешили отползти подальше от взбешенного полковника. – Да чтоб тебя перевернуло! А это вы как вычислили?

– Простое умозаключение. Вы приехали ловить бомбистов и вряд ли станете допрашивать кого-то среди ночи, если в этом деле не фигурирует бомба. Далее, по вашим словам, плотников всегда было четверо, но допрашивали одного. Где остальные? Или погибли, или в больнице в беспамятстве. Стало быть, взрыв получился мощный.

Половой, который принес три чашки чаю, услышав слово «взрыв» вздрогнул и пролил немного на скатерть. Порох рыкнул на него, срывая злость.

– Много жертв? – сочувственно спросил Митя.

– Тридцать человек убитыми, ещё полсотни в лазарете. Бомбисты все рассчитали. Плотники трудились на первом этаже, а аккурат над ними – столовая. Как раз юнкеров завели обедать, расселись они, чуть подурачились, отнимая друг у друга горбушки. Молодо-зелено, – скрипнул зубами полковник. – А внизу – бомба в коробе. Этот селиванов «племянник» без четверти двенадцать говорит: «Побегу до булочника. Ситного всем принесу. С изюмом». Кто же от такого откажется?! Ермолай, плотник, которого я допрашивал, с ним вызвался идти. Отстал у выхода, чтобы прикурить цыгарку у часового. Потому и выжил. А от остальных артельщиков и ошметков не нашли.

Вспомнив о папиросах, Порох достал портсигар и закурил. Коты с громким мявом перешли на другую половину чайной комнаты, подальше от противного дыма. Остался лишь тот, что лежал у Мити на коленях, но и он порывался сбежать.

– Но если «племянник» плотника ушел загодя, то кто взорвал бомбу? – спросил Мармеладов.

Порох зыркнул на него из-под бровей.

– Все-таки есть то, чего вы не знаете, а, Родион Романович? Бомба в ящике была особенная. С часами. Это мы уже потом установили, разыскав среди завалов обгоревшие шестеренки. Ровно в полдень бабахнула, секунда в секунду…

Кот, что лежал на коленях почтмейстера, вывернулся и утопал к остальной пушистой компании в дальнем углу. Митя попытался стряхнуть шерсть с черных штанов, – впрочем, безуспешно, – взял чашку и стал пить, шумно прихлебывая.

– Ух ты! Какой горячий чай, – он фыркнул, как недавний кот. – А что же тот артельщик… Спиридон?

– Селиван, – подсказал сыщик.

– Точно, Селиван. Он что же, в сговоре с бомбистами? Нарочно на работу не вышел?

– Мертвым нашли, – полковник затянулся папиросой и выпустил дым через ноздри. – Кто-то ночью проник в его каморку и голову проломил. А короб с резным верхом забрал, чтобы остальные артельщики приняли подменыша без лишних сомнений.

– Вы сказали: «проломил», – уточнил Мармеладов, морщась на дым. – Проломил или раздавил?

Следователь задумался, восстанавливая перед мысленным взором мрачную картину, увиденную вчера на месте преступления.

– Ну, скорее второе. Да, определенно раздавили, с двух сторон. А что?

– У Бойчука в ячейке есть бандит по кличке Хруст. Говорят, он как раз таким образом людей и убивает – давит, пока череп не хрустнет.

Порох с минуту разглядывал сыщика.

– Говорят? Хм-м… Говорят, значит. Выходит, у вас есть осведомители из числа бомбистов?

– И у вас тоже, Илья Петрович.

– Не понимаю ваших намеков.

Мармеладов склонился над столом, едва не коснувшись подбородком чашек, и понизил голос:

– Лукавите, ваше высокородие. Давеча сетовали, что агентов к бомбистам внедрить не удаётся. Но я уверен, что свой человек в ячейке Бойчука у вас имеется.

– Остроумная теория… И кто же это по-вашему?

– Тот, что ходит с повязкой на глазу. Рауф, да? Башкирец? Ваш агент – моряк. Скорее всего, боцман. У них есть такая привычка, прятать один глаз под повязку. Удобно – спустился в трюм, а глаз привык к темноте и все видит. Но сухопутных людей сей факт ставит в тупик и даже слегка пугает. Раньше ваших агентов Бойчук вычислял легко, поскольку все они имели отношение к охранке, за ними тянулся четкий след, да и повадки у ваших шпиков похожие. Приметные. А флотский человек ведет себя иначе. Не по-жандармски. Это вы ловко придумали.

– Это не я придумал, а г-н N, – отрезал Порох. – Верит он в психологию…

– Но психология сработала! – сыщик встал и прошелся по чайной пружинистым шагом. – Приняли Рауфа в банду. Легенду ему состряпали чудесную. Про пытки в Шлиссельбурге – это, разумеется, выдумка. Но выдумка удачная, сразу появляется мотив – личная ненависть к мучителям. А как вы подстроили расправу над жандармами? Это ведь была проверка на вшивость, чтобы новичок кровью себя с бандой связал и жестокость продемонстрировал. Но при этом, никто из честных служак не должен был пострадать… Нет, не подсказывайте. Я начинаю понимать. Рауф заранее предупредил на какое отделение будет совершено нападение. Влез в окно с бомбой, сделал вид, что мордует штаб-офицера, а в это время все жандармы сбежали через черный ход. Далее ваш агент кинулся к сообщникам, которые остались снаружи – руки в крови, сам растрепанный. Рассказал байку про вспоротое брюхо и тут бомба рванула. В здании начался пожар, бомбисты не могли туда сунуться, но оставили дозорного. Час спустя тот вернулся и сказал: вынесли дюжину трупов. Наблюдал он издалека и в темноте, видел лишь окровавленные простыни. Но и этого оказалось достаточно. Так ваш засланец стал своим в банде. И никто не задумался, откуда в жандармском отделении на ночь глядя столько народу? Положим, двое дежурных. Ну, трое. Откуда дюжина?

– Не все же такие умные! – огрызнулся полковник.

Мармеладов продолжал вышагивать по залу, не обращая внимания на котов, пробегающих мимо, и трех городовых, топчущихся на пороге чайной.

– А вы жандармов из Петербурга той же ночью выслали, чтобы они потом не попались на глаза бомбистам и обман не вскрылся.

– Да. Кто в Воронеже служит, а кто и в Царицыне.

– Хорошо, что агент успел вам сообщить, на какое отделение нападут бандиты, – Митя допил свою чашку и принялся за нетронутый чай сыщика.

– Не успел, – ответил Порох. – Не могли мы рисковать. За Рауфом следили несколько глаз, отправлять весточку было опасно. Он и по сей день выходит на связь крайне редко, чтобы не вызывать подозрений Бойчука.

– Но как же… – опешил почтмейстер.

– Мы предупредили все жандармские отделения. Любой офицер был готов в считанные минуты вывести личный состав на улицу, как только появится наш агент и скажет пароль.

– А какой пароль? – полюбопытствовал Митя.

– «Илья Пророк».

– Скромненько, но со вкусом, – съязвил Мармеладов и тут же поспешил успокоить закипающего Пороха. – Вы может и не пророк, Илья Петрович, но сработали как тонкий стратег. Добились своего, Рауф принят в банду. Ну и как, приносит это плоды?

– По мере сил он сообщает о планах бомбистов, – уклончиво ответил полковник.

– Почему же вы не поставили Рауфу задачу всю банду опоить, повязать и сдать вам с потрохами?

– Потому что это лишь ячейка большой сети. Пусть и самая опасная, но одна. А нам нужно собрать всех заговорщиков и прихлопнуть разом. Поэтому основная задача нашего агента не геройствовать, а исподволь разузнать, где и когда сойдутся руководители всех ячеек.

– Стало быть, вы хотите захватить весь исполнительный комитет заговорщиков.

– Отрубать головы этой гидры бесполезно, на месте каждой уничтоженной ячейки тут же образуются две новые. Нужно пронзить сердце, тогда выйдет толк. Грядущей весной бомбисты хотят устроить совместную акцию устрашения, а прежде комитет соберется для обсуждения планов. На этой встрече мы смутьянов и ликвидируем.

Почтмейстер прикидывал что-то на пальцах, потом поднял глаза на Пороха.

– Что-то я не пойму. А как Рауф умудрился взорвать бомбу в жандармском отделении? Ее тоже завели на определенный час?

– Нет-с. Самая обычная метательная бомба, – полковник достал из портсигара очередную папиросу. – Гремучий студень в жестяном корпусе.

– Но кто же ее швырнул? – недоумевал Митя.

Порох молча курил, игнорируя этот и последующие вопросы. Сыщик сел напротив него и долго всматривался в усталое морщинистое лицо.

– Думаю, несложно догадаться. Один из жандармов должен был остаться в здании и взорвать бомбу, оставленную Рауфом в кабинете офицера. Допустим, он даже успел бы выскочить за дверь, но стены в участках тонкие. Взрывная волна губительна на столь малом расстоянии. Вы наверняка обдумали разные варианты. Веревка с петлей, наклонная доска, шнур Бикфорда – все это не гарантировало успеха. Стало быть, в каждом отделении заранее назначили смертника. Один погибший из дюжины… Вполне допустимые потери в вашем ведомстве. Как выбирали, Илья Петрович? По жребию? Или в приказном порядке?

– Только добровольцы, – произнес полковник, глядя в стол. – Мы все присягали, Родион Романович. Клялись перед Святым Евангелием служить верно и нелицемерно, не щадя живота своего, до последней капли крови. И если потребуется, любой из нас, не задумываясь, пойдет на смерть за царя и Отечество.

– Как по мне, задумываться все-таки полезнее.

XV

Порох поднял глаза на сыщика, но взгляд скользнул дальше, к порогу чайной.

– Боже правый! Опять она.

На мгновение показалось, что полковник хочет спрятаться под стол, но усилием воли сдержал сей неблаговидный порыв. Обернувшись, Мармеладов понял причину его волнений.

– А, вы уже познакомились с Лукерьей Дмитриевной.

– Вздорная девица. На прошлой неделе набросилась на меня, засыпала вопросами, будто ясень семенами. Насилу отбился. А после каждый день меня преследовала, у дома подкарауливала. Уехал в Москву, думал, отдохну от ее визга – и на тебе, отыскала чертовка. Она просто…

– Бомба? – подсказал сыщик.

– Берите выше, артиллерийская канонада! Вот, глядите, трое городовых перед ней выстроились и все равно проскочила. Что вам угодно, барышня?

Меркульева ворвалась в залу, словно небольшой коверкотовый торнадо. Напуганные коты выгнули спину дугой и зашипели, но журналистка не взглянула в их сторону. Она пронеслась к столу и набросилась на Пороха:

– И кто же заплатит за разбитое стекло? А? Вы понимаете, что натворили? Г-н Катков вычтет из моего жалованья, как он это обычно делает. А я виновата? Неужели я виновата, что вас так люто ненавидят?!

Лукерья бросила на колени полковнику довольно увесистый булыжник.

– Эту гадость ночью подкинули в редакцию.

– Но при чем тут я, – Порох сжался под ее суровым напором.

– Как это – при чем?! Вы что, не видите? Камень в бумагу завернут, и вокруг бечевкой намотано. Я прихожу раньше всех этих лежебок, потому и увидела вопиющее безобразие первой. Заткнула дыру парадным пиджаком г-на Ганина, чтобы не сквозило. Смела осколки. Хотела и камень выбросить, но потом увидела, что там буквы накарябаны. Прочла и поехала разыскивать вас.

– Да отчего же сразу меня, милая барышня?

– Я вам не милая! – взвизгнула Лукерья. – Не смейте называть меня милой. Это вам не поможет. Вы обязаны оплатить счет за замену стекла, поскольку это послание адресовано вам. Вам, слышите?

– Что же там написано? – заинтересовался Мармеладов.

Порох начал читать, подслеповато щурясь:

– «Передайте столичному следователю…» Да, вероятно это мне. Не знаю ничего о приезде в Москву других следователей. Так-с. «…следователю, чтоб он…»

Полковник побагровел и закашлялся.

– А дальше? – спросил Митя.

– Не стесняйтесь! Читайте, – губы Меркульевой скривились в едкую ухмылку. – Или предпочтете, чтобы я озвучила?

– «Чтоб он сдох!» – тихо докончил Илья Петрович. – Больше ничего не добавите, барышня?

– А чего тут добавлять? Не знаю, кто это написал, но я в том автора поддерживаю.

– Кашкин! – все так же негромко позвал Порох, хотя желваки заиграли на его скулах. – Уведи отсюда эту демоницу.

– Да что вы себе позволяете! – возмутилась Лукерья.

– Хоть волоком тащи, а чтобы через три минуты и духу ее здесь не было!

Трое городовых не знали, как подступиться к девице, которая метала громы и молнии. Грубо хватать не стали, но оттеснили к выходу, а там уж подхватили на руки и вынесли на улицу. В приоткрытую щель донеслось «…думаете, я на вас управы не найду, сволочи?» а потом дверь захлопнулась.

– Зачем же так сурово? – спросил Мармеладов. – Дух от барышни вполне приятный. Не могу определить… Ты, Митя, в галантах получше моего разбираешься. Узнаешь аромат?

– Само собой. Это «Версальская лаванда». Я такой Катеньке дарил. Флакончик махонький, а стоит как три ведра шампанского.

– Лаванда… Ишь ты! – хмыкнул Порох, понемногу успокаиваясь. – Однако, Дмитрий Федорович, необычный у вас способ – шампанское мерить. Я даже не скажу вот так, сходу, сколько бутылок в одно ведерко уместится.

– Шестнадцать, – не раздумывая ответил почтмейстер. – У нас в эскадроне однажды поспорили, хватит ли двух ящиков «Папаши Дюбуа», чтобы слон захмелел. А из ведра-то поить удобнее.

– Погоди, Митя, с гусарскими байками. Не до того, – сыщик осматривал булыжник. – В этом нелепом послании половина фразы подчеркнута. Видите, Илья Петрович?

– И смотреть не хочу на эту гадость, – набычился полковник.

– Что вы как кисейная барышня! Тут надо вникнуть в детали, а не манкировать, – не сдавался Мармеладов. – Для чего на письме слова подчеркивают? Чтобы выделить самое важное.

Порох неохотно кивнул.

– А что для бомбистов важно? Перебить как можно больше жандармов. Стало быть, обычный бомбист, прежде чем бросить камень, подчеркнет слова «чтоб он сдох!»

– Шта-а? Издеваться вздумали?

– Но это писал бомбист необычный, – продолжал сыщик, будто не слыша гневного пыхтения. – Он подчеркнул «Передайте столичному следователю…» Да еще и бечевкой обмотал, чтобы бумага не соскользнула. Стало быть, это послание от Рауфа, вашего агента в банде. Он все обдумал. Газетчики – народ любознательный, они непременно заглянут в записку и отдадут редактору, в надежде, что тот рискнет напечатать и гонорар выплатит. Редактор – человек осторожный, печатать ничего не будет, но и ссориться со столичным следователем не захочет, стало быть, доставит послание в ближайший полицейский участок. А там уж сообразят, как вас отыскать.

Полковник ругался, распутывая тонкую бечеву. Митя протянул ему перочинный нож, дело пошло быстрее, и вот уже три головы склонились к столу, читая текст, напечатанный крупными буквами:

«КРОВАВЫЙ ТЕРРОР!

Сегодня Москва утонет в крови. Мы взорвем бомбы и погибнут сотни ни в чем не повинных людей. Среди них будут старики, женщины и дети. Вы назовёте нас убийцами.

И вы будете правы! Мы – убийцы.

Но как назвать того, по чьей вине каждый день гибнут тысячи людей – от лишений и нищеты, от голода, болезней, тяжкого труда. Царь – кровавый тиран, окруживший себя шайкой придворных обманщиков, министров, губернаторов, жандармов, попов и шпионов. Царь никогда не отречется добровольно от своей власти, от сытой, роскошной жизни, от огромных богатств, которые он награбил и продолжает грабить с рабочих и крестьян.

Свобода покупается кровью! Свобода завоевывается с оружием в руках, в жестоких боях. Не просить царя и даже не требовать от него, не унижаться пред нашим заклятым врагом, а сбросить его с престола и выгнать вместе с ним всю самодержавную шайку – вот к чему мы призываем наших соратников по борьбе.

Кровь, которая прольется на московских улицах, принесет лучшее будущее нашему многострадальному народу!

Уже близок час…»

– Дальше можно не читать, – поморщился Порох. – Мне этот отвратительный бред постоянно приносят – с улиц и базаров, из оперетты, из гимназий и университетов, из армейских казарм. Прокламации лепят по одному шаблону в тайных типографиях. В самом начале и в конце самым крупным шрифтом печатают крамольные лозунги: «Долой царя!» и «Да здравствуют свобода и социализм!» Мерзко, господа.

Мармеладов подвинул к себе листовку.

– Если это обычная штамповка, то зачем Рауф ее прислал? Он сделал это, рискуя разоблачением. Стало быть, надо отыскать скрытый смысл. Видите пометки чернилами?

– Вижу. Но это же какая-то галиматья, – Порох снова закурили сбил пепел прямо на листовку.

– Попробуем разгадать, – сыщик подвинул подсвечник ближе, чтобы лучше видеть. – Для начала отбросим все лишнее. Вы говорите, что прокламация отпечатана в типографии, стало быть, никаких секретных посланий текст не содержит. Имеют значение чернильные надписи. А их не так много… Смотрите, Рауф зачеркнул слово «кровавый», надписал сверху «красный». И добавил еще два восклицательных знака.

– Вы уверены, что это Рауф?! Может, Бойчук куражится. Запугивает нас. Москва утонет в крови, а? – полковник выдохнул дым сквозь крепко сжатые зубы. – Я по долгу службы начитался прокламаций и примерно понимаю риторику этих социалистов. Они всегда любят добавлять чуток символизма. Примитивного, лобового, понятного каждому неграмотному фабричнику или крестьянину. Чтоб страшнее звучали угрозы. Кровь красная, вот они и называют террор «красным». Однажды додумаются с красными флагами ходить.

– Символизм они бы и литерами пропечатали, – Мармеладов размышлял, перебирая мысли, как связку ключей: какой-нибудь да подойдёт к замочной скважине и откроет шкатулку с секретом. – Это сообщение составлено так, чтобы вы могли остановить террор и спасти сотни невинных жизней. Но при этом ваш агент себя обезопасил. Перехвати бомбисты Рауфа с запиской в кармане, он бы отговорился, что просто хочет запугать жандармов, которых ненавидит до глубины души… А на самом деле он прислал вам подсказку. Раскрывает особый признак, который поможет остановить Бойчука. Но что может быть красным? Одежда? Рожа бандитская? Вряд ли, в любой толпе глаз выхватит дюжину кумачовых рубах, а уж пьяниц вовсе без счета. К тому же приметы бомбистов и так охранке известны, а изловить все одно не получается.

– Так они же маскируются! – сыщик наступил на больную мозоль Пороха и тот взъярился. – А рубаху переодеть можно. Был красным, стал чёрным. Поди, поймай!

– Стало быть, это указание приметы, которая ни при каких обстоятельствах не поменяется. А что ещё нужно узнать, для предотвращения взрыва? Место, где заложат бомбу, – похоже, «ключик» подошёл, осталось лишь повернуть до щелчка. – Где, вы сказали, вчера шандарахнуло?

– В Лефортовских казармах.

– Все сходится!

– Что сходится? – от волнения у следователя задергался правый глаз.

– Что? – вторил ему почтмейстер.

– Вы, Илья Петрович, столичный житель, потому вам простительно. Но ты, Митя, неужели не догадался?

– Не понимаю, братец, ей Богу – не понимаю…

– Подумай, разве москвичи называют их «Лефортовскими казармами»? Ле-фортов-ски-е! Пока продерешься…

– Красными их называют, – подтвердил Митя. – По цвету кирпича. Красные казармы. Это все знают.

– Именно, что все знают. На то Рауф и рассчитывал. Речь идет об адресах взрывов. Три восклицательных знака должны, по всей видимости, означать три места, где собираются толпы людей. А в Москве не так много красного. Кроме казарм, что первое приходит на ум?

– Красные ворота! – выкрикнул почтмейстер.

– И Красная площадь, – обиженно добавил Порох. – Я хоть и столичный…

– Постойте, – перебил Мармеладов, – а какое сегодня число?

– Тринадцатое октября.

Сыщик побледнел.

– Стало быть, рванут в полдень на Красной площади.

– Из чего вы это вывели?

– Сегодня Иверская. По традиции, возле часовни соберется толпа – дворяне и купцы поближе, а в задних рядах те, у кого ни денег, ни драгоценностей. В полдень икону вынесут, чтобы благословить народ…

– …и ежели в эдакой толчее бомбу взорвут, – теперь побледнел и полковник, – сотни трупов полягут.

– Тысячи! Побегут от страха сразу на все стороны, задавят да потопчут. Вот какую беду хотел отвести ваш агент!

– Но как время угадали?

– По листовке. Видите? Слова «близок час» подчеркнуты двумя линиями. Близок, это означает, что еще не наступил. То есть надо взять время раньше часа дня, а это как раз двенадцать. К тому же в казармах вчера рванули ровно в полдень – это вы сами сказали.

Полковник откинул крышку «брегета».

– При подобном раскладе… Пятьдесят три минуты до взрыва!

– Должны успеть! – сыщик уже распахнул дверь чайной. – Только бы не опоздать.

XVI

Мармеладов мчался по улице, расталкивая прохожих. Митя, Порох и городовые, которых замедляли тяжелые шинели и подкованные сапоги, сразу отстали. Только Лукерья догадалась сбросить шубку еще у чайной, прямо в снег, и бежала, задыхаясь, на шаг позади сыщика.

– Что слу… чи… лось? – кричала она. – Ку… да мы… бе… жим?

– К часовне! Но вам туда нельзя.

– По… че… му?

– Там бомба. Часовая. Рванет в полдень.

– Все рав… но я… с ва… ми! – пыхтела журналистка.

Мармеладов резко остановился, снял свой модный честерфильд[8] и набросил на плечи Лукерьи.

– Замерзнете ведь!

Потом крепко сжал ее озябшие руки и проговорил, чеканя каждое слово:

– Луша, вам туда нельзя. Понимаете? Посмотрите на эту толпу. Прогремит взрыв, многие погибнут. Остальные обезумеют от страха и побегут сразу во все стороны, топча упавших и калеча друг друга. Останьтесь здесь.

– Вы не мо… жете мне при… казывать! – возмутилась девушка.

– Тогда я прошу. Умоляю! Останьтесь здесь и сберегите мое пальто в целости.

Сыщик неожиданно поцеловал ее тонкие пальцы и нырнул в людское море, затопившее площадь по обе стороны Воскресенских ворот. Под треск отрывающихся пуговиц и грубые окрики «Куды прешь?!», он пробирался к часовне. Порох, запыхавшийся от бега, скомандовал городовым: «А ну, вперед!» Кашкин и его сослуживцы достали свистки и заработали локтями, расчищая дорогу начальнику. Митя присоединился к ним, грозно выпятив подбородок.

Дюжие мужики и дородные бабы не спешили расступаться, огрызались и кляли полицейских на чем свет стоит. «В другой день» – думал полковник, – «не преминул бы лично ответить на все оскорбления, окриком или зуботычиной. А каждого третьего приказал бы арестовать, но сейчас времени не хватит. Идиоты неблагодарные! Им положено срывать шапки и до земли кланяться за то добро, что мы для народа делаем. Но взамен этого, гляди-ка, кулаками грозят, бельмами своими зыркают. Ненавидят нас, растерзать готовы. И я их, положа руку на сердце, тоже недолюбливаю. Спасаю же этих обормотов, рискуя жизнью, не ради присяги, конечно. А по той причине, что мне невыносима даже мысль о том, что бомбисты победят!» Он не высказывал этого вслух, но все читалось в горящем взгляде и смутьяны, хотя и продолжали громко выражать недовольство, но как бы нехотя подвигались в сторону, оттесняя соседей.

Лукерья, путаясь в длиннополом честерфильде, успела проскочить следом за полковником, пока толпа не сомкнулась. Девушка уткнулась лицом в меховой воротник, стараясь не вдыхать запахи перегара, махорки, душного пота, а также дёгтя и прогорклого свиного сала, которыми мазали сапоги. «Только бы не упасть в обморок! – молилась она. – Ох, Матерь Божья, скорее бы добраться до того места, где стоят дворяночки и купеческие дочки. От них уж всяко поприятнее пахнет. А пока лучше совсем не дышать…»

Мармеладов скользнул змеей между двух осанистых купцов, стоящих в первом ряду у ступеней часовни. Заозирался по сторонам, разглядывая сосредоточенные лица священников и прихожан, держащих хоругви для крестного хода.

Через пару секунд на небольшой пятачок, свободный от толпы, выкатился Порох.

– Черт побери! – зарычал он и тут же, вспомнив где находится, перекрестился. – Прости, Господи… Уже половина двенадцатого. Не успеем обыскать часовню.

– И не надо. Там бомбы нет, – уверенно сказал сыщик. – Какой смысл взрывать ее внутри здания? Оно обрушится внутрь, погибнут считанные единицы.

– Будто бы этого мало! – воскликнул подоспевший Митя.

– Мало, друг мой. Бомбисты написали, что хотят убить сотни людей. Можно ли Москву и всю империю всерьез испугать взрывом в казармах? Наш народ привык, что солдаты гибнут – для того они в солдаты и идут. Присягают ведь… А вот если взорвать мирных горожан – тут они достигнут цели. Напугают Москву, а вместе с ней и всю империю. Ты на меня брови-то не хмурь. Это я не от души говорю, просто стараюсь рассуждать, как террорист. Где бы спрятать бомбу, чтобы больше людей зацепило взрывом?

– Ох, братец, – простонал Митя. – Мне и думать о таком тошно.

– Тошно. Но придется. Я бы выбрал… Луша, да что же это такое? Зачем вы пришли?

– Не отвлекайтесь, Родион… Романович! – журналистка покраснела, но глаз не отвела. – Вы говорили о выборе идеального места для бомбы. Продолжайте же!

– Как мне видится, в этой куче бомбу оставить проще всего – Мармеладов указал на гору вещей, которую церковь традиционно собирает для бездомных бродяг. – Сюда начинают приносить старые тулупы и прочий хлам еще с утра. Народ выстраивается по обе стороны, стало быть, потенциальных жертв в два раза больше.

– Надеюсь, вы правы, – Порох пожевал губы. – Раз иных предложений нет, давайте поскорее обыщем этот ворох. Искать жестянку любой формы и размера, скорее всего она будет с часами на крышке. Найдете – руками сразу не хватайте, зовите меня.

Они развязывали узлы на тюках, отбрасывали латаные поддевки и картузы со сломанными козырьками, ворошили пожелтевшее белье. Дворяне и купцы из первых рядов лишь недоуменно переглядывались, но ничего не говорили, а если обсуждали меж собой, то шепотом. Зато мастеровые и торговцы, напиравшие из толпы, орали во все горло:

– Гляди-кась, Фекла, никак воруют?!

– Да не… Вот же городовые.

– Так городовые на Москве – первейшие воры и есть.

– Что ты сразу, Оська, может, потеряли чего.

– Ага. Всякий стыд потеряли. Ужо средь бела дня…

– Девка, а ты-то чего ищешь? Ежели шальку или платок, так иди ко мне. Я тебе прикуплю, какой приглянется, но токмо поутру!

В толпе хохотали, улюлюкали, сыпали оскорблениями. Один из дьячков сунулся с расспросами, но Порох так рявкнул, что старик попятился и более не подходил. Полковник поглядывал на часы, все больше мрачнея с каждой уходящей минутой.

Без десяти двенадцать.

Без девяти.

Без…

– Нашла, – воскликнула Лукерья, размахивая руками. – Идите сюда!

В самом центре платяной кучи, разделяя ее на две примерно равные части, как рыбий хребет, выстроился обувной ряд. Рыбацкие башмаки-мокроступы, стоптанные армейские сапоги с истончившейся подошвой – через такую каждый камешек на дороге чувствуется, – и другие сапоги, модные, на балах лишь ношеные, но с разорванным голенищем. А если разгрести ворох портянок, то можно найти и потрескавшиеся кожаные чуни, и бирюзовые черевички на высоком каблуке, и дюжину вполне крепких валенок, с галошами и без. В один валенок был втиснут жестяной цилиндр с плотно пригнанной крышкой.

– Все, как вы предупреждали, – журналистка впервые обратилась к Пороху без издевки в голосе. – Наверху циферблат, а сама бомба тяжелая. Я поднять не сумела.

– Вам и не надо, милая барышня, – полковник тоже говорил спокойно, а перед лицом смертельной опасности Луша простила ему даже это ужасное словечко – «милая». – Вам лучше отойти подальше. Спрячьтесь в часовне, так будет лучше всего. Кашкин! Ты со своими закадыками бери бомбу и неси за мной.

– А к-куда? – опешил городовой.

Порох повертел головой.

– Надо пробираться к Манежу, – подсказал Митя. – Там колодец, из которого извозчики и кавалеристы лошадей поют. Если сбросить в воду, взрыв будет не таким мощным.

– Вода погасит взрывную волну, – согласился следователь. – Слышали, вахлаки?

– Не дойдем, – остановил его Мармеладов. – Есть другой вариант. Ратушу с единорогом[9] недавно снесли. На ее месте поставят исторический музей. А пока там вырыли котлован. Возможно, он заполнен водой.

– Возможно? – шумно выдохнул Порох.

– Все возможно. Дожди лили целый месяц.

– Предлагаешь поставить наши жизни и жизни этих людей, – изумился Митя, – на столь мизерный шанс?

– Ты же ставишь на темных лошадок, – пожал плечами сыщик.

– Там ведь азарт, братец.

– А тут расчет. Котлован ближе, чем колодец. Всего-то двести шагов и толпа в ту сторону пожиже.

– Рискнем, – рявкнул Порох. – Берите бомбу, ну!

Кашкин повернулся к Евсею.

– Подымай!

– А чего я? – поежился тот. – Пусть вон Мартын подымает.

– Это ж бомба. Боязно так-то, – проблеял юный городовой. – Давайте вместе.

– Чтобы ноги друг дружке заплетать? – возразил Кашкин. – Нет уж, давай сам.

– А чего не ты?

– А чего я?

Полковник позеленел от злости:

– Издеваетесь?! Я вас… Всех троих! В кандалы!

– Решайтесь! – подхватила Лукерья. – Тоже мне, мужчины!

Митя оттер плечом спорщиков, поднял валенок. Не такой уж и тяжелый – и полпуда не будет.

– А как мы через толпу-то пойдем? – повернулся он к сыщику. – Завязнем в самой середке. Сами погибнем и всех вокруг положим.

– Проход я обеспечу. Ступай за мной.

Мармеладов сгорбился, сложил руки лодочкой и пошел прямо на людей.

– Ой, поможите, чем можете! – затянул он протяжно. – Помираю я от неизлечимой хворобы. Жрет меня поедом гнилая горячка. Язвы по всей спине гноятся. Пальцы сухой скрут корежит. Вот, погляди, матушка!

– Уйди, болезный! – торговка подалась назад, чуть не выронив корзину с гусем.

– Ой, подайте грошик, мабуть дотяну до завтрева. Слышь, дядьк?! Струпья чешутся, спасу нет. Брюхо будто омешками[10] вспороли. Дай копеечку.

Купец отодвинулся, сминая стоящих за спиной.

– Мне ужо недолго небо коптить. Чую, помру к ночи. Одолеет зараза – не ногтоед, так верблица. Дай деньгу, не жмотись! Хоть глотну винца напоследык…

Толпа раздалась. Все шарахались от чумного, холерного, да непонятно какого нищеброда. Дворянки, купчихи и фабричные девицы с одинаковым визгом отпрыгивали, путаясь в юбках. Юнцы и старики старались отодвинуться подальше, ругаясь на тех, кому сами же ноги и оттоптали. Хворь есть хворь, мало ли что подхватишь. Потом тоже помирать? Сказано же тебе: неизлечимая!

Митя быстро шагал за приятелем, прижимая бомбу к груди. За ними поспешали остальные.

– Ой, люди добрыя! – продолжал завывать сыщик. – Пухнет зоб, дышать невмочь, будто выхватень[11] под ребры воткнули. По утрям зенки не продрать, коростой залепленыя! Доведет меня лихоманка грудоломная, тай никто по мне не заплачет. Подайте на последний шкалик, заради Христа!

Через три минуты они выбрались из толпы, подгоняемые проклятиями и матюками. Уже виден был невысокий деревянный забор, наспех сколоченный вокруг котлована. Уже чувствовался запах застоявшейся воды, и слышалось кваканье одинокой лягушки, замерзающей в этом болотце.

Оставалось всего десять шагов. И тут куранты на кремлевской башне зазвонили Преображенский марш.

Полдень.

Митя зажмурился в ожидании взрыва.

– Чего замер, гусар? Прибавь шагу! – сыщик подтолкнул его в спину. – Вся Москва знает, что бутеноповы[12] часы спешат на двадцать секунд.

Двадцать секунд. Да это же целая жизнь! Почтмейстер пробежал оставшееся расстояние, мысленно подпевая в такт музыке:

– Как и прежде – удалые,

Рады тешить мы Царя…

На последнем шаге споткнулся, зашатался и рухнул вперед, проламывая хлипкое ограждение. Жестянка с гремучим студнем выскользнула из валенка и полетела в затопленный котлован. Следом упал бы и почтмейстер, но Мармеладов успел схватить его за хлястик шинели. А тут Кашкин сотоварищи подбежали. Дернули назад, опрокинулись навзничь, но вытащили.

– Кажись, успели! – выдохнул городовой.

Но его голос никто не услышал.

Голоса исчезли.

Пропали все звуки.

Огромная толпа на площади разом перестала чесаться, кашлять, сплевывать, покряхтывать, и затаила дыхание, оглядываясь назад. Сердца всех людей на секунду замерли, пропуская удар. Тишина вспучилась, раздалась во все стороны, как мыльный пузырь, который детишки выдувают через соломинку, а потом лопнула с оглушительным грохотом.

Мутная и вонючая вода из котлована фонтаном ударила в небо. Всех, кто был поблизости, окатило с головы до ног.

– Убедились? – кричал Кашкин городовым. – Все, как я прежде сказывал. Волна до небес!

Но товарищи не оглянулись. Контуженый Евсей мотал головой и беззвучно, по-рыбьи, разевал рот. Мартын растирал кровь по лицу – острый ощепок от взорванного ограждения вспорол ему щеку.

Оцепеневшая толпа начала оживать. Застонала, заохала, заголосила на разные лады. Еще секунда и люди побегут, ослепленные страхом, не разбирая дороги, сшибаясь и топча упавших. Паника вспыхивает подобно лесному пожару и пожирает все на своем пути. Если вовремя не остановить.

– Восславим Господа, уберегшего нас от гибели! – раскатился над площадью бас священника.

Толпа еще подрагивала, словно дикий зверь, порывалась сорваться с места, но все больше людей поворачивались к часовне.

– Восславим Матерь Божию, Пресвятую деву Марию…

Люди истово крестились, в едином порыве падали на колени. Мужичонка в самом центре толпы сорвал шапку, бросил в снег и запел, притопывая дырявыми башмаками:

– Эх, эх, лапоточки мои,

Все вы ходите как будто не туды!

На него зашикали сразу отовсюду, мужичонка умолк, но продолжал приплясывать. А потом воздел руки к небу и завопил: «Живой! Живо-о-ой!»

Этот крик окончательно разорвал толпу на тысячи отдельных личностей. Одни ощупывали себя – все ли руки-ноги целы, другие обнимались с родными или с незнакомцами, третьи рыдали, то ли от страха, то ли от счастья – кто их разберет. А прочие подталкивали соседей локтями и приговаривали: «Ведь на волосок от смерти были, да?»

Митя очнулся и обнаружил, что лежит на спине. Он с трудом перевернулся на живот, встал на четвереньки, отряхивая грязный снег с шинели. Поднял треуголку с нелепым желтым пером.

– Бесовская растрепка! – пробурчал он. – Лучше бы тебя разнесло в клочья.

– Не скажи, она твою голову сберегла. Ты знатно приложился затылком о булыжники. Без этого потешного заклада мог бы убиться.

Мармеладов сидел, подтянув колени к подбородку. Порох, также промокший насквозь, осматривал пролом в заборе, ограждающем котлован. Он протянул руку и помог подняться сыщику, а потом и Мите.

– Что это у вас в кулаке зажато, Родион Романович?

– Копейка медная. Нашелся в толпе один сердобольный человек, сжалился над убогим.

– Да, братец, это ты ловко придумал. «Подайте, люди добрыя!» Хе-хе… Вот тебе и награда за спасение. А я заберу этот валенок, в память о нашем приключении.

Лукерья заботливо набросила на плечи сыщика пальто.

– Приключение, – фыркнула она. – Сплошное ребячество, честное слово! Вы очень рисковали.

– Вы тоже.

– Хорошо, что все закончилось благополучно.

– Закончилось? – усмехнулся сыщик. – Нет, все только начинается. Теперь у меня к бомбистам есть личный счет – за испорченный костюм.

– Все вам шуточки! – возмутилась журналистка. – А я до сих пор дрожу. Ой, надо же вернуться за шубкой. Да ее, скорее всего, уже стащили…

– Ничего, г-н Шубин купит вам новую.

– Кто такой г-н Шубин?

– Долго рассказывать.

– И с чего вы решили, что я приму шубу от незнакомого мужчины? – вспыхнула Лукерья. – Вы что же думаете, что женщину можно купить дорогим подарком?

– Рад, что к вам вернулась привычная задиристость, – улыбнулся Мармеладов.

– Насмешник! Не желаю вас видеть. Слышите? Никогда!

Лукерья резко развернулась на каблучках и зашагала к Никольской улице. Сыщик хотел было пойти следом, но Порох удержал его за руку.

– Вот что, Родион Романович! Вы доказали, что заслуживаете доверия. Однако…

Он достал папиросу из портсигара, но прикурить не смог, поскольку коробок спичек промок насквозь. Полковник в гневе смял картонку и продолжил:

– Однако я пока не уверен, что вы в этом деле не преследуете собственных интересов, ничего общего с государственными интересами не имеющих.

– Оставьте ваши подозрения, Илья Петрович! Я просто хочу вернуть украденные деньги директору сберегательной кассы, – Мармеладов смотрел вслед уходящей журналистке, надеясь, что она обернется и, вместе с тем, понимая всю тщетность такой надежды. – О, чуть не забыл. Я хотел просить вас о помощи. Директор театра не горит желанием принять нас с Митей, а мне непременно нужно с ним поговорить. Может быть, отправимся к г-ну Тигаеву вместе? С такой поддержкой он ответит на все вопросы.

– Театр… Деньги… Что за мысли у вас? Тут империя рушится! – Порох оглядел площадь, запруженную народом, представляя, что она могла и вправду стать красной от крови. – К дьяволу исполнительный комитет. Ждать больше нельзя, бомбисты Бойчука совсем озверели. Завтра я устрою засаду на Красных воротах, а заодно и по всем прочим «красным» адресам, которые отыщутся. Скрутим эту гниль до того, как они бомбу установить успеют. А вот после того, как арестую всю ячейку, непременно позову вас. Сходим в театр, а если захотите, то и на ипподром, и в зоосад. Больше же никаких проблем у нас не останется!

– Недооцениваете вы значение театра для воспитания патриотических чувств или, напротив, революционных устремлений в душах юных сограждан.

– Все шутите, г-н бывший студент? – полковник застегнул мокрую шинель на все пуговицы и подал знак Кашкину, чтобы тот раздобыл извозчика да поскорее. – Знаете что, а катитесь-ка вы к чертовой бабушке!

– К ней и отправлюсь, – кивнул Мармеладов, – когда костюм подсушу.

XVII

Сыщик дремал в углу скрипучего ландо, чуть покачиваясь в такт движению. Митя ерзал на неудобной скамейке напротив него и, в конце концов, не выдержал.

– Ну, и куда мы едем.

– В Нахабино, – ответил Мармеладов, не открывая глаз.

– Это мне известно. Услышал, когда ты извозчика нанимал. Я же рядом с тобой стоял, братец! Но зачем мы едем? Вот в чем вопрос мой. До Нахабино тащиться тридцать вёрст. Обратно поедем – уже все шестьдесят. И ради чего?

– Хочу расспросить очевидцев о юных годах Бойчука, – сыщик протер глаза и выглянул из повозки. – Ничего, скоро приедем.

– Гос-с-споди… Оно тебе надо?

– А без этого невозможно разобраться в его психологии.

– Снова-здорово! Получается, ты готов отсидеть себе задницу, лишь бы влезть в голову террориста? И так ясно: озлобленный, забитый курвеныш из медвежьего угла мстит всему миру…

– Это как раз и не ясно! – возразил Мармеладов. – Если бы мальчик остался в этом самом углу горе мыкать, тогда ещё хоть как-то складывается. В здешних дебрях легко возненавидеть отца и ему подобных. Они там, в большом городе, едят на золоте и носят бобровые шубы, а ты грызёшь заплесневелую корку и укрываешься дырявой яригой, дрожишь от холода и страха. Вот уже и мотив!

– Да! Отличный мотив, – обрадовался почтмейстер. – Все у тебя сложилось, поворачивай оглобли.

– Только он сбежал отсюда, понимаешь? Столетов сына принял и подарил другую жизнь. Сытую, богатую, с шубами и каретами. Пусть первые десять лет мальчик голодал, сносил оскорбления и побои, но следующие десять лет все искупили. Отчего же Бойчук захотел бросить уютное счастье и опять окунуться в ад?

– Но ведь Порох говорит: связался с дурной компанией…

– Глупости говорит. У него в голове отписки канцелярские. «Дурная компания»… Примерь на себя. Ты долго прозябал в подполе с крысами, а после вышел на свет и вкусил лучшей жизни. Сунешься ли ты обратно, к крысам, добровольно? Нет. Ты будешь всячески избегать жуткого подпола и цепляться зубами за новый мир, потому что никакому нормальному человеку не захочется возвращаться туда, где он испытывал боль, страх и унижения.

– А если не добровольно? Угрозами заставили?

– Митя, ты невнимательно слушал полковника. Это Бойчук сколотил боевую ячейку. Он там главарь. Головорезы ему слепо подчиняются и воплощают его кровавые замыслы.

– А если Фрол пожил в роскоши и осознал, что в империи нашей еще тысячи забитых крестьянских детишек, у которых не появится шанса вылезти из подпола. Они так и просидят среди крыс… Голодные… В драных портках… До самой смерти. Пошёл в социалисты, чтобы радеть за народ. Вот уже и мотив, а?

Сыщик мысленно разложил по полочкам аргументы приятеля.

– Отнюдь. Столетов открыл сыну дорогу в высший свет. Там в чести благотворительность. Общество «Доброхотная копейка» – слыхал про такое? Они попрекают дворянство, мол, с каждого рубля, потраченного на платье, отдай копеечку беднякам. Фрол мог бы выбрать этот путь – открывай школы для крестьянских малышей или построй красильню в родной деревне, а может ещё какую артель. Пользы поболее, чем от швыряния бомб, и убивать никого не надо – грех на душу брать. Да и вряд ли Бойчук в своём дивном новом мире так уж переживал о страданиях народа. Для него народ – это кто? Вечно пьяная мать. Злобные дядьки, раздающие оплеухи и зуботычины. Мельник, искалечивший ему руку… Кого из них жалеть? Нет, должна быть иная причина.

– Какая?

– Не знаю. Может, над Фролом в детстве насилие кто учинил или на его глазах сгорел дом, а в нем погиб кто-то близкий. Такая травма для психики могла бы все расставить по местам. Нормальный человек не захочет бросить комфорт и скитаться по оврагам и подбрасывая бомбы в людные места. Но для безумца это в порядке вещей. Вот я и хочу выведать: от чего Бойчук мог тронуться умом?

– Ох, братец, неужто думаешь, что деревенские все расскажут тебе, незнакомому городскому хлыщу?

– Расскажут. Деревенские любят балясы точить. К тому же у меня с собой проверенное средство для поддержания разговора, – сыщик достал из кармана кулек с медовыми пряниками. – Сласти любят и дети, и старики. А кроме них в деревне никого и не осталось. Молодежь да мужики покрепче в Москву ушли, на заработки.

– Поглядим, – Митя бросил взгляд на распаханное поле, залитое дождем, и зябко поежился. – А чего это ты бомбистами увлекся? Еще утром говорил, что они тебе не интересны и важнее деньги отыскать.

– Так деньги, скорее всего, у Бойчука. Найдем его – сможем вернуть украденное г-ну Шубину.

– А, я подумал, ты решил Пороху помочь победить всех врагов самодержавия.

Мармеладов покачал головой.

– Может статься, все дело в том, что ты в Бойчуке разглядел нечто знакомое? – продолжал допытываться почтмейстер. – Молодой парнишка с идеей в голове, которая разрешает ему кровь невинных реками проливать… Решил спасти бомбиста? Наставить на путь истинный, чтоб не совершал твоих ошибок?

– И в мыслях не было.

– Так уж и не было?

– Ты от Пороха заразился излишней подозрительностью? – поднял брови сыщик. – После приключения на площади все ерзаешь и ерзаешь, места себе не находишь. Стало быть, тебе полезно прогуляться за город, хоть погода и отвратительная.

– Я знаю способ лучше. Взял для успокоения нервов две четушки[13], – Митя похлопал по карманам шинели. – Думал, сядем с тобой, выпьем.

– Непременно выпьем! На обратной дороге. А сейчас мне нужна чистая голова, чтобы ни одной детали не упустить.

XVIII

В Нахабино приехали еще засветло.

Дюжина избёнок, что поприличнее, с крепкими заборами и резными коньками, водит хоровод вокруг колодца-журавля. Остальные растянулись на все четыре стороны и чем дальше от центра деревни, тем чумазее выглядят. Мармеладов выбрал самый убогий дом на окраине.

– Почему этот? – спросил Митя.

– Если бы я был десятилетним мальчишкой, мне бы хотелось сбежать именно из такой лачуги.

Сыщик ошибся, хотя и не намного. Вышедший на стук мужичонка указал на такой же замшелый домишко, стоящий по соседству. Не успели они подняться на крыльцо, дверь уже распахнулась, будто по волшебству. На пороге возник сгорбленный дед в рубахе сплошь из лоскутных зарплат, так часто чиненной, что не угадаешь какого цвета она была изначально. Приветствовать незваных гостей не стал, ждал, пока те заговорят. Сыщик тоже молчал, разглядывая старика.

– Подскажи-ка, любезный… Кх-м! – заговорил Митя. – Бойчуки здесь живут?

– А чегой тебе надобно’ть от Бойчуков? – прогундосил хозяин лачуги.

– Поговорить хотели.

– Эт вряд ли. Помёрли оне в запрошлом годе.

– Как же так, – опешил Митя. – А сосед ваш сказал, что это их дом.

Дед почесал жидкую бороденку.

– Вы, небось, спросили: «Где тута дом Бойчуков?» Вот Николка и махнул в нашу сторону. Оно же как выходить? Дом ихний, но живем тута мы. А Бойчуки на погосте давно’ть.

– Зря, выходит, ехали? – обескураженный почтмейстер повернулся к Мармеладову.

Тот смотрел не на старика, а в дверную щель за его плечом.

– Отчего же – зря? Новость узнали, хоть и печальную, а все же новость. Так Фролу и передадим: померли дед с бабкой, не успели твои гостинцы. Жаль расстраивать, но тут уж против судьбы не попрешь… Эй, кучер!

Сыщик сделал вид, что спускается с крыльца, но тут за его спиной с грохотом распахнулась дверь. Из сеней выскочила старуха в засаленной понёве, но на удивление чистом платке – прежде белом, ныне же безнадежно пожелтевшем от времени.

– Погодь-ка, барин! Не спеши, – заверещала она. – Так ты Фролушку знаешь? А чегой не сказал? Живы мы, живехоньки, незачем внучка расстраивать!

– Никшни, куёлда! – старик сердито встопорщил бороду. – Что ты мелешь? Мало тебе жандармы тумаков отвесили?! Еще захотела?

– Не беспокойтесь, мы не из Охранного отделения, – успокоил Мармеладов.

– Откудова мне знать? – не сдавался дед. – Может ты с полиции? Те тоже’ть любят поговорить… Да токмо опосля таких разговоров я без зубов-то и осталси.

– Да уймись ты, шабарник! – старуха оттеснила мужа плечом. – Проходите в дом, не на пороге же разбакуливать… А чегой вы про гостинцы сказывали, барин?

Мутные стекла почти не пропускали солнечный свет, поэтому на столе горели две лучины, воткнутые в светец накрест. Мармеладов сел на лавку, развернул кулек с пряниками.

– А вот и гостинцы.

– Да чем их, барин, жевать-то? У нас с дедом пять зубов на двоих…

– Пробуйте, пробуйте! Пряники заварные, они во рту тают.

Старик взял угощение, понюхал и бросил обратно.

– Уж лучше’ть водки бы привезли! – вздохнул он, облизывая липкие пальцы.

Митя достал из кармана «пятидесятку» с казенной печатью.

– Найдется и водка.

– О! Так-то оно правильней.

Дед сколупнул сургуч ногтем и глотнул прямо из горлышка. Потом опомнился и прикрикнул на жену:

– Чегой застыла? А ну-ка’ть кружки неси!

Хозяин разлил всем поровну, подумал немного и слил половину из бабкиной кружки в свою.

– Ну, за встречу, люди добрые! – он выпил все, до донышка, вытряс последние капли себе на язык и посмотрел на гостей подобревшими глазами. – Вот мы и есть Бойчуки. А вы сами из каковских будете? Откудова внучка нашего знаете?

Митя хотел было ответить, но сыщик его перебил:

– Дело у нас общее. Оттуда и знаем.

– Понятно’ть, – голос деда ощетинился колючими нотками. – Тоже, значить, убивцы нечестивые.

– Вовсе нет, – Мармеладов резким жестом отмел подозрения. – Мы по университету знакомство имеем. Ехали мимо, вот он с оказией гостинцы и передал.

– Что ты мелешь, малохольный? – старик еще больше озлобился. – Бросил Фролка увинер… ситет. И уже давненько.

– Это так, – не смутился сыщик. – А недавно он вернулся на курс. Сдал экзамены за год, причем все – на высший балл.

– Ой, энто вы правы, барин. Фролушка у нас завсегда умненький был, – мелко закивала старуха. – Добрый мальчик, трудолюбивый еще. С малых лет помогал и в огороде, и по хозяйству. В церкву кажное воскресенье ходил, грамоте выучился по «Часовнику». Ангелочек наш, ненаглядный! Сбил его с пути истинного этот езуит.

– Который? – цепко спросил Мармеладов.

– Папаша евойный! Все беды наши через него идуть.

– Молчи, трещетка, – погрозил кулаком старик, – а то наболтаешь лишнего! Чегой вам любопытство тешить, барин? Позор весь давно похоронен, вместе с Анфиской.

Сыщик подал Мите и тот достал из кармана вторую четушку.

– А с другого боку, чегой бы не рассказать? – дед причмокнул губами и потянулся к бутылке. – Предание старинное, уже все отболело давно’ть.

На этот раз он налил себе побольше, бабке капнул чуточку, а остатки поделил между гостями. Мармеладов поднял кружку, но со всеми не выпил.

– Анфиса – дочь ваша?

– Племяшка, так выходит. Дочка брата старшого. Сам он давно преставился, мы девку-то и воспитали как свою.

– Красавица была. Коса до земли! Еще пятнадцать лет не сравнялось, а к ней уж сватов засылали. И тут энтот изверг, чтоб он околел без отпущения! – старуха быстро захмелела, и говорили сбивчиво. – Кажный вечер молюсь, чтоб ему в аду гореть, да чтоб бесы со всем усердием прожарили уд его окаянный!

– Кто же тот изверг? – уточнил сыщик, заранее предугадывая ответ.

– Барчук. Сын старого помещика, Ардальона Вениаминыча. А вы не знали? – почесал бороду старик. – У нас в деревне все знають.

– Подстерег ее, бедняжку, в лесу, да снасильничал, – бабка зарыдала, утирая слезы концом платка. – Такую красу загубил!

Митя допил водку одним махом, крякнул и утер усы.

– Неужто негодяй не признал сына?

– Не сразу’ть, – старик приобнял жену и погладил по плечу. – Мы к нему пошли, уговаривать, что не по-христьянски энто – девок портить. Барчук нас и слушать не стал. Потом ребятёнок народился, сызнова’ть пошли. Но и на этот раз прогнал, переляк[14]. Бросился я в ноги к старому помещику. Так, мол, и так. Сороковой дён близится, крестить дитё пора, а отец родной от него нос воротить. Ардальон Вениаминыч человек был набожный. Отчихвостил сынка, тот мигом переменился. К нам приехал на коляске, до церквы довез…

– Рубашечку вышитную подарил, – всхлипнула старуха. – До сих пор храню за иконами!

– Энто да, и рубашонку тож. Нарек сына Фролом. Хвамилию свою обещал дать мальчонке, как подрастет. А пока божился деньгами подсобить.

Старик тяжело встал, прошелся по горнице и вытащил из-за печки бутыль с бражкой. Плеснул себе до половины, потянулся наливать Мите, но тот, скривившись на мутную жижу, отодвинул кружку. Мармеладов также отказался.

– Как знаете, – дед выпил до дна и продолжил. – Врать не стану, деньги на ребятёнка барчук давал. Не по многу, но хватало’ть. Первый три года так и шло, а после умер помещик. Схоронили его на Рождество. Стал барчук всем владеть. А через месяц объявили: крепостному праву конец. То-то мы радовались. Таперича Анфиска вольная. Понятно’ть, не ровня дворянскому сынку, но в жены взять уже не зазорно’ть.

– Ага, размечтались! – старуха перестала плакать, ее глаза сверкали праведным гневом. – Так он и взял… Барчук как узнал про манифесту, ажно взбеленился весь. Поехал в Москву. Сперва скандалил да взятки давал, чтоб вернуть все как было прежде. Но кто же поперек царского указа отважится?!

– Запил тогда’ть, Михайла Ардальоныч, – дед подмигнул почтмейстеру и налил себе уже до краев. – Крепко'ть запил. И через энту беду все батюшкино состояние и профарафорил. Да, в один год спустил. На вино заморское да на скачки. Он же лошадей любил просто’ть до одури. Конюшню себе завел, жеребцов скупал англицких. А они все зараз и передохли. Будто’ть сглазил кто.

– Или потравил, – предположил сыщик.

– Или так, агась, – хохотнул старик. – Да токмо кто же таперича узнает?! Другое важно’ть. Стал помещик на скачках свои капиталы ставить. Тыщами, а то и мильёнами. Продал лес, пашню, усадьбу и к отцовым годинам остался с копейкой в кармане. Да и та фальшивая, сказывають.

Дед смеялся долго, потом закашлялся и допил свою кружку. Язык его начинал заплетаться.

– К чему я энто все? А, да. Прогорел супостат, да таких долгов набрал, что пришлось в Европы бежать. Год мы ничего’ть об нем не слыхали.

– Я уж надеялась, в земле гниёть! – перебила старуха, но муж замахнулся на нее:

– Молчи, скалюха! Вечно’ть норовишь поперек влезть, а я ведь собьюсь… Вот, уже сбился… А, да. Вернулся энтот голодранец в Москву, к нам сюда и не заглянул. Анфиска ждала, ждала, а потом взяла Фролку за руку и пошли они к Михайле Ардальонычу.

– Пешком? – изумился Митя. – Здесь же тридцать верст!

– Верно’ть, долго шли. Все ноги себе сбили. А токмо супостат энтот даже’ть не взглянул в их сторону. Прошел мимо, не заговорил. Хотя узнал. Анфиска сказывала, в глазах испуг мелькнул.

– А Фролушка как убивался. Всю дорогу до дома причитал «Тятя, тятенька!». Порывался назад бежать, в Москву. На землю бросался и колотил кулачками, токмо пальчики в кровь разбил…

Старик не стал одергивать жену, дал выкричать боль и обиду, приговаривая тихонько: «Ну, будя, будя!»

– Фролка-то ладно'ть. Чегой ему, огольцу? – прошамкал он, обернувшись к гостям. – Нынче об отце убивается, а назавтра уже за бабочкой по двору бегаеть. А Анфиска как вернулась из Москвы, так и слегла’ть. Бледная ходила, как упокойница. Цельными днями сидела на завалинке, ничегой не хотела’ть. Так и погасла, быдто свечечка церковная.

– Энто все бражка клятая! – взъярилась старуха. – Говорила я тебе…

– Говорила, – вздохнул дед. – А сама же потом бражку и ставила.

– Да как не ставить-то?! Девка по деревне пройти не могла, чтоб никто в спину не шикнул. Быдто все святые вокруг! Оне своими косыми взглядами нашу красавицу в тоску загоняли. А нойку сердешную топят либо в бражке, либо в омуте.

– Чегой таперича рыдать? Анфиску ужо не воскресишь, – старик выпил и облизал губы.

Почтмейстер снял треуголку, вытер ладонью вспотевший лоб.

– Вот так история…

– Стало быть, внука воспитывали вы. Поколачивали, небось, неслуха? – сыщик задал вопрос буднично, вроде бы не придавая ему значения, хотя Митя заметил, что приятеля переполняет азарт.

– Ни Боже мой! – старик попытался встать, но пошатнулся и плюхнулся обратно на лавку. – Разве’ть, пару подзатыльников. Для воспитания. А чтоб тумака отвесить – ни-ни.

– А Фрол вспоминал, что в людях ему доставалось изрядно.

– Энто ты, барин, бреш… Выдумываешь. В каких еще, в людях? Внук всегда’ть при нас был. На пахоте мне помогал да бабке в огороде. А, еще у мельника Парамона муку просеивал.

Мармеладов щелкнул пальцами.

– Точно! У мельника. Там же мальчику руку искалечили?

– Чегой? – ахнул дед. – Да ты знаком ли с Фролом нашим? У него обе руки целехоньки. А мельник ему крестным отцом приходится, разве’ть мог он ребятёнка обидеть?

– Мы Фролушку всегда любили, – глаза старухи наполнились теплом, но тут же помрачнели. – А с тех пор, как ирод энтот его в Москву забрал, все горюем…

Сыщик ухватился за последнюю фразу и поспешил увести разговор в другом направлении.

– Когда же Фрол с отцом сблизился?

– Лет десять ему сполнилось, – дед задумался. – Может, чуть больше’ть. Приехал спафей[15] энтот, разодетый, на тройке’ть. Повинился перед сыном, Анфиске в ноги пал. Хочу, говорит, мальчику образовантие дать. Заберу, мол, в город, будет жить за мной, как сыр в масле. Но девка наша – ни в какую. Токмо вместе со мной забирай, по-иному’ть никак. Поспорили они чуток, да и уехал ирод ни с чем. Знали бы мы, что он еще многажды к мальцу приезжал. Тот на мельнице работал, муку просеивать помогал, вот и повадился Михайла Ардальоныч туды шастать. Соблазнял сынка посулами: брось, мол, мамку, да перебирайся в город. Королевичем жить будешь.

– Хоть бы Фролушка нам открылся, – запричитала бабка. – Мы бы его уберегли от беды.

– Не встревай, лявзунья[16]! Разве’ть внуку беглому горе досталось? Нет, в наш дом оно пришло’ть, – старик поднял помутневшие глаза на сыщика и прошептал. – Не пережила Анфиска… Как сманил сына искуситель, она быдто умом тронулась. С утра до ночи выла, лицо себе царапала, кричала жутко’ть. Токмо бражкой и успокаивали. Пила до беспамятства, покамест с ног не рухнет. Месяц страдала, потом в город пошла. Скандал закатила’ть у театра. Вернулась в коляске, с полными карманами золота. Откупился от нее еромыжник[17]. Клялся сына каждый месяц привозить, чтоб с мамкой виделся. Но в город ходить запретил. Дюже’ть стеснялся своего прошлого. Врал всем вокруг, что байстрюка с графиней нагулял, оттого допрежь и воспитывал дитё тайком, в деревне. А таперича приблизил к обчеству. Видать, энто шарму ему добавляло. Но смекнул, что ежели Анфиска станет часто’ть скандалить в Москве – тут шарму и поубавится. Боялся шибко. Сыну не раз говорил, что в пьяном виде бранчливая баба способна на любую подлость. А ведь сам – подлец. Потому кровиночку нашу и сгубил.

Митя, начавший уже клевать носом от жарко натопленной печи и монотонного бубнежа, встрепенулся.

– Сгубил? – он оглядел унылую избу, словно ожидая увидеть мертвую девушку или притаившегося злодея. – В каком смысле?

– Эх, барин, да какая тут может быть смысла? Беда одна’ть. Полгода Михайла Ардальоныч привозил сына к нам. В субботу днем колокольчик за окном – дзынь! Едуть. В понедельник, чуть свет, обратно’ть. Сам не задерживался. Выслушивал упреки’ть, мошной тряс – всякий раз оставлял два червонца. И сбегал трусливо’ть, поджав хвост. А в ту ночь… Кто ведаеть, как все случилось? Напились мы с бабкой допьяна, был грех. Спали мертвецки – пушкой не разбудишь. А как проснулись – внука нет в избе, и Анфиски нет. Пошел я искать, а она… В сараюшке… Уже холодная’ть.

Он крепился долго, но тут не выдержал, зарыдал, спрятав лицо в ладонях. Митя почувствовал неловкость, кашлянул и начал обмахиваться треуголкой. Сыщик дотянулся до бутыли и налил старику полную кружку. Тот вцепился обеими руками, долго пил, запрокинув голову. Бражка стекала по его бороде, капала на стол. Никто не торопил рассказчика, но по напряженной тишине за столом было ясно: все ждут продолжения.

Дед утерся рукавом, и заговорил, глядя в пол:

– До сих пор не верится, что Анфиска сама… Того’ть. Где оно видано’ть, чтоб человек, пусть даже’ть и девка, горло себе косой перерезал? А вот так ее и нашли’ть. Рубашка в крови, а в руках коса зажата – не вырвешь.

– Расследование проводилось? – спросил Мармеладов.

– Эх, да кому мы сдались, барин?! – старик поднял на сыщика глаза, полные безнадежной печали. – У твоих расследователей перья казенные’ть да чернила денег стоят. Нешто переводить их ради такой мелочи? Девки не люди, козы не скотина. Твои расследователи и жизни’ть наши в грош не ставять, что уж про смерть говорить. Мы и звать не стали никого’ть, схоронили Анфиску да помин справили. А внук с тех пор к нам дорогу забыл.

– Пошто брешешь, старый пень?! – возвысила голос бабка. – Дорогу забыл, ишь! Вы не слушайте безмозглого. Фролушка нам завсегда весточки присылал, а то деньги или гостинцы. А два года назад на Маслену приехал.

– Приехал он! – буркнул дед. – Зашел как чужой, на иконы не крестится, волком смотрит.

– Ну уж и волком! Молчаливый он стал, это правда, но нас любить не перестал же. Я щей налила. «Вот, внучек, чем богаты»… Он сел, а все молчит. Хлебает щи, а я гляжу – слеза у него по щеке текёт и в миску капает. Потом ишо одна. Потом ишо. Тут он зарыдал, совсем как младенчик. Помню, я его в люльке качала, ох уж он и заливался-то… Вскочил, волосы растрепаны, глаза безумные. «Простите», говорит, «меня за все». Дед буркнул: «Бог, мол, простит». А Фролушка ишо шибче зарыдал. «Нет», говорит, «Бог не простит! Так хоть вы не серчайте». Жутко мне стало, обняла его, к груди прижала. Шепчу: «Не виноват ты ни в чем пред нами. Не виноват!» А его колотит, быдто в горячке. Криком кричит: «Зло я творю! Зло премерзкое, а остановиться уже невмоготу». Поцеловал меня и убёг. Шапку забыл, а на дворе мороз лютый. Думаю, вернется тотчас. Но нет, не вернулся. С тех пор и пропал наш соколик. Мы уж всякое передумали…

– Да что об нем убиваться’ть?! – старик смотрел на жену с неодобрительным прищуром. – Непутевый, как батька евонный. От них одна погибель для всех.

– Ты-то больно путевый! – старуха поджала губы и уперла руки в бока. – Расспросил бы гостей, как внук в Москве поживает, здоров ли, не голодает ли… Нет, сидит, понимаешь, сычом да обиды старые пережевывает!

– Окстись, баба! – дед привстал из-за стола. – Не то я тебе…

Бабка отступила к печи и потянулась рукой к ухвату.

Мармеладов, предчувствуя драку, переливчато свистнул. Спорщики посмотрели на него, забывая на миг про свару.

– Хотите узнать, как в Москве поживают? – сыщик говорил негромко, заставляя всех прислушиваться к своим словам. – Давеча в своей квартире был убит актер Малого императорского театра Михаил Ардалионович Столетов.

– Ох ты… И как же’ть его?

– Взрыв бомбы. Следователь, приехавший из Петербурга, склонен обвинить в убийстве вашего внука.

– Энто вряд ли, – дед тяжело опустился на лавку. – Разное’ть про внука болтають, что бомбы в людей бросаеть без разбору… Тут уж Бог ему судья. Но на отца Фролка бы руку не поднял. Он на энтого супостата чуть не молился. На все готов был, чтобы только’ть похвалу отцову заслужить. Чтобы тот сынка достойным признал и наравне с собой поставил. Через энто и пошел зло творить, – он пожевал бороду и припечатал. – А блудодею – поделом! Оплакивать его у нас в деревне никто не станеть.

Старуха подошла к Мармеладову и робко протянула к нему руки.

– Вы уж передайте Фролушке, что мы завсегда ждем его домой. Скажете?

– Скажу, – пообещал сыщик. – Как увижу, сразу передам. А нам пора ехать.

Митя достал из кармана горсть серебра и, не пересчитывая, выложил на стол.

– Энто внучок прислал? – умилилась бабка.

– Да, – соврал почтмейстер. – Прислал с наилучшими пожеланиями.

– А это от меня, – Мармеладов добавил золотую монету. – Помяните Анфису.

– Спасибо, барин, – старик с трудом держался на ногах, но все-таки умудрился поклониться. – Намаялась девка на энтом свете. Может хоть на том отдохнет…

XIX

Не успела коляска отъехать от покосившейся избы, как на крыльцо выбежала старуха.

– Стойте! – кричала она – Стойте! Барин! Шляпу-то! Уф-ф… Шляпу забыли.

Митя пробормотал слова благодарности, но нахлобучил треуголку с плохо скрываемой досадой.

– Надоела тебе эта дребедень, – заметил сыщик.

– Хуже горькой редьки.

– Выбрось ее в кусты на обочине. А Ковничу скажешь, что ездил в Нахабино, и там забыл.

Почтмейстер вздохнул.

– Вранье выйдет.

– А ты шляпу у стариков не нарочно оставил? – прищурился Мармеладов. – Если разница лишь в том, что ты хотел схитрить, чтоб никто не заметил… Так я отвернусь.

– Что ты, братец. Заклад в споре – святое! Проиграл, изволь расплачиваться. Я обмана не предполагал, а треуголку и в самом деле забыл. Немудрено. Голова кругом от этой истории.

– Ты про жизнеописание Бойчука?

– А про что же еще?

– Согласен, запутанный клубок. С наскока не размотать. Мы услышали три разных версии. Порох уверен, что мальчишку били в детстве, и он озлобился на весь мир. Луша… Лукерья Дмитриевна, сообщила, что бомбист – кровожадный безумец и потому зарезал родную мать. Бабка с дедом убеждали в абсурдности обеих версий, поскольку Фролушка добрый мальчик, и никто его в жизни не обижал.

– Так не бывает! – воскликнул почтмейстер. – Кто-то из них соврал.

– А может и все врут, – Мармеладов примостился в углу экипажа, закутав ноги тяжелым пледом, и закрыл глаза. – Положим, родня – всегда родня. Про самого отъявленного изувера бабушка скажет только хорошее и найдет в памяти примеры прекрасные, подтверждающие чистоту его души. Вряд ли мнение стариков можно считать непредвзятым. Каким бы милым человеком не был прежде Фрол, но факт остается фактом: он уже убил десятки людей и намерен убить еще больше. Порох и г-жа Меркульева лично с бомбистом не знакомы, передают чужие слова. Поэтому в их рассказах Бойчук предстал сущим демоном.

– Как будто двух разных людей описывают, – пробормотал Митя.

Сыщик распахнул глаза и цепко посмотрел на него.

– Да, это бы многое объяснило. Два юноши, похожих лицом, способны разыграть такое дьявольское представление. Хотя это выгодно злодею. Он убивает, бесчинствует, а на суд и на казнь вместо него отправится кроткий агнец. Но я уже отбросил это предположение. Слишком много риска в подобном предприятии. Как бы ловко не играл двойник, Столетов, хоть он и пропойца, заметил бы подмену. А дед с бабкой тем более. Тут затее и конец. К тому же наличие двух Бойчуков сложно утаить от соратников-бомбистов. Слухи об этом непременно докатились бы до Луши… г-жи Меркульевой. Или агент охранки, Рауф, сообщил бы сию деталь Пороху.

Мармеладов закрыл глаза, и некоторое время размышлял, не произнося ни слова. Митя подумал, что он задремал, но сыщик внезапно продолжил:

– Можно предположить у Бойчука раздвоение личности. Современные психиатры, тот же Морель или Ламброзо, не отрицают подобной возможности. Милый и добрый мальчик превращается в маниакального убийцу против воли, не в силах остановить кровожадное чудовище. Впрочем, и эту теорию я отбросил. Не потому, что она слишком фантастична, я-то как раз верю докторам, которые исследуют человеческую психику. Настоящим докторам, не шарлатанам. Но в случае раздвоения личности, Фрол не сумел бы вспомнить тех ужасов, которые творил его темный Doppelganger[18]. А он, если верить родне, все помнит и даже каялся в содеянном. Опять же, предсказать когда пробудится внутренний убийца невозможно. Но все налеты бомбистов спланированы заранее, они не могут зависеть от хаотичного проявления внутренней сущности Бойчука…

– Тогда что же это? – недоуменно развел руками почтмейстер.

– Туман.

Сыщик выглянул из коляски. Над вспаханным полем, чуть припорошенным снегом, поднималась молочная дымка, скрывая очертания далеких домов и одиноких деревьев.

– Бойчук туманит мозги всем, с кем сводит жизнь. Эту манеру он мог перенять у Столетова. Актер врал своему окружению, что сын его рожден от тайной связи с графиней, чье имя слишком известно… Отчего бы и Фролу не прибрехнуть? Возможно, энто шарму ему добавляет, – Мармеладов передразнил старика из Нахабино, причем весьма правдоподобно, – а возможно помогает выживать среди других убийц. Люди же верят не в то, что видят, а в то, что слышат. Так мы устроены. Бомбисты видят мальчишку с искалеченной рукой, слабого и мягкотелого, но в голове звучит шепоток, услышанный на одной из сходок: «Это страшный убийца, с ним лучше не связываться». Понимаешь, Митя? Это как с курантами на Спасской башне. Бутенопы поменяли механизм, часы стали убегать вперед. Не намного, всего-то на двадцать секунд. Казалось бы – ерунда и все москвичи быстро приспособились сверять время не по первому звуку марша, а по последнему. Теперь представим приезжего, который впервые услышал бой башенных часов. Что он сделает?

– Что?

– Посмотрит на свой брегет и стрелку подкрутит. Непременно подкрутит! Потому что часы на кремлевской башне не могут ошибаться, их же за семь верст слышно. Но ведь громкий звон – это еще не истина.

– То есть ты купился на стариковские басни и допускаешь, что все россказни про жестокого и безумного Бойчука – неправда? – Митя дергал ус, пытаясь ухватить разлетающиеся мысли. – Что он не злодей?

– Уверяю тебя, ни одно слово о бомбистах я не приму на веру и не стану делать скоропалительных выводов, – пообещал сыщик. – Перед нами не одна загадка, а целая цепь и ключевое звено в ней – Бойчук. Точнее, рука Бойчука. Необходимо узнать правду о том, как и где он покалечился.

Часть третья. Портрет и пиявки

ХХ

Девица кособоко переступала с ноги на ногу по скользкой мостовой, изредка взмахивая руками для равновесия. Семенила вразвалочку, как серая утка вокруг полыньи. В пользу такого сравнения склоняли и юбка из плохо окрашенной шерсти, и изъеденная молью кацавейка, и невзрачный платок, скрывающий волосы, а более всего – лицо, с вздернутым носом и широко разнесенными глазами. Такую никто не назовет красавицей, но и в дурнушки ее записывать не спешите. Обычная внешность. Скользнешь взглядом и вмиг забудешь. Бойчук это особенно ценил. Связная должна казаться неприметной, чтобы ни один жандарм или городовой не заподозрил в ней пособницу бомбистов.

У поворота на Тверскую мимо промчался извозчик с пустым тарантасом, окатил водой из подмерзшей лужи.

– Ах ты, вымесок шалопутный! Да чтоб у тебя повылазило! Да чтоб твой конь охромел на три ноги! Да чтоб тебя!!!

Ругалась долго, под поощрительный хохот зевак, хотя втайне обрадовалась ситуации: пока чистишь подол, можно оглядеться по сторонам. А ну-как по пятам крадется филер? Их в центре Москвы бродит не меньше сотни и каждый чутко ловит обрывки разговоров о недавних взрывах. Одно неосторожное слово или подозрительный жест, и к тебе моментально цепляется пара «хвостов»… Она зябко повела плечами и сильнее укуталась в душегрейку. Затаиться бы, отсидеться в укромном местечке. Но нет, дело серьёзное, отлагательства не терпит.

Из толпы вынырнул здоровяк, раскрасневшийся от водки и утреннего морозца. Шапка сдвинута на затылок, тулуп нараспашку, а под ним кумачовая рубаха. По всему видать – буян. Хмельная удаль переполняла задиру, игриво пенилась и искала, на кого бы выплеснуться. Он нарочно задевал прохожих, в надежде услышать грубость и припечатать в ответ кулаком, да желающих огрызнуться не нашлось. Бурчали тихонечко или в сторону отходили. Кому охота связываться?

Ухарь в два прыжка нагнал уточку, сграбастал в охапку и закружил, хохоча во весь голос.

– Пусти, орясина! Чего вытворяешь?!

Она колотила ладонями по широченной груди, но толку было мало. Верзила звонко чмокнул в левую щеку, да так, что аж в ухе зазвенело. А перед тем успел шепнуть:

– Все чисто, Клавка.

Хруст, верный соратник, шел за ней от самого Арбата, проверяя, нет ли вокруг полицейских соглядатаев. Продолжая разыгрывать свою роль, он утер губы рукавом и, чуть пошатываясь, направился к двери под питейной вывеской. Клавдия плюнула ему вслед и свернула к гостинице.

Тень от широкого балкона закрывала весь тротуар. Сверху, из приоткрытого окна, доносилась перебранка.

– Ну, Марфушка, ты и хвойда[19]! Всю ночь с Бирюковым обжималась, а таперича ко мне явилась. Мало тебе одного кобеля, двоих подавай, – голос звучал беззлобно, а с некоторым даже восхищением.

Подобных марфушек в «Лоскутной» встречалось по дюжине на этаж. Братья-купцы, владеющие зданием, нарочно разделили его на две половины. Левую выкрасили в серый цвет, нагородили там сотню тесных и оттого дешевых комнатенок. Сдавали их не только посуточно, но и на час-другой. Это место сразу облюбовали гулящие девки, записные московские ловеласы, а также заезжие блудодеи, которым газетные фельетонисты придумали меткое прозвище – «любители ходить налево». Правый подъезд с роскошным фасадом, напротив, отличался чрезмерной чопорностью. Нумеров здесь насчитывалось всего тридцать, и переночевать в каждом из них стоило баснословных денег. А чтобы сомнительная публика не досаждала респектабельным господам, у парадного входа стоял дородный швейцар в шапке из медвежьего меха. Оценив наряд Клавдии, он загодя расставил руки в стороны: не пущу!

Девица беспомощно заозиралась. На другой стороне улицы, у витрины, топтался высокий юноша в расхристанном пальто. Смотрел сквозь позолоченную надпись «Фотографическое заведение Де Конэ», как французик с напомаженным чубом сыплет порошок на жестяную загогулину и приговаривает:

– Нэ бояйтэсь, сударуня. Пыхнёт, а ви нэ бояйтэсь.

Пузатая купчиха судорожно вцепилась в подлокотники кресла и поджала губы.

– Приготовляйтэсь! – фотограф нырнул под полог из черного бархата и пробубнил уже глуше. – Моргать нэ можно-с!

Толстуха выпучила глаза. Юноша загадал, что, скорее всего не выдержит, сморгнет от вспышки и придется переделывать снимок. Придвинулся поближе к стеклу, чтобы не упустить момент…

– Ты что вытворяешь, Степка?!

Бомбистка подошла неслышно – еще одно полезное качество. Потянула за рукав.

– Ой, Клавочка, прости! Отвернулся на секундочку и…

– Не трать время на оправдания, – шипела она. – Тебе, сопляку, доверили миссию: отвлечь косолапого на входе, чтобы я могла внутрь попасть. А ты прощелкал!

За стеклом шумно воспламенился магний, но щеки Огонька запылали гораздо ярче.

– Я все исправлю!

Степка быстрым шагом пересек мостовую. Швейцар сдвинул брови, но в руках юнца сверкнуло золото. С такой верительной грамотой любой проходимец сразу становится вполне культурным прохожим. Страж заметно расслабился и радушно шагнул навстречу – может, дорогу указать надо.

– Скажи-ка, дядя… – заговорил юнец, подбрасывая монету на ладони, да не удержал и та покатилась по снегу.

Швейцар нагнулся, чтобы поднять, и с досадой обнаружил, что это не золото вовсе. Латунная кругляшка. Тудыть-растудыть! Но дальше стало еще обиднее: поганец сорвал с его головы меховую шапку, обнажая вспотевшую плешь, и побежал с добычей в переулок.

– Держи вора! – закричал лысый, устремляясь в погоню. – Люди добрыя, хватайте бестию!

Несколько доброхотов сорвались следом, но один тут же поскользнулся и полетел кубарем, сшибая остальных. Куда больше зевак орали «Ату его!» не двигаясь с места. Дамочки на балконе хихикали, их ухажеры орали и куражились. Гвалт, шут, вавилонское столпотворение!

Клавдия прошмыгнула в парадный вход.

В просторном холле ей стало неуютно, хотя никто даже не взглянул на замарашку. Несколько мужчин, одетых как иностранцы, читали газеты и негромко разговаривали. Две дамы стоя у окна, судя по ядовитым ухмылкам, обсуждали третью, отошедшую к кофейному столику. У входа в бильярдную курилподвыпивший господин, стряхивая пепел в кадки с лавровыми деревьями. Эти лавры, красиво стриженые конусом, выносили на балкон ранней весной, а с наступлением холодов прятали внутри. Пройдя мимо них, бомбистка спросила у портье:

– В каком нумере проживает герр Шмидт?

– Вам которого Шмидта?

– А у вас их много? – растерялась Клавдия.

Человек за конторкой презрительно фыркнул, но кондуктор в суконной поддевке, сидевший рядом, сжалился над девушкой.

– Двое. Один спозаранок прибыл из Петербурга, сам за ним на вокзал ездил, – он горделиво поправил фуражку с золотым шитьем. – А другой – третьего дня из Берлина.

– Вот мне к тому, который немец.

– Они оба немцы, судя по выговору, – закатил глаза портье.

Клавдия совсем запуталась и побледнела. Кондуктор вновь пришел на выручку.

– Шмидт из Берлина в седьмом нумере. Вверх и направо.

Девушка робко поблагодарила его и пошла к широкой лестнице.

На втором этаже посетителей гостиницы встречала обнаженная статуя. Срамота! А придется пройти рядом, почти касаясь холодного мрамора – искомый номер как раз за каменной развратницей.

Тук-тук-тук-тук.

Четыре раза, как учили.

Пауза.

Новая дробь: тук-тук-тук-тук.

Так судьба колотит в ворота, сказал Бойчук. Он скопировал тайный стук из симфонии композитора, который считался великим оттого, что сочинял музыку глухим. Потом его отравил завистливый негодяй. Или то другого отравили? А, не все ли равно.

Услышав шаги за дверью, девушка поправила платок и расстегнула душегрейку.

– Здравствуй! – сказали они одновременно и оба смутились.

Шмидт посторонился, приглашая гостью войти. Тщательно запер замок и замер, теребя галстух. Он смотрел на Клавдию глазами необычного цвета – сквозь матовую черноту нет-нет, да и проглянет синева, а то и багрянец, будто спелая гроздь смородины переливается на солнце, – и все никак не решался начать разговор.

– После победы над самодержавием, нужно непременно разбить всю эту… Порочную стыдобу, – бомбистка указала на статую.

– А по-моему это красиво.

– Что красивого в женщине, выставляющей себя напоказ?

– Клавдия, да разве можно искусство принимать буквально?! Тут аллегория! – а улыбка у него такая приятная, спокойная и без капли насмешки. – Это точная копия скульптуры из Летнего сада. Правда смотрится в зеркало, и голая она как раз потому, что Правде скрывать нечего.

– Ей, может, и нечего. А ты напрасно гостиницы в центре выбираешь. На Тверской поселился. В прошлый приезд жил у купца Зелышева на Маросейке. Это же у всех на виду!

– Только так и надо прятаться. И рядовые, и высшие чины охранки, уверены, что бомбисты скрываются в глубоком подполье, выбирая домишко на окраине, шалаш в лесу или землянку в овраге. Там они и станут искать в первую очередь. А если носишь бобра на воротнике да платишь по пятнадцати рублей за обед, никто тебя не заподозрит! Сюда жандармы не сунутся. В их тупых головах и мысли не возникнет, что Гришка Бессарабец отсиживается среди всей этой роскоши под видом немецкого негоцианта Шмидта. Ой, да что же я?! Где мои манеры?!

Бессарабец засуетился, начал наливать чай в фарфоровую чашку, не докончив, бросился снимать с гостьи душегрейку. Повесил ее на приоткрытую дверцу шкапа и снова схватился за чайник.

Клавдия улыбнулась, глядя на гришины маневры, но тут же нахлынули мрачные воспоминания…

Они познакомились в Киеве пять лет назад. Бессарабец учился в университете и часто приходил к ее отцу, который печатал листовки в подвале, на самодельном станке. Молодой бунтарь убеждал, что нужно издать сочинения их профессора, мыслителя и философа, призывавшего к свержению царя. Профессор этот поощрял своих учеников участвовать в митингах, доставал для них запрещенные книги. А потом всех сдал в одночасье. Оказалось, он давно уже служил провокатором. Студентов исключили из университета, большинство тут же забрили в солдаты. Отца Клавдии жандармы допрашивали три дня и три ночи, после чего приволокли домой чуть живого: помрет к утру, а нам неохота яму копать, сами хороните.

Гришка вернулся через год – дезертир с ввалившимися от голода щеками. Постучался в дом после заката. Она впустила, но не обняла. Стояла молча, ждала, что скажет. Он тоже молчал. Долго молчал. Потом прохрипел:

«Мне бы только руки ополоснуть».

Глянула, а его ладони в крови.

«Профессор?»

Бессарабец кивнул.

«Долго умирал?» – спросила Клавдия, затаив дыхание.

«С рассвета».

Двое суток Гришка беспробудно спал, а потом ушел, не попрощавшись. Сбежал за границу, в Швейцарию. Там научился мастерить бомбы, не обычные жестянки со студнем, а чудо-снаряды с хронометром на крышке.

– К тому же я не считаю себя преступником, – продолжал он, разливая кипяток в чашки из императорского фарфора. – Я просто мастерю оружие. Не моя вина, что бомбисты убивают людей. В конце концов они верят, что цель оправдывает средства и стоит любых жертв.

Она стянула платок и по плечам рассыпались водопады волос, чёрных и густых, пахнущих луговыми травами. Жест этот Бессарабец любил, Клавдия это знала, и делала так нарочно, чтоб подразнить юношу. Ей нравился этот широкоплечий блондин, особенно когда смущенно заливался краской до корней волос и даже сама шевелюра, казалось, краснела. Он нравился ей и в рваной шинели, и в щегольском сюртуке – как сейчас, – но сердце Клавдии было отдано другому.

– Цели. Идеалы. Иногда мне кажется, что все это морок и когда мы очнемся от дурманящего сна, увидим что натворили в беспамятстве… Ужаснемся ведь, Гришенька!

– Тогда лучше не просыпаться, – пожал плечами Бессарабец.

За границей он встретился с Бойчуком. Тот с воодушевлением говорил о борьбе за свободу, но Гришка больше не верил никому. Отказался войти в ячейку. Год спустя Фрол привез в Швейцарию письмо от Клавдии. Он отыскал девушку в Киеве, уговорил переехать в Москву и посвятить жизнь истреблению жандармов, которых та люто ненавидела. Клавдия ни о чем конкретном не просила, не писала, что ждет новых встреч. Но с тех пор чудо-мастер стал тайком приезжать в Россию и выполнять заказы бомбистов.

– Прошу к столу, mademoiselle! – он положил на салфетку серебряную ложечку Фаберже и придвинул к девушке блюдо с пирожными. – Тебе какие больше нравятся? Неапольские? Или фисташковые эклеры?

Она зажмурилась и помотала головой.

– Или корзиночки из Венского цеха?

Клавдия злилась, поскольку не могла выбрать. Не понимала ни слова. Корзиночки… Фисташки… Она дочь простого рабочего, из большой семьи, в которой и каши с картошкой на всех не хватало. В детстве ей с сестрами перепадал лишь засахаренный мед, а сейчас и вовсе не было желания пробовать эту буржуазную дрянь.

Но попробовала. Укусила эклер. Крем брызнул на руки, в чашку и на белоснежную скатерть, но Клавдия этого не заметила. Она утонула в облаке сказочных вкусов.

– М-м-м-м, чудесно!

– Возьми еще вот это. От самого Адольфа Сиу[20]. Он тут, в соседнем доме, кондитерскую держит, так мне приносят каждое утро. Свеженькое…

Ей хотелось забыть обо всем и просидеть тут до самого вечера, млея и наслаждаясь, попивая чай и болтая обо всяких заграницах. Она-то, положим, нигде не была, но Бессарабец уж поездил по свету. У него много историй… А если к чаю добавить этих нежных сливок…

Клавдия строго одернула себя.

Нельзя забывать, что ее цель – не уют и сладости для себя лично, а счастье для всех. Настоящее счастье, без сахарной пудры и рюшей на занавесках.

– А я в Швейцарии работаю на железной дороге, – Гришка крошил пирожное на мелкие кусочки, но почему-то его не ел. – Подрядился помочь строителям пробить туннель в Альпах, чтобы поезда пустить напрямую, под горой. Так быстрее получится и безопаснее – не страшны лавины, камнепады. Моя взрывчатка очень пригождается! Уже на три версты углубились.

– Ого! На целых три версты? – удивилась Клавдия.

– Целых! Скажешь тоже. Там работы непочатый край, еще верст пятнадцать пробить надо. Платят за это прилично, больше, чем Бойчук за свои заказы, – он увидел, как напряглась тонкая шея Клавдии, и поспешил перевести тему. – На горных работах я испробовал новые взрывчатые смеси и привез из Швейцарии самые точные часы. Те три бомбы, что я раньше приготовил – это тыквенные семечки, по сравнению с моим новым шедевром. Вот!

Он вскочил в диком возбуждении, подбежал к комоду, распахнул дверцы с инкрустацией и достал серебряное ведерко для шампанского. Метнулся обратно, поставил на середину стола, безжалостно сминая пирожные.

– Вот! Смотри.

Внутри ведерка стоял большой жестяной куб с гремучим студнем, обложенный ватой. Крышка от бомбы лежала в кармане сюртука, мастер тут же достал ее, демонстрируя врезанный часовой механизм.

– Бомба с часами и магнитом! Представляешь? У нее дно магнитное! Прицепить на задок саней. Поставить стрелки, ну, например, на 15 минут, – он постучал ногтем по циферблату. – Точно в заданное время рванет так, что санки вперед лошадей полетят. А все, кто внутри, погибнут. Только я не успел ее закончить…

Гришка покраснел. По свежим порезам на гладко выбритых щеках и полоске мыльной пены на виске было понятно, с чем связано опоздание. Он хотел встретить Клавдию во всей красе. Хоть и понимал, что она никогда не станет его любовницей, невестой, женой…

– Я приготовил шляпную коробку, – продолжал Бессарабец, тщетно пытаясь скрыть смущение. – Такую по улице нести удобно. И даже если встретишь городового, тот ни за что не догадается, что внутри бомба. Решит, что ты от модистки идёшь, несёшь обновку своей хозяйке.

– А я похожа на служанку? – губы ее дрогнули – то ли от обиды, то ли пытаясь сдержать улыбку.

– Для меня ты прекраснее любой княгини, – сказал и в который раз покраснел, и тут же вернулся к деловому тону, хватаясь за интонацию, как утопающий за верёвку. – Ты неси осторожно, но ничего не бойся: я поставлю предохранитель из проволоки. Пока часы не заведут, взрыва не случится…

Он снял сюртук и повесил на спинку стула.

– В момент все закончу! Пять минут. Ты пока пей чай.

Клавдия не видела гришкиных рук, но и без того понимала, что он опускает в вязкий динамитный желатин стеклянную трубку, запаянную с двух концов. Это капсюль. Внутри белый порошок – гремучая ртуть. Сверху намотает проволоку, чтобы капсюль не болтался из стороны в сторону, загнет края проволоки наружу и плотно закроет крышку.

– Понесешь коробку – не прислоняй ее к железной ограде, – продолжал давать инструкции Бессарабец, – и на топор случайно не поставь. Примагнитится, потом не оторвешь. А если пойдешь по улице со шляпной коробкой, к которой прилип топор, это будет выглядеть подозрительно.

Он дурашливо высунул язык.

Клавдия засмеялась, звонко и весело, представив нелепую картину, и потому не услышала, как в глубине жестяной коробки раздался сухой треск. Но сразу поняла случилось что-то страшное. Румяные щеки Гришки побледнели, словно у мертвеца, пролежавшего ночь в выстуженной комнате. Она встала со стула и шагнула к нему. Помочь, спасти.

– Не подходи! Иначе оба погибнем.

– Что… – пересохшее горло не выпускало слова наружу. – Что случилось?

– Капсюль… Чертова трубка лопнула посередине. Я пальцем зажал, но не уверен, что смогу вытащить. Слишком глубоко утопил в студень, одна крупинка ртути выскользнет и… все…

Бессарабец расставил ноги пошире, для надежности. Сжал зубы, стараясь погасить нервный спазм, поднимающийся из живота и скручивающий тело в узел.

– Не сдавайся, родной! – ласковое слово вырвалось невольно, но никто из них не заметил этого. – Надо попробовать.

– Попробую, когда ты уйдешь отсюда в безопасное место.

– Но я не могу…

– Ты должна! Обязана уйти, слышишь?!

– Что ты такое говоришь, Гришенька…

– Правду. Я не хочу, чтобы ты умирала.

– А как же ты? – прошептала Клавдия.

– А что я? Бомбы создавал, зная, что от них люди погибнут. Не жалел этих людей, значит, сам жалости не заслужил. Если смогу и вытащу капсюль – возвращайся. Чай допьем. А если нет, помолись за упокой души.

Она устремилась к выходу, не видя ничего от набежавших слез.

– Стой! – окликнул Бессарабец. – На спинке стула сюртук висит. Возьми в кармане… Не в этом, в потайном, изнутри нашитом. Да! Нащупала?

Клавдия достала гильзу от револьверного патрона. Вместо пули в ней торчал шарик из хлебного мякиша.

– Что там?

– Стрихнин. Убивает мгновенно, а противоядий от него ещё не придумали.

– За… зачем тебе это?

– Все время ношу с собой. На случай ареста. Знаю за собой один грех – боли боюсь. Очень. Начнут жандармы пальцы ломать и я не выдержу, сдам всех. А они начнут, – вздохнул Гришка. – Непременно будут мучить. Они и с барышнями не церемонятся, такие непотребства творят… Возьми яд. Если придут за тобой, а бежать некуда, сыпь порошок под язык. И жандармы уже не смогут причинить тебе зла. Бери и беги!

Девушка опрометью бросилась к дверям.

– Стой! – всхлипнул он. – Не уходи так… П-поцелуй меня…

В этот миг она по-новому ощутила эту роскошную комнату. Прочувствовала каждый уголок, заботливо утянутый шелковыми обоями с орнаментом из бутонов и яблок. Стены как будто начали сжиматься. Ещё несколько минут и комната превратится в тесный гроб с богатой обивкой. Клавдия вернулась к столу и по крупным каплям пота, выступившим на лбу, по безумным искрам в глубине смородиновых глаз, и по этой просьбе, безнадежно-бесстыдной просьбе, прочла его будущее. Страшное и пустое. Она целовала Гришу как покойника, без страсти и возбуждения – эти губы уже умерли, в них нет ни тепла, ни подвижности. Живой труп, который затаит дыхание после этого счастливого момента и будет держаться, сколько сможет.

Минуту.

Две.

Максимум три.

А потом отпустит палец и станет воспоминанием.

Клавдия сбежала по лестнице, не закрыв за собой дверь – кого теперь стесняться?! В голове раскалённые молотки чеканили: «Наша борьба важнее любви, важнее жизни и даже смерти!» А она кусала губы, чтобы не разрыдаться в голос, и гнала предательские мысли о том, что их лозунги – несусветная чушь, а борьба за светлое будущее – сплошной обман. Гораздо лучше жить в маленьком домике с дорогим сердцу человеком, растить детей, внуков…

От бильярдного стола к ней качнулся пьяница в пикейном жилете.

– Де-вонь-ка, иди ко м-м-мне!

В другой день Клавдия пронзила бы мерзавца раскаленным взглядом, обращая в пепел его мелкую душонку и чересчур раздутое самомнение. Но сегодня попросту шла насквозь, не сворачивая, заставив жилета отпрыгнуть с дороги.

– У, шлендра!

Она и на грубость не обернулась. Вышла на улицу, игнорируя злобное шипение швейцара. Поежилась от холодного ветра. Нечистая сила! Платок и душегрейка остались там.

В седьмом нумере…

Оконные стекла разлетелись мелкой и яростной пургой, а следом наружу вырвался дикий грохот – оглушающий, сбивающий с ног, отнимающий всякую надежду. Уже через секунду он раздробился на сотни отдельных звуков. Толстенные дубовые балки ломались с легкомысленным визгом. Громко скрежетала чугунная лестница, скручиваясь в замысловатый узел. Кирпичные стены осели внутрь, кряхтя и охая, будто баба с тяжелым коромыслом. Под обломками ворочались и стонали раненые. Клавдии показалось, что она различает голоса приставучего выпивохи, высокомерного портье и кондуктора, который был к ней добр. Может, ему повезло? Успел уехать на вокзал, встречать очередного богатея? Хотя, она об этом никогда не узнает, так не все ли равно. Теперь…

Над раскуроченным зданием поднимался дым. Все, кто не рухнул замертво, разбегались от гостиницы с воплями. Бомбистка же шла медленно, все той же утиной походкой.

Из питейной выскочили зеваки, а первее всех – Хруст с Огоньком.

– Шмидт успел передать коробку? – спросил громила.

Она покачала головой.

– И как нам дальше? Без чудо-бомбы? – запричитал юнец. – Неужели все насмарку?

– Остынь, Степка. А ты, милка, езжай до хаты. Вернется Бойчук, разберемся.

Хруст замысловато свистнул. Извозчики не реагировали, замерли, как завороженные, глядя на оседающее здание. Бомбист пнул ближайшего кучера, приводя его в чувства.

– Доставишь барышню, куда прикажет. Понял?

– Как не понять, – буркнул тот.

– Вот и чудно.

Он посадил Клавдию в коляску, заботливо укутал шерстяным одеялом.

– Огонек, ты тоже поезжай. Если что, за Клавку ответишь головой! А я останусь. Надо присмотреть, как тут дела завертятся.

XXI

– «Визитные карточки», «визитные карточки»… Не надоело долдонить?

Вольдемар поднял глаза на почтмейстера:

– Но я же вчера сообщил вам, что без них вход к директору театра невозможен.

– Я думал, что вы шутите, – Митя развел руками.

– Какие же тут могут быть шутки, господа? – взвился секретарь. – Театр – это храм искусства. Здесь нельзя себя вести mauvais ton[21]. На приеме у императора, вы же не взгромоздите ноги на стол? И в церкви вы же не станете сморкаться в орарий[22] подьячего?

– Конечно, нет! Мы приличные люди!

– А у приличных людей всегда есть визитные карточки. Иначе лично я бы усомнился в их благопристойности.

Пока они спорили, сыщик взял с подноса картонный прямоугольник и подошёл к конторке. Обмакнул перо в чернильницу, похерил фамилию владельца, а заодно и вензель с графской короной. Перевернул карточку и на обратной стороне написал «Мармеладов». Потряс, чтоб чернила высохли. Протянул секретарю.

– Так мои шансы увидеть г-на директора увеличатся?

Секретарь оценил его находчивость, но остался непреклонным:

– Г-н Тигаев уехал на встречу с попечительским советом, а после ему необходимо посетить репетицию… Разве что вечером, перед спектаклем, – Вольдемар дал слабину, но тут же сам себе и возразил, – хотя никаких гарантий, господа. Вы же понимаете.

– Чертов истукан! – воскликнул Митя и, обернувшись к сыщику, добавил вполголоса. – Нет, правильно ты говорил. Надо сюда с Порохом явиться. Он без всяких визитных карточек… Дверь высадит, директора арестует и допросит с пристрастием.

– Полковник весь день засады устраивает. Звал и нас, но присутствовать при этом желания не име…

Договорить Мармеладов не успел. С улицы долетел раскатистый грохот, оконные стекла вздрогнули.

– Близко гром бабахнул, – вздохнул Вольдемар. – То снег, то дождь. Надоели уже причуды погоды.

– Это не гром. Это бомбисты! – сыщик в два прыжка подскочил к окну, распахнул тяжелые створки.

– Что там? – прислушался Митя. – Вроде бабы голосят.

– Это на рынке за углом. Каждый день щебечут, как воробьи в кусте, – секретарь вышел из-за конторки, все еще отказываясь верить в ужасное. – Вы же не всерьез про бомбистов? Я полагаю, это лишь страшилка, которую придумали в Охранном отделении, чтобы каждый год себе все больше ассигнований требовать.

Его никто не слушал.

– Смотри, дым! – воскликнул Мармеладов. – Вон там, за крышами Мясоедовской усадьбы[23]. Стало быть, еще и пожар. Это где, на Тверской?

Митя прикинул расстояние.

– По всей видимости, в «Лоскутной». Гостиницу взорвали? Так ведь она не красная.

– И по времени слишком рано, – сыщик сверился с часами на стене. – До полудня еще далеко.

Секретарь подошел к ним, вытягивая шею, чтобы увидеть клубы черного дыма, пожирающего бледное небо.

– Это что же, господа, – промямлил он потухшим голосом, – в Москве о сию пору бомбы по часам взрывают?

И этот вопрос оставили без ответа.

– Надо пойти, узнать что произошло, – вздохнул почтмейстер. – Помочь…

– Мы вряд ли чем-то поможем. И уж точно ничего не узнаем. Там сейчас ад кромешный, – Мармеладов отошел от окна, продолжая разглядывать циферблат настенных часов. – Но почему бомбисты нарушили свой план? Агент предупредил Пороха о красном терроре, мы убедились, что бомбы с часами у них имеются. Отвлекающий маневр? Предположим, Бойчук хотел, чтобы все городовые и полицейские уехали подальше, а он преспокойно взорвет гостиницу в двух шагах от Красной площади. Стало быть, и прокламацию мог прислать не Рауф, а сам Бойчук. Но почему взорвали «Лоскутную»?

– Покушались на кого-то из постояльцев? – предположил Митя.

– Нет, тут гадай хоть до второго пришествия, а правды не узнаешь, – сыщик подошел к двери в кабинет директора и прислушался. – Странно… Внутри как будто кто-то ходит. Может быть, г-н Тигаев все-таки примет нас?

– Сегодня это вряд ли…

– Пусть так, – Мармеладов оборвал секретаря на полуслове. – Мы люди приличные и не станем врываться без приглашения. Но я знаю, кто проведет нас в запретный чертог.

– Опять к Пороху? – обреченно спросил Митя, спускаясь по служебной лестнице.

– Пороху теперь не до театров, – ответил сыщик.

– Поедем к обер-полицмейстеру? Или сразу к генерал-губернатору?

– Лучше, Митя. Лучше! Едем в твою контору, а оттуда отправим письмо нашему путеводному лучику. Найдется у тебя быстроногий гонец?

XXII

Кашкин нагнулся и заглянул под грязную холстину.

– И что, всего-то один? А я из «Лоскутной» лично пятнадцать жмуров выволок.

– Снова брешешь, – зевнул Евсей. – Там, сказывают, взрывом весь второй этаж снесло.

– Человеков в клочья разорвало, – подхватил Мартын, закатывая глаза. – Что же ты их, по кусочкам собирал?

– Много вы знаете, олухи…

– А ты знаешь?

– Уж я-то знаю.

– Ну, так и говори.

– Ну, так не перебивайте! – Кашкин спрятал руки в карманы шинели, чтоб не мерзли. – Бомба на втором этаже рванула, это правда. А на первом от того разрушения случились. Потолок обвалился, и колонны резные, что в ресторации, пополам сломались. Завалило людёв, а потом еще пожар начался. Горело долго, пламя то красное, то синее – в гостинице же освещение газовое, насилу потушили. Вот откуда трупы. Я вынес пятнадцать, а всего там с полсотни будет…

– Выжил кто? – с надеждой спросил юный полицейский.

– Пьянчуга. Проиграл партию на бильярде, полез под стол кукарекать. Тут и рвануло. Тому, кто выиграл, проломило темечко рухнувшим потолком, а проигравший уберегся. Во, судьба…

– Помилуй, Господи, всех представших пред тобой, – перекрестился Мартын.

– Пожар, говоришь? – Евсей скептически прищурился. – А чего от тебя, Кашкин, горелым не пахнет?

– Да что вы все про меня?! Лучше расскажите, что тут у вас было. Я гляжу, Порох жандармов согнал. Нам, после вчерашнего, не доверяет? – городовой сплюнул презрительно. – Просчитался, выходит, столичный следователь. Засаду поставил, но не угадал. Взорвали-то на Тверской! А сюда, на Красные ворота, бомбисты не заявились.

– Один-то пришел, – Евсей кивнул на тело, накрытое тряпицей. – За час до полудня. Но мы-то заранее упрежденные, с утра ждали. Я вон там ходил, вдоль Спасской, а Мартынка стоял на той стороне, где Мясницкая. Переглядывались чуток, но не сближались, все как полковник велел. А вокруг жандармы.

– Переодетые, слышь-ка! – вставил юный полицейский.

– Ясно, что не в шинелях. Засада ведь, тайное дельце. Бродили туда-сюда, менялись изредка. Унтер-офицер аж трижды переодевался. Сперва с лотком бегал, пирожками торговал. Как все распродал, нацепил клетчатую коротайку и прохаживался с тросточкой. Но быстро замерз. Поменялся, вышел в армяке на меху, с кучерским кнутиком. На том все и закончилось.

– Споймали гада! – снова вклинился Мартын.

– Вижу, как споймали, – хмыкнул Кашкин. – Чего живьем-то не взяли?

Евсей сдвинул шапку на затылок.

– Честно сказать, я и не заметил, как этот одноглазый появился на площади. Отошел по нужде. Стрельба началась, я кинулся сюда, а он уже на земле лежит.

– Зато я все видел, – запальчиво воскликнул Мартын.

– Врешь, заячья губа! Ты же за воротами стоял.

– Да. а бомбист как раз из-за ворот и крался. Пройдет пару шагов и озирается, еще чуток – и сызнова башкой вертит. В руках картонка, вроде тех, в которых торты кремовые продают. Переодетые тоже заметили, напряглись. Приказали же досматривать всех, кто с ношей идет – не важно, мешок или сундук. Двое к одноглазому двинулись, а правые руки в карманы сунули – и юродивый догадается, что у них там револьверы. Одноглазый коробку свою на землю поставил, бережно, будто там фарфор. Разогнулся и наган выхватил. Жандармы орут: «Брось! Тебе же хужей выйдет» А он, ни слова не говоря, пальнул. Одному колено прострелил, другому шапку сбил с головы – чудом в лицо не попал, между ними всего шагов десять было, – городовой махнул рукой, показывая, где стояли жандармы. – Тут унтер сбоку налетел, вон оттудова. Три пули выпустил, бомбист и упал.

– Насмерть, выходит? – ахнул Кашкин.

– Не, он еще с минуту бормотал. Жутко так. Глаз стекленеет, уже и двигаться перестал, пена кровавая на губах пузырится, а все силится сказать…

– Да бредил он, – перебил Евсей, досадуя, что все внимание достается младшему товарищу. – Я добежал сюда, жандармы как раз бомбу осматривали. Полковник велел к засаде сапер привлечь, из артиллерии. Дядька суровый. Варежки сбросил, картонку разрезал, а под ней жестяная коробка. Часы на крышке. Поколдовал сапер с минуту, поддел циферблат ножичком, а под ним – дыра. Из дыры проволока торчит. Дядька потянул тихонечко, как на рыбалке, чтоб щука не сорвалась. Достал, а на конце – пузырек из темного стекла. Выдохнул: «Все!» Жандармы подхватили жестянку, унесли подальше. А сапер у меня цыгарку попросил, но курить не может – руки трясутся. Смотрит прямо в глаза и говорит: «Повезло, что бомбист не успел часы завести. Начали бы тикать, тут нам всем и хана!»

– Не собирался он заводить часы, – возразил Мартын, недовольный тем, что его задвинули. – Бомбу хотел поджечь, но не хватило пороху.

– Хорош выдумывать, баклан! Коробка-то жестяная. Как ты ее подожжешь?

– Не знаю как. А токмо пока бомбист помирал, он все шептал: пороху, пороху…

Кашкин резко повернулся на каблуках.

– Пороху? – переспросил он. – Может убитый хотел нашему полковнику что-то передать?

– Ты что же, думаешь, бандит знаком со следователем из охранки?

– Хрен их знает… А еще что говорил одноглазый?

– Аптекаря звал. Видать, мучился от ран-то.

– Как звал?

– Известно как. «Аптекаря! Аптекаря найди…»

– Хм-м, – Кашкин задумчиво почесал подбородок. – Надо все-таки сообщить полковнику. Пусть решает, имеет это смысл или нет.

Порох налетел ураганом, отбросил холстину и мгновенно воспламенился:

– Шта-а-а? Рауфа убили? Всех сгною! Р-р-ротозеи! Пр-р-редатели! Приказал же: брать живьем.

Трое городовых втягивали головы в плечи при каждом восклицательном знаке.

– Где этот чер-р-ртов унтер?! Ты? Мозгляк! На хлеб и воду!

Он навис над жандармом, все еще одетым как извозчик, вцепился в воротник армяка и прорычал в самое ухо:

– Сгною в ар-р-рестантских ротах!

Унтер-офицер крутил в руках кнут и бубнил:

– Звиняйте, ваше высокородие! У него же на лбу не написано, что нашенский. Я гляжу – стреляет. Пальнул в ответ.

– У-у-у, пас-с-скуда… Знаешь, с каким трудом мы его в банду внедряли?

– Никак нет!

– Никак нет, – передразнил следователь. – Ты зачем в грудь стрелял? Мог же в ногу прицелиться.

– Я думал…

Порох не удержался и съездил жандарма по лицу.

– Думал? Ты приказ нарушил. Ты человека застрелил, который вчера спас тысячу людей на Красной площади, а сегодня часы на бомбе заводить не стал. Золотую душу загубил. Ну, чего разлегся? Вста-а-ать!

Унтер-офицер поднялся, прикладывая горсть снега к разбитой губе.

– Звиняйте, ваше высокородие! Но ежели бы пришел не агент, а бомбист, он бы нас всех взорвал.

Полковник замахнулся для нового удара, но потом похлопал жандарма по плечу.

– Да понимаю я. Понимаю. Никакой пощады бомбистам, – он достал портсигар и закурил папиросу. – И то, что про Рауфа не знал – не твоя вина. По него никто в Москве не знал, да и в Петербурге лишь самые доверенные люди. Глубокая конспирация.

Затянулся, выпустил дым и спросил:

– Но зачем Рауф стрелял в жандармов? Мог ведь сдаться. Зачем играл свою роль до конца?

– Может он принял нас за бандитов? – предположил унтер-офицер. – Переодетые же.

– Нет, Рауф знал, что мы устроим засаду. Он сам предупредил, где и когда заложат бомбы. Если бы пришел один, то просто позволил бы себя скрутить, а потом уже на допросе меня вызвал, – Порох оглянулся по сторонам. – Значит, ошивался поблизости наблюдатель из банды. Не доверял Бойчук, устроил очередную проверку. Не мог Рауф иначе поступить…

Он опустился на колени, накрыл покойника холстиной и подоткнул со всех сторон, будто ребенка спать укладывал. Потом встал в полный рост и крикнул:

– Кашкин! Бегом ко мне! Что ты там говорил про аптекаря?

– Это не я. Это одноглазый… Э-э-э… «Аптекаря найди».

– Вот и ищите. Ты собери всех городовых, а ты, – палец уткнулся в грудь унтер-офицера, – всех жандармов. Проверьте каждую аптеку в городе и найдите мерзавца, который связан с бомбистами. Это единственная ниточка, что у нас осталась. Не оборвите ее, дуботрясы!

XXIII

В конторе почтмейстера приятели выпили чаю, наскоро и без аппетита. Митя остался принимать жалобщиков, которые нагрянули как всегда не вовремя. Сыщик вышел на улицу, вдохнул бодрящий морозный воздух и пошел к набережной. Во время прогулок у реки ему лучше думалось, а мыслей было столько, что казалось еще чуть-чуть и его голова взорвется, как жестянка с гремучим студнем…

Незаметно для себя Мармеладов пришел на Солянку. Заглянул в сберегательную кассу, надеясь застать г-на Шубина. Но финансисту все еще нездоровилось. Сыщик побрел к полицейскому участку в Большом Ивановском, который Порох избрал своим штабом.

В переулке бурлило море синих, черных и зеленых мундиров, серых шинелей и бурых клеенчатых плащей. Больше сотни полицейских и жандармов курили, сбившись в группы, или топтались в одиночестве, ожидая своей очереди. Несколько поручиков и унтер-офицеров опрашивали их, письмоводители, семенившие рядом, ставили отметки в записных книжках и тут же убегали к начальству с докладом.

– Па-аберегись! – раздался зычный окрик.

Мармеладов прижался к стене дома. Мимо промчался конный разъезд. Всадники спешились и расталкивая толпу, прошли в участок. Один задержался у входа.

– Вычеркивайте дрогиста[24] Филимонова, – сказал он поручику. – У него свидетельство о благонадежности с печатью из канцелярии обер-полицмейстера.

– Проверили?

– Подлинная. И дворники с соседних улиц за ним никакой крамолы не замечали.

– А чего прискакали? Ехали бы по следующим адресам.

– Отдохнуть чуток.

– На том свете отдохнешь! – рявкнул поручик.

Мармеладов приметил Кашкина, снующего в этом шумливом море как рыбацкий баркас.

– Что тут за суета?

– Да вот…

Городовой коротко рассказал про гибель Рауфа на Красных воротах и вздохнул.

– Порох собрал пол тыщи служивых. Приказал проверить всех аптекарей в городе. А их знаете сколько? Полковник даже полицейский резерв на улицы вывел.

– У него такие широкие полномочия? – присвистнул сыщик.

– Целый ворох писем! От Тимашева, от Потапова, от всех влиятельных шишек из столицы. «Оказывать полное содействие!» Ему дано право самолично казнить и миловать!

– Миловать? Зная Илью Петровича, очень в том сомневаюсь.

– Вот я тоже, – поежился Кашкин. – Этот ваш Порох такой заедчивый. Обещал мне башку оторвать. Правда, уже давненько, глядишь, и забудет. На что ему моя голова, если поинтереснее нашлась.

Полицейский наклонился к уху Мармеладова и зашептал:

– Он бомбиста допрашивает.

– Ого! Взяли? Которого из них?

– Да хрен знает. Амбал какой-то. Здоровущий, как пожарная каланча. Вшестером волокли, чуть не надорвались.

– Это Хруст, – сыщик мысленно пролистал протокол с описанием бомбистов. – Его упоминал артист Столетов, помнишь?

– Как не помнить, – кивнул Кашкин. – Только по описанию артиста тот был лысым, а этот – кудлатый. Если бы наоборот вышло: сперва бандит был кудлатым, да побрился, чтобы не признали, тогда, может, и Хруст. Но как волосья нарастить?

– Парик? – предположил Мармеладов.

– Не, не то. Я видал, как Порох арестованного за волосы тягает. Парик бы враз оторвался.

– А где допрос проходит?

– Во втором этаже. Пойдемте, я провожу.

– Заодно поведай, как вам удалось изловить бомбиста, да еще и в короткий срок, – похвалил сыщик. – Сколько тут прошло? Часа два?

– Нам, честно говоря, свезло, – признался Кашкин. – У аптекаря с Поварской улицы есть брат – выпивоха, который на все готов ради лишнего стаканчика. Подсел к нему в кабаке какой-то верзила. Подговорил украсть мешок с каким-то там веществом. Я названия не запомнил, но удивился: у аптекарей же такие малюсенькие весы, чтоб пилюли да порошки отмерять. А тут – мешок!

– И что пьянчуга?

– Пьянчуга рад стараться. Уволок мешок, а деньгу пропил. Аптекарь пропажу заметил, прижал братца: «Кому продал, ухлёстыш?» И сам к жандармам пошел. Испужался шибко, ибо дело подсудное. Сдал братца, а тот как раз протрезвел и показал на амбала косматого. Тут уж мы и накинулись.

Городовой распахнул дверь, пропуская Мармеладова в тесную каморку для допросов. Сам же остался снаружи, опасаясь гнева Пороха. Полковник рявкнул «ну кто там еще», но увидев вошедшего, оскалился почти дружелюбно.

– А, г-н бывший студент! Проходите, проходите. Желаете увидеть живого бомбиста?

У стола, согнувшись в три погибели, сидел детина в просторной блузе. Несмотря на огромный рост и широкие плечи, в нем не чувствовалось силы. Бледная кожа, пухлые щеки и подбородок – ничто не выдавало в нем бандита и убийцу. Слишком изнеженным он казался, а разбитый нос, из которого капала кровь, делал его вид совсем жалким. Но все же по обе стороны от арестанта стояли жандармы с саблями наголо, мало ли что учудит этот увалень.

– Вот, полюбуйтесь. Дионисий… Фамилию скрывает, назвался прозвищем – Ярило. Чистой воды анархист!

– Не надо клеймить меня этим словом, – арестант помотал большущей, давно не стриженной головой. – Анархисты все скучные. Мне не по пути с ними. Ни с одряхлевшим Бакуниным, ни с молодым Кропоткиным.

– Погодите, вы же сами говорили…

Порох кивнул писарю и тот подал протокол допроса.

– Я же запомнил… А, вот. «Хочу избавить народ от тяжелого ярма государства, чтобы все жили как захотят». Разве же это не анархия? С твоих слов записано.

– Неправильно у вас записано, – шмыгнул великан, утираясь рукавом. – Я говорил не «народ», а «людей». Вот не станет государства, тут все и опомнятся. Мы не какой-то безликий народ, а люди. Каждый со своей башкой на плечах и с рожей, непохожей на остальных. Каждый должен сам решать, как хочет жить, потому что каждый сам себе царь и господин. И потому никому не нужен другой царь и господин.

– Видали философа? Царь ему не нужен, ишь! – полковник резко ударил бомбиста ребром правой ладони по кадыку. – Зачем бомбу готовил? В императора бросить? Отвечай, сучья кровь!

Дионисий закашлялся, страшно выпучив глаза.

Сыщик поморщился.

– Однако, методы у вас, Илья Петрович…

– Да что ему мои плюхи-то? Как слону укус комариный, – пробормотал Порох. – Вон, дылда какой.

Следователь все же смутился и, не желая показать этого, достал папиросы. Затянулся, медленно выпустил дым и повторил вопрос уже гораздо спокойнее:

– Зачем бомбу делал?

– Что вы пристали, с этой бомбой? Не умею я их мастырить. Руки не приспособлены, – Ярило разжал кулак, показывая пальцы-сардельки.

– Заврался… Хватит мудрить! – ополчился на него Порох. – На чердаке у тебя нашли пять мешков с желтым порошком. Саперы сказали, что там взрывчатка и ее хватит, чтоб всю улицу разнести.

– Там же не бомба, – буркнул Дионисий. – Там мелинит[25]. Я его хотел в Петербург свезти.

– С какой целью? – это снова тихо, размеренно, по-деловому.

– Медного всадника грохнуть.

– Шта-а-а? – полковник опять повысил голос. – Это который памятник?

– Ну да, – подтвердил гигант. – Очевидно же!

– Очевидно ему! – следователь замахнулся, но вовремя сдержал себя. – Очевидно… Вы что-нибудь понимаете, Родион Романович?

Мармеладов посмотрел на гиганта с интересом.

– Необычная у вас идея. Хотите развалить государство путем уничтожения всех его символов?

– Ну да. Не людей же взрывать. А если снести все памятники, то люди быстро поймут, что не надо им никаких царей, – он покосился на Пороха, не станет ли бить, но тот лишь молча курил. – Ведь как люди заражаются верноподданичеством? Через памятники как раз. Идут по площади отец с маленьким сыном. Видят Петра, Александра или Николая, не суть. Дитё неразумное спрашивает: «Батюшка, кто это?» Отец говорит: «Царь, который раньше был». Сынок продолжает расспросы: «А сейчас царь есть?» Отец ему: «Как не быть? Есть!» Ребенок в третий раз: «Это что же получается, царь всегда будет?» «Всегда, родной». Всегда! С юных лет приучаем детей кланяться не только живому паразиту на троне, но и медным истуканам.

Полковник скрежетнул зубами и отвернулся, чтобы скрыть гримасу на лице. Мармеладов же, наоборот, подошел поближе и сел напротив арестованного.

– Каков же, по-вашему, правильный путь? Чему станете учить своих детей?

– А вы понятливый, – обрадовался Дионисий. – Только детей можно спасти. Тех, кто в прошлом годе народился и еще не успел заразиться всем этим подобострастием. Им нужно растолковать, что власть – это срам, а деньги – зло. Что государство – завсегда враг. Те, что в коронах сидят, не думают о благе людей. О своем лишь благе пекутся. Если прогнать царя да прилипал дворцовых, то люди сами жить будут. Каждый своим умом. Без армии, без полиции. Без денег. И без памятников!

– Ох, загнул! – не выдержал Порох, взорвался. – А если без армии, то кто ж тебя защитит? Полезет вражья орда. Наполеон какой. Их много, а ты один. Подстрелят, как зайца.

– Надо и в Европе все государства отменить, – терпеливо объяснил Дионисий. – Воюют же не люди, а государи, которым хочется больше денег или больше власти. Людям война не нужна. Кому охота кровь проливать?

– Люди, может быть, и не станут воевать. Но останутся жадные мерзавцы, бандиты… Нагрянут они к тебе, чтобы отнять кубышку с червонцами. Как без полиции справишься?

– Он деньги отменит, Илья Петрович. Не будет никаких червонцев-то, – заметил Мармеладов.

– Да как же, без червонцев? А где деньги на борьбу брать? – полковник закурил новую папиросу, выдыхая тонкую струйку дыма в лицо арестованного. – Вот твои соратники, бомбисты, третьего дня ограбили сберкассу. Значит не все, кто ратует за свободу, готовы жить без денег.

– Какие они мне соратники? – насупился Ярило, то ли от возмущения, то ли от раздражающего дыма.

– А такие! – припечатал Порох. – Вы с Бойчуком пойдете по политической статье. На Акатуйский рудник[26].

– Не знаю я никакого Бойчука. Неужели вы не понимаете? Я глубоко презираю либералов и социалистов, славянофилов и западников, первый интернационал и последний крестовый поход. Эти идиоты спорят, что лучше: империя или республика, Россия или Европа, Романовы или Гогенцоллерны. Зачем спорить – сажа или копоть? Всё же черным черно! Нужно разрушить саму идею государства и жить свободно.

– Балда ты. Вымахал под потолок, а в голове звон один, – следователь вдавил окурок в стену. – Допустим на минуту, – только на минуту! – что ты взорвал все памятники. Люди прозрели, государей сбросили. Дальше-то что затеешь?

– Уеду в Плёс и сяду на пригорке стихи сочинять. Я раньше много сочинял. Хотите про мотылька послушать?

Он расправил плечи и пробасил:

– Три проклятья – вот и вся моя жизнь…

– Достаточно! – взревел Порох. – Уведите.

– А я бы дослушал, – в Мармеладове заговорил литературный критик. – В кои-то веки оригинальное начало.

– На колу мочало! – отрезал полковник. – Угодно слушать его бредни, так могу посадить вас в одну камеру. Не верю я, что этот кудлатый черт с Бойчуком связан.

– Человек, презирающий слово «народ» вряд ли сойдется с народовольцами.

– Пусть пока посидит в холодной. Вернемся еще к его идеям. Отказаться от денег, – Порох бегло прочитал последнюю страницу протокола, размашисто расписался и жестом отослал писаря. – Глупая фантазия! Чтобы народ на революцию поднять, надо что-то пообещать. Землю на всех поделить. Деньги забрать у богатых и отдать беднякам. Выгнать императора из Зимнего дворца, а там организовать… Не знаю… Музей или галерею, чтоб любая фабричная девка могла пойти картинами полюбоваться… Бред, конечно. Но людям нужно посулить награду, иначе они на смерть не пойдут. Даже ради самой прекрасной идеи. А этот что? Скажет: «Идите вперед, с голой грудью, на штыки и сабли, а когда мы победим, так сразу отменим деньги?» Сколько единомышленников у него останется после таких заявлений?

– А по-вашему, все в этом мире все ради денег делается?

– Не криводушничайте, Родион Романович! Вы, к примеру, сыском занялись не по доброте душевной. Я слышал, г-н Шубин двести рублей обещал, если пропажу найдете.

– Берите выше. Триста!

– Вот видите.

– Он сам назначил награду, – возразил Мармеладов. – Стало быть, может себе позволить.

– А может вы взялись распутать загадку, услышав про солидную покражу? Ежели найдёте двенадцать тысяч рублей, неужто у вас не возникнет искушение их прикарманить?

– Да откуда же мне знать заранее, Илья Петрович? Может и возникнет. От такого никто не застрахован, в том числе и вы.

– Я? Шалишь! За все годы службы ни одной копейки не присвоил. Ни казенных денег, ни подношений всяческих! Как вы смеете усомниться?

– Вспыхиваете, а ведь искушения для того нам посылаются, чтобы суметь их перебороть. Это будет не первым в моей жизни и, скорее всего, не последним.

– Хочется верить, что вы устоите.

– Мне тоже. Но доказать это – и вам, и себе самому, – я сумею лишь когда тысячи и впрямь окажутся в моих руках.

– Посмотрим, посмотрим… Кашкин!

На окрик Пороха прибежал городовой, карауливший в коридоре, а следом за ним степенно вошел жандармский унтер-офицер.

– Хорошо, что вы вдвоем… Берите еще двести… Нет, триста… Да хоть пятьсот человек! Из отпусков, из лазаретов – всех на улицы. Заходите в каждую аптеку, не пропуская ни одной. Мутных и сомнительных аптекарей привозить ко мне. Лично допрошу. Вам, Родион Романович, – полковник смерил сыщика надменным взглядом, – мои методы кажутся излишне жесткими, поэтому я вас более не задерживаю.

XXIV

Серафима чистила медную ендову на пороге дома. Сыщику это показалось странным. «Чашей в доме пользуются редко», – размышлял он. – «Да и не нуждается она в чистке – вон как сверкает. Стало быть, Симка просто ищет повод, чтобы потоптаться на улице. Поджидает кого-то».

Заметив Мармеладова, служанка засияла ярче посудины, не оставляя сомнений – кого именно она дожидалась.

– А я погляжу, зачастила сюда эта… С бантиком. Ежели насовсем переедет, то хозяйка цену удвоит. Всенепременно!

– Пусть хоть утроит, – сыщик принял нарочито серьезный тон. – Деньги у меня пока водятся.

Он достал из кармана горсть серебра.

– Вот тебе рубль, Симуня. Сбегай к Катуниным за сладостями.

– Да как же…

Служанка от изумления выронила сосуд, тот покатился по мостовой, подпрыгивая и позвякивая.

– Давеча говорил, что она тебе друг. А вон оно как оказывается…

– Дружить с г-жой Меркульевой невозможно, – усмехнулся Мармеладов. – Она всех людей делит на две категории: тех, в ком души не чает, и тех, кого люто ненавидит.

– Тебя, выходит, любит?

– Как посмотреть… Во время последней встречи она заявила, что больше никогда не хочет меня видеть.

– Ох, любит, – Серафима подняла посудину, обтерла краем фартуха и пошла в дом. – Ну, чего застыл? Негоже заставлять девицу так долго ждать. Иди уж!

Мармеладов распахнул дверь. Он был уверен, что Лукерья меряет шагами небольшую комнату, мечется как тигрица в клетке, ни разу не присев. И ошибся. Журналистка прикорнула на жаккардовом диване, накрывшись шубой. Не желая разбудить гостью, сыщик сделал шаг назад и столкнулся с Серафимой, неотступно следовавшей за ним. Ендова опять выскользнула из ее рук и с грохотом упала на пол.

– Пойду-ка я в лавку, – вздохнула служанка.

Лукерья открыла глаза и грациозно потянулась.

– А вот и вы, Родион Романович…

Но уже через секунду она вскочила с диванчика и набросилась на сыщика:

– Вы меня обманули! Зачем вы ездили в Нахабино без меня?

– Позвольте, Лукерья Дмитриевна! Вчера вы дали понять…

– И что? Вы из-за такого пустяка нарушили обещание? Как же я разочарована! – она заходила по комнате, возмущенно размахивая руками. – Думала, вы хоть чем-то отличаетесь от остальных мужчин. Но вы такой же как все.

Обвиняющий перст заплясал перед лицом Мармеладова.

– Нет! Вы хуже всех, поскольку постоянно надо мной насмехаетесь! Среди известных мне негодяев конкуренцию вам может составить лишь этот отвратительный следователь, – журналистка скривила губы и выдохнула с нескрываемым презрением. – Порох!

– Чем же он вас обидел? – сыщик сдерживал улыбку, но это стоило большого труда.

– Он прогнал меня, будто шелудивую моську!

Негодование, переполняющее Лукерью, выплеснулось наружу, она сжала кулачки и несколько раз ударила Мармеладова в грудь, сбивая подтаявшие снежинки с его пальто. Потом опомнилась, покраснела и отошла к окошку.

– Вы приехали к «Лоскутной», услышав про взрыв, – догадался сыщик. – Хотели проскользнуть в раскуроченную гостиницу, но полковник не пустил вас за оцепление. Пожалуй, я соглашусь с его решением.

– Что? – вспыхнула девушка.

– В здании, пострадавшем от взрыва, опасности подстерегают на каждом шагу. А если пол провалится? Или стена рухнет? Думаю, Илья Петрович просто беспокоился о вас и хотел уберечь от возможных напастей. Я поступил бы также.

– Да этот столичный волдырь переживал лишь о том, чтобы я ничего не писала в газете. Чертова цензура! Перестраховщики!

Она снова подошла к сыщику.

– Или это не шутка? Вы стали бы… беспокоиться обо мне?

Лукерья потянулась кончиками пальцев к его небритой щеке, но в последний момент отдернула руку.

– Вы подобны огню, – нежно прошептала девушка. – Рядом с вами тепло, свет ваш рассеивает всякую тьму и прогоняет затаенные страхи. Но близко подходить опасно, можно обжечься.

На этот раз Луша замерла в ожидании его ответа или иной реакции. Мармеладов почувствовал, как в его голове возникают два противоречивых образа. Перед мысленным взором порхала маленькая птичка с ярким опереньем, вроде снегиря или зимородка. Одно резкое слово или неосторожный вздох – улетит, больше не увидишь. Но в то же время, он почти явственно ощущал, как его шею обвивает змея. Чуть шевельнешься и острые зубы пронзят твою плоть, отравляя смертельным ядом… Что за наваждение?! Сыщик затаил дыхание и не моргал, отчего на глаза набежали слезы. Еще секунда и случится что-то непоправимое…

Затянувшийся момент оборвала Серафима.

– А вот вам и чаёк, и коврижка, и творожок с изюмом, – приговаривала она, семеня с подносом.

– Ну и чутье у тебя, Симуня, – покачал головой Мармеладов, расстегивая пальто. – Что же, Лукерья Дмитриевна, давайте пить чай.

– А, вы все-таки заговорили. Я уж думала навсегда лишились дара речи, – журналистка. удержала руку сыщика, но в этом движении не было и капли прежней нежности. – Нет. Не время рассиживаться. Нам нужно идти.

– Куда?

– Расскажу по дороге.

Мармеладов застегнул честерфильд, поднял с дивана шубку и помог девушке одеться.

– Вижу, ваши меха никто не украл.

– Нет, половой из чайной вовремя вышел, отогнал бродяг. Сохранил шубку для меня. Сказал, что запомнил красивую барышню. Видите, некоторые мужчины не боятся говорить то, что у них на душе, – она надула губы и громко фыркнула. – А этот ваш г-н Шубин сэкономит деньги. Хоть я до сих пор не понимаю, о ком идет речь.

– Расскажу по дороге. Если время останется.

– Намекаете, что я болтушка? Ах вы…

Лукерья замахнулась на сыщика, тот в притворном испуге выбежал в коридор и дальше они с хохотом выкатились на улицу. Серафима, глядя им вслед, прошептала:

– Ох, страсти!

XXV

Журналистка хотела пересказать историю коротко, но сбилась. Не получается в двух словах. Сыщик постоянно перебивает уточняющими вопросами. Придется вспоминать, как все было…

Лукерья шла от «Лоскутной» в очень раздраженном состоянии. Щеки горели от гнева и стыда – еще бы, ее прогнали взашей при скоплении сотен зевак! – в ушах стучали молоточки, заглушая любые внешние звуки. На Моховой остановилась. Показалось, что за ней следят. Она перебежала улицу, оглянулась и заметила странного вида человека в телогрейке и, почему-то, соломенной шляпе с узкими полями. Незнакомец попытался поймать ее взгляд, но журналистка резко отвернулась и перешла через мост. Странный господин в канотье следовал чуть в отдалении.

Следит! Или это обычная мнительность? Мало ли куда направляется прохожий, за рекой столько улиц и переулков. Да и зачем кому-то следить за ней? Полицейский шпик? Навязчивый поклонник? Меркульева прошла под арку, тип – тоже. Свернула за угол, и этот следом. Сомнений не осталось: ее преследуют!

Подойдя к редакции «Московских ведомостей», Лукерья обернулась и прожгла наглеца взглядом:

– Что вам угодно?

– Pardon[27], – он приподнял шляпу и затряс напомаженным чубом. – Я не хотел вас пугать, сударыня.

– Пугать? Ха! Вы слишком высокого мнения о себе. Ну, говорите, зачем вы преследуете меня от самой «Лоскутной».

– Так вы заметили? А я старался не выделяться…

– Сударь, вы меня бесите до невозможности, – она топнула ножкой. – Или отвечайте, что вам надо, или ступайте к дьяволу!

– Ах, нет. Я скажу, скажу… Но что же, мы так и будем беседовать на холоде?

– А вы хотите, чтобы я привела в редакцию незнакомого мужчину и дала повод для сплетен?

– Нет, что вы… Но может быть, зайдем в чайную? Или хотя бы под навес? Мне, признаться, зябко в этих штиблетах…

Лукерья посмотрела вниз и увидела пижонские туфли с лаковыми боками и до того тонкой подошвой, что стоять на снегу в них было невыносимо.

– Вы что же, выбежали из помещения и поспешили за мной, даже не переобувшись?

– Да, и, похоже, отморозил пальцы.

– Почему вы не заговорили со мной еще на мосту? Или раньше? – она понемногу проникалась сочувствием к этому растяпе.

– Не решился… Вы журналистка из «Ведомостей», да? Г-жа Меркульева?

– А вы кто такой?

– Фотограф Анатоль де Конэ. Имею ателье напротив «Лоскутной». Имел, – он помрачнел. – Витрина разлетелась вдребезги, интерьеру конец. Слава Богу, аппарат не поврежден!

– Постойте… Де Конэ? А какого лешего вы говорите без акцента?

– Потому что в действительности я никакой не француз. Меня зовут Анатолий Дьяконов и родился я в Тульской губернии.

– Зачем же вы…

– Думаете, наши сограждане отдадут четыре рубля за портрет человеку с русской фамилией? Ни-ни! А французу отдадут. Такая несправедливость. Лет двести назад французики меняли имена на русский манер, чтобы служить при дворе наших царей и цариц, а в наши дни наоборот приходится, – фотограф пританцовывал со страдальческими гримасами. – Умоляю, пойдемте внутрь.

– Поговорим на лестнице, – смилостивилась барышня. – Не хватало еще запираться с вами в кабинете!

Дьяконов сел на ступеньки, сбросил туфли и стал растирать окоченевшие пятки. «Господи, да он еще и носков не носит!» – поморщилась Лукерья, а вслух произнесла:

– Ателье напротив «Лоскутной»… Так вы видели взрыв?

– И не только, – фотограф понизил голос, чтобы никто не подслушал. – Я видел бомбистов.

– Откуда вы знаете, что они бомбисты?

– За мгновение до того, как бабахнуло, я делал портрет почтенной купчихи. Точнее, один раз она сморгнула и пришлось переделывать. Потом второй раз сморгнула… На третий раз я пластину зарядил, вспышку приготовил, нырнул под черную мантию и тут взрыв. Витрину вышибло, вокруг стекло, купчиха вопит – ей шею осколком порезало. Кровь течет… А я это вижу через окошко аппарата, еще толком не осознавая, что все происходит по-настоящему. Скрючился, вспышку вверх тяну, а руки будто отнялись. Не чувствую их. И тут увидел ее…

– Кого?

– Девицу, – он посмотрел на Лукерью снизу вверх, – примерно ваших лет. Она вышла из парадного подъезда «Лоскутной».

– Пф-ф! – отмахнулась журналистка. – Мало ли там гулящих ошивается… И вы ноги отморозили, чтобы про девицу сообщить?

– Не то! – покачал головой фотограф. – Эта девица была заодно с бомбистами.

– Почему вы в этом уверены?

– Когда бомба сработала… Все головы в плечи втянули, руками прикрылись, орать начали. Многие дамочки в обморок брякнулись. Целый карнавал эмоций! А эта не вздрогнула, не обернулась. Понимаете? Она была готова к жуткому грохоту. Заранее знала о взрыве и ждала его. Все это читалось на ее лице, а уж я-то лиц повидал, можете поверить… Я подкрутил колесико – у меня камера Сэттона, там зеркальце… Вспышку поджег, купчиха еще громче заорала, напугалась бедняжка…

– Плевать на купчиху! – воскликнула Лукерья. – Вы что же, сфотографировали бомбистку?!

Дьяконов кивнул, уронил канотье, но не потянулся, чтобы поднять.

– Потом подошел к витрине… Точнее, к тому, что от нее осталось. Рядом с девицей ошивались какие-то типы. Один худой юноша в коротком пальто, сразу заметил, что сам он высокий, а пальтишко короткое. Волосы черные, чуть вьются.

– А другой? – нетерпеливо перебила Лукерья.

– О, тот здоровенный. Лысый, башка огромная, глаза злющие.

– Хруст! Да, теперь я вам верю. Куда они потом направились, не заметили?

– Нет, я заметил, что юнец и девица садились в коляску извозчика. Их там много сразу наехало, чтобы увозить напуганных. Цены заломили втрое… Лысый зыркнул на меня – я аж присел от ужаса. А когда отважился высунуться, никого уже не было.

– Ну как же так, – расстроилась Меркульева. – Вы хотя бы девицу запомнили? Описать сможете?

Фотограф начал было говорить, но тут же хлопнул себя по лбу.

– Погодите! Но я же затем и пришел. Зачем описывать? Я могу напечатать ее портрет.

– Верно! Я забыла про фотографию.

– Это оттого, что люди в Российской империи еще не привыкли к прогрессу. Потому не думают о таких вещах. Многие, доложу я вам, боятся фотографической камеры, потому что не понимают, как она устроена. Для них весь процесс фотографирования сродни запредельной магии. А ведь сложные механизмы давно уже стали привычными, никого уже не удивляют часы или, скажем…

– Бомбы, – оборвала Луша и посмотрела на фотографа с подозрением. – Но если у вас есть портрет бомбистки, почему вы не поспешили с ним в полицию? Вы же могли подойти к первому попавшемуся городовому, и тот позвал бы следователя. А вы вместо этого преследовали меня. Что вы задумали?

– Я? Задумал? – Дьяконов вскочил на ноги и тут же охнул – замерзшие пятки пронзили тысячи невидимых иголок. – Не подумайте плохого, но я знаю полицию. Все мы знаем полицию! Они объявят портрет уликой и конфискуют именем закона, а денег не заплатят. И к обычному газетчику я бы не пошел, они пресмыкаются перед мундирами, укажут на меня – опять без выгоды. А вы поругались со следователем и удалились в ярости…

– Поня-я-ятно. Вы пришли торговаться. Но как же долг всякого честного гражданина бороться с врагами империи?

– Долг? Я у империи не занимал даже гнутой копейки. Все нажито собственным трудом. Паспарту для фотокарточек печатаю в Вене, на лучшем бристольском картоне. За свои кровные денежки. Зачем же мне выгоду упускать? К тому же, – он вздохнул, – придется новую витрину ставить.

Луша хмыкнула.

– Огласите прейскурант.

– Расценки самые божеские, я же не рвач какой. Шесть визитных портретов за полтора рубля, кабинетный портрет – четыре рубля за те же полдюжины экземпляров. При этом качество у меня высочайшее! Награды за художественное исполнение имеются.

Он попытался щелкнуть каблуками для пущего эффекта, но забыл, что стоит босой. Нога заскользила по лужице, натекшей с подошвы штиблет, и Дьяконов рухнул навзничь, еле успев в последний момент ухватиться за перила.

– Какой вы неуклюжий! – Лукерья помогла фотографу подняться. – Ох, мужчины… Давайте уже портрет бомбистки. Я заплачу, сколько скажете.

– Да что вы, я их еще не напечатал. Пока портрет бомбистки есть только на желатиновой пластине.

– Которая в аппарате? А если ее украдут? – заволновалась Меркульева. – У вас же в ателье витрины нет, заходи, кто хочешь.

– Не переживайте. Пластину я спрятал в надежном месте. Если полиция с обыском нагрянет, там искать не осмелятся! – он подмигнул и заговорил с акцентом, примеряя на себя образ де Конэ. – Я шэ нэ мог заранээ поньять размьер, которэй ви закажэтэ.

Луша хихикнула, но тут же добавила в голос строгости:

– Не паясничайте! Я закажу кабинетный портрет. За четыре рубля. Как скоро вы сможете напечатать?

Фотограф, пыхтя, обулся, поднял шляпу и лишь потом ответил:

– За три часа управлюсь. Приходите в ателье вечером, буду вас ждать.

XXVI

Лукерья взяла сыщика под руку, чтобы успокоить его широкий шаг. Мармеладов выслушал рассказ до конца, не перебивая, но потом задал неожиданный вопрос:

– Почему вы пришли ко мне?

– Что же тут непонятного? – спросила журналистка, стараясь не встречаться с ним взглядом.

– Да все непонятно! Фотограф сам нашел вас. Он готов отдать портрет, которая поможет найти бомбистку, а через нее и самого Бойчука. Улика сама плывет в ваши руки. Никаких загадок. Никаких головоломок. Зачем я понадобился?

– Не догадываетесь?

– Могу сделать лишь один вывод: вы решили отступиться от дальнейшего расследования и передать улику мне. Боитесь за свою жизнь?

– Я не боюсь никого на свете. Я тигру в пасть руку положу, и он не посмеет укусить!

– Зачем же я вам понадобился?

– Все просто. Де Конэ нужно заплатить четыре рубля, а у меня нет таких денег, – объяснила Меркульева. – Вы же человек обеспеченный и охотно платите за подсказки, которые помогут разгадать загадку.

– И ничего более? – сыщик выглядел разочарованным.

Девушка поднялась на цыпочки, чтобы коснуться губами его щеки в утешение. Но не успела. Они свернули на Тверскую и поразились, глядя на непривычно темную улицу. Фонари возле «Лоскутной» снесло взрывом, в соседних домах огней не зажигали, поэтому рассмотреть руины гостиницы не удавалось. Зато едкий запах недавнего пожара забивался глубоко в ноздри, навевая грустные мысли.

– Еще вчера играла музыка, смеялись женщины, пировали мужчины, – Лукерья всматривалась в темноту блестящими от слез глазами. – Зачем бомбисты творят такое? Вы понимаете?

– Это понять нетрудно, – сыщик поднял воротник пальто и стал похож на нахохлившегося ворона. – Представьте, что наша империя – это поезд. Мы все едем в одном направлении, по одним и тем же рельсам. Но едем по-разному. В головном вагоне разместилась августейшая семья, у каждого отдельное купе и всевозможные удобства. Придворная свита в следующем, тоже фильдеперсовом вагоне, занимает мягкие диваны, но уже по двое, по трое – без вопиющей роскоши. Дальше первый класс, в нем едут обер-прокурор Святейшего Синода, министры, генералы, тайные советники, другие благородные господа…

– И дамы! – вскинулась Меркульева.

– Да, да, безусловно. Но я о другом. У них свой вагон, в который нас с вами, Лукерья Дмитриевна, не пустят. Мы пройдем во второй класс, где диваны пожестче. А Бойчук и его соратники усядутся на деревянные лавки, а то и прямо на пол, в третьем классе, вместе с крестьянами и фабричными работницами.

– А следователь из охранки в каком вагоне поедет? – уточнила Лукерья.

– Порох? Он – кондуктор. По всему поезду ходит. В головном вагоне вежливо кланяется и говорит вполголоса, а в хвосте распрямляет спину и кричит. Только мы, в среднем классе, можем заметить сию перемену, за это такие как Порох нас и не любят. Впрочем, и все остальные – хоть графья, хоть рабочие, – нам рады не будут.

– Это почему же? Разве мы с каким-нибудь рабочим не найдем общего языка?

– Вряд ли. За статью в «Ведомостях» вы получаете рубль. А он за изнурительную ночную смену на заводе – тридцать копеек. И вы для него всегда будете белоручкой. Ничуть не лучше дамочек из первого класса, которых он ненавидит всей душой. Ведь его дочери никогда не станут такими.

– Станут! – возразила журналистка. – Если захотят учиться и…

– Бросьте ваши феминистские лозунги, – поморщился сыщик. – Сколько девочек из семей рабочих попадут в курсистки? Дюжина в год? Две? А сотни тысяч останутся все в той же нищете и разрухе. У работяг и крестьян поводов для ненависти достаточно, а народовольцы своими хождениями в народ эту ненависть подогревают. Подбрасывают новые поводы, чтобы души обездоленных клокотали, как гремучий студень. Для чего они это делают? Чтобы весь поезд сошел с рельсов, а в идеале – рухнул под откос.

– Но тогда все вагоны разобьются, а люди погибнут.

– Бомбисты уверены, если взорвать головной вагон, те, что в хвосте, уцелеют. А может быть и некоторые пассажиры второго класса. Дальше мы пойдем пешком, по шпалам или напрямки, через поля. Все вместе. Голодные, оборванные, потерянные… Зато свободные и равные во всем.

– Это страшно.

– Хотя и абсолютно логично, – пожал плечами Мармеладов. – Нельзя уравнять всех в золоте и роскоши, но можно разрушить империю до основания, как вот эту гостиницу, а после жить на руинах, сравнявшись в бедности. А дальше как уж повезет. Может быть и построят что-нибудь свое.

– Неужели те, кто в первом классе, не слышат этого возмущенного клокотания?

– Нет. Они надеются на кондуктора, который вовремя заметит, доложит и выпроводит бунтарей из поезда. А стоит кондуктору отвлечься, утратить бдительность хоть на миг, и весь состав обречен, – сыщик закашлялся, от резкого запаха гари першило в горле – Но мы отвлеклись от цели. Фотографическое ателье де Конэ – вот оно, в двух шагах. Смотрите-ка, он успел заколотить выбитую витрину досками, чтобы добро не растащили. Оборотистый малый.

– А чего он огня не зажигает? Странно. Обещал ждать, – Лукерья задумалась. – Может быть, это ловушка?

– Так давайте выясним.

Мармеладов решительно распахнул дверь. Колокольчик звякнул, сиротливо и жалобно, но никто не вышел встречать посетителей.

– У него тут газовые светильники, – сыщик зажег спичку и осмотрелся. – Включить все сразу, иллюминация будет нешуточная. Но после взрыва «Лоскутной» подачу светильного газа перекрыли. Английское общество[28] не собирается терпеть убытки.

– Должна же у него быть хотя бы одна свечка! – воскликнула Меркульева.

– Посмотрю в шкапу. Так… Ворох пожелтевших бумаг. Накидка из бархата, вся в заплатках. Цветы из пергамента и восковые фрукты… Ага, вот! На верхней полке керосинка, – он достал лампу, зажег фитиль и накрыл стеклянным колпаком. – Входите, Лукерья Дмитриевна, не стойте на пороге.

Три стены фотографического ателье были украшены по-разному. Слева от входа прибит восточный ковер, а под ним стоит кадка с фикусом. Это угол для семейных портретов. Напротив – белый круглый столик с двумя тонконогими стульями, для снимков влюбленных парочек. Поставишь вазу с букетом или бутылку «Вдовы Клико» – это уж как клиентам больше понравится, – сразу появляется романтическое настроение. Витрина с прекрасным прежде видом на фасад гостиницы тоже служила фоном для фотографий «Привет из Москвы». А на стене напротив входной двери фотограф повесил большой портрет императора. Ничего более. Можно поставить стул или кресло, чтобы сидеть в задумчивости, солидно размышляя о судьбе России-матушки. Но чиновники в мундире сидеть в присутствии царя, пусть и нарисованного, робели. Они становились рядом по стойке смирно, чуть выкатывая глаза, что, видимо, по их мнению, подчеркивало готовность сию же минуту жизнь отдать за государя. В таком виде и фотографировались.

В дальнем углу сыщик обнаружил проход во внутренние комнаты. Их было три. Кухонька, совсем крохотная, в ней помещался лишь самовар, несколько стаканов и надкушенный тульский пряник. Стульев не видно. Мармеладов решил, что фотограф притаскивает те, тонконогие, из фотоателье. Хотя здесь и один-то впихнуть вряд ли получится. Должно быть, хозяин стоя обедает. Дальше – спальня. Кровать у стены, комод с бельем, на нем кувшин для умывания, – ничего примечательного. Мармеладов поспешил в третью, самую просторную комнату, где Дьяконов оборудовал свой кабинет.

– Тут картонки с тиснением, – сыщик заглянул в высокий шкап со стеклянными дверцами. – А негативы, надо полагать, фотограф держит в том сундуке.

Он шагнул в дальний угол кабинета. Под подошвой сапога раскрошилось стеклышко.

– Здесь тоже взрывом окна повыбивало? – спросила Лукерья, также раздавившая пару осколков.

– В этой комнате нет и не было окон. А под ногами у нас, – Мармеладов нагнулся и осветил пол керосинкой, – разбитые пластинки с портретами.

– У меня нехорошие предчувствия, – прошептала девушка. – Не мог же сам фотограф…

– Нет, не мог, – сыщик как раз дошел до сундука и остановился, резко опустив лампу. – Не смотрите сюда, Лукерья Дмитриевна.

– Что там? – конечно же, ей сразу захотелось взглянуть, но журналистка поверила Мармеладову и зажмурилась. Потом любопытство пересилило, она приоткрыла один глаз и вскрикнула. В круге света от керосинки показались ноги в блестящих штиблетах, которые болтались над крышкой сундука.

– Боже мой…, – Луша хотела сбежать или хотя бы отвернуться, но она пересилила свой страх и подошла поближе, чтобы рассмотреть все своими глазами. – Дьяконов, что же, повесился? Не дождавшись меня и… четырех рублей?!

Сыщик поднял с пола осколок стекла, взобрался на сундук и пару минут перепиливал веревку. Покойник рухнул на пол. Битые стекляшки брызнули во все стороны, как испуганная детвора.

– Не похоже, – Мармеладов присел на корточки. – Я не часто видел повешенных, но полагаю, веревка должна была содрать кожу на шее. К тому же позвонки ломаются… А у этого, – он ощупал окоченевшее тело, – не сломаны. Его повесили уже мертвым. Это не самоубийство, а имитация. Ложный след.

– Но что же с ним случилось?

Сыщик продолжил осмотр и через минуту вздохнул.

– Ответ вам не понравится. У Дьяконова раздавлена голова, будто яйцо всмятку…

– Неужели, Хруст?

– Очевидно, бандит следил за фотографом и заметил, как он отправился торговаться с вами. Наверняка подслушивал – вы ведь на лестнице портрет обсуждали… Мы мним себя охотниками, а сами превратились в дичь. Обходят нас заговорщики по всем статьям. В ателье бандиты оказались раньше нас, забрали все напечатанные портреты, разбили пластинку со снимком бомбистки, а заодно и остальные, чтобы создать видимость погрома и никто не догадался, что они искали. А фотографа убили, чтобы больше не болтал…

– Звери! Он же ни в чем не виноват.

– Г-жа Меркульева, вам нельзя возвращаться в редакцию, – заявил Мармеладов безапелляционным тоном, – и домой лучше не ходить. Переночуете у меня.

– Но как же…, – она покраснела.

– Нет, ничего такого. Я погощу у Мити. А для вас это будет безопасно.

– Хорошо, на этот раз позволю вам уговорить меня, – в голосе журналистки звенела сталь. – Но не рассчитывайте на какую-нибудь особую благодарность! Я девушка приличная.

– А у вас есть визитная карточка? – не удержался от колкости сыщик.

– Что? Нет. При чем тут карточки?

– Ничего, – он ушел к конторке, чтобы скрыть невольную улыбку. – Просто к слову пришлось.

– Если это одна из ваших отвратительных насмешек, то клянусь, я…

– Луша!

– Лукерья Дмитриевна! Что за вольности вы себе позволяете? Оттого, что я задремала на вашем диване…

– Да погодите, – Мармеладов изучал корешки от паспарту, наколотые на железный штырь. – Я же неспроста вас окликнул. Возможно, мы сумеем увидеть лицо бомбистки. Фотограф напечатал не шесть портретов, а семь.

– Почему вы так думаете?

– Корешки паспарту пронумерованы, видимо так удобнее сверять доходы в конце месяца. Сегодняшняя дата проставлена на семи корешках. Но вам было обещано шесть портретов.

– Де Конэ мог напечатать один для утренней купчихи.

– Он же не успел нормально сфотографировать! Как раз переснимал, но тут прогремел взрыв. А после того, как осколки витрины порезали шею купчихи, ей было уже не до портретов.

– Может, клиент утром приходил? Или кому-то печатал со старой пластины? – Лукерья спорила из чистого упрямства, ее оскорбляло, что сыщик так часто угадывает, но вместе с тем хотелось, чтобы он и в этот раз оказался прав.

– Вряд ли, – возразил сыщик. – В подобные ателье люди приходят, чтобы потратить деньги. Невозможно заказать одно фото, в прейскуранте указано – минимум четыре. К тому же г-н Дьяконов был человеком нерешительным и трусоватым. Он чуть не отморозил ноги, пока бежал за вами, хотя мог остановить гораздо раньше, еще на Моховой улице, но не набрался смелости. Стал бы такой рисковать? Предлагать вам снимок, который, возможно, не получился? Нет, он обязательно напечатал бы одну карточку, небольшого формата – видите, один корешок из семи меньше остальных? – и только убедившись, что лицо бомбистки видно четко, пошел искать покупателя.

– То есть когда фотограф со мной торговался, у него уже был портрет? – глаза Меркульевой потемнели от гнева, словно их заволокло грозовыми тучами. – Почему же он не показал его?

– Вы могли отнять портрет, не заплатив денег.

– Я?!

– Не вы лично, разумеется. Кликнули бы полицейского, растолковали ситуацию. Тот бы и уволок Дьяконова вместе с фотокарточкой к Пороху. Прости-прощай четыре рубля… Нет, он не хотел рисковать. Фотограф спрятал портрет здесь, в ателье, вместе с пластиной и побежал за вами. Вернулся, напечатал шесть экземпляров по вашему заказу. В этот момент и нагрянул убийца. Забрал все копии, а пластины разбил.

Журналистка подошла к Мармеладову, осмотрела корешки на штыре и придумала новое возражение:

– Почему вы уверены, что убийца не забрал и седьмой портрет тоже?

– Я не уверен, – спокойно ответил сыщик. – Но давайте поищем.

Они методично осмотрели каждый закуток, пошарили под шкапами, перевернули сундук – не приклеена ли фотокарточка к дну?! – заглянули даже в самовар. Напоследок Мармеладов обыскал труп, хотя и понимал тщетность этой затеи – убийцы уже вывернули все карманы фотографа и не оставили там ничего.

– Нашли что-то? – спросила Лукерья, сидевшая на перевернутом сундуке. Прикасаться к мертвецу она наотрез отказалась.

– Нет.

– Жаль…

– Погодите отчаиваться, – сыщик поднял керосинку как можно выше и задумчиво разглядывал потрескавшуюся известку.

– Думаете, он наклеил портрет на потолок? – съязвила девушка.

– Просто думаю, – парировал Мармеладов. – И вам бы не помешало… Портрет на потолке заметили бы бандиты, когда вешали Дьяконова. Нет, это плохой тайник. А у фотографа был тайник надежный. Помните, что он говорил? «Там и полиция искать не осмелится». Пластина тонкая, а паспарту с портретом еще тоньше. Стало быть, и картонка в том тайнике поместится. Где все это можно спрятать?

– Кажется, я поняла…

Меркульева сорвалась с места и через пару мгновений, споткнувшись в темноте, с грохотом опрокинула самовар.

– Идите сюда!

Сыщик принес лампу в небольшую кухоньку и увидел, что Лукерья пытается разломить пополам черствый пряник.

– Смекаете? Фотограф из Тульской губернии. И пряник тоже тульский. Все сходится!

– Вы что думаете, он втиснул портрет в пряник? – усмехнулся Мармеладов.

– Сами говорили, Дэ Конэ напечатал карточку небольшого размера, – насупилась девушка. – Сюда вполне поместится. А полиция у нас тупая, не додумается пряник проверить.

– Спорное утверждение. А если придут голодные городовые? Отрежут кусок, чтоб полакомиться, да и найдут случайно… Нет, не то, – Мармеладов собрал пальцем крошки пряничной глазури со стола и отправил в рот. – К тому же Дьяконов не говорил вам, что полицейские «не догадаются». Другое слово употребил – «не осмелятся».

Он вышел из кухоньки. Журналистка в сердцах бросила пряник и поспешила за путеводным лучом керосинки, в ателье.

– Портрет императора висит на видном месте. Многие чины помельче любят фотографироваться у такого портрета. У них, как говорит один бунтарь, с детства сильны верноподданические настроения. То же самое касается и полиции – на службу берут лишь тех, кто фанатично предан императору. Такие люди заглянут за портрет Александра Николаевича и успокоятся. Но распотрошить и заглянуть внутрь не осмелятся.

– Внутрь?

– Да. Заметьте, справа золоченая рама чуть отходит. Если ее поддеть… То открывается тайник. Видите, что устроил фотограф? Взял лист бристольского картона, соорудил ложный задник для портрета. Пока раму не снимешь, вообще непонятно, что портрет с двойным дном!

Он оторвал нижнюю часть золотого обрамления. На пол упали несколько банковских билетов, пара писем без конвертов и фотографический портрет.

– А вот и наша бомбистка.

Снимок получился смазанным. По бокам серыми пятнами разбегаются люди, устоявшие на ногах, и валятся наземь убитые или раненные осколками. Снизу прозрачным водопадом осыпается витринное стекло. Сверху могучими клубами поднимается к небу черный дым. И посреди всего этого ужаса – четкое, удачно пойманное в объектив, лицо незнакомки. Чуть раскосые глаза, пустые, без всякого выражения. Сжатые в тонкую линию губы, словно удерживающие крик, рвущийся наружу. Роскошная грива темных волос, растрепанная последними отголосками взрывной волны.

– Вестница смерти, – прошептала Меркульева. – Дьяволица!

– Не боитесь? Кто лукавого на ночь помянет, тому сны кошмарные снятся… Пойдемте, Лукерья Дмитриевна, устрою вас на ночлег.

– Смогу ли я уснуть? Нет! Я возьму фотографическую улику и пойду искать эту девицу.

– Каким образом?

Она обворожительно улыбнулась.

– У журналистов свои секреты! – но увидев его искреннее беспокойство, поспешила объяснить. – Мы держим наш метод в секрете, потому что это до одури скучно. Я обойду все окрестные дома, покажу фотографию дворникам и привратникам, загляну в трактиры и в лавки, которые еще не закрылись, поспрашиваю – не видал ли кто этой барышни. Найду извозчика – они седоков запоминают всегда… Узнаю, куда отвез бомбистку, и если не укажет нужный дом, пойду по привычному кругу: трактиры, лавки, доходные дома…

– Позвольте и мне отправиться с вами, – настаивал сыщик.

– Фотография одна, разделиться для поисков у нас не получится. Какой же в том смысл?

– Но я смогу защитить вас, если… В любом случае, смогу.

– Я и сама сумею защититься, – журналистка тряхнула рукавом и уткнула дуло пистолета в сердце Мармеладова. – Видите, я быстро учусь.

– Хорошо. Но лучше все же вот так, – сыщик ласково прикоснулся к ее запястью и направил пистолет в свой левый глаз. – Пообещайте, что не сунетесь в логово бандитов! Узнаете адрес – и сразу к Пороху, или ко мне.

– Обещаю, что буду осторожной, раз вы так за меня волнуетесь, Родион… Романович.

XXVII

Порох также не собирался спать, что означало бессонную ночь для тысяч полицейских и жандармов.

– Всех аптекарей пер-р-ретрясти! – рычал столичный следователь.

Он читал протоколы из сотен пухлых папок, сравнивал, анализировал. Допрашивал аптекарей, привезенных отовсюду. Уточнял детали у околоточных надзирателей, приставов, дворников, которых по мановению его руки выдергивали из постелей и свозили в участок. Конные разъезды и казенные коляски сновали по Москве до глубокой ночи.

Наконец, появился четкий след. Квартальный из Новинской слободы сообщил об аптекаре Шлейхмане, который по слухам тайно врачует беглых преступников. При обыске у него нашли запас бертолетовой соли, фосфора и серной кислоты, а также брошенные кем-то под лестницей ножницы для разрезания жести. Арестовали мигом, доставили к Пороху.

Аптекарь, глядя на встопорщенные усы полковника, тут же сознался, что за деньги доставал для бомбистов «запрещенную химию». А иногда позволял им готовить динамит в подвале, но это уже за очень большие деньги…

– Где они? – Порох яростно скрутил воротник, едва не придушив задержанного. – Как найти эту нечисть?

– Н-не знаю, – хрипел Шлейхман посиневшими губами. – Чем угодно готов поклясться: не знаю!

– Чем угодно? Встречал я таких, – откликнулся жандармский унтер-офицер, притулившийся в углу на скрипучем табурете. – А сам шиш в кармане держит, насмехается над следствием. Дескать, простофили купятся на эту брехню и отпустят.

– Ан нет! – Порох коротко, без замаха, засветил аптекарю в левый глаз. – Кто клянется-божится чем угодно, тому доверия нету.

– Все скажу! Скажу, – верещал тот, извиваясь всем телом. – Мальчонка беспризорный… Оборвыш. Он из банды прибегает, приносит записку – сколько и чего им для взрывчатки надо.

– Запел, соловей, – довольный следователь ослабил хватку. – Ну, и что дальше?

– Как заказ соберется, я выхожу в полночь из аптеки и рисую мелом круг на двери. Оборвыш в это время всегда ошивается поблизости. Он замечает знак и бежит к бомбистам. Не знаю куда, готов поклясться чем… – Шлейхман испуганно прикрыл рот ладонью и забубнил из-под нее. – Не знаю, правда, не знаю! Только не бейте! Все расскажу.

– Дальше, сволочь! – Порох привычно сгреб арестованного за шиворот. – Дальше!

– А дальше все. Примерно через час приходит банда. Трое заходят за мешками и ящиками, а двое караулят – у Горбатого моста и на задках.

– Главарь их приходит к тебе? – полковник навис над аптекарем. – Сам Бойчук, а?

– Так они не представляются, а я фамилий не спрашивал. Деньги приносят сразу, платят по-честному. Меня не обижают.

– Смотри, если врешь, я тебя так обижу – мокрого места не останется!

– Что вы, что вы, – запричитал Шлейхман. – Как можно-с…

Унтер-офицер поднялся и застегнул мундир.

– Ваше высокородие! Я так понимаю, что раз подвал в аптеке забит мешками, то заказ бомбисты уже сделали. Всего-то надо нарисовать круг на стене и за мальцом проследить. Он к тайному логову нас и выведет.

– Как же, угонишься ты за мальцом, – Порох задумчиво постукивал пальцами по темечку аптекаря, а тот застыл, ни жив, ни мертв, боясь пошевелиться. – Нет, нет, это бесполезно. Какой бы прыткий не был соглядатай, за уличным шпаненком не поспеет. Он ту местность лучше нашего знает, нырнет под забор или через щель протиснется, и был таков. А если он еще и смышленый, то слежку заметит и предупредит банду, что аптекарь их продал. Больше они к Шлейхману не сунутся. Разве что отомстить захотят, да подстерегут однажды в темном переулке…

Аптекарь застонал от ужаса и начал сползать со стула.

– А ежели мы их подстережем, Илья Петрович? – выступил вперед Кашкин, оттирая плечом жандарма. – Устроим засаду в подвале. Возьмем городовых побольше, авось справимся.

Порох оборвал его взмахом руки.

– Видел я, как вы справляетесь… Но идея мне нравится. Засаду устроим в подвале, под мостом и на задах аптеки спрячем еще две дюжины людей.

– А кто командовать будет? – ревниво спросил городовой. – Полиция или… эти?

– Командовать буду я, – полковник закурил папиросу и только потом набросил на плечи шинель. – Проедусь, нужно размяться. А то скисну совсем.

Он распахнул дверь и столкнулся на пороге с Мармеладовым, но не удивился его визиту, даже обрадовался.

– А, г-н бывший студент! Не желаете разделить миг моего триумфа? Мы едем ловить банду.

– Охотно составлю вам компанию, – сыщик тоже не выказал удивления. – Но прежде мне нужно рассказать вам об убийстве одного фотографа…

– Это по дороге успеется. А вы чего встали? – обернулся Порох к полицейскому и жандарму. – Умойте этого слизня и догоняйте нас поскорее!

Аптека располагалась в первом этаже доходного дома и имела отдельный вход, чтобы запертые ворота не мешали болезному люду, если уж станет невмоготу, постучаться за микстурой посреди ночи или рано утром. Улицы давно опустели. Унтер-офицер подождал, пока Шлейхман нарисует круг на дубовой двери, затолкал аптекаря внутрь и повел в подвал, стараясь не смотреть на банки с пиявками, стоящие в шкапу, за стеклянными дверцами.

– Пакость какая, – морщился жандарм. – И что, находятся олухи, которые эту дрянь на себя лепят?

– Ле… Лепят, – заикался аптекарь. – Многим нра… Нравится. Если печень болит или ми… Мигрени частые… Полезные о… Очень.

– Не понимаю. Кровососы и вдруг полезные.

– Ну, вы же по… Полезные, – Шлейхман прикоснулся кончиками пальцев к синяку, набухающему вокруг левого глаза, выдвинул один из ящичков и достал стеклянный флакон с мазью. – Для о… Общества.

– Пасть захлопни! – разозлился унтер-офицер. – Не то я тебе второй фонарь подвешу. Ступай в подвал, нечего тут маячить.

Он оглянулся на витрину и поспешил увести аптекаря вниз по лестнице.

Кашкин спустился в подвал спустя четверть часа.

– Прибегал беспризорник, – доложил он. – Близко подходить не стал, на другой стороне улицы потоптался чуток и тикать.

– А круг оборвыш разглядел? – встревоженно спросил Порох.

– Разглядел, – подтвердил городовой. – Круг белый, он на темной доске отлично виден.

– Смотри у меня, касторка! – набросился полковник на Шлейхмана. – Если обманул и знак на двери означает, что тебя арестовали, а в аптеке засада, то я тебя в этом подвале, закопаю. Живьем!

– Я не вру, не вру, – аптекарь затрясся и отполз в угол. – Скоро сами убедитесь.

– Бандиты всегда быстро приходят? – уточнил Мармеладов, внезапно проявляя интерес к разговору. – Стало быть, живут неподалеку. Я бы тоже обратился к ближайшему аптекарю. Не таскать же эту тяжесть, – сыщик похлопал рукой по мешкам, на которых сидел, – на другой конец Москвы.

– Подождем, – полковник достал портсигар, но, вспомнив, что поблизости бертолетова соль, передумал курить. – Подождем пока… Родион Романович, у вас есть с собой револьвер?

– Нет.

– Может быть, нож или кастет?

– Нет.

– Ничего смертоубийственного в карманах не носите? Неужто боитесь, что потянет, – Порох замялся, – на старое?

– Нет.

– «Нет, нет»… Заладили одно и то же! А я серьезно спрашиваю. Могу ли я вам, г-н бывший студент, доверить оружие? Скажем, для самозащиты.

– Доверять или нет – это каждый сам решает, – пожал плечами сыщик. – Но я избавлю вас от мучительного выбора. В этом подвале мне оружие не понадобится.

– Отчего же? Заварушка грядет жаркая.

– А вы поставьте себя на место бомбистов.

– Вот еще выдумали! – вспыхнул следователь.

– Поставьте, поставьте. Это иной раз полезно, – усмехнулся Мармеладов. – Зайдут сюда трое. Вы рявкнете: «Никому не двигаться!» Они, разумеется, не послушаются.

– Почем вы знаете?

– Вряд ли в банде убийц найдутся люди, которых можно взять на бас. Они же там все жесткие, как давешний ледяной комок. Сами говорили. Стало быть, бомбисты выхватят свои пистолеты и начнут стрелять. В кого сперва нацелятся? В того, кто кричал, – сыщик навел на Пороха указательный палец, словно револьвер, – то есть в вас, Илья Петрович. Затем откроют огонь по мундирам, чтобы положить трех городовых и трех жандармов, – он переводил палец с одного на другого, – а последним прикончат аптекаря, который их предал.

Шлейхман застонал в углу, прикрывая голову руками.

– На меня пуль уже не останется, – подытожил Мармеладов.

– Вы же не думаете, что мы тут замрем, как мишени в летнем тире?! Еще посмотрим, кто успеет выстрелить первым, – начал было хорохориться полковник, но тут же посерьезнел. – Всем проверить оружие! Если бандиты окажут сопротивление – стреляйте не мешкая. Но хотя бы одного оставьте в живых, понятно?!

– Так точно! – грянул хор голосов.

– Да тише, черти! – шикнул Порох. – Орете как оглашенные. За два квартала слышно. Аптекаря лучше связать, и кляп ему запихните, мало ли что… Вот так. Видишь, Кашкин, какие сноровистые жандармы? Не чета топтунам околоточным… Фонари у вас потайные?

– Иных не держим, – унтер-офицер раздулся от гордости. – На любую засаду берем с собой.

– Закрывайте створки. Будем ждать.

Подвал моментально погрузился во тьму. Спустя пять минут следователь пересел поближе к Мармеладову и заговорил в самое ухо:

– Вспомнилась мне история про фотографа, которую вы рассказали. Глупо погиб! Из-за четырех рублей… Принес бы мне портрет бомбистки, остался бы живой. Мы сумели бы защитить… Кхе-м! Так вот, вопрос у меня имеется. Если вы нашли портрет, то отчего же его не показали?

– Потому что у меня его нет, – прошептал в ответ сыщик.

– Где же он?

– А я не сказал? У Луши… У г-жи Меркульевой из «Московских Ведомостей».

– Не сказали. Интересно, многое ли вы не договариваете? – насупился Порох. – А журналистка эта мне категорически не нравится. Слишком взбалмошная и агрессивная.

– Вы ей не приглянулись по той же причине.

– Шта-а-а?

– Так что лучше вам друг к другу не приближаться, – съязвил Мармеладов, – уж больно взрывоопасная смесь получится.

– Вы мне эти шуточки брос…

Полковник осекся на полуслове, услышав шаги над головой. В аптеке затопали тяжелые сапоги.

– Шлейхман, ау! – раздался простуженный баритон. – Ты где, вошь белопузая?

– Может в подвале ждет? – предположил другой голос, не такой сиплый.

– Прежде не ждал, а тут ждет?

– А иначе стал бы еврей звать? Ну, если товара нет?! Малой, сходи в подвал. Проверь.

Заскрипели ступеньки. Порох встал, взвел курок револьвера, стараясь не шуметь, и направил оружие на дверь.

– Ну как там? – хрипел баритон.

– Погоди ты, – огрызнулся третий бандит, – я еще и до низа не дошел.

Желтая полоска проступила на подвальной стене, разрезая тьму пополам. Она быстро увеличивалась в размерах, открывая в прицеле освещенный прямоугольник, с застывшей в нем фигурой бомбиста.

«Словно муха в янтаре» – подумал следователь, и негромко скомандовал:

– Дайте огня!

Створки потайных фонарей разом распахнулись, ослепляя вошедшего. Порох качнулся вперед, не опуская револьвера.

– Руки в гору, тварь, – прошипел он. – Заорешь – пристрелю.

Жандармы в два шага оказались рядом, быстро и почти бесшумно скрутили растерявшегося бандита. Те, что остались наверху, в аптеке, не успели понять, что произошло.

– Эй, малой, и ты пропал? – на лестницу ступил второй бомбист. – Что там у вас…

Спустившись до середины, он заметил тени, прислушался к непонятной возне и пыхтению из подвала и все понял:

– Засада!

Одновременно с его криком раздался громкий свист с улицы, а затем и звон разбитого стекла.

– Окружили, падлы! – хриплый баритон наверху перемежал ругательства с выстрелами, потом сорвался на полуслове и затих.

– Ипатий, ты живой?

Бандит на лестнице выхватил пистолет, но не знал куда бежать. Наверху творится что-то страшное – вышибают дверь, орет сразу дюжина глоток, а Ипатий молчит. Подстрелили, выходит, Ипатия.

– Малой? Отзовись, малой!

Другой подельник сгинул в подвале, где подстерегает не пойми сколько полицейских. Можно ворваться, убить одного или двух, но если их там больше, тогда крышка. А помирать не хочется…

– Шлейхман! Сволочная ты морда. Да чего же вы молчите-то все?

Обиженное бормотание сменилось всхлипываниями, бандит прижался спиной к шершавой стене и начал стрелять: две пули вниз, в распахнутую настежь дверь подвала, еще две вверх, – ага, сразу затаились, архаровцы! – потом еще беспорядочно в стену напротив, в ступеньку лестницы, снова направил дуло в подвал, патронов уже не осталось, а он все щелкал курком и повторял:

– Чего же вы молчите, нехристи? Чего молчите?!

Истерика захлебнулась так же внезапно, как и началась. Бандит сполз по стенке, бросил бесполезное оружие и уселся на ступеньки.

– Сдаюсь… Сдаюсь, слышите?! Вяжите меня, гниды. Чтоб вам сдохнуть…

XXVIII

Двух бандитов, застреленных на улице, занесли в аптеку и положили у стены. Простуженного Ипатия, который начал стрелять прямо через витрину и получил несколько пуль в ответ, оставили там, где он упал – за аптечным прилавком. Черная дыра с подсыхающей кровью зияла на левой щеке, а к правой присосалась пиявка из банки, разбитой жандармскими выстрелами.

Порох поднялся наверх и осмотрел убитых. Все бородатые, возрастом поближе к сорока годам, одеты как извозчики. Никто и близко не подходит под описание бомбистов из ячейки Бойчука.

– Зар-р-раза! – следователь пнул шкап и еще две банки с пиявками упали на пол, разлетаясь вдребезги. – Зря время потратили. Это не та банда!

Унтер-офицер подбежал на гневный рев и замер, ожидая приказаний. И они тут же последовали:

– Трупы свези на кладбище, нам они без надобности. Собирай всех, кто еще держится на ногах. Продолжайте проверять аптеки! Их уже немного осталось – почитай, всю Москву наизнанку вывернули. Коляску мне подать немедленно! Хотя, – полковник выглянул за порог, – вон сколько снега намело. Раздобудь-ка лучше сани! А я пока допрошу ту парочку.

– Так этот ваш… – жандарм замешкался, вспоминая фамилию, – Мармеладный… Уже начал допрашивать.

– Шта-а?! Где?

– В подвале, – унтер-офицер махнул рукой и мстительно добавил. – А Кашкин даже не рыпнулся, чтобы его остановить.

Порох слетел вниз рассерженным ураганом, намереваясь устроить сыщику выволочку, но увидел, что оба задержанных говорят, перебивая друг друга. Замер на пороге. Прислушался.

– Три раза уже в этом годе…

– Три раза взрывали котлы пивоваренного товарищества Гивартовского, – повторил Мармеладов. – И еще дважды бросали бомбы в цеха прохоровской мануфактуры. Вы убили семерых рабочих и трех сторожей. Так?

– Все так, ваш-ство, – блеял малой.

– Но зачем?

– Ради низа… вержения, – выпалил бандит с лестницы, дергая себя за сивый ус.

– Царя сбросить хотели, – подхватил его подельник. – Мы идейные, ваш-ство.

– Политические? – уточнил сыщик.

– Агась. Такие мы и есть.

– Кто у вас за главного?

– А Ипатий совсем убитый?

Мармеладов посмотрел на полковника. Тот кивнул.

– Вот он и главный, – облегченно вздохнул усатый.

– Бойчук вам знаком? – следователь задал этот вопрос бесстрастно. – Чего затихли-то? Фрол Бойчук. Знаете такого?

– Н-н-нет, – выдавил усатый, прижав пальцем дергающееся веко. – Такого не знаем.

– А мне думается, знаете. Только говорить не хотите, – Порох подошел вплотную к арестованным и заорал:

– Говори, мразота! Где Бойчук прячется?

– Не знаю, ваш-ство, – промямлил усатый, а малой от страха попросту онемел – раскрывал рот, да сказать ничего не получалось.

– За дур-рака меня держите?! – ярился полковник, вцепившись в их загривки. – Дружка покр-рываете? Бар-раны паршивые!

Бандиты были на грани обморока – один побледнел, второй покрылся красно-ржавыми пятнами, – и не падали лишь потому, что Порох крепко держал их за волосы.

– Остыньте, Илья Петрович, – сказал Мармеладов, по прежнему сидящий на мешках с бертолетовой солью. – Эти двое ничего не знают о Бойчуке.

– Как бы не так! – полковник упрямо крутил вихры цепкими пальцами. – Все политические знакомы меж собой, они же одно дело делают.

– Они-то одно, – согласился сыщик, – а эти – другое.

– В каком это смысле? Они же сами покаялись, что бомбы кидали. И в аптеке мы обнаружили бертолетову соль, фосфор, кислоту… Доказательства же!

– Бомбы они кидали, но не ради низа… вержения царя, – передразнил Мармеладов.

– Да какая же еще цель может быть у бомбистов? – Порох задумался и отпустил арестованных, те со стонами рухнули на пол. – Они же сами сказали, что политические… Постойте-ка, а с чего они с вами заговорили и выдали всю подноготную? Отчего такая доверительность?

– А у вас такая подозрительность? – парировал сыщик. – Я действовал под присмотром трех полицейских. Спросите Кашкина, какой аргумент подействовал на арестованных.

– Убедительный аргумент, ваше высокородие!

– Кашкин! Ты говори короче. Мне вот эти ваши экивоки…

– А я чего? Короче, так короче… Развязал г-н сыщик мешок, зачерпнул горсть бомбической соли и спросил: «Знаете, что это?» Бандиты подтвердили. Он продолжает: «А про шлиссельбургскую кашу слыхали? Так вот, полковник из охранки готовит ее по собственному рецепту. Он затолкает эти бертолеты прямо в ваши…» Как бы помягче передать, г-н полковник… А! В филейные, значится, части. «…затолкает и подожгет. Взорвет как живые бомбы!» Те, понятно, обдристались со страху. Да и как не поверить? Вы же поверху ходите, шкапы крушите и рычите, словно дикий зверь. А г-н сыщик добавил: «Но ежели успеете мне все рассказать до его прихода, тогда просто в тюрьму свезут». Вот они и загомонили наперебой.

– Однако методы у вас, Родион Романович, – вернул должок Порох. – Я в восхищении! Быстро раскололи сей орех. Но с чего вы решили, что эти бомбисты не политические? Пять взрывов, десять трупов… Кто же они?

– Никак не подберу слово, чтобы охарактеризовать, – признался Мармеладов. – Но они не связаны с народовольцами, поскольку те не стали бы убивать рабочих. Для заговорщиков рабочий люд – основная движущая сила революции. Они выискивают недовольных тяжким трудом или мизерным жалованьем, чтобы убедить присоединиться к борьбе за свободу. А станет ли доверять рабочий тому, кто убивает его собратьев?!

– Крупица истины в ваших рассуждениях есть, – полковник с сомнением почесал подбородок, – но как-то все это натянуто.

– Пусть так, – не стал спорить сыщик. – А вам не кажется странным, что эти варвары трижды устраивали взрыв на одном и том же заводе?

– Не знаю, не знаю… Может, они тактику отрабатывали, а на этот завод проще всего пройти.

– В том-то и фокус, что нет. Они же сами сказали, что после первого взрыва на пивном заводе утроили караулы. Проще было выбрать другую цель, но бандиты еще дважды ходили туда. Причем взрывали не абы что, а чаны для варки пива. И на прохоровской мануфактуре уничтожали станки. Чтобы обе фабрики встали.

– Возможно, они считали так: фабрики встанут, рабочие не получат денег и возненавидят хозяев, – предположил Порох. – Пойдут все крушить…

– Хозяева тут при чем? – возразил Мармеладов. – Фабричный люд возненавидит бомбистов, которые лишили их куска хлеба.

– Да-с, не сходится.

Полковник пинками поднял бомбистов с пола и навис над ними, подобно грозовой туче.

– Отвечайте, как на духу: зачем взрывали эти две фабрики? Молчите, недотыки? – он обернулся к сыщику. – А подайте-ка мешок, Родион Романович. Нафаршируем их курдюки, мигом заговорят!

– Не н-надо! Я скажу, скажу, – зашмыгал носом молодой бандит, но усатый его перебил.

– Да что тут говорить? Взрывали из личной неприязни. Купцы Прохоровы, что «Трехгорную мануфактуру» построили – оне же из староверцев. А от раскольников разве чего хорошее бывает? А Гивартовский притащил на свой завод немца, чтобы пиво варил. Да есть ли кто хуже немца в целом свете? Еще заместо нашего пива их бурду употреблять? Это уж не дождетесь!

– Вот мы их и того, – малой хлопнул в ладоши, изображая взрыв.

Порох задумался.

– Это уже больше похоже на правду. Личная неприязнь… Хех! Так вы, получается, взрывали бомбы ради чистоты родного пива?

– Да, да, – заголосили арестованные.

– Как вам версия, г-н бывший студент?

– Чепуха на постном масле. Илья Петрович, откуда у этих нищебродов деньги на бомбу? Если бы эта банда хотела навредить немцам да раскольникам, то они бы и вредили по-нищебродски. Подожгли бы фабрику. Или ломом котел раскурочили. Зачем тратиться на фосфор и кислоту? А они ведь аптекарю платили исправно. Откуда же деньги?

– А и правда, откуда? – полковник сдавил горло усатого. – Отвечай, погань!

– Не ответит, – покачал головой Мармеладов. – Поскольку деньги давал человек, которого они боятся пуще вас. Тот, кому две успешных фабрики стали поперек горла, словно рыбья кость. Он приказал не просто крушить, а взрывать. При таком раскладе пострадавшие купцы и не подумают, что это затеял их конкурент. Спишут все на бомбистов и политику. Потратятся на новые станки, потом их снова взорвут, а те опять потратятся… В какой-то момент Прохоров с Гивартовским разорятся, а заказчику сойдет с рук его преступление.

– Хитро, – пробормотал Порох. – Но кому могли одним махом помешать и пивной завод, и ткацкая фабрика?

– А вот это хороший вопрос! – сыщик вскочил и прошелся по подвалу: три шага вперед и столько же обратно. – Есть у меня догадка. С недавних пор, знаете ли, пристрастился читать в газетах объявления о свадьбах. Помнится, купец Забелихин отдал свою дочь за наследника Грязиловской мануфактуры. Жених, говорят, остолоп редкостный, но родитель его держит в кулаке производство миткаля во всей губернии. А Забелихины имеют два пивоваренных завода под Москвой. Пиво, разумеется, дрянь. Потому немецкий мастер для них угроза серьезная. Опять же, прохоровский ситец все нахваливают, а грязиловскую дешевку покупать перестали. Если представить, что купцы сговорились совместными усилиями избавиться от конкуренции…

– Тогда все сходится, – кивнул полковник. – Так, бесенята?

– Мы не скажем, – набычился усатый. – Хоть режьте, хоть бейте, хоть в дальний едикуль[29] сошлите – не скажем.

– Оне наши семьи сгноят, – взмолился малой. – А так кормить обещались, если кого в тюрьму посадят.

– Заткнись, фетюк! Иначе догадаются!

– И так догадались…

– Толку-то с наших догадок, – вздохнул Порох. – Против купцов даже Охранное отделение бессильно. Против них нужны улики незыблемые. А тут что? Два мазурика. Предположим, они судье на Забелихина укажут и во всем сознаются, а купчина гордо скажет – навет это. Не виноватые мы. Честное купеческое слово! Возможно ли, что показания шихвостней[30] устоят супротив купеческого слова? Черта лысого! Слово для мануфактурщика самый крепкий щит.

– Но слово можно обратить и в копье разящее, – подбодрил следователя Мармеладов.

– Что-то я не понимаю…

– Мы напечатаем в «Ведомостях» фельетон. Сообщим про проделки банды с Трехгорки и в конце добавим, что редакции известны фамилии заказчиков и если они не прекратят, то вся Москва прочитает кто из купцов ведет конкуренцию нечестно. Они мигом все прекратят.

– Нельзя в газетах про бомбы, – отрезал Порох.

– Илья Петрович, с вашими полномочиями все можно. Разрешите цензуру разок потеснить.

– Не в цензуре дело. Мы запрещаем писать про бомбы, чтобы народ в панику не ударился. Знаете, что начнется, когда вы напечатаете в «Ведомостях» про бомбы?! Все страхи и кошмарные сны последних лет станут явью.

– Но ведь люди и так все видят, – возразил сыщик. – На Красной площади, в «Лоскутной», на пивоваренном заводе… Взрывы грохочут громко, рукавом не заглушишь. Свидетели расскажут соседям, те дальше понесут, так новости по Москве и расходятся.

– Бросьте, Родион Романович. Люди, что котята слепошарые. На Красной площади если и увидели, то ничего не поняли. Кто-то бегал в толпе, потом что-то громыхнуло. Пусть рассказывают. Большинство обывателей выслушает, да скажет: «Хорош заливать!» и пойдет дальше, не задумываясь. Про «Лоскутную» уже вовсю судачат, что там взорвался газ и лучше покупать свечи и керосинки. На фабриках взрывали ночью, да и слух дальше бараков с рабочими не пойдет… Но если напишет хоть одна большая газета – пропала империя. Взрывов будет в десять, двадцать, тридцать раз больше. Все бомбисты захотят, чтобы и про их подвиги сообщали в «Ведомостях» и «Известиях». А пока газеты нарочно не замечают взрывов и не пугают обывателя – никто бомбистов не боится, никто не слышит их требований, а следовательно, их террор бесполезен.

– Давайте укажем, что банда с Трехгорки громила котлы, а каким способом не сообщим, – не сдавался Мармеладов. – Пусть читатели сами фантазируют – может ломом корежили, а может и огнем жгли. Купцов же пугнем для острастки.

– Так можно. Но не сегодня. Сперва Бойчука арестуем, а потом уж пишите свои фельетоны.

– Сегодня ни строчки не напишу. К тому же время за полночь.

– Хорошо бы поспать, – зевнул Кашкин.

– И ты, подлец, сможешь уснуть? – возмутился Порох. – Зная, что Бойчук бродит на свободе, замышляет новый взрыв?

– Я сию минуту и на плахе, под топором палача заснул бы, – пробормотал городовой, отводя глаза.

– Отставить разговорчики! Везите арестованных в кутузку. Этого тоже забирайте… – следователь пнул связанного аптекаря, который заполз за мешки и затаился, надеясь, что про него все забудут. – И потом сразу в участок. Еще поработаем. Вся ночь впереди!

Часть четвертая. Месть и призраки

XXIX

Улиц здесь не было. Их заменяли вертлявые тропинки, темные тупики да просветы между заборами. Избы лепились друг к другу, сползали по склонам холмов и замирали в неловком равновесии на берегу, едва не опрокинувшись в мутную речку.

– Хапиловка, – сплюнул извозчик. – Овраг на овраге да вор на воре… Тебе точно сюда надо, барынька?

Лукерья куталась в шубу, убеждая себя, что дрожит лишь от холода.

– Та девица, с портрета… Приехала по этому адресу?

– Да, вон в ту мазанку. На углу, вишь? – взмах кнута указал нужное направление. – Я дальше не поеду, там коляска завязнет.

Журналистка подала ему пару монет.

– Дождешься меня?

– Ножик в спину, вот чего я тута дождусь! – встал на дыбы возница. – Нет уж, поеду. Могу и тебя забрать, от греха подальше.

Интуиция подсказывала: нужно бежать без оглядки. Тем более, что Луша обещала не рисковать понапрасну, а немедленно сообщить о тайном логове бомбистов Мармеладову или полиции. Но если это другие бандиты? Не из ячейки Бойчука? Вон их сколько развелось в последнее время. Прежде чем поднимать тревогу, надо все проверить. Только одним глазком. А потом уж – бежать.

– Поезжай, – сказала она с показным спокойствием. – Я прогуляюсь.

– Ох, барынька… Али без мозгов? Тут и днем-то гулять – погибель, – кучер вытряхнул из рукавицы блестящий кругляш. – На-ка, хоть свинчатку возьми.

– Не нужно, – отказалась Лукерья. – У меня есть пистолет.

– Свят-свят! – шарахнулся извозчик. – Так ты тоже, что ли, из хапиловских? Н-но, родимые. Н-но!

Пролетка шла тяжело, колеса утопали в рыхлом и грязном снегу, лошади громко заржали, когда по их спинам прошелся суетливый кнут, но потянули быстрее и вскоре фонарь на задке экипажа растворился во тьме. Лукерья прислушалась – не хлопнет ли где ставень или калитка, но никто не спешил посмотреть, что за шум за забором. В Хапиловке люди нелюбопытные. Оно и понятно, тут сунешься некстати – враз жизни лишишься…

Журналистка подошла к нужному дому, почти не таясь. А чего скрываться? Фонарей в округе нет, окна по-соседству не горят, а звездного света маловато, чтобы разглядеть ее хрупкую фигурку. Плетень из ивняка оказался слишком высоким, перелезть через такой в узкой юбке не удалось, но между двух жердей обнаружился лаз, в который Луша и протиснулась.

Плотные шторы на одиноком окне были задернуты, но свечи горели ярко, и ей удалось разглядеть силуэты двух мужчин, сидящих у стола. Они говорили вполголоса, сюда доносилось лишь неразборчивое бу-бу-бу. Чертыхнувшись про себя, девушка прокралась к двери, потянула ее на себя – Господи, только бы не скрипнула! – и шагнула в сени. Справа от входа, на широкой лавке стояло рассохшееся корыто и жбан с прокисшим квасом. Луша сморщилась от неприятного запаха и прикрыла ладошкой нос. Нарочно здесь эту гадость держат? Чужаков отваживать? О-о-ох… Зато разговор теперь слышался отчетливо. Она потянула за самый краешек ситцевую занавеску, перегораживающую вход в комнату, но заглянуть не решилась.

– …Вот потому, Степка, и нету веры в револьверы, – тяжелый и хмурый голос лязгал, будто молот по наковальне. – Не дадут к царю подобраться. А даже если и дадут – одну пулю выпустишь, тут же на тебя набросятся казаки да гвардейцы. Скрутят в момент.

– И одной пули достаточно, когда в затылок попадет, – второй голос был тонким и злобным, как бритва.

– Если попадет, – возразил Молот. – А бомбой-то надежнее. Подстеречь на прогулке, бросить жестянку со студнем в карету и прощай, Алексашка!

– Можно так, а можно хитрее, – резанул Бритва.

– Это как?

– Заряжаем две бомбы. Одну я метну издалека, она взорвется перед каретой и поубивает казачков из охранения императора. Остальные всадники поскачут меня ловить, а экипаж оставят без присмотра. Царь высунется посмотреть, что же там случилось.

– Ну?

– И тут ты подходишь с другой стороны и кидаешь вторую бомбу под экипаж. Чтоб не выжил никто.

– Интересно мыслишь. Надо старшому сказать.

– Не надо, Хруст… Он признает лишь те идеи, которые сам придумал.

Хруст! Услышав знакомую кличку, Лукерья вздрогнула. Сомнений быть не может, эти двое – из банды Бойчука. Она отважилась посмотреть в щель между занавеской и дверным косяком. Лысый амбал в кумачовой рубахе сидел к ней спиной и что-то жевал, отчего оттопыренные уши двигались вверх-вниз. Вполоборота к нему расположился Степка – подросток лет шестнадцати, высокий и нескладный, с костлявыми плечами, более всего похожий на гимназиста. Но где главарь? Где Бойчук?

Хруст оглянулся. Лукерья испуганно съежилась, но бандит всего лишь хотел убедиться, что в комнате никого нет. Он ухватил жирной рукой затылок юного соратника, пригнул его голову к своим губам и зашептал:

– Ты на старшого рот не разевай. Он миндальничать не станет, прибьет в момент. А ты парень хороший, башковитый, зачем раньше срока подыхать? Нам и так уж недолго осталось.

Степка вывернулся из захвата и отодвинулся подальше.

– Но я же правду говорю! Старшой в последнее время сколько раз ошибся.

– А ты считал, что ли? – гаркнул амбал.

– А я считал, да! – воскликнул в запальчивости молодой бомбист. – Зачем он с Бессарабцем связался? Вся эта затея с часовыми бомбами – дешевый балаган.

– Да ты что! В казармах знатно рвануло.

– В казармах рвануло, но жандармы скоренько наловчились их перехватывать. На Красной площади никто не пострадал, а потом Рауфа убили… Живорезы!

– Хорош визжать, – лысый потянулся к бутылке и налил водки в два стакана. – Помянем Рауфа. Хоть он и басурман, но товарищем был верным.

– А погиб ни за понюх табаку! – Степка не хотел успокаиваться, напротив, он все яростнее распалялся. – Тебя там не было, Хруст. А я видел, как Рауф уложил двух переодетых жандармов, но потом его застрелил тот, плюгавый. Пошли бы вдвоем – он бы выжил. А старшой приказал наблюдать издалека. На его совести смерть!

Лысый расхохотался.

– Совесть? Ты серьезно, Огонек? Забудь. Совесть – штука вредная. Но насчет Рауфа ты, кажись, прав. Старшой про него подозрение имел, а не предатель ли, вот и отправил на Красные ворота без прикрытия.

Степка надулся обиженно, но потом пробурчал:

– Будь Рауф и вправду агентом охранки, жандармы бы его не застрелили.

– Ша! Дай спокойно пожрать.

Он подвинул к себе чугунок, плюхнул в миску каши и взялся за ложку. Лукерья повернулась, чтобы уйти. Прятаться в сенях дольше – слишком рискованно. Но тут амбал перестал чавкать и спросил:

– А ты фотопортреты Клавкины сжег?

– Конечно, сжег! – уверенно ответил Степка.

– Все шесть?

– Да, – но это уже прозвучало не столь уверенно.

Хруст облизал деревянную ложку и стукнул юного бомбиста в лоб.

– Ай! – взвыл Огонек. – Больно же.

– Идиотина! Сказано: уничтожить, чтоб и следа не осталось.

– Ну как я такую красоту сожгу? Мила она мне.

– Тем более спалить должон, – лысый смачно рыгнул и снова принялся за кашу. – Сам съяглишь[31], коли башковитый. Вот завтра сцапают тебя. Обыщут, найдут ее мордашку картонную. Сам сгинешь, и Клавку под пытки подведешь. А как начнут ее пытать – сдаст всех остальных. Бабы они слабенькие, и не только на передок.

Он глумливо захохотал, из раззявленного рта во все стороны полетели крошки.

– Давай сюда карточку.

– Не дам!

Степка попытался вскочить, но тяжелая рука пригвоздила его к лавке. Боролись они недолго. Хруст сноровисто обыскал юнца, не переставая при этом жевать, нашел фотографию в кармане сюртука и тут же разорвал в мелкие клочки.

– Так-то надежнее.

– Ты!!! – Огонек медленно поднялся на ноги и зашипел, словно дикий кот. – Ты мне за это заплатишь!

– Брось, – спокойно ответил амбал. – Лучше водки выпьем.

Стаканы примирительно звякнули. Молодой бомбист со вздохом зачерпнул из плошки горсть квашеной капусты.

– Ты с нами недавно, потому старшого не знаешь, – объяснил Хруст, – а он на расправу скор. Нашел бы у тебя этот портретик, и каюк. Отправился бы вслед за Рауфом. Видал, что старшой с Бойчуком сделал?

Лукерья хотела уйти, но тут бандит снова назвал проклятую фамилию. Бойчук. Где он? Что с ним? И кто такой старшой? Придется еще немного задержаться.

– Ты про руку, что ли, скрюченную? – догадался Огонек.

– Про нее, да.

– Погоди-ка, но ведь это в детстве… Мельник… Бойчук сам рассказывал.

– Мельник! – хмыкнул Хруст. – Это все сказки. А вот как взаправду было. Два года тому бросили мы бомбу в дом, где офицер жандармский жил. Всех убили, одна девчонка пятилетняя убереглась. Да как убереглась… Ноги ей взрывом оторвало, все равно не жить. Но померла не сразу. Бойчук сел возле нее, по голове гладил, утешал. А как отошла, молитву прочел и глаза закрыл. Вернулись мы с задания, старшой схватил бронзовую канделябру и раздробил Фролу пальцы.

– За что? – удивился Степка.

– За то самое. Он еще приговаривал: «Этой рукой дитё приголубил? Этой?!» – лысый плеснул еще водки, на этот раз только себе, выпил махом. – Наука такая. Чтобы Бойчук впредь не смел думать о жалости к врагу. И чтобы другим неповадно было.

– Разве девчонка нам враг?

– А то нет? Жандармское отродье. Пожалеешь бедняжку, не пришибешь, а она тебя на суде опознает. Пальчиком ткнет, скажет: «Вот этот, тощий, моего папку убил». И повесят тебя, Огонек, за шею твою жалостливую.

– Сплюнь! Накаркаешь еще.

Огонек встал из-за стола и пошел к выходу. Лукерья уже нащупала в рукаве пистолет, но бомбист свернул к маленькому комоду в углу и достал головку чеснока. Обернулся к товарищу, пронзенный внезапной мыслью.

– Это что же выходит, раньше старшой с вами ходил? Бомбы метать?

– Не. Старшой – это мозг нашей ячейки. Он всегда в тени должон быть.

– Как же он узнал про Бойчука и девочку? – бомбист вернулся к столу, очистил зубок чеснока и стал натирать им горбушку ржаного хлеба. – Ты что ли сказал?

– А чего сразу я? – насупился амбал. – Я не болтливый.

– Рауф? Нет, он же после меня в ячейку пришел. Тогда кто? – тут Степку осенило. – А-а-а, Тихоня. Они же с Бойчуком как два пса в одной будке, вечно грызутся.

– Скоро это кончится, – Хруст отодвинул миску и стакан. – Я после обеда заезжал к старшому. Он велел как вернется Тихоня, сразу же его и прибить.

– А его-то за что?

– Говорит, предателем оказался не Рауф, а Тихоня. Задумал сдать нас жандармам. Устроит ловушку, а сам выскользнет. Потому и приговор: смерть. Только надо прибить его по-тихому. Смешно выходит… Тихоню по-тихому!

– Ш-ш-ш-ш! – Огонек понизил голос. – Гляди, чтоб Клавка не услышала. Она вот-вот вернется.

– А она ушла? – амбал обшарил взглядом пустую кровать. – Я и не заметил. Куда это? Да еще и посреди ночи?

– Заплохело ей. Пошла на двор сбрудить. Может каша прокисла?

Хруст шумно втянул носом.

– Не, каша свежая. Вкусная. Будешь? Нет? Ну, дело твое. А Клавке про приговор знать не надобно. Для нее Тихоня просто исчезнет, а мы потом расскажем, что его в охранке затерзали до смерти. И барышня наша бегом кинется убивать Алексашку. Бабы – они мстительные по природе. Вот был у меня случай в Сызрани…

Журналистка решила, что дальше слушать нет никакого смысла. Повернулась, чтобы выскользнуть за дверь и бежать за подмогой, но на пороге столкнулась с Клавдией. Обе вскрикнули от неожиданности и на секунду растерялись, но бомбистка пришла в себя первой.

– Сюда! Бегом! – крикнула она и ударила незваную гостью наотмашь по лицу. Меркульева даже не успела достать вело-дог, спрятанный в рукаве.

Хруст выскочил в сени, срывая занавеску.

– Ай да Клавка! Шпиёнку споймала.

Он сгрёб Лукерью в охапку и поволок в комнатенку.

– Кто такая? – набросился Огонек. – Зачем пришла? Что вынюхивала?

– Какая тебе в том разница? – Хруст обхватил горло девушки огромными пальцами. – Придушу ее и бросим в реку, пока темно. Камень привяжем – вмиг потонет, одни бурболки пойдут. А шубку вон, Клаве отдадим. Взамен потерянной душегреи.

– Вот еще! – фыркнула бомбистка. – Стану я с чужого плеча донашивать!

– Можно подумать, прошлую меховушку тебе в модном салоне справили, – хохотнул амбал. – Погоди нос воротить. Я ж аккуратно придушу. Кровью не запачкаю.

Степка попытался разжать его пальцы, а потом просто повис на руке бандита всей тяжестью.

– Не спеши, Хруст! Успеешь придушить. Нужно выпытать, как она наше логово нашла. Может и полиции адрес известен?

– Жандармы не стали бы девку посылать. Сами бы нагрянули. А если их лазутчица, так тем более придушим и дадим драла отсюда, чтобы не рисковать.

– Нельзя! – возразила Клавдия, и тут же пояснила, – То есть, хотите душить – я не против. А бежать нельзя. Вернутся Тихоня и Бойчук, кто их предупредит, что нас в Хапиловке нет? Жандармы ловушку подстроят, возьмут обоих, тут нашим планам и конец.

– Не за планы ты переживаешь, Клавка, а за своего хахаля, – припечатал амбал. – Боишься, что не с кем будет дудоры водить?

– Межеумок! – обиделась Клавдия и отошла к столу.

– Хоть бы и так… Но вообще ты прав, Степка. Успеем придушить. Сперва чуток потешимся, – Хруст прижал свою жертву к стене и полез свободной рукой под шубку Лукерьи. – У меня бабы давненько не было…

– Как… ты… сме… ешь! – пропищала девушка. – Хам!

– Строптивая. Мне такие по нраву. Еще бы помясистее была, а то тоща как шкелет, – бандит подмигнул Огоньку. – Но сгодится на разок, а?

– Не надо, Хруст, – пробормотал тот. – Я не хочу.

– А чего? Брезгуешь после меня? Так бери первым, я не гордый. Подержу ее, чтоб не брыкалась.

Степка покраснел и затравленно оглянулся на бомбистку. Амбал перехватил его взгляд.

– Или ты Клавку стесняешься? А мы попросим боевую подругу за дверью покараулить…

Бомбист попытался задрать узкую юбку Лукерьи, но не смог и просто разорвал по шву.

– Ну, чего встала? – окрысился он на Клавдию. – Брысь отсюда!

Та хотела что-то сказать, но потом опустила голову и пошла прочь. Открыла дверь и тут же захлопнула:

– Жандармы!

– Ах ты, гадина! – Хруст отбросил журналистку на тюфяки в углу комнаты и схватил смит-вессон, лежащий на комоде. – Ничего! Я тобой позже займусь.

– Много их там? – Огонек заряжал самодельный револьвер.

Клавдия пожала плечами.

– Я двоих заметила. Но эти сволочи по двое не ходят. Только толпой.

– Не боись, прорвемся! – амбал выбил плечом оконный переплет и дважды выстрелил в темноту.

В ответ раздались выстрелы, одна пуля просвистела у виска, оцарапав лысую голову, и впечаталась в побеленную стену.

– На задах тоже сидят, – Хруст вытер кровь рукавом рубахи, на кумаче она была почти незаметна. – Ловко время выбрали, держиморды. Ждали, пока спать ляжем, чтобы взять всех тепленькими. Девку в сени послали, чтоб знак подала. А хрен по-вашему выйдет!

Он выстрелил в окно еще несколько раз и сел на пол, перезаряжать револьвер.

– Бежать некуда! – взвыл Степка и заметался по комнате. – Всех перебьют.

– Не скули, Огонек. Первый раз что ли? Прорвемся. Клавка!

Бомбистка стояла посреди комнаты, глядя на себя в маленькое зеркальце над умывальником. Лицо ее было спокойным и не выражало никаких чувств. «Как у мертвеца» – подумала она. – «Да мы тут все давно уж мертвецы!»

– Клавка! Заснула что ли? – рявкнул Хруст. – Где Бойчук свои безделушки прячет?

– Портсигар с собой забрал, а бутылку я давно уж не видала.

– Эх, мать… У бомбистов и ни одной бомбы под рукой. Хороша шутка?

Амбал захохотал и выстрелил еще трижды. Степка подполз к двери, приоткрыл щелку, но выглянуть не успел – сразу несколько пуль выбили щепки у него над головой.

– Все, все, – бормотал он, – попались.

Клавдия подбежала к двери и задвинула железный засов. Вовремя. Снаружи кто-то сильно дернул. Она подняла револьвер, который бросил Огонек, выстрелила через дверь – раздался стон и следом громкая ругань. Бомбистка двигалась уверенно, не показывая страха. Оттащила напуганного мальчишку к тюфякам, направила ствол на Лукерью.

– Вставай, сука! Мы тебя вперед пустим, а сами позади спрячемся. В свою жандармы палить не станут.

Амбал еще дважды выстрелил в темноту за окном.

– Пусть они там прижухнут пока. Клавка! Подымай эту пелядь и веди на двор. Я крикну, чтоб не стреляли.

Он шагнул в сени и тут прогремел взрыв. Дверь разнесло в клочья, стена справа от входа обрушилась внутрь. Хруста отшвырнуло назад, как тряпичную куклу, засыпав осколками и известковой пылью. Оглушенный Огонек корчился на полу. Одна лишь Клавдия устояла на ногах и прицелилась в облако дыма, клубящееся в проеме.

– Я пристрелю всякого, кто посмеет войти! – закричала она.

– Стреляй. Всех не перестреляешь.

Порох шагнул на порог и картинно остановился, закуривая папироску.

– Бей врага его же оружием. Я велел саперам сделать бомбу, чтоб вы на своей шкуре испытали – каково это, подыхать от взрыва. Что, больно? – он придавил пальцы Огонька каблуком. – Страшно? Еще и не так напугаем.

У Клавдии вспотела рука, но палец на спусковом крючке не дрогнул.

– Изыди, сатана!

Она выдохнула и спустила курок. Но в последний момент Лукерья извернулась на тюфяке и пнула бомбистку в бедро.

Порох перехватил руку с револьвером, не давая выстрелить еще раз. Отбросил Клавдию в объятия подоспевшего Кашкина, а унтер-офицеру велел:

– Проверь, не прячется ли тут еще кто.

Сам же склонился к журналистке.

– Жива, дочка? Слава Богу, а я уж испугался.

Он помог Лукерье подняться, по-отечески обнял за плечи.

– Да ты вся дрожишь! – полковник достал из внутреннего кармана шинели плоскую фляжку. – На-ка вот, глотни. Глотни, говорю! Это арманьяк. Самый лучший, гасконский.

Луша закашлялась. Горло опалило жидким пламенем, но этот ароматный огонь мигом выжег все ее страхи, освободил сердце и разум из ледяных тисков паники.

– С-спасибо.

– Да полно, полно. За что же тут благодарить? Еще глоток? Вот, умница.

Девушка отступила на шаг, к ней возвращалась привычная самоуверенность.

– Вот уж не думала, г-н Порох что когда-нибудь в жизни обрадуюсь, увидев вас.

– Понимаю, г-жа Меркульева. Я сам бы еще вчера усомнился в этом. Но мы с вами, хоть и не друзья, а все же и не враги. По одну сторону закона стоим, как говорит наш общий знакомый, г-н Мармеладов. Замечу попутно, что он поведал мне историю про фотографа и портрет бомбистки. Карточка при вас?

– Да, – Лукерья расстегнула пуговицу жакета и сердито топнула. – Что же вы смотрите? Отвернитесь.

– Простите, – следователь потупился и, чтобы скрыть смущение, тоже приложился к фляжке.

Журналистка достала фотографию, спрятанную на груди, разгладила и протянула Пороху.

– Похожа! – он подошел к Клавдии, поднес портрет к ее лицу и сравнил. – Поразительное сходство! Я уж сколько раз пытался, а все мимо, ни одного портрета удачного. А тут – просто на зависть. Повезло тебе, девка. Ответишь по всей строгости за взрыв в «Лоскутной» и полсотни трупов.

Полковник вернулся к Меркульевой.

– А что же вы сразу этот портрет мне не принесли?

Журналистка покраснела.

– Хотела проверить по методу газетчиков… Чтобы полицейские и сыщики… Начали принимать меня всерьез.

– Сыщики, значит, – Порох бросил на нее проницательный взгляд. – Понима-а-аю. И что же, через этот кусок картона вы сумели так быстро найти логово бомбистов?

– Быстро? Я шесть часов ходила из трактира в трактир! В жуткой дыре на задворках, что открыта по ночам, я встретила кучера, который увозил бомбистов от «Лоскутной». Он меня сюда и доставил. А вы как узнали адрес?

– Перетрясли всех аптекарей Москвы. В половине третьего ночи вышли на агитатора Борьку, по прозванию Пижон. Он недавно ходил в народ, как сам выразился – «возмущать умы крестьян». Господи, там умов-то… Вскоре передо мной лежал список бомбистов, с которыми сотрудничал Борька. Среди них значился Фрол Бойчук. Еще несколько вопросов, – Порох посмотрел на свои кулаки с разбитыми костяшками, – и мы узнали про эту халупу.

Он обвел глазами единственную комнату в доме. Слева комод с умывальником и три тюфяка на полу. У противоположной стены узкая кровать, разобранная для сна, и стол, за которым не только обедали, но и собирали снаряды – судя по круглым жестяным коробкам, небрежно сдвинутым в дальний угол. Из-под стола торчат ноги лысого амбала.

– Этот отбегался, – доложил унтер-офицер.

– Точно?

– Еще бы не точно. Вся башка в крови, не дышит. Живых двое – деваха и контуженный. Взяли банду, Илья Петрович!

– Взять-то взяли, да не всех, – Порох, против ожидания, не чувствовал себя триумфатором. – Бойчук где? Где, я вас спрашиваю?

Огонек, скорчившийся на полу, презрительно скривил разбитые губы. Клавдия не шевельнулась, она напоминала ту статую из гостиницы, не столь вызывающе раздетую, но такую же холодную и безжизненную.

Полковник поднял опрокинутую табуретку и сел посреди комнаты. Закурил папиросу.

– Не хотите, значит, по-хорошему? Давайте поговорим обстоятельно, – он хищно оскалился, но тут же вспомнил про журналистку. – А вы, Лукерья Дмитриевна, поезжайте. Сию минуту двух раненых жандармов повезут в больницу, так и вы с ними поезжайте. В санях места много. Поезжайте, вас доставят домой или в редакцию.

– Я хотела бы заехать к нашему общему знакомому, г-ну Мармеладову. Пересказать события этой ночи.

– Вот как? – хмыкнул Порох. – В столь ранний час?! Но можно и к нему, конечно. Что застыл, ротозей? – это уже городовому, которого взяли вместо кучера. – Отвезешь барышню на Пречистенку. К которому дому?

– К десятому.

– К десятому, слыхал? Вези барышню как фарфоровый сервиз! А вы будьте осторожнее, г-жа Меркульева. С вашим везением…

Она не дослушала и вышла, придерживая двумя руками разорванную юбку, чтобы не разлеталась. Через пару минут во дворе грянуло: «Но! Пошли, пошли, свиньи ленивые! Но-о-о!!!» Колокольчики не звякнули, их жандармы на дугу изначально не вешают, поскольку приезжать, чаще всего, нужно тайком.

– А я всегда знал, что мундиры на свиньях ездят, – припечатал Степка. – Подобное к подобному тянется.

Полковник рассмеялся почти дружелюбно.

– Вы бойкий молодой человек. Такие обычно держатся долго. Верите ли, одному переломали пальцы на руках, потом разбили колени. В хлам разбили. Лицо – сплошное кровавое месиво, – он задумчиво выпустил дым. – А все язвил да огрызался. Доктора потом сказали: тронулся умом от боли. Оттого и геройствовал.

Порох щелчком выбросил окурок в окно, встал, прошелся по комнате.

– А вы приятно устроились. Общий котел, – вот он, единственный. Общая спальня. У вас же так принято? Liberte, Egalite, Fraternite[32]. Понимаю-понимаю… Девка тоже общая?

– Не смей так говорить, держиморда! – юноша сорвался с места и замахнулся, чтобы влепить Пороху пощечину, но дюжие жандармы навалились, выкрутили руки за спину. – Клавдия вовсе не девка! Она наша сестра по оружию.

– Великолепно, молодой человек. Просто великолепно, – полковник снова уселся на табуретку и улыбнулся, но не радостно, а как-то зловеще. – Вы показали свое слабое место. Клавдия, значит? Через нее мы всю информацию и получим. Не признается сама, расколетесь вы, лишь бы прекратить мучения сестры по оружию. Боже, как высокопарно!

– Да она упираться не станет, расскажет все, что мы захотим узнать. Правда ведь, милая? – унтер-офицер подошел к Клавдии вплотную, грубо нащупал под платьем ее соски, больно стиснул, да еще и выкрутил вверх. – С нами лишь мертвецы не говорят.

«Мертвецы. Мы все – мертвецы», – мысленно повторяла девушка, обещая себе, что вытерпит пытку и не закричит.

Но она закричала.

В глазах потемнело от боли, а слезы предательски потекли по щекам.

– Клава! Клавочка! – бился Огонек в руках жандармов. – Пустите меня! Пустите ее! Я убью вас, слышите? Убью всех!

Ему удалось повалить своих мучителей на пол. Одного Степка боднул лбом в ухо. Другому, который оказался снизу, вцепился зубами в щеку. Тот перестал удерживать руку юноши и взвыл от дикой боли. Унтер-офицер бросился на помощь, оставив Клавдию под присмотром Кашкина. Следователь тоже вскочил с табуретки и примеривался, как лучше ухватить бомбиста и вытащить из кучи малы.

Клавдия ничего не видела. Набегающие слезы размывали мир, как акварельный рисунок.

«Слабое место».

Так назвал ее истязатель. К сожалению, это правда. Для бойца революции у нее слишком нежная кожа. Не теперь, так через час, через два или три, она сдастся под пытками. И выдаст всех. Даже того, единственного, которого любит без меры. Если только…

Глаза моментально высохли. Полицейский держал ее за локти, потому и не заметил, как Клавдия нащупала в складках юбки потайной карман, потихоньку, затаив дыхание, вытащила гильзу с ядом. Сковырнула ногтем засохший хлебный мякиш и, вырвавшись на мгновение из потных рук врага, сыпанула порошок под язык.

Горечи не почувствовала. Ей вспомнился вкус фисташкового крема, который брызнул в рот, стоило прикусить пирожное. Неаполитанское, верно? Или нет? Другое. Но это уже не важно.

Все не важно…

Мысли закружились в ее голове радужной каруселью, и Клавдия замертво рухнула в объятия городового.

– Да как же, – оторопел Кашкин. – Илья Петрович! Тут вот…

– Чего застыл, мямля? Разожми ей зубы! Не дай проглотить яд! – ярился Порох, но увидев, как обмякли плечи и подкосились ноги девицы, махнул рукой. – Эх, растяпа, проворонил!

Он долго размышлял о чем-то, глядя в окно на розовеющее небо. Выкурил три папиросы. Потом повернулся к унтер-офицеру.

– Я заберу вторые сани и повезу в участок нашего юного героя, – сказал полковник бесцветно-равнодушным голосом. – Заберу с собой оставшихся жандармов. А вы с Кашкиным обыщите все.

– Что прикажете искать?

– Любую зацепку, которая подскажет, где скрывается Бойчук. А потом грузите все улики в третьи сани, и стрелой в участок. А этого, – он кивнул на Огонька, связанного по рукам и ногам, – посадить в камеру и не давать спать. Пока не сломается.

– Да уж, это пытка, так пытка, – проворчал Кашкин. – На себе испытал…

– Дерзишь? – нахмурился Порох.

– Никак… нет! – городовой не удержался и зевнул. – Простите. Илья Петрович, но я уже на последнем пределе. Три ночи толком не спал, глаза слипаются, руки ватные… Потому и девицу не удержал. Дозвольте вздремнуть полчасика? Прямо тут, на тюфяках. А потом обыщем хоть всю Хапиловку!

– И с этими недотепами империю от бомбистов защищать? – вздохнул полковник. – Черт с тобой, Кашкин. Спи! Разбудишь его через полчаса, – бросил он унтер-офицеру, выходя из дома. – Сам-то не уснешь?

– Никак нет!

Но когда полковник вышел за порог, жандарм тоже зевнул.

ХХХ

Лукерья уснула в санях, заботливо укрытая шинелями. Жандарм старался не стонать и почти не скрипел зубами, хотя девица положила голову именно на то его плечо, которое пробила пуля. В больнице раненые настояли, чтобы доктор в первую очередь осмотрел г-жу Меркульеву.

Она не возражала.

Она так и не вынырнула из тягучей полудремы – ходила, говорила, улыбалась, почти не осознавая этого, как лунатик. Лишь когда царапину на лбу смазали йодом, Лукерья ойкнула и ненадолго пробудилась. Но в санях, скользящих по утреннему снежку к Пречистенке, журналистка снова провалилась в сон. Вознице пришлось потрясти ее за плечо:

– Приехали, вот десятый дом.

Она постояла несколько минут на улице, вдыхая морозный воздух, чтобы окончательно прогнать сон. Потом распахнула дверь, шагнула в общий коридор и прикусила губы, чтобы не закричать.

В простенке между двух дверей сидел Хруст.

Не может быть!

Бандит погиб в Хапиловке – бомба взорвалась, он пролетел через всю комнату, рухнул навзничь. Тот офицер потом сказал: «Мертвый, башка вся в крови». Откуда же здесь этот амбал? И как он успел появиться раньше нее?

Призрак, не иначе…

Она еле слышно выдохнула и попятилась на улицу. Доска под ногой пронзительно скрипнула и этот ужасный звук разбудил чудовище. Призрак поднял окровавленную голову. Тяжело поднялся, упираясь спиной в стену. Пошел к Лукерье, раскинув руки, будто радушный хозяин, возжелавший обнять гостью. И все это в полной тишине! Хруст не произнес ни слова, ни звука, отчего девушка все больше убеждалась, что перед ней привидение. Бесплотный дух. Эти огромные ручищи – лишь плод испуганного воображения. Просто дым, сквозь который можно проскользнуть в комнату Мармеладова.

Она рванулась вперед, но призрак сгреб ее в охапку, не позволяя вырваться. Журналистка услышала как стучит сердце под кумачовой рубахой – значит, живой. Как-то сумел воскреснуть и свою вторую жизнь решил начать с убийства. Подслушал адрес, по которому собралась ехать журналистка, подстерег…

Две огромных ладони сжали ее виски, пальцы больно вдавились в затылок. Хруст поднял девушку на целый фут, она болталась, словно платье на веревке. Громила надавил сильнее и зарычал:

– Вот и все, шалава.

Хриплый голос разогнал наваждение, Лукерья вытряхнула из рукава револьвер и ткнула в широкую грудь бандита.

– Пусти. Убью!

Тот скосил глаза:

– Что? Этой пукалкой? Да меня бомбы не берут.

Хруст хохотал, широко разевая рот. Луша сморщилась от водочного перегара, а потом, вспомнив наставления сыщика, сунула ствол вело-дога в гнилозубую пасть и нажала на тугой крючок.

Ничего себе!

Пистолетик махонький, а звук раскатился, как ей показалось, до самого Кремля. Все жильцы проснулись, топтались за тонкими дверками, прислушивались, шушукались, но никто не выглянул – мало ли, сколько еще патронов у стрелка. Выйти отважился лишь Мармеладов. Судя по мятому костюму, спал он одетым и проснулся еще до выстрела, разбуженный шумной возней в коридоре и громким смехом бомбиста. Сыщик чуть не споткнулся о мертвого амбала.

– Что случилось?

– М-мамочки мои! Я убила человека, – нервное напряжение схлынуло, девушка стояла возле трупа на коленях и рыдала. – Приставила дуло к его голове, спустила курок… И теперь он мертвый…

Мармеладов склонился к убитому и, прежде всего, убедился, что тот не дышит. Потом поднял вело-дог и положил в карман сюртука. Лишь после этого обернулся к Лукерье, которая продолжала причитать:

– Мамочки мои! Его жизнь только началась, а я взяла и выбросила ее…

– Это не имеет значения, – оборвал ее сыщик.

Он крепко обнял журналистку за плечи, но говорить старался спокойно, даже излишне сухо, подавляя бурю чувств, клокочущую внутри.

– Вело-дог придумали для того, чтобы отгонять собак. Если бы на вас кинулся бешеный пес, стали бы вы переживать, что пристрелили его?

– Но это же не пес, – всхлипнула Лукерья. – Че… Человек же…

– Только внешне, уверяю вас.

– Вы правда так ду… думаете?

– Ядрена морось! В коридоре обжимаются. Мало вам комнаты? – Серафима пришла из своей каморки под лестницей, на ходу оправляя юбку. – Стрелять-то было зачем? Хозяйка от бессонницы мучается, под утро заснула, а вы тут…

Служанка заметила мертвого бомбиста и осеклась.

– Это кто же его? Ты или… Она, что ль?

Сыщик кивнул.

– Ой, девчушка! Натерпелась, поди, страху-то, – захлопотала Серафима. – А ты чего застыл? В комнату неси, у нее ноги не пойдут. Я за водой сбегаю.

Сыщик подхватил Лукерью, донес до оттоманки, накрыл пледом и присел рядом, на краешек.

– А я ведь видела прежде, как его убивали. В Хапиловке, где бомбисты прятались, – она смотрела в потолок и говорила тихо, безжизненно. Потом вцепилась в руку сыщика и затараторила:

– Я должна пересказать вам все, что услышала!

– Это после успеется.

– Нет, немедленно!

Мармеладов слушал ее скороговорку, не перебивая, пока не пришла Серафима.

– Господи, да чего ты ее одетую-то уложил? – поразилась служанка. – Спишь в костюме, и барышню к тому же приучаешь? Эх, пентюх… Ей же дышать нечем, грудь пинджаком утянута! Все, отойди! Сама ее раздену. Ты пока снотворного накапай, я у хозяйки взяла.

Она протянула пузырек и стакан с водой. Сыщик шагнул к столу, а служанка принялась хлопотать над Лукерьей.

– Не бойся, золотко, все позади. Поспишь и легче станет. Синяки заживут, царапины затянутся. А я пока одёжу твою почищу, юбку залатаю. Будешь красавицей ходить. Спи, милка. Спи-отдыхай!

Она собрала вещи в узел и вышла из комнаты.

Мармеладов считал капли, шевеля губами.

– Девятнадцать… Двадцать. Все.

Подумал и добавил еще две, для надежности. Лукерья послушно выпила из чашки, а потом оттолкнула сыщика кулачками.

– Вы меня не слушали! – возмущенно воскликнула она.

– Слушал. И очень сосредоточенно.

– Ну и что думаете? Я совсем запуталась. Я уже ничего не понимаю. Охранка, бомбисты… Кто прав?

– Да все правы, – сказал Мармеладов. – Кого из них ни спроси, все считают правыми себя, а остальных – лжецами.

– Но все правыми быть не могут!

– Это лет через сто рассудят.

– Бог рассудит?

– Нет. Потомки, которые будут писать историю. А Бог как раз призывал не судить.

Она натянула одеяло до самого подбородка.

– Я так устала от этого ужаса. Хочу уехать из Москвы, как можно дальше.

– Куда же, если не секрет?

– Туда, где не взрывают бомб. В Европу! За это утро я стала старше на тысячу лет. Я поняла, что жизнь может оборваться в любой момент, а потому нужно жить только сегодняшним днем.

Лукерья протянула руки, обняла сыщика за шею и крепко поцеловала его в губы, не обращая внимания на съехавшее одеяло. Но потом отпрянула, испугавшись своего порыва.

– Вы пьяны? – удивленно спросил Мармеладов.

– Если бы! Двух глотков арманьяка маловато, чтобы забыть обо всем. В том числе и о приличиях.

Она отвернулась к стене и задышала ровно, будто уснула. Но через минуту заговорила, не поворачивая головы.

– Вы чёрствый человек, не умеющий оценить глубину чувств настоящей женщины. Но я не держу на вас зла или обиды. Но… Неужели вы, такой умный, и не понимаете простых вещей?! Вы скучнейший человек на всем белом свете, Родион… Романович. Вы… Вы… За-ну-да! И я… вас…

Девушка громко зевнула и на это раз, уже без всякого притворства, провалилась в глубокий сон.

– Ты скажи, головастый, что с упокойником делать? – Серафима бочком протиснулась в комнату, сжимая в руках кочергу. – Нехорошо, что он в коридоре-то лежит. Хозяйка уже послала мальца к околоточному.

– Злится? – спросил сыщик.

– А то! Неистовствует. В ее спокойном и честном доме такие вот безобразия. Ох, обалдуй… За твои выходки потащат нас всех в каталажку.

– С полицией я вопрос улажу, – отмахнулся Мармеладов. – Поеду к полковнику Пороху. Скажи квартальному, что дело это политическое. Пусть убитого отвезут в участок на Солянке. Запомнила?

– Чего же тут запоминать? Порох и Солянка.

– Я мигом обернусь. А ты пока Лушу… Лукерью Дмитриевну одну не оставляй, – в голосе сыщика прорезалось беспокойство. – У того бандита сообщники имеются.

– Пущай сунутся! – она потрясла кочергой. – Ты беги, шебутной. Не сумлевайся, никто сюда не войдет. Разве что хозяйка захочет взглянуть, с кем ты шашни крутишь.

– Я не…

– Беги, говорю! Девица твоя проспит до сумерок, но ей оно на пользу, после всех тревог.

XXXI

– Никак не можно-с! – унтер-офицер заступил дорогу Мармеладову. – Илья Петрович спать изволят.

– Неужели?! – усмехнулся сыщик. – Железный человек заржавел?

– Приехал из Хапиловки, сел к столу, бумаги перебирать, щеку рукой подпер и уснул. А в другой руке цыгарка дымится. Я ее потом уж вынул осторожно, чтоб пожара не случилось, на цыпочках вышел и дверку прикрыл. Пусть отдохнет полковник, исхлопотался весь. Проявите понимание.

– Но я по срочному вопросу.

– Да уж не срочнее моего будет, – жандарм воровато оглянулся на закрытую дверь и понизил голос до шепота. – Я приехал из Хапиловки доложить, что бомбист сбежал. Но будить его высокородие не рискнул. Выспится, потом уж с новыми силами споймаем убивца.

– Это который сбежал? – заинтересовался Мармеладов. – Хруст?

– Мне их клички неведомы. Амбал в красной рубашке. Он под столом лежал, притворялся убитым. Рожа в крови, пылью припорошен – чисто мертвяк. А потом разъехались все, только мы вдвоем остались обыск проводить. Я на двор вышел, сарай проверить. Кашкин в доме остался. Ну и прилег поспать на бандитский тюфяк. Тут, видать, этот гад и выполз. В окно выпрыгнул – и к саням. Вскочил, вожжи натянул, свистнул залихватски. Я пока выскочил из сарая, его уж и след простыл. Стрельнул пару раз вслед, да бестолку. А из Хапиловки этой пока доберешься. Извозчика там не встретишь, пришлось пешком, по косогору…

– А Кашкин что же, не пошел?

Унтер-офицер стянул с головы фуражку и потупился.

– Нету больше Кашкина. Погиб боевой товарищ. Этот верзила бедолаге голову раздавил. Спящего не пожалел. А сам убег… Ништо, я разыщу этого бандита, где бы он ни прятался. Пристрелю, как собаку.

– Это уже случилось, – утешил его Мармеладов. – Бандита убили в моем доме не более часа назад.

Жандарм упал на колени, крестясь и отбивая земные поклоны.

– Господь Вседержитель, слава тебе! И вам спасибо за это известие. Я уже с жизнью простился. Сами же знаете, что Порох скор на расправу. Бьет и чужих, и своих – не церемонится. Я его почему не будил? Боялся, что прибьет в гневе. А теперь-то…

Он встал, отряхнул форменные брюки и взялся за ручку двери, но сыщик придержал его за плечо.

– Не нужно. Вы правы, Илье Петровичу стоит выспаться, чтобы вернуть ясность взора и свежесть мысли. Передайте полковнику, что я навещу его ближе к обеденному времени.

Сыщик сделал три шага к лестнице, потом вернулся.

– А хотите стать настоящим героем?

Жандарм щелкнул каблуками.

– Всегда готов честно служить Отечеству!

– Нет, не то, – перебил Мармеладов. – Как раз наоборот: я хочу предложить вам устроить небольшой обман. Впрочем, он пойдет на пользу и вам, и Отечеству, и еще одному человеку, который мне небезразличен.

– Не возьму в толк, как это может быть, – опешил унтер-офицер. – Обман… И чтоб на пользу?

– Все просто. Час назад г-жа Меркульева застрелила бомбиста на пороге моей комнаты. Из вот этого пистолетика, – сыщик достал вело-дог из кармана и показал жандарму.

– С этого коротыша? – ахнул тот. – Да разве амбала такой пулькой свалишь?

– Лукерья Дмитриевна стреляла в рот, когда Хруст пытался раздавить ее череп.

– Ежели он хотел убить, это, получается, самооборона… Чего же вы переживаете? Любой судья оправдает барышню.

– Кроме одного, – возразил Мармеладов. – Ее будет грызть совесть, долгие годы не оставляя в покое. Г-жа Меркульева, в отличие от нас, натура весьма впечатлительная.

– Но я-то как могу помочь?

– Запишите это убийство на свой счет. Доложите Пороху, что преследовали сбежавшего бандита, нагнали возле моего дома на Пречистенке. Увидели, что амбал хочет придушить барышню. Застрелили мерзавца и спасли несчастную. Может быть, вас даже наградят.

– Хм-м… А что же сама барышня? – все еще сомневался унтер-офицер. – Она ведь журналистка и всем растрезвонит, как все было… Нет, и не уговаривайте. Если обман раскроется, Порох меня наизнанку вывернет.

– Это беру на себя, – пообещал сыщик. – Луша в тот момент пребывала в истерическом состоянии, почти в бреду. Не соображала, где реальность, а где болезненные фантазии. А после выпила снотворных капель, и ей привиделся кошмар. Я сумею убедить ее в этом. Ну что, уговор?

– Уговор!

– Тогда вот что… Помогите отыскать в вашей оружейной самый маленький патрон, чтобы зарядить этот пистолетик. Как будто из него не стреляли. Пусть моя сказочка выглядит более достоверной.

XXXII

Мармеладов заехал за почтмейстером сразу после завтрака. В экипаже рядом с ним сидел солидный господин лет пятидесяти. Окладистая борода, бобровая шуба и общая плотность фигуры позволяли угадать в нем купца, и Митя такое предположение высказал. В ответ раздался дружный смех.

– Ты и вообразить не можешь, насколько оказался не прав. Представляю тебе злейшего врага всего российского купечества, а заодно и дворянства, препаратора их подлого нутра и бичевателя порочных нравов, писателя Островского!

Бородач церемонно поклонился, продолжая посмеиваться.

– А вам, Александр Николаевич, – продолжал Мармеладов, – хочу отрекомендовать Дмитрия Федоровича Ка… Э-эм… Фамилию свою прежнюю он давно переменил, зовется по матери – Миусовым. История его жизни полна мрачных страстей, в ней было все – любовь, каторга, приключения…

– Ну, зачем ты, – смутился Митя.

– Писатели, друг мой, народ капризный и переборчивый, с кем угодно общаться не будут. Им подавай человека с разбитым сердцем, с разодранной в клочья судьбой, а лучше – судьбинушкой.

– Не нужно стесняться темных пятен в биографии. И первый человек греха не миновал, и последний не избудет, – философски заметил Островский. – Я вот, в бытность оную, целый год состоял под надзором полиции по личному распоряжению императора Николая Павловича. Стану ли я скрывать сей факт? Никогда! Для писателя это лучшая похвала! Известно же, кто правду пишет, тот и гоним. А кто оды да хвальбы – при дворе, на золоте…

– О, старая шарманка: «они» и «мы», – поморщился Мармеладов. – Давайте-ка все это обсудим по дороге в театр, иначе опоздаем. А директор нас не дождется…

– Пусть рискнет, – Островский сдвинул брови в притворном гневе. – Я в таком случае следующую пиесу в Александринку отдам. Или две.

Директор Малого театра г-н Тигаев, едва заслышав голоса в приемной, распахнул дверь кабинета и встретил визитеров радушно, хотя и с некоторым преувеличением. Он вообще, как успел заметить Мармеладов, был склонен доводить все до крайности. Сначала взахлеб хохотал, восторгаясь забавным эпизодом из новой пьесы Островского, но тут же, без малейшего перехода, разрыдался – ведь на премьере спектакля публика не увидит актера Столетова.

– Огромная! Глубочайшая потеря! Невероятная! Для всего русского театра! Как он играл, легко, свободно, словно ветром был… Трагедия! Катастрофа, – заламывал руки Тигаев. А потом, также без единой паузы принял деловой тон. – Конечно, катастрофа. Мы репетируем как каторжане, с утра до вечера. Шутка ли, сам император приедет на премьеру к Рождеству. А как без Михаила Ардалионовича? Он у нас одну из ключевых ролей дает… Давал…

– Позвольте шторы открыть? – перебил его Мармеладов. – У вас тут душновато.

Директор бросил тревожный взгляд на занавешенное окно.

– Позвольте вам этого не позволить. Я недавно перенес изнурительную лихорадку. Доктора велели глаза от яркого света беречь. Потому и свечи жгу средь бела дня.

Сыщик вгляделся в его бледное лицо, отметил нездоровую синеву на щеках, припухшие веки и общую болезненность. Однако никакого сострадания не почувствовал. Враждебность Мармеладова на первый взгляд объяснялась обидой, все-таки директор театра долго отказывал им в приеме, а теперь, глядите-ка, рассыпается в любезностях.

– Уж простите за неудобство.

Тигаев свои извинения обращал к писателю Островскому, подчеркивая, что это единственный человек из присутствующих, чьим мнением он дорожит.

– Что ж, потерпим, – проворчал тот. – А какую пиесу репетируете для императора?

– Так ваш шедевр! Для императора мы всегда готовим лишь самое достойное.

Островскому понравился такой ответ, он пригладил бороду и откинулся на спинку кресла. Но тут же нахмурился.

– У меня, так-то, много шедевров…

– Безусловно! Каждая ваша пьеса – на вес золота, а по тонкости сюжетов и диалогов вы можете соперничать только с самим… – директор вовремя заметил яму, в которую чуть не рухнул, и тут же исправился. – Только с самим собой!

– Да на что мне ваша патока? – вскипел Островский. – Голову не морочьте. Скажите уже, какую пиесу репетируете?

– Так какую вы прислали, такую и репетируем. «Волки и овцы».

– Ах, эту… Эта хорошая, да. А вы ведь, Родион Романович, зарезали в газете моих «Овечек», хе-хе, – писатель улыбнулся критику, хотя при этом и зубами скрипнул. – Не напомните, за что?

– Так у вас, Александр Николаевич, замах в заглавии широкий, а бьете по большей части мимо. Это волки? Скорее уж пауки и мухи. Хоть герои у вас и хищные, но насекомые.

– А что же настоящие волки? Не таковы у них, разве, повадки, как я описал?

– Ничего общего. Волкам наплевать, что о них скажут или подумают другие. Этот хищник, когда голоден, сразу горло рвет, не играет с жертвой. Не выдумывает ничего, не плетет интриги. Про таких если писать, то пьеса слишком короткая получится: догнал, прыгнул, убил. Волки безжалостные, они отнимают чужую жизнь не мучаясь сомнениями. Как бомбисты. Убили Столетова и новое покушение готовят.

– На кого? – с показным интересом спросил Тигаев.

– Следствие дознается, не сомневайтесь.

– А может они уже дознались, просто тайну раскрывать не хотят?

– Может и так, – сыщик улыбнулся и повторил чуть тише. – Может и так.

Директор театра пригорюнился, вспоминая про убийство актера, а потом просветлел лицом:

– Из столицы прислали предписание готовить ложу для императора, да не одну, а… Вы ни за что не угадаете сколько!

– Ну что, две? – лениво предположил Островский.

– Три? – с азартом спросил Митя.

Директор выдержал эффектную паузу и поднял ладонь с растопыренными пальцами.

– Пять, господа. Пять! Александр Николаевич приедет с августейшим семейством. И все три Великих Князя со своими женами. Свита займет и бельэтаж, и бенуар. Никакого сброда на галерке. Только изысканная публика. В кои-то веки Малый императорский театр станет выше Большого! – он раздулся от гордости, но тут же снова опустил плечи. – Что у меня за жизнь, господа? Строил дворец муз. Год за годом, по камушку, по кирпичику. В основании – маститые таланты, башенки из актеров подрастающих, но уже имеющих поклонников. Лелеял мечту, стремился к ней, только забрезжил успех… Но тут этот треклятый взрыв, и в один миг все рушится!

– Как думаете, мог желать смерти Столетова кто-то еще? – задумчиво проговорил сыщик, разглядывая шкап с книгами. – Мы все на бомбистов думаем… Но если это не они?

– А кто? Ревнивый муж? – Тигаев подмигнул, подчеркивая пикантность ситуации. – Но мне очевидно, что все эти графини и княгини становятся любовницами актеров как раз оттого, что собственные мужья уже не проявляют к ним интереса. Так что здесь вы вряд ли найдете повод для убийства. И потом, не станет граф бомбу подбрасывать.

– Но у графа достаточно золота, чтобы нанять убийцу и обставить все так, будто это бомбисты Столетова убили.

– А зачем? Кому мог помешать старый ловелас? Неужели…

Директор замялся, подбирая слова.

– Ох уж эти театральные паузы! – возмутился Островский. – Не тяните кота за хвост.

– Тема-то щекотливая, – оправдывался Тигаев. – Потому и не знаю, как лучше выразить, чтобы вы все поняли правильно, без осуждения. Видите ли, господа, Михаил Ардалионович жил на широкую ногу, посещал самые дорогие рестораны. И хотя в театре ему платили солидные деньги, пропивал он куда больше. Вечно в долгах. Знали бы вы, сколько раз мне приходилось выкупать просроченные векселя, чтобы артиста не потащили в суд. В конце концов, мне это надоело. «Тут вам не ссудная касса!» – заявил я. Думал, Столетов найдет в себе силы исправиться. Но стало хуже. Он и раньше тянул деньги из своих любовниц, а тут увеличил запросы непомерно. Сластолюбивые старухи отказать не могли, тратили на хлыща капиталы своих мужей. Возможно, один из них и убил. Не из ревности, а чтобы прихлопнуть пиявку.

– Уж вы загнули! Зачем графу убивать? Можно сказать жене: «Вот тебе, графинюшка, – писатель свернул кукиш, – заместо ассигнаций!» Это проще и в чем-то приятнее. Нет, г-н Тигаев, ваш сюжетец пошленький даже для провинциальной сцены. А в жизни такого и подавно не бывает. Я уж скорее поверю, что убил один из кредиторов. В Замоскворечье много мелких контор развелось, готовых одолжить огромные суммы под кабальный процент. Отчаялись получить свое, да и взорвали Столетова. Остальным должникам для острастки. Как считаете, Родион Романович, годится моя версия?

– Годится, Александр Николаевич. Для провинциальной сцены, – сыщик говорил с серьезным видом, но в глазах угадывалась насмешка. – В конечном счете, все беды Столетова происходят из простой истины, вами же и написанной. Люди любят думать, что они свободны и могут располагать собой, как им хочется. А на деле-то они никак и никогда не располагают собой, а располагают ими ловкачи.

– Вы ошибочно употребили, – осклабился директор театра. – Или смысл неверно поняли. Беркутов это про женщин говорил.

– Мужчины, подчас, тоже заблуждаются и позволяют ловким людям собой вертеть. Но ловкачи напрасно тешат себя надеждой, что не найдется никого ловчее них. Найдется, разумеется. Дайте срок, – Мармеладов встал с кресла и прошелся по роскошному ковру, скрадывающему звук шагов. – А вы всегда запоминаете текст? Или только если разделяете мнение героя пьесы?

– Я, знаете ли, на всех репетициях сижу, – осклабился Тигаев. – Наблюдаю за рождением спектакля, как повитуха, право слово. Вот и остается в голове то про женщин, то про крокодилов.

– Там и крокодилы есть? – удивился Митя. – Я-то думал, лишь волки и овцы.

– Крокодилы, друг мой, везде есть.

Сыщик задержался у занавесок, склонил голову, будто прислушиваясь к чему-то. Директор бросился к нему, льстиво кланяясь.

– Родион Романович, позвольте спросить вас, как человека близкого к расследованию… У вас же есть некоторое влияние на полицию? Все равно пока неизвестно, найдут ли убийцу… Может, вы сумеете уговорить полицейских не сообщать пока публике о гибели Михаила Ардалионовича? Мне бы хотелось удержать это в тайне, хотя бы до Нового года.

– Вот так так! – воскликнул Митя.

– Помилуйте, да зачем же вам это скрывать?! – вторил ему Островский.

Тигаев закусил губы, примериваясь, как лучше начать.

– Видите ли, господа, – заговорил он вкрадчиво, – в театре нашем есть одна маленькая тайна, можно сказать – семейная. Наша труппа – одна большая семья. Вот и вам, как родным людям, она откроется. Искренне надеюсь, что и вы, как родные люди, сохраните нашу семейную тайну…

– Тянет, ирод, – не выдержал драматург. – Да говорите уже!

Но ответил ему Мармеладов:

– У Столетова есть двойник.

Последовала немая сцена, в лучших традициях русского театра. Островский схватился за бороду, а брови его от изумления полезли на лоб, писатель будто бы растягивал лицо в противоположные стороны. Митя подался вперед и нелепо застыл с разведенными руками, словно испанский кабальеро в замысловатом танце. Тигаев же выпучил глаза и распахнул рот, сделавшись похожим на жабу.

– Не удивляйтесь, ведь лишь в этом случае все сходится, – Мармеладов помолчал, собираясь с мыслями. – Мы установили два факта, которые исключают друг друга. В воскресенье, одиннадцатого октября в пять часов пополудни, г-н Столетов подписывал протокол в полицейском участке об инциденте с бомбой и ограблением. И в это же самое время он ужинал в доме г-жи Д. Возможно ли, чтобы все актер был сразу в обоих местах?

– Невозможно! – выдохнули все трое в едином порыве.

– Невозможно, – согласился сыщик. – Но это произошло. Столетов появился в двух местах одновременно. Стало быть, где-то его подменял двойник.

– Но который же из них настоящий? – спросил Островский. – Грабитель или… ужинальщик?

– Судите сами, Александр Николаевич. Могла ли г-жа Д., знающая Столетова давно и… Хм… Намного ближе, чем директор сберкассы Шубин и полицейские… Могла ли она обознаться? Нет. Стало быть, в ограблении участвовал подражатель. С момента первого визита в квартиру артиста я не мог понять: зачем он на афишах расписывался. Столетов был, конечно, редкостным эгоистом, но не до такой же степени, чтобы самому себе афиши подписывать на память! А он, получается, учил другого копировать свою подпись. Чтобы тот мог спокойно раздавать автографы, притворяясь Столетовым, и никто бы не заподозрил. Между прочим, вы так и не сказали, за какой надобностью завели doppelganger’а?

– Кого? – не понял Тигаев.

– Двойника.

– А, так бы и сказали, – директор театра подошел к большой афише, прикнопленной на стене. – Знаете, сколько стоит? Копейку. Меньше даже. Что тут, бумага да краска. Но приносит эта афиша тысячи рублей и вот почему, – он постучал пальцем по самой верхней строчке. – Волшебные слова: «в главной роли М. Столетов»! Зритель хочет смотреть на него, даже самый высокий. Что вы думаете, император приедет на Рождество к нам, если на сцене не будет нашего светила?

– Имею на сей счет большие сомнения, – вклинился Островский.

– Вот и я говорю: необходим дубель… ган… Как вы там сказали?

– Doppelganger.

– Он самый – Тигаев понизил голос и воровато оглянулся. – Вы должны меня понять… В последние пару лет наш великий талант стал частенько выпивать. Слишком часто, господа! Раньше позволял себе расслабиться после представления, а сейчас уж и до, и во время спектакля. Вот я и велел Тихвинцеву его подменять.

– Тихвинцев? – переспросил Мармеладов. – Его фамилия Тихвинцев?

– Да. Талантливый юноша, хотя и неизвестный публике. Тащит эту непосильную ношу и не охнет. У нас ведь как? Первый акт Столетов отыграл, и сразу, в антракте, нарезался до полного непотребства. Мы его запираем в гримерной, чтоб проспался, а Тихвинцев на сцену выходит. И никто разницы не различает.

– Неужто так похожи? – недоумевал Митя. – А возраст? Вы говорите юноша, но у Столетова уже борода седая.

– В реальной жизни – два разных человека. Но так ловко подбирает грим и парик… Просто близнец! Да и голосом играет, – талантливый шельмец, – если из кулис крикнет, то невозможно разгадать сам Столетов зовет или Тивинцев, – директор театра снова указал на афишу. – Там вы его фамилию не найдете, потому что стоит она дешевле копейки и нет никакого смысла краску переводить.

– Но вы же сами говорите: талантливый. Может растить его на других ролях, да и создать нового Столетова? Могу в следующей пиесе для него героя симпатичного вывести, – предложил писатель.

– Пустое, Александр Николаевич, не разменивайте ваш гений на подобную галиматью, – Тигаев, словно хамелеон, в один миг поменял отношение к юному дарованию. – Не сможет Тихвинцев звездой стать. Ожоги у него страшные. Шея, грудь, подбородок, – сам рассказывал, как в детстве чуть на пожаре не погиб. Без грима ему только чудище из «Аленького цветочка» играть. Нет уж, в роли Столетова он мне гораздо полезнее. Родион Романович, уговорите полицию не торопиться с оглашением, хотя бы до Нового года. Умоляю!

– Не уверен, что они станут скрывать факт смерти Столетова. Хотя, им нравится отрицать все, что связано с бомбами, – задумчиво проговорил Мармеладов, – Но в любом случае, двойника придется арестовать.

– За что?

– За ограбление сберегательной кассы.

– Ой, бросьте. Это просто шалость, необдуманная выходка… Никто же не пострадал!

– Но деньги-то украдены, – возразил Митя.

– Много?

– Двенадцать тысяч рублей, – отчеканил сыщик.

– Хотите, я вам безотлагательно их отдам? Ровно двенадцать тысяч, – директор театра метнулся к бюро в дальнем углу кабинета. – Еще добавлю, чтобы вышло с прибытком для вас лично. Поверьте, мне эти месяцы больше принесут. Судите сами, третьего дня труппа отбыла с гастролями в Калугу. Граф Воронцов-Дашков, – у него там имение, – не торгуясь, заплатил, лишь бы приехал Столетов. Но играет-то в Калуге Тихвинцев!

– Что представляют? – живо заинтересовался Островский.

– «Позднюю любовь»! Говорят, – тут Тигаев сделал пошлый намек глазами, да еще и губы облизнул противно так, – будто бы граф, таким образом, хочет объясниться одной юной даме в своих чувствах. Он уже не молод, так что поздняя любовь – да-с!

Тигаев захохотал в голос, вздрагивая гладко выбритым подбородком, но в смехе этом не было и капли веселья, лишь злость и самодовольство.

– Когда артисты возвращаются в Москву? – оборвал его Мармеладов.

– Вечерним поездом прибудут. В четверть девятого. Так что, Родион Романович, похлопочете о моей просьбе? – директор протянул пачку банковских билетов.

Сыщик, игнорируя и Тигаева, и его поднятую руку с деньгами, направился к дверям.

– А что, Александр Николаевич, – сказал он на прощанье Островскому, – не желаете написать пьесу о нравах современного театра? Презабавнейшая история выйдет, а прототипов вокруг – как грязи.

XXXIII

В комнате, где проходил допрос, было натоплено и душно. Вдобавок Порох курил свои ужасные папиросы, нарочно заполняя небольшое пространство табачным дымом, чтобы довести традиционный дискомфорт полицейского участка до абсолютного состояния. Мармеладов, вошедший с улицы, пошатнулся – после студеного, но чистого московского воздуха, здешняя духота буквально сбивала с ног. А вот полковник, похоже, совсем от нее не страдал, напротив, после утреннего сна был бодр и свеж, как рыба в озере.

– А, проходите, проходите, г-н бывший студент! – вскричал он. – Позвольте рекомендовать вам студента нынешнего, правда, временно отстраненного от занятий в университете. Стефанос Пирос, сын беглого грека. Он же Степка Огонек, под таким именем известен Охранному отделению. Давно известен. Уже три года в розыске, хотя ему и семнадцати не исполнилось. Личность, без преувеличения, выдающаяся. На вид щупленький, но при этом может метнуть снаряд с динамитом на двадцать саженей!

Бомбист сидел на стуле в центре комнатенки, руки его были связаны за спиной.

– Так вот, Родион Романович, присмотритесь к этому юнцу. Вы-то, помнится, убивали потому, что Наполеоном задумали стать. А Огонек мнит себя Дантоном или Робеспьером, хочет свергнуть самодержавие и провозгласить свободу и равенство для всех! – следователь резко обернулся к арестанту. – Правильно излагаю?

– Правильно, – с вызовом прохрипел тот. – Все так и будет! Еще увидишь, подлюка, перед смертью на эшафоте…

– Шта-а-а? Дур-р-рак! – от этих слов Огонька начал воспламеняться и Порох. – Вот ты говоришь: «Царь плохой», а сам-то без царя в голове. Дать завтра таким как ты, идейным, всю власть – вы же своими идеями страну до пропасти доведете!

– Мы волю народа исполняем! Его желания и чаяния, – как по писанному затараторил бомбист. – Самодержавие ведет Россию к гибели, об этом предупреждали еще декабристы, про то же писал Герцен в своих журналах. Нам нужно строить новый мир, в котором власть будет справедлива ко всем, потому что все будут равными…

Полковник закурил новую папиросу.

– Значит, ты уверен, что бомбами своими сумеешь пробить дорогу в светлое будущее?! – он выпустил дым, помолчал, а потом заговорил уже спокойно. – Ну, предположим, убьешь ты императора, свергнешь кровавый режим… Станешь наряду с другими народовольцами – слово-то какое соорудили, черти… Станешь ты, значит, губернатором или вон, как в Америке, президентом. Реформы продвинешь. Законы новые установишь, для людей приятные. И все? Заживем в равенстве и свободе, так?

– Так, – согласился Степка.

– Опять дурак! Ты со своими дружками – это не весь народ. Много у нас народа, и все по-разному счастье понимают. Всем не угодишь. Вы-то, небось, мните себя титанами. Мечтаете, что по одному щелчку ваших пальцев старый порядок разрушится и возникнет новый мир…

– Да, да! – ликовал бомбист. – Мы – сама неотвратимость!

– Раскатал губу! Придут очередные мстители и перекроят мир по-своему. Всегда найдутся кретины, недовольные твоим губернаторством или президентством, они сварганят бомбу и тебе подбросят. Так и помрешь с выпученными от изумления глазами.

Порох затянулся и выдохнул струйку дыма в лицо бомбисту.

– Этот вот, Линкольн в Америке старался сделать как лучше для всех. Рабство отменил, людей равными провозгласил. А все равно нашлись недовольные, которые его в театре застрелили. Шокирован, что я знаю про Линкольна? Думал, мы в охранке тупые донельзя? – он осклабился, но глаза оставались серьезными. – Ан нет. Изучаем все покушения – и удачные, и сорвавшиеся. Чтобы знать, как защитить императора и его семью от убийц всех мастей – бомбистов, стрелков, душителей, отравителей. Потому что, в отличие от тебя, Степка, понимаем: если террору путь открыть – красному, зеленому, да хоть серо-буро-малиновому, – ты его уже не остановишь. Потому и нельзя допустить, чтобы по-вашему вышло.

– Без жертв, принесенных на алтаре свободы, – начал было цитировать очередную агитационную брошюру Огонек, но следователь не дал ему договорить.

– Жертвы? Сам ведь чуть не пал жертвой, как твои соратники – Хруст и эта ваша… Клавдия. Не жалко девку-то? Она, конечно, не красавица была, но все равно могли бы обжениться, детей нарожать…

– Ты ее имя трепать не смей, держиморда! – вызверился Огонек. – Да я ради нее… Все это… А погибли они не зря! Они своей смертью приблизили общую победу, имена героев будут навсегда вписаны в славную летопись…

– Эк тебе мозги-то заполоскали, – покачал головой полковник. – Да разве же опыт дантонов и робеспьеров ничему не научил? Устроишь революцию, а потом новая власть тебе же башку и отрубит. Да еще провозгласит злодеем, извратившим светлые идеалы. Потому что нельзя угодить всем, будь ты хоть президент, хоть император, хоть сам Господь Бог! У тебя и к нему, наверняка, претензии… Ну, есть? Недоволен, что он не всех равными создал?

Бомбист держался уже не так самоуверенно, но покрасневшие от дыма глаза все еще сверкали праведным гневом.

– Думаешь, держиморды тупые и ничего не понимают? Понимаем, Степка, – Порох окончательно успокоился, перейдя в философское настроение. – Я на своем веку уже столько вольнодумцев перевидал, прежде чем в Нерчинскую отправить. Да и в мировом масштабе, так сказать, насмотрелся. Знаешь, что революционеры первым делом создают, когда к власти приходят? Свою полицию. Им без этого нельзя. А для чего? Чтобы бороться с инакомыслием. Вот вы общество назвали «Народная воля» – красиво, внушительно звучит. В прокламациях. По сути же хотите собственную волю народу навязывать. И чем вы лучше самодержавия?

В дверь просунулась голова незнакомого жандарма.

– Доставили, ваше высокородие! Прикажете ввести?

Порох кивнул, не отводя взгляда от лица бомбиста, он явно готовил какой-то дерзкий сюрприз и хотел удостовериться произведенным впечатлением.

В дверях появился Харитон, привратник доходного дома на Покровском бульваре и полицейский стукач. Полковник указал ему на арестанта:

– Узнаешь посыльного, который приносил вино артисту Столетову в день убийства?

– Никак нет-с!

– Шта-а-а? – возмутился Порох. – Сам же раньше описывал: брюнет – высокий, тощий, малолетний. А теперь не узнаешь?! Может, ты с бомбистами заодно, чумичка?

Харитон побелел и начал сбивчиво тараторить:

– Зачем заодно? Я же верой и правдой… Но этот совсем не похож. Ошибиться невозможно. Посыльный был волосом светлее и в плечах разлётистее. Да, к тому же у него родимое пятно приметное, на шее и подбородке. Багровое такое.

– Что же ты, падаль подзаборная, прежде ничего про пятно не сообщал?! – Порох набросился на привратника, потрясая кулаками.

– Забыл, – пролепетал стукач.

– Забыл?! Мы за что деньги платим?! Чтобы все запоминал и в тот же день докладывал. А ты…

Он распекал Харитона, даже не взглянув на бомбиста. Потому и не заметил удивления, мелькнувшего в глазах Огонька. Сработал-таки сюрприз! Выдал себя арестованный, а все пошло бы насмарку. Но Мармеладов бдительности не терял.

– Илья Петрович, а дозвольте мне побеседовать с г-ном Пиросом наедине.

– Зачем это? – распаленный Порох огрызнулся и на сыщика.

– Вы лишь время теряете, – спокойно ответил тот. – Этот юноша ненавидит охранку столь сильно, что скорее откусит себе язык, чем выдаст вам, где скрывается Бойчук. А я побеседую с ним по-свойски, как убийца с убийцей.

– Так он вам все и расскажет, – хмыкнул полковник. – А впрочем, обедать пора.

Он взмахом руки прогнал жандармов и Харитона, а следом вышел сам, набросив прокуренную шинель.

– Где тут поблизости хороший ресторан имеется?

Зашагал к выходу, топоча подковами на каблуках. Потом вернулся, подозвал двух полицейских, велел сторожить дверь кабинета и вбегать по малейшему крику. Мало ли что случится…

XXXIV

Мармеладов открыл окно и впустил морозный воздух. Живительный поток ветра разрезал плавающие по комнате пласты дыма на ломтики, словно пудинг.

– Вот так-то лучше. Не понимаю, как можно думать, если такой чад колышется, – сыщик присел на краешек стола, глядя на Огонька сверху вниз.

Тот взгляда не поднимал, сидел, насупившись, не проявляя интереса к беседе. Мармеладова это не смущало, он продолжал говорить вроде бы сам для себя.

– Всегда полезно проветривать. Не только помещения, но и голову. Дым рассеивается, сразу появляется четкость и все становится понятно без лишних вопросов… Хотя, сказать по чести, один у меня все-таки остался: а кто придумал взорвать императора в театре, во время представления на Рождество – Бойчук или Тихоня?

Он спросил как бы невзначай, между делом, и Огонек попался в ловушку, машинально ответил:

– Бойчук. А Тихоня с самого начала возражал, – тут он и осекся, поднял на сыщика глаза, огромные и испуганные. – В-вы откуда про театр знаете?

– А вот представьте, уже третьи сутки размышляю, как бы сам на вашем месте устроил это предприятие, – Мармеладов встал и закрыл окно, пока комнату не выстудило. – За это время много чего мысленно перебрал. Но все, что приходит в голову – самоубийственные идеи, уж слишком цепко стерегут государя нашего. Не подойдешь близко. Всего два варианта и остаются: бросить бомбу в карету, во время августейшей прогулки, или подстеречь Его Величество в не слишком освещенном месте, где телохранители не сразу спохватятся. Логика подсказывает, что лучше бы в этот момент цель была неподвижна. В карету-то на полном скаку попасть сложнее, даже снежком, не то, что тяжелым снарядом. А где император сидит неподвижно достаточно долго? На пирах, ассамблеях и встречах с министрами. Но там всегда светло и пробраться во дворец с бомбой почти невозможно. Остается театр. Александр Николаевич посещает их не так часто, но раз в год на премьере бывает. К тому же в зрительном зале нарочно создают полумрак, и это вам, безусловно, на руку. Устроить покушение там разумнее всего. Поэтому вы не сумели скрыть изумления, когда Порох заговорил про президента Линкольна. Он это заметил, но сделал вывод, что вы удивились самому факту – следователь охранки оказался умнее, чем полагают бомбисты. Это польстило Илье Петровичу, и дальше он решил не копать. Хотя вы-то среагировали на слово «театр»…

Огонек притих и вжался в спинку стула, на лбу его выступили крупные капли пота, но сыщик не замечал этого, он говорил увлеченно, размахивая руками над головой бомбиста:

– Бойчук понимал, что после убийства американского президента, жандармы станут проверять все театральные залы до начала представления и в антракте никого к ложе близко не подпустят. Отсюда вывод: кидать бомбу надо со сцены, так? Вам оставалось внедрить своего человека в театральную труппу. Но не простым статистом – этого могут на премьеру не выпустить, и вся затея прахом пойдет. Нужно было заменить актера, без которого представление для императора невозможно и помыслить… Столетова.

Степка смотрел на сыщика с нескрываемым ужасом. Явление Мефистофеля не произвело бы большего впечатления. Бесовщина! Не может простой человек вот так, одной силой мысли, разложить по полочкам то, что они обдумывали и готовили больше года.

– Понятно, почему Тихоня возражал против этого плана, – продолжал между тем сыщик. – Бойчук обрек его на верную смерть. Если взрывом бомбы не заденет – жандармы сразу пристрелят, а нет, так потом вздернут на виселице. Умирать Тихоне не хотелось, потому он и принес бомбу в квартиру Столетова, чтобы себя обезопасить. Ведь если умрет актер, то и покушение на императора сорвется. Далее, привратник Харитон сказал Пороху про особую примету – пятно на шее, – и вы, Степан, вновь себя выдали. Не сдержали эмоций. Неужели вас так возмущает, что Тихоня дорожит жизнью? Это как-то связано с вашим навязчивым желанием принести жертву на алтарь свободы?

Огонек закивал головой, сбрасывая оцепенение.

– Все заговорщики клялись погибнуть, ради победы над самодержавием, – гордо заявил он. – И любой из нас с радостью обменял свою жизнь на жизнь императора. Но Тихоня, этот трусливый гаденыш…

Мармеладов разглядывал бомбиста с интересом, как редкую диковинку в музейной коллекции: г-н Пирос напоминал рыцарский роман, из которого вырвали несколько страниц и вместо них вшили прокламации, листовки и манифесты. Для него все это – крестовый поход, романтичный и овеянный идеалами. Сами себе юноша видится благородным паладином в сверкающих доспехах. Он и не убийца вовсе, только наивное и простодушное орудие, которое используют другие люди.

– Стало быть, это Бойчук наказал Тихоню за трусость? Я-то сразу понял, еще по описаниям свидетелей, что невозможно обгореть на пожаре таким образом, чтобы подбородок, шея и грудь пострадали, а руки нет. Человек еще подумать не успеет, а руки уж вскинутся. Это инстинкты, они быстрее разума. Но если Бойчук повалил Тихоню на спину… Двое держат за руки, чтобы не вырывался, а третий поливает кислотой из склянки… Например, вот так…

Мармеладов резко опрокинул стул с привязанным бомбистом, тот аж головой об пол приложился. Схватил со стола графин и начал лить из него воду на горло арестанта.

– Кислотой или щелочью, тут я, признаться, не настолько сведущ…

Степка заорал от неожиданности, боли и страха. Ворвались полицейские и жандармы, но убедившись, что кричал не Мармеладов, вышли на цвпочках, притворив дверь. Привычная картина: допрос с пристрастием. Зачем мешать?!

Сыщик не оглянулся на дверь, он рассматривал мокрые пятна на рубахе бомбиста.

– Примерно так все и случилось, – удовлетворенно проговорил Мармеладов, поднимая стул с привязанным арестантом в прежнее положение. – Ожог не только от огня возникает. А Бойчук в химии разбирается, он же бомбы собирал. Держали Тихоню, надо полагать Рауф и Хруст. Но что же делали вы в это время? Что…

Он ходил по комнате. Здесь было чуть больше места, чем в каморке привратника, но сыщик все равно отсчитывал ровно три шага. Поворот, и еще три. Поворот. Бомбист следил за ним глазами, как за маятником огромных часов.

Мармеладов остановился, пройдя еще одну логическую цепь до самого конца.

– Разумеется! – сказал он, щелкнув пальцами. – Вы, Степан, держали барышню! Чтобы глупостей не натворила.

Огонек покраснел, оправдывая конспиративное прозвище, и уставился в пол. На сей раз, он прятал глаза от стыда.

– Да, да! И как я сразу не догадался! Вы пришли в банду ради Клавдии, сами говорили. Но у нее был другой возлюбленный – Тихоня. Поэтому он и умирать не спешил?

– Женаты они были, – пробормотал бомбист, скривившись, словно от зубной боли. – Это дико злило Фрола. Он говорил, что нужно разрушить все формы лишения свободы, в том числе и такой пережиток, как замужество. Ведь Домострой лишает женщин права распоряжаться собой и быть полноценной личностью. А Лавр спорил, что…

– Лавр? – сыщик схватил бомбиста за воротник, как это прежде проделывал Порох. – Отвечайте немедленно: кто такой Лавр?

– Тихоня… Он же Лавр и есть, – Степка сжался, ожидая удара по лицу. – Лавр Тихвинцев. Не знали этого?

– Не знал, – Мармеладов разжал пальцы и надолго задумался.

– Не банда, а сплошные романтики, – шептал он. – Влюбленные разбойники. Просто мечта поэта Шиллера. Ревность, буря и натиск…

И тут, словно вспомнив про арестованного, он спросил:

– Так может Бойчук хотел Тихоню устранить, чтобы самому с Клавдией пожениться?

– Нет, нет, он не такой! – пылко запротестовал Огонек. – Фрол всегда говорил, что видит в Клавдии символ, как на живописях этого француза… Про баррикады. Даже называл ее на парижский манер – Клодетта. А она оскорблялась, потому что Свобода намалевана с голой грудью…

– Символ, стало быть? Там еще куча убитых, – сыщик вспомнил картину, – а рядом с девушкой бегут мальчонка, рабочий и буржуа в цилиндре.

В цилиндре…

Мармеладов сорвался с места, изрядно напугав юного бомбиста, а потом и жандармов за дверью.

– А-а-а с арестованным что прикажете делать? – закричал ему вслед унтер-офицер.

Но тот не остановился, понесся вниз по лестнице. Задержался, чтобы справиться у караульного внизу – куда уехал обедать Порох, – и поспешил дальше, в надежде перехватить полковника.

Поскальзываясь на обледеневшем тротуаре и натыкаясь на ворчливых прохожих, Мармеладов разглядывал вывески в поисках нужного трактира. Толкнул тяжелую дверь, из которой пахнуло свежими щами и пригорелой кашей.

Илья Петрович, плотно отобедавший, пил чай с баранками. Он пребывал в чрезвычайно благодушном настроении и размышлял о приятных вещах, далеких от бомб, Бойчука и красного террора. И тут на пороге возник Мармеладов: бледный, взволнованный… «Прямо как тогда», подумалось полковнику. «Вот сейчас подойдет к столу, сядет и начнет со мной в гляделки играть. Я протяну стакан воды, а он оттолкнет и заявит: «Это я убил…»

Порох сморгнул, наваждение исчезло. Между тем, Мармеладов действительно подошел к столу. Сел, не спуская глаз с лица весьма неприятно удивленного Ильи Петровича. Тихо, с расстановками, приговорил:

– Жизнь императора все еще под угрозой. Вы ошиблись, заправляет у бомбистов вовсе не Бойчук, а другой головорез. И он по-прежнему на свободе.

XXXV

До прибытия поезда из Калуги оставался еще час с четвертью. Порох давал последние инструкции жандармам и городовым, построенным в две шеренги на перроне.

– Задержанию подлежит любой мужчина, ростом выше среднего, любого возраста и телосложения. Запомните, – крепко запомните! – мы ловим коварного убийцу и талантливого актера. Он может быть в любом гриме – усы, борода, накладной нос или живот. Но рост изменить он вряд ли сможет.

Сыщик шепнул на ухо Мите:

– Это не так уж и сложно. Ссутулишь плечи, согнешь спину или, наоборот, наденешь сапоги с высокими каблуками – и все. Так что давай-ка присматриваться ко всем без разбору.

Мармеладов успел заехать за почтмейстером, вместе они навестили Шубина – тот все еще был в горячке. Сыщик рассказал последние новости, а уходя забрал помятый цилиндр погибшего актера Столетова и в нем приехал на вокзал. Вдвоем с Митей, который все еще носил треуголку, смотрелись они презабавно. Но никто не смеялся, не тыкал пальцем. Слишком подавлены были жандармы и полицейские гибелью товарищей.

– Не теряйте бдительности! – подытожил Порох. – Тихвинцев, без сомнения, имеет при себе оружие.

– Ништо, ребятушки, хоть эти вахлаки бомбы кидать наловчились, а стреляют они неважнецки, – подхватил вполголоса унтер-офицер, стоявший на другом конце строя. – Вот в меня нынче утром пальнули, а я живой, как видите! У бандитов револьверы либо старые, либо самоделки. А у нас – отменные, от тульского оружейника Гольтякова. Такие осечки не дают.

Порох закурил папиросу и зашагал в кабинет начальника вокзала, там потеплее ждать. А словоохотливый жандарм продолжал уже вполголоса, обращаясь только к Мармеладову, которого с недавних пор считал единственным штатским, достойным доверия.

– Я на допросе Огонька-то спросил: «Чего же ваша банда не купила нормальных стволов-то? Да хоть бы Галянов парочку»…

– Это что еще за Галяны такие? – перебил Митя.

Унтер-офицер бросил на почтмейстера раздраженный взгляд, но снизошел до разъяснений:

– Льежские револьверы. Пару лет назад закупили для офицеров императорского флота. А морякам они не понравились, слишком сложно заряжаются… Стали дурни флотские тайком продавать казенные Галяны, а взамен покупать себе Кольты, Гессеры или саксонские Рейхс-револьверы. И каждый, вишь ты, рапорт пишет: «смыло за борт во время шторма». Захочешь арестовать – не подкопаешься. Бандитам же Галяны приглянулись, поскольку бьют точно и почти без отдачи. Вот и стали их продавать из-под полы в оружейных лавках. Бойчуковы бомбисты вполне могли бы приобресть, чтобы со всякой рухлядью в бой не соваться. Об том и спросил. А Огонек на меня обозлился и отвечает: «Денег нет на Галяны».

– Да как же – нет? – переспросил Митя. – А украденные?

– Вот и я удивился, – закивал жандарм. – Вашими же словами и говорю: «Да как же – нет? Намедни в сберегательной кассе много тысяч забрали».

– А он?

– Опешил: «В какой еще кассе?» Ну, думаю, придуряется, чтоб лишний срок не мотать. А самому так хочется прижать этого балбеса. Втолковываю ему, как дитю непонятливому: «На Солянке касса. Ограбленная вашей бандой на двенадцать тысяч рублей». А Огонек насупился: «Нет у нас тысяч, у нас и рубля-то нет. Это ты перепутал, старик», – унтер-офицер обиженно насупился. – Стариком обозвал, щенок.

Мармеладов подергал его за рукав шинели.

– Если не ошибаюсь, вы недавно обмолвились, что всегда носите с собой несколько тайных фонарей. Одолжите мне один до завтрашнего утра.

– Сию минуту-с. Федька, метнись за тайником! Быстра.

Митя, ничего не понимая, наблюдал, как жандарм принес фонарь с закрывающимися створками.

– Передайте полковнику мои извинения, – заговорил сыщик официальным тоном. – Мне нездоровится после обеда, видимо к столу подавали несвежее. Скажите г-ну Пороху, что я буду дома, ждать вестей об успешном завершении данной операции. Удачи вам, господа!

Он церемонно поклонился и удалился с фонарем подмышкой. Почтмейстер хотел было побежать следом, но передумал и махнул рукой. С Мармеладовым всегда так. Выпытывать что-либо бесполезно, проще подождать, пока сам расскажет.

Поезд прибыл по расписанию. Публика высыпала из вагонов, наполнив вечернюю тишину гулом и гомоном.

– Ну что, Саввушка, убедился? Если нос все время прижатым к стеклу держать, то можно его отморозить, – это почтенная дама с малолетним сыном. – И хотя твоя фамилия Морозов, нос-то надо беречь…

– Русский рубль Европе не нужен! Брезгуют его там брать, – бородач лет пятидесяти, по виду купец, втолковывает что-то семенящему рядом собеседнику. Хотя насчет купца нет уверенности, Митя сегодня уже ошибся на сей счет – может и этот писатель, поди разбери.

– Ой, смотри-ка, жандармы… Все как на подбор, завидные женишки! – три подружки, с мануфактуры возвращаются. Головы повязаны невзрачными платками, но в глазах озорные искорки. – А я бы лучше за почтмейстера замуж пошла. Какой хорошенький!

С громким хохотом пробежали они мимо Мити, а тот гордо подкрутил усы, вспоминая гусарское прошлое. И чуть было не упустил, лишь в последний момент выхватил из общего гула обрывок фразы:

– …все-таки Тихвинцев окончательно спятил!

Почтмейстер прислушался к рассуждениям прилично одетого толстячка, который придерживал за талию поразительной красоты даму.

– Что удумал! На ходу из поезда прыгать. Нет, конечно, там ход сбавили, перед полустанком, но все же опасно… Безумец!

– Это вы говорите от зависти, – иронично отвечала красавица. – Оттого говорите, что сами на такой поступок не способны.

– Постойте!

Митя учинил моментальный допрос парочке.

Вся труппа Малого театра ехала в одном вагоне. Кто-то спал, другие пили, но большинство играли в шарады. И вот, посреди очередной пантомимы, которую показывал г-н Захвальский, – как раз этот самый толстячок, – Тихвинцев надел пальто, шапку, замотался длинным шарфом, а затем прошел в тамбур, открыл дверь и выпрыгнул во тьму. Да кто же знает, зачем. Может быть на спор или в карты проиграл. А может и от несчастной любви. Нет, не так давно, уже к окраинам Москвы подъезжали. Повторить всю историю для полковника тайной полиции? С искренним удовольствием…

– Выходит, сыщик что-то подобное предугадал и сказался больным, чтобы перехватить Тихоню, – пробормотал Порох, отпустив актеров восвояси. – Как он это делает? Вы понимаете, Дмитрий Федорович?

– Сам всегда удивляюсь, – почтмейстер улыбнулся, но улыбка тут же погасла. – Погодите! Если Мармеладов попытается схватить бандита в одиночку…

– То один из них обречен. Понять бы еще, за кого больше переживать следует.

Полковник закурил папиросу, оглядел опустевший перрон и выругался.

– … мать! И где их искать, скажите на милость?!

XXXVI

Кокоревский сад погрузился во тьму, которую не могли разогнать, сколько бы ни пыжились, ни свет из окна гостиницы, ни стылая луна в небе. Высокий человек в черном пальто двигался практически на ощупь, от дерева к дереву, пока не оказался возле цветочной клумбы, выполненной в итальянском стиле, с ажурными бортами и фигурками ангелов на четырех углах. Ровно под тем, который смотрел на Кремль, он присел на корточки и стал расшатывать камень, третий сверху. Вытащил с некоторым усилием, просунул руку в образовавшийся тайник. Пошарил пару секунд, а потом издал хриплый, приглушенный шарфом, рев, в котором смешались испуг и ярость.

В ту же секунду луч света ударил ему в глаза.

– Что за…

Незнакомец в скособоченном цилиндре, открывший створку потайного фонаря, произнес спокойным голосом:

– Не ищите деньги, Тихоня! Их там нет.

– Черт побери! – бомбист барахтался возле клумбы, пытаясь встать. – Где же они? Где деньги?!

– Все двенадцать тысяч забрал я.

– Откуда вам известно, сколько там было? И мое имя? – юноша вытащил из кармана револьвер и, прикрываясь рукавом от света, попытался прицелиться. – Не знаю, кто вы такой, но лучше не пытайтесь меня обмануть. Иначе пристрелю, как собаку!

Тихвинцев попятился, когда странный господин встал со скамейки и направился к нему. А тот подошел совсем близко, повесил фонарь на крыло мраморного ангела. Ростом он был чуть пониже бомбиста, но благодаря цилиндру, возвышался над ним на пару вершков.

– Не грозите впустую, Лавр. Стрелять вы не станете.

– Почем вы знаете?

– У меня двенадцать тысяч причин быть в этом уверенным. Пока вы не отгадаете, где спрятана ваша добыча, мне нечего бояться. Больше всего на свете вы страшитесь остаться с пустым карманом. Иначе получится, что стольких погубили напрасно – и Бойчука, и Столетова, и десятки невинных людей.

Луч тайного фонаря светил ровно, а вот револьвер в руке Тихони ходил ходуном, потом плечо свела судорога и оружие он опустил.

– Что? Как? Да кто вы вообще такой?!

Бомбист силился разглядеть лицо незнакомца, но тот глубоко надвинул шляпу на лоб, а широкие поля бросали тень на глаза, открывая лишь гладко выбритый подбородок и язвительную усмешку.

– Это справедливо. Я отвечу на ваши вопросы, а вы – на мои. Не этого ли хотят все социалисты? Справедливости для всех! Зовут меня Родион Романович Мармеладов… Хотя вы же про другое спрашивали. Не бойтесь, я не агент охранки и в полиции не служу. К расследованию меня привлек г-н Шубин, директор ограбленной сберкассы. Все, что мне нужно – это вернуть ему двенадцать тысяч рублей. Что же до политической возни… Признаюсь честно, мне наплевать: победят жандармы или победят бомбисты. Вы мне в равной степени противны, – сыщик и не пытался казаться вежливым. – Поэтому я мог бы просто забрать деньги, уйти и не мерзнуть, в ожидании. Но я испытываю непреодолимую страсть к разгадыванию загадок, а самая занимательная загадка во всей этой истории – вы, Тихоня. Когда раскрылось, что вовсе не Столетов провернул грабеж с фальшивой бомбой на шее, мне захотелось познакомиться с неординарной личностью, задумавшей столь дерзкий план… Да вы весь дрожите! Давайте пройдем в помещение, нынешние погоды опасны для здоровья.

– Нет! – Тихвинцев поднял руку и направил дуло револьвера в грудь Мармеладова. – Будем говорить тут. Мне не понятны ваши намерения.

– Зато мне ваши намерения ясны как божий день. Вы хотите забрать деньги и сбежать, чтобы никто из соратников по борьбе не сумел найти. Вы ведь страшитесь их мести, верно?

– Да знали бы вы…

– Знаю, Лавр. Знаю! Вам доверили швырнуть бомбу в царя. Высокая честь. Но вы не обрадовались. Решили, что Бойчук нарочно толкает вас к гибели, попытались отговорить его от убийства императора в театре, а вас за малодушие наказали. Да, происхождение ожога на вашем лице, – которого вы стесняетесь и всячески скрываете под шарфом или гримом, – для меня уже не секрет. Любой человек после такой жестокости захочет бежать без оглядки на край света. Так что ваши намерения мне, повторюсь, вполне поняты. Непонятно, почему сразу не сбежали. Вас облили кислотой больше года назад. Зачем же вы оставались в банде так долго?

Тихоня опустил револьвер и отвернулся.

– Стало быть, Бойчук придумал, какую-то страховку, – предположил сыщик. – Грозился убить вашу жену?

– Чем он только не стращал. Грозился задушить на моих глазах, изуродовать, насильничать всей бандой, – Лавр всхлипнул и вытер лицо рукавом пальто. – Вы правы, с тех пор я ждал момента, чтобы покончить с Бойчуком. Но он никогда не поворачивался спиной, а один из преданных головорезов – Хруст или Рауф, все время крутился поблизости. Второй в это же время следил за Клавдией. Она была козырем. Без нее бандиты не смогли бы удержать меня, а для их плана покушения…

– Ваше участие необходимо, – Мармеладов коротко пересказал свои соображения насчет театрального заговора. – Но как вы решились убить Бойчука? И почему его подельники не расправились с вами в тот же день?

– Удача, не более того. Сразу после закладки трех часовых бомб Бойчук собирался ехать в Петербург. Хотел встретиться с кем-то из народовольцев и договориться, чтоб те пошумели перед Рождеством. Взорвали пяток шутих в людных местах, чтобы отвлечь охранку – пусть стянут все силы и в столице облавы проводят, а императора в это время убьют в Москве. Но как ехать? Жандармы дороги проверяют, а после часовых бомб втройне проверять станут. Срочно понадобился поддельный документ, за ним и отправился Бойчук к знакомому лепильщику в Хапиловке. А там – как назло! – сижу я. По той же надобности, паспорта выправляю себе и Клавдии. Фрол как увидел меня – побледнел, но слова не сказал. Злобу затаил, он всегда был ужасно обидчивым. Я понял, что расплата последует незамедлительно. Вышли мы, идем по косогору, он чуть впереди. Как в овраг спустились, обернулся и говорит: «Решение принято. Жена твоя на Рождество тоже в театр пойдет. Оденется нарядно, а бомбу под юбкой спрячет. Для надежности, чтоб два взрыва, а не один». Я остолбенел, ведь раньше Бойчук слово дал, что отпустит Клавдию после убийства Алексашки. А тут – передумал, гад!

Тихоня был уже в том настроении, когда хочется сбросить камень с души и рассказать всю правду о содеянном. Пусть даже совершенно чужому человеку, да оно и лучше, что чужому – не так стыдно в глаза смотреть.

– Я понял, что другого шанса не представится. Выхватил пистолет, направил в сердце и, хоть неловко в том признаваться, обрадовался, что убью эту тварь. Промахнуться невозможно, мы стоим в двух шагах. Но сразу же и устыдился своей радости. Палец на крючке онемел, не двигается. А Бойчук захихикал, глумливо так: «Эх, Тихоня, трусом ты жил, трусом и помрешь!» Полез в карман и вынул портсигар железный. Обычный, без гравировки и насечек. Он эту штуку склепал на пари с каким-то мастером из Швейцарии. По виду портсигар, а на самом деле – бомба. Фрол часто повторял: «Если окружат мундиры, я попрошу закурить. Скажу, мол, последняя просьба. Раскрою портсигар, на землю брошу, – и всем карачун!» Вот и решил это оружие против меня обернуть. Я кричу: «Остановись! Оба погибнем! Кто с жандармами сражаться будет?» А он зыркнул на меня злобно и прошипел: «Тебя я ненавижу больше всех жандармов. Если суждено нам обоим в этом овражке сгинуть, так тому и быть!» Потянулся к защелке, тут я и выстрелил. Потом еще дважды. Стащил его в ямку, дождями намытую, забросал землей и листьями. Неглубоко получилось, могут найти по весне. Наплевать! Я под голову Бойчука портсигар пристроил. Кто достанет труп, тот и сам трупом поляжет.

– А боевым товарищам соврали?

– Да! Соврал, что Фрол уехал в столицу пораньше, с оказией.

– Поверили?

– Вопросов не задавали. А как вы сумели вычислить, что Бойчук убит? Это колдовство? Иначе вашу прозорливость никак не истолковать.

– Четыре дня назад меня называли фокусником, а теперь дорос до колдуна, – Мармеладов общался с бомбистом в той легкой и непринужденной манере, которая обычно сопровождает встречу друзей, не видевшихся долгое время. При этом сыщик не забывал, что рядом с ним опасный убийца. Тихвинцев хоть и опустил револьвер, но палец все еще держал на спусковом крючке.

– А нет здесь ни колдовства, ни фокуса, одна лишь логика. Я все понял, когда выяснилось, что ограбление кассы вы устроили напоказ. Нарочно кричали, что в коробке динамит, чтобы привлечь Охранное отделение. С той же целью и под Столетова вырядились, зная, что он у жандармов на карандаше. Хотели бы забрать деньги по-тихому, могли любое лицо себе нарисовать, припугнуть кассира револьвером и спокойно сбежать. Но нет, вам же еще нужно было вызволить жену, а для этого следовало устранить остальных бандитов. Поэтому для протокола вы четко описали лысого Хруста, одноглазого Рауфа и юного брюнета Стефаноса. Хотели, чтобы их приметы стали известны, тогда всех либо арестуют, либо перебьют. Но приметы Бойчука вы после ограбления не назвали. Стало быть, вы знали, что его уже нет в живых.

Тихоня выругался и прижал револьвер к щеке сыщика.

– Хватит умничать! Говорите где деньги, и распрощаемся. Я сохраню вам жизнь, если дадите честное слово, что не пойдете к жандармам со своими измышлениями.

– «Сохраню жизнь»… Пф-ф-ф! Думаете, я поверю вам? – Мармеладов подышал на озябшие пальцы. – Предателю, который нарушил клятвы, данные братьям по оружию? Вы отца родного убили, так что мою жизнь и в грош не поставите.

– Отца? – выдавил Тихоня, опуская оружие.

– Столетова. Это ведь он задумал царя в театральной ложе взорвать. Убив Бойчука, вы прибежали к нему с ликованием: отныне Клавдия свободна, не пойдет в театр с бомбой под юбкой. А он вас огорошил: «Еще как пойдет! Клавдией придется рискнуть». Вы с ужасом поняли, что это была идея артиста. Пришлось делать выбор, кто для вас дороже – отец или любимая…

– Подождите! Но как вы узнали, что Столетов – мой отец? – недоумевал бомбист. – Об этом невозможно догадаться!

– Напротив, это угадать легче всего. Г-н Столетов в юности увлекался скачками, конюшню завел и впоследствии через это разорился. Спустил состояние на ипподромах. Но в год рождения сыновей – вы же с Бойчуком примерно одного возраста, да? – папенька ваш был еще, во всех смыслах, на коне! Нарек детей в честь покровителей лошадей, святых Фрола и Лавра. Услыхав имена, я и сообразил, что вы братья, хоть и сводные. Кто ваша мать?

– Московская мещанка Тихвинцева. Она умерла родами, – вздохнул Тихоня. – Меня воспитывали в частном пансионе. В хорошем, надо сказать, пансионе, не в бедняцком приюте. До двенадцати лет я не знал, кто оплачивает счета…

– А потом появился Столетов и раскрыл, что вы – его сын. Бойчук знал, что вы братья?

– Да. Мы скрывали это от всех. Но Фролка знал, конечно. С первого дня, как мы познакомились, этот мелкий гаденыш завидовал, что мне досталась жизнь городская, а ему – деревенская. Как будто по моему хотению так вышло. Я не знал о его существовании. Думал, что единственный сын.

– Вот! Именно этого добивался Михаил Ардалионович. Ох, и коварный тип! – сыщик поцокал языком. – Авантюрист, почище Жиль Бласа[33] или князя Чистякова[34]. Сбежал от детей на долгие годы, заставляя маленьких байстрюков терзаться и страдать, оттого, что отцу на них наплевать. Потом приблизил, одарил своей любовью и лаской, но заставил мальчишек соперничать друг с другом – кому этой ласки больше достанется. Он нарочно воспитывал сыновей в разных условиях. Вас на золоте и бархате, в пансионе для дворянских детей. Бойчука в нищете и голоде. Чтобы одного брата вырастить Каином, а другого…

– Авелем? – с надеждой спросил Тихоня.

– Нет. Как ни парадоксально, но тоже Каином. Вы оба были хорошими мальчиками. Никто не упрекнет за то, что вы страстно любили отца. Но Столетов влил в сердца сыновей лютую ненависть друг к другу. Только так он мог увериться, что вы пойдете на все, чтобы доказать – кто лучший. А вы и рады стараться! Пожаловались на Фрола отцу – тот раздробил ему пальцы. Бойчук в ответ облил вас кислотой, но так, чтоб до смерти не убить. Опасался гнева Столетова. Отец ваш добился своей цели: воспитал жестоких и кровожадных чудовищ, чтобы натравить на императора. За что он хотел отомстить Его Императорскому Величеству?

Тихоня молчал, глядя на фонарь, который светил уже не так ярко.

– Не скажете? Ничего, потом узнаем… Обуреваемый старыми обидами, желая отомстить Александру Николаевичу, актер сколотил ячейку бомбистов. Он был истинным главарем, но предпочитал руководить из тени, выставляя всем на показ одного из сыновей. Фрол старательно выполнял все задания отца, готовил покушение на императора. Он был одержим этой идеей. Пусть убийство и претило его натуре, Бойчук страстно хотел бросить бомбу в царя. Потому что верил: после этого все закончится. Банду распустят, они с отцом уедут из Москвы и весь остаток дней проживут вместе. Столетов наконец-то признает его ровней себе, достойным сыном. А если вас подстрелят жандармы, то сыном единственным…

– Да, он всегда хотел избавиться от меня! – воскликнул Тихоня.

– Вы тоже не отставали.

– Но я ведь не завидовал, – Лавр оправдывался сбивчиво, торопливо, словно сам только сейчас начал что-то понимать.

– Нет, вас Столетов поймал на другой крючок. Вы вкусили райской жизни и принимали это как должное. Потом узнали, что другой сын жил впроголодь. И по воле родителя вы запросто могли оказаться на месте братца. Преисполнились благодарности к отцу, бросились на колени, плакали, целовали ему жилистую руку: «Спасибо! Спасибо!» А он ответил: «Отныне, сынуля, ты должен мне гораздо больше, чем Бойчук». Разумеется, это было сказано не в лоб, и не сразу. Отец вливал яд по капле, и однажды вы согласились убить императора, чтобы выплатить долг… Но природная трусость пересилила чувство благодарности. Вы твердили, что не желаете погибать ради мести отца. За что и поплатились, – сыщик коснулся пальцем красного пятна на подбородке Тихони, тот стушевался и закутал лицо шарфом. – А потом вы узнали, что идею покушения в театре придумал не Бойчук, а Столетов. Сообразили, что отец растил вас в холе и неге вовсе не из любви, а готовил к закланию, как барана – чтобы боками пожирнее и руном погуще. Тут вся благодарность и кончилась. Вы подбросили бомбу в квартиру на Покровском бульваре, а сами нацепили фальшивую бороду, переоделись в костюм Михаила Ардалионовича и пошли грабить кассу.

Где-то на соседней улице прогромыхал экипаж. Снова стало тихо.

– Но постойте-ка! Я год играю в театре, по сути, одну роль – актера Столетова. Причем так похоже, что люди, знающие его много лет и то путают. А вы сразу поняли, что это не он грабитель. В чем же я прокололся?

– Мелочь. Всегда так бывает, что какой-нибудь пустячок, пошлейшая мелочь, может все предприятие испортить, – Мармеладов постучал пальцем по цилиндру на своей голове. – Вы вот шляпу забыли в этом самом саду, а после ни разу не спохватились о ней. Вот себя и выдали. Но уважьте теперь мое любопытство: где вы взяли бомбу – ту, что убила актера? Как я понимаю, кроме Бойчука в банде никто не умел работать с гремучим студнем…

– Мы все учились понемногу, – вздохнул Тихоня, – но рисковать бы я, конечно, не стал. Бойчук много экспериментов делал. Бутылку он собрал еще в сентябре, хотел опробовать хитрость – отправить в участок под видом подарка для городовых. Устройство хитрое: вынешь пробку и от любого наклона или встряски происходит взрыв.

– А эта штука пригодилась, чтобы устранить Столетова. Скажу вам, как литературный критик, многие писатели увидели бы в том прекрасный философский сюжет: зло, сотворенное актером в молодости, к нему же и вернулось.

У лестницы, ведущей в сад, послышались оживленные голоса. Тихоня уткнул ствол револьвера в грудь своего собеседника.

– Много говорим, а мне по-прежнему не понятно: как вы узнали, что деньги спрятаны в клумбе?

– Помилуйте, да где же еще? – Мармеладов улыбался, словно не замечая оружия. – Я сначала ошибся в рассуждениях. Думал, вы совершили грабеж в интересах ячейки и все деньги потратите на подготовку покушения. Но оказалось, что ваши соратники ничего не знают о деньгах. Тут меня и осенило: вы предали всех и хотите сбежать с деньгами. Стало быть, сообщника в саду у вас не было. Деньги вы никому не передали. Но и с собой носить не могли – риск огромный, вдруг в полицейском участке учинят обыск и прощайте денежки. Спрятали где-то. Но где? Уверенности, что Шубин с кассиром будут ждать десять минут, не было. Выходит, вы предполагали погоню, и сверток с деньгами прятали быстро, да еще и средь бела дня. Осмотрев клумбу, я понял, что единственное место, которое нельзя разглядеть из гостиницы или с лестницы – под вот этим самым ангелом. Шаткий камень нашел в пять минут. А вы это место еще с детских времен помните? С тех пор, как гуляли в саду? Гостиница-то Кокоревская на месте бывшего пансиона построена.

– Вы не колдун! Вы сам дьявол!!! – вскричал изумленный бомбист. – Отдайте деньги, я слышу, сюда кто-то идет.

– Расчет был верный. Забираете деньги позднее, когда страсти улягутся и вместе с Клавдией уезжаете… Предположу, что в Америку. Страна свободы и больших возможностей, как же, как же… Европа вряд ли пришлась бы вам по вкусу, тем более, что у Бойчука могли остаться сообщники где-нибудь в Швейцарии. Захотели бы мстить, – Мармеладов говорил задумчиво, чуть прикрыв глаза, не обращая внимания, слушает Лавр или нет, он расставлял на места последние детали головоломки. – В первую ночь вы хотели вернуться сюда за украденной добычей, уже без грима, но в саду дежурила полиция. А на следующий день вы уехали в Калугу, где и провели все это время, представляя «Позднюю любовь» для стареющего графа.

– Отдайте деньги, Мармеладов, – свободной рукой Тихоня схватил сыщика за плечо, потряс, выводя из задумчивости. – Да, да, вы все угадали. Отдайте деньги, и я поспешу к Клавдии…

– Поспешите? Да вы уже опоздали, – в голосе сыщика не было и намека на сострадание. – Начиная свое представление, вы думали, что следствие будет вестись неспешно, с ленцой, как обычно. Но, на вашу беду, ограблением заинтересовался полковник Порох. Этот следователь настолько горяч и взрывоопасен, что в рамки обычного расчета не укладывается…

– Опоздал? Что… Что это значит? – бомбист побледнел, это было заметно даже в свете тускнеющего фонаря, в котором постепенно кончалось масло.

– Порох за столь короткий срок провернул то, на что у любого другого следователя ушел бы месяц, а то и два. Он отыскал тайное логово бомбистов в Хапиловке и сегодня на рассвете взял его штурмом.

– Клавдия…

– Мертва.

Тихвинцев завыл, страшно и горько. Упал на колени, стал царапать камни и биться головой о клумбу, не замечая боли, а может быть, наоборот, желая причинить себе как можно больше боли. Тут он заметил револьвер, выпавший из рук, и поднял на Мармеладова дикий взгляд, в котором уже почти не осталось человеческого.

– Вы спросили, за что Столетов так ненавидел императора? За то, что Алексашка отнял у него все – крестьян, деньги, имение. К тому же отец лишился надежды на лучшее будущее. Ничего страшнее этого быть не может, – Тихоня зачерпнул пригоршню грязного снега, утер лицо и встал во весь рост. – По той же причине я сейчас ненавижу вас.

Фонарь, в котором окончательно выгорело масло, погас, мигнув напоследок язычком пламени.

И в тот же миг грянул выстрел.

XXXVII

Порох взбежал по лестнице, обгоняя Митю и жандармов, и первым оказался на смотровой площадке.

– Стой! Не сме-е-ей! – орал полковник, на ходу выхватывая свой револьвер.

Он опоздал всего на долю секунды. Пуля, выпущенная во мраке, с отвратительно-влажным чмоканьем ввинтилась в живую плоть, тут же эту жизнь и отнимая. Послышался звук рухнувшего тела и быстрые шаги по влажному снегу.

Полковник, не задумываясь, выстрелил вслед убегающему человеку. Бежит – значит, признал свою вину. Виноват – значит, заслуживает наказания! Он выпустил три пули, одну за другой.

– Попал! – закричал Порох, прислушиваясь к хриплым проклятиям. – Клянусь честью, попал!

Три спички чиркнули почти одновременно, оранжевые огоньки приплясывали на ветру, разгоняя мрак. К ним навстречу шагнул человек, не сразу узнаваемый в неверных сполохах.

– Братец, ты жив? Не ранен ли? – Митя обнял приятеля, ощупывая его плечи и голову – нет ли крови.

– Опасную игру затеяли, Родион Романович! – следователь оглядывался по сторонам, не спеша спрятать револьвер. – Ведь бомбист этот, как ни крути, безжалостный убийца…

– Ошибаетесь, г-н полковник! Вы намедни сказали, что заговорщики против царя разделяют мою прежнюю идейку о преступлении… И были категорически не правы. В этой банде не убийцы собрались, а младший класс церковно-приходской школы! Один за любовь, другой из ревности, третий мстить пытался… Единственная опасность, которая мне грозила – замерзнуть и слечь в горячке. Ночи-то уже холодные.

Жандарм зажег фонарь, который принес собой. В круге света они разглядели раненого, ползущего к дубам.

– А я все же думаю, что это был неоправданный риск. Если бы я поднялся по этой лестнице минутой позже, вас бы уже не было в живых! Пристрелил бы вас… Тихоня.

Он пнул убийцу пониже спины, тот застонал, развернулся и вскинул револьвер, но не успел прицелиться. Унтер-офицер наступил на руку, не давая стрелять. Двое подоспевших жандармов разоружили бомбиста и поставили на колени перед Порохом.

– Ошибаетесь, Илья Петрович. Тихоня убит выстрелом в спину, труп вы найдете за клумбой. А застрелил его как раз вот этот господин.

Он вцепился в короткий ежик волос на затылке и вывернул голову раненого.

– Да ведь это г-н Тигаев, – ошеломленно воскликнул Митя.

– Директор театра? – переспросил полковник. – Он-то здесь каким боком?

Мармеладов усмехнулся.

– И опять не угадали! Перед вами знаменитый артист Малого императорского театра Михаил Ардалионович Столетов.

– Эхма! – унтер-офицер трижды перекрестился.

Порох остолбенел, не находя слов, а почтмейстер прошептал:

– Но мы же сами видели его мертвое тело!

– Мы видели мертвое тело в развороченной квартире Столетова. И опрометчиво решили, что это Столетов. Но артист чудом избежал смерти.

– Вы тоже чудом избежали смерти! – пролаял тот, зажимая рану в левом боку. – Отпустите меня, Мармеладов. Я спас вам жизнь! Тихоня уже готов был выстрелить…

– Это вы врете, – спокойно ответил сыщик. – Тихвинцев не собирался меня убивать, во всяком случае, до тех пор, пока не узнает, где спрятаны деньги. Я был в полной безопасности. Но вы скрывались за кустом и выстрелили, едва Лавр заговорил о вашей ненависти к императору. Испугались, что сын расскажет о прежних грехах то, чего мы еще не знаем?

– Сын? – выдохнули в один голос Порох и Митя.

– Долгая история, – отмахнулся Мармеладов.

– А чего мне бояться? Лавруха бы придумал любую гнусность, лишь бы отца оговорить. Он мне бомбу в квартиру принес. Убить хотел, – процедил сквозь зубы Столетов. – Прикажете лишь пожурить мальчонку за это? Оставить без сладкого? Я просто защищался, господа.

Сыщик присел на корточки, заглянул в глаза убийцы.

– Вы заставляли Тихоню бросить бомбу в императора, хотя сын неоднократно давал понять, что не хочет этого. Но вы настойчиво подталкивали его к смерти. Выходит, это Лавр защищался. Он пытался сорвать планы бомбистов, ограбил кассу и тем самым привлек к вашему имени ненужный интерес Охранного отделения. Дерзкую выходку еще можно было простить. А на следующее утро вы обнаружили дома бомбу в бутылке, и поняли, что сын уже не будет прислушиваться к увещеваниям и угрозам. Потому отдали приказ бомбистам – убить его поскорее.

– Подождите! – оборвал Порох. – Я никак не пойму… А кто же взорвался в квартире Столетова?

– По-моему это очевидно, – пожал плечами Мармеладов. – Столетов откупорил бутылку с гремучим студнем и лишь чудом не взорвался. Михаил Ардалионович осознал, что сын задумал убить его и пришел в исступление, – ты помнишь, Митя, артиста иной раз захлестывают эмоции. Потом остыл, пораскинул мозгами и замыслил хитрое исчезновение. Аккуратно поставил бомбу на стол, привязал к горлышку записку и вызвал директора театра срочным письмом. Тот приехал, хозяина дома не застал, обнаружил записку и поднял бутылку, чтобы прочесть. Тут же грянул взрыв. Обезображенный труп полиция с ходу приняла за артиста, благо телосложение у них похожее. Сам же Столетов сбрил бороду, остриг волосы в ближайшей цирюльне, прокрался в кабинет г-на Тигаева и заперся на пару дней – чтобы выветрился алкоголь, руки перестали трястись и литасы[35] исчезли.

– И как вам такое в голову пришло? – в голосе Пороха слышалась досада, что ни о чем подобном сам он не догадался.

– Кашкин надоумил. Царство ему небесное… Мы обсуждали бомбиста Ярилу – помните того, кудлатого? – и городовой сказал: «Я еще понимаю шевелюру сбрить, чтобы не узнали, но как бы он смог волосы нарастить?» Сначала я пропустил это мимо ушей. Но потом стал размышлять. Столетова без бороды уже много лет никто не видел. Сбрить ее – и не признают в лицо. А по части грима вы истинный гений, – сыщик провел пальцем по щеке актера, стирая толстый слой театральных белил. – Даже Островский не заметил подмены, хотя он с г-ном Тигаевым много лет на короткой ноге. Хитро придумали – шторы задернуть, чтобы дневной свет не проникал. А при свечах грим распознать сложнее. Вы отказывались принимать меня и Митю, поскольку боялись, что мы сможем узнать вас. Но приоткрыли дверь, чтобы подслушать наши пререкания с секретарем, а когда взорвалась бомба в «Лоскутной», дернулись от испуга и не удержали тяжелую створку. Выдали, что кто-то скрывается в кабинете. Вот я и решился привлечь г-на Островского. Отказать писателю, который озолотил театр своими пьесами, вы не могли. Это было бы слишком не по-тигаевски, а потому подозрительно. И вы рискнули. Скопировали голос директора, его походку и манеры, причем скопировали великолепно. Все же вы очень талантливы. Уж простите, что эти аплодисменты запоздали, – сыщик несколько раз хлопнул в ладоши, – но тогда, в кабинете, я не хотел показать, что узнал вас.

– Теперь вы врете, – скривил губы Столетов. – Как вы могли узнать меня?

– Вас выдал смех. Вы засмеялись злобно, так же, как и во время нашего первого визита к вам на квартиру. Даже показалось, что я услышал хохот призрака.

– Смех – так себе доказательство. Ни один суд не примет, – артист продолжал глумиться в лицо Мармеладову.

– Но я же не судья. Мне достаточно и малейшего сомнения. А дальше я проверку устроил, для подтверждения. Вы не сумели повторить слово doppelganger, и не сразу поняли, что оно значит. А в кабинете г-на Тигаева много книг на немецком языке. Гете, Гейне, фон Эйхендорф. И все зачитанные…

– Хитро, – Порох похлопал сыщика по плечу. – Но как вы додумались, что Столетов жив? Это же невозможно с точки зрения вашей любимой логики. Сама мысль абсурдна!

– Как раз логика и привела меня к окончательному выводу, – Мармеладов распрямился и сделал три шага, чтобы согреться. – Я вспомнил то, что бормотала Луша… Лукерья Дмитриевна, да. Она подслушала разговор бандитов. Хруст сказал: «После обеда заехал к главарю, он велел грохнуть Тихоню». Но это противоречит фактам. К тому времени Бойчук – главарь ячейки, как мы думали, – был уже мертв. В этом я не сомневался. Да и зачем убивать Тихоню? Кто вместо него сыграет на сцене роль Столетова? Покушение сорвется! Но бандитов это не беспокоило. Стало быть, они знали, что премьера все равно состоится и царь посетит театр. Но это возможно лишь в том случае, если жив Столетов. Так я выяснил, кто на самом деле отдает приказы в этой ячейке.

Сыщик снова подошел к артисту.

– Сегодня в театре вы сказали, что выгодно утаить известие о смерти Столетова. Якобы пеклись о доходах театра. Но ваша выгода была в другом. Вы хотели убить императора, и это еще можно было устроить. Вряд ли сами стали бы метать снаряды и подставляться под пули жандармов. Но притворяясь директором театра вы могли пристроить Клавдию убирать театральные ложи, и она не вызывая подозрений у охранки, рванула бы бомбу… Только как бы вы объяснили свое воскрешение?

Он задумался на минуту, а потом снова захлопал в ладоши.

– Разумеется! Вы бы играли роль Тихвинцева, который налепил на себя бороду Столетова. Двойной обман. А после убийства императора вы бы просто исчезли, прихватив кассу г-не Тигаева. Куда навострились? В Америку? Как же, земля свободы, о которой восторженно мечтал ваш сын. Но мы-то с вами не мечтатели. Понимаем, что Америка – земля капитала. Богатому иностранцу там всегда будут рады, и вряд ли спросят, каким образом тот разбогател.

Столетов скрежетал зубами, не глядя на сыщика.

– Разложили по полочкам, г-н бывший студент, – следователь тоже не смотрел на Мармеладова, он буравил глазами убийцу. – Но одна загадка осталась. С какого перепугу вы, Столетов, хотели бросить бомбу в царя? Вам же плевать на народ и волю, на свободу и равенство.

Артист плюнул на снег, демонстрируя свое презрение.

Порох влепил ему оплеуху.

– Все равно расскажешь! И не таких ломали.

– На этот вопрос ответить нетрудно, – Мармеладов перехватил руку полковника, занесенную для нового удара. – Но придется вернуться на пятнадцать лет назад. Юный помещик Столетов проиграл состояние на скачках. Кого винить? Себя? Нет, Михаил Ардалионович слишком горд для этого. Виноват император, который отпустил крестьян, оттого и доходы упали, и поместье пришлось отдать за долги. Вот корень зла! Помыкавшись по Европе в роли приживала и любовника богатых старухах, Столетов устроился в театр. Тут раскрылся его талант, появились деньги – казалось бы, что еще нужно?! Но унижения, пережитые в юности, оставили на сердце шрамы. Актер начал пить с тоски, и с каждой отброшенной бутылкой крепло его желание отомстить императору. На эту вашу мстительность, Михаил Ардалионович, я и рассчитывал. Потому и послал записку о том, что Тихоня придет вечером в Кокоревский сад. Знал, что вы захотите лично застрелить сына.

– Так это писали вы? – сверкнул глазами Столетов.

– А вы решили, что Хруст? Я писал с ошибками, на обрывке газеты и называл вас «старшой», а вместо посыльного выбрал уличного оборванца. И все равно не был уверен, что получится перехитрить вас без тайного пароля, или что там, у бомбистов, принято. Но вы попались, как гимназист.

– Сучий потрох, чтоб тебе…

– Также я отправил записку г-ну полковнику, – сыщик кивнул Пороху, – и весьма рад, что ее получили вовремя.

– Мы могли и не успеть! – возмутился почтмейстер. – А если бы ты ошибся в своих умозаключениях? А если бы тебя пристрелили?

– На этот случай я отправил еще одно письмо. Тебе, Митя. В нем изложил суть этого дела, и… Там еще несколько личных слов, с извинениями – за то, что не взял тебя с собой на эту авантюру, ну и за мои прежние насмешки. Пообещай, что приедешь домой и сожжешь его, не читая.

– Сожгу, сожгу, не переживай. Я и так знаю, что там написано.

– Ты по долгу службы научился читать запечатанные письма на расстоянии? – поддел приятеля сыщик.

– Нет. Но я, по твоему совету, стал чаще ставить себя на место других людей, – признался тот. – Представил, что бы я написал г-ну Мармеладову, если бы думал, что прощаюсь навеки. А потом вычеркнул приветствия и долгие заверения в конце – ты ведь ненавидишь их ставить.

– «Ненавижу» – слишком кровожадное слово. Мне просто лень писать лишнее.

– Да уж, лень прежде нас родилась…

Сыщик и Митя вели этот диалог, спускаясь по ступенькам. Порох догнал их на середине лестницы.

– Так вот, Родион Романович… Вы тут представили нам главаря банды и его убитого сына. Но как же Бойчук? Известно ли вам где искать этого душегуба?

– В овраге, ваше высокородие. Примерно за версту от логова бомбистов в Хапиловке. Только будьте осторожны, поднимая покойника, – предупредил Мармеладов. – Под головой Бойчука лежит портсигар, какому-нибудь ротозею захочется его открыть – просто из любопытства, так уж люди устроены. Но открывать нельзя. Иначе…

Он набрал в грудь воздуха и крикнул:

– Буу-уммммм!

Порох отшатнулся.

– Тьфу ты! Могли просто сказать, что там бомба. А кто убил Бойчука?

Сыщик пересказал историю гибели самого неуловимого террориста империи.

– Илья Петрович, можете смело докладывать в Петербурге о полной ликвидации ячейки опасных заговорщиков. Вам орден вручат, нет сомнений. Но я бы советовал не терять бдительности, вдруг все-таки найдутся в империи дантоны, робеспьеры или бойчуки, которые разделяют мою прежнюю идею…

Порох вскинулся было, но сумел сдержать резкий ответ и поспешил обратно к цветочной клумбе.

XXXVIII

Мармеладов посмотрел на почтмейстера.

– А что, Митя, где нам лучше в такой поздний час извозчика поймать?

– Правильно, отправимся по домам! Тебе нужно отдохнуть, братец.

– Нет уж, едем в ресторацию! Отметим успешное завершение расследования. Но прежде заглянем к г-ну Шубину, на два слова.

– Не поздновато для визита? Время к полуночи…

– Уверен, он не спит, – улыбнулся Мармеладов. – Я ведь и ему записку послал, с обещанием нынче же доставить украденные деньги.

Директор ссудно-сберегательной кассы слонялся по комнатам, завернувшись в одеяло, постоянно стонал и заговаривал сам с собой о грядущей ревизии. Едва завидев Мармеладова, он замер, олицетворяя собой библейский соляной столп. В один миг обшарил гостя тревожным взглядом, не увидел в руках никакого свертка.

– Так как же… Благодетель вы мой… Неужто не удалось отыскать? – причитал он, заваливаясь набок. – Погиб Шубин. Сибирь! Сиби-и-ирь…

Мармеладов поднял обе руки в успокаивающем жесте.

– Помилуйте, Иван Лукич! Вы давеча сравнили меня с цирковым штукарем, оттого и захотелось мне устроить вам оригинальное представление. Глубокоуважаемый почтмейстер, окажите любезность, произнесите своим внушительным голосом заклинание.

– Откуда же мне знать цирковые абракадабры? – воскликнул Митя, пребывая в полной растерянности.

– До чего же вы скучные люди, – вздохнул сыщик. – Скажи просто «Алле, оп!» и взмахни руками.

– Выдумаешь тоже, – пробормотал почтмейстер. – Но если надо, отчего же не сказать. Алле… Это самое… Оп!

Мармеладов вывернул карманы сюртука, показывая, что они пустые. Вывернул и внутренний кармашек, и те, что в брюках.

– Почтеннейшая публика, вы имели возможность убедиться, что в моих карманах нет абсолютно ничего.

– И вправду нет… Но где же?

Финансиста застонал и тяжелым кулем осел на пол.

– А вот они.

Сыщик сдернул с головы цилиндр: деньги хлынули разноцветным водопадом, разлетаясь во все углы.

– Да уж… Разыграл, так разыграл, – восхищенно протянул Митя. – Mystificateur!

Сноски

1

Московская уличная игра, популярная в те годы. Правила простые: водящий крутится на одной ноге, остальные подбегают и пытаются сорвать с него шапку. Кто сорвал – тот и победил. Но если водящий осалит нападающего другой ногой, тот занимает его место.

2

Это не тот граф Толстой, о котором все сейчас подумали. Дмитрий Андреевич Толстой, министр народного просвещения Российской империи с 1866 по 1880 годы.

3

Голубика (устар.)

4

Обманщик (франц.)

5

Бойкая девица, разгульница (устар.)

6

«Лючия де Ламмермур», опера итальянского композитора Гаэтано Доницетти, очень популярная в Российской империи.

7

Металлический ружейный шомпол, который применяли для телесных наказаний в русской армии.

8

Пальто с меховым воротником.

9

Петр Первый в 1700 году построил на Красной площади ратушу, которую украшала каменная голова единорога с бивнем кита нарвала во лбу. Здесь располагались Главная аптека и медицинская канцелярия. В 1755 году в этом здании открылся Московский университет. Позднее студенты переехали в специально для них построенный корпус на Моховой улице, а в здании разместились губернские присутственные места. Но в народе все эти годы здание называлось «ратушей с единорогом».

10

Омешек – лезвие у сохи (устар.)

11

Ухват, которым доставали чугунки из русской печи.

12

Братья Бутенопы – мастера, которые в 1851 году заменили шестеренки в часовых механизмах на Спасской башне Кремля. Они же придумали покрасить циферблаты в черный цвет, а стрелки позолотить.

13

Старинная единица измерения объема жидкостей – 1/50 часть ведра (около 250 граммов), называлась также «пятидесяткой».

14

Охотничий пес с горбатой или провисшей спиной. Старинный эквивалент ругательства «собака сутулая».

15

Человек, пропивший или прогулявший свое состояние (устар.)

16

Болтливая женщина, балаболка (устар.)

17

Развратный человек (устар.), употреблялось только в оскорбительном смысле.

18

Темный двойник человека, творящий злые дела (немец.).

19

Гулящая женщина (устар.)

20

Французский кондитер, основавший в Москве цех по производству печенья и пирожных, после революции 1917 года – фабрика «Большевик».

21

Дурные манеры (франц.)

22

Часть церковного облачения, расшитая перевязь с крестами.

23

Сейчас в этом здании на Большой Дмитровке располагается Российская государственная библиотека искусств.

24

Аптекарь, приготовляющий микстуры (устар.)

25

Так в Российской империи называли пикриновую кислоту, соли которой используют как взрывчатые вещества.

26

Один из свинцово-серебряных рудников Нерчинской каторги в Забайкалье. Сюда отправляли политических заключенных – декабристов, участников восстаний в Польше, народовольцев.

27

Прошу прощения (франц.)

28

В 1865 году британская фирма «Букьен и Голдсмит» построила в Москве завод, который производил газ для освещения улиц. Через год были проложены подземные газопроводы из чугунных труб. Основной тянулся к Красной площади (и ее окрестностям), чуть поменьше – к Покровским воротам. Газа для фонарей производилось в избытке, поэтому англичане предлагали всем желающим провести газовое освещение в свои дома. Но поскольку это удовольствие стоило очень дорого, заказывали его лишь богатые купцы, владельцы гостиниц и доходных домов. Название газовой фирмы менялось несколько раз, поэтому в народе ее называли просто «Английское общество».

29

Так на Руси издавна называли самые ужасные места для ссылки, в честь легендарной тюрьмы в Царьграде.

30

Безродные бродяги, сброд (устар.)

31

Сообразишь (устар.)

32

Свобода, равенство, братство (франц.)

33

Герой авантюрного романа Аленв-Рене Лесажа «История Жиль Бласа из Сантильяны».

34

Герой плутовского романа Василия Нарежного «Российский Жилблаз, или Похождения князя Гаврилы Симоновича Чистякова», запрещенного цензурой.

35

Мешки под глазами (устар.)

Content

Стасс Бабицкий
Гремучий студень

Часть первая. Цилиндр и треуголка

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

Часть вторая. Порох и динамит

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

Часть третья. Портрет и пиявки

ХХ

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

Часть четвертая. Месть и призраки

XXIX

ХХХ

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

XXXV

XXXVI

XXXVII

XXXVIII

Сноски